Хроники Междумирья: Искра и Пепел (гет)

Тьма. Абсолютная, всепоглощающая, как будто кто-то выключил мир. Ни звука, ни света — только бесконечное, тошнотворное ощущение падения. Тело кувыркается в пустоте, будто подхваченное невидимым ураганом. Сердце колотится где-то в горле, но нет воздуха, чтобы закричать. Время растянулось, как смола, и в то же время сжалось до мига. И вдруг — удар.

Земля встречает его с жестокой беспощадностью. Треск ломающихся веток, хруст грунта под телом, и резкая, ослепляющая боль взрывается в каждой клетке. Воздух вышибает из лёгких, и он хрипит, хватая ртом пустоту. Мир кружится, как в лихорадочном сне. Его пальцы судорожно впиваются в землю, цепляясь за влажные комья, холодные и липкие, с тонкими серебристыми прожилками, которые мерцают, словно вены какого-то древнего существа.

Он не знает, кто он. Не знает, где он. Даже боль, раздирающая рёбра и позвоночник, кажется чужой, словно принадлежит кому-то другому. Глаза, широко распахнутые от шока, мечутся по окружающему хаосу. Переломанные ветки, торчащие из земли, как кости давно забытого зверя. Тёмная, почти чёрная почва, блестящая от сырости. И тишина — такая густая, что она давит на уши сильнее, чем боль. Только его собственное хриплое дыхание и слабый треск в голове, будто кто-то ломает сухие палки внутри черепа.

Он пытается пошевелиться, но тело протестует. Мышцы ноют, будто их рвали на части, а затем кое-как сшили. Пальцы, всё ещё вцепившиеся в землю, подрагивают. Он замечает, как серебристые прожилки в почве слабо пульсируют, словно в такт его учащённому пульсу. Это не просто грязь. Это что-то... живое? Неправильное.

— Где... я? — шепчет он, но голос срывается в кашель. Горло пересохло, будто он проглотил горсть пепла. Он даже не уверен, что этот вопрос был его собственным. Словно кто-то другой задал его, глядя через его глаза.

Он прижимает ладонь к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Одежда — потрёпанная, рваная, пропитанная влагой и чем-то, что пахнет железом и сыростью. На лбу — странное давление. Он машинально касается кожи и нащупывает очки-гогглы, сдвинутые вверх, как забытая реликвия. Зачем они ему? Он не знает. Но пальцы замирают, не решаясь их снять. Это важно. Это... его?

Боль отступает рваными волнами, оставляя за собой онемение и холод. Он пытается сесть, опираясь на дрожащие руки. Ветка под ладонью ломается с хрустом, и он вздрагивает, ожидая нападения, но лес молчит. Ни ветра, ни шороха листвы. Только его собственное дыхание, теперь чуть более ровное, но всё ещё отчаянное, как у загнанного зверя.

Он оглядывается, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Деревья вокруг — высокие, но их стволы покрыты странной, полупрозрачной коркой, похожей на матовое стекло. Она отсвечивает тусклым, болезненным блеском, словно луна, проглоченная тучами. Он протягивает руку, касаясь ближайшего ствола. Поверхность холодная, гладкая, но под пальцами ощущается слабая вибрация, как будто дерево дышит. Или бьётся в агонии.

— Что за чёрт... — бормочет он, отдёргивая руку. Его голос звучит чуждо, хрипло, как будто не привык к словам. Он не помнит, когда говорил в последний раз. Или говорил ли вообще.

Внутри него что-то шевелится — не страх, а что-то глубже, древнее. Ощущение, что он уже был здесь. Или не здесь, но в сотне других мест, таких же мёртвых, таких же неправильных. Картинки мелькают в голове: небоскрёбы, рушащиеся в песок; пустыни, где вместо звёзд горят алые огни; лица, чьи черты растворяются, стоит попытаться их вспомнить. Он зажмуривается, хватаясь за голову.

— Хватит, — рычит он сам себе, стиснув зубы.

— Хватит!

Но память молчит. Она — пустой колодец, и он тонет в этой пустоте. Он снова смотрит на свои руки, на грязь, въевшуюся под ногти, на серебристые прожилки, которые, кажется, движутся, извиваясь, как крошечные змеи. Это место хочет рассказать ему что-то. Или убить.

Он заставляет себя встать. Колени дрожат, но держат. Он делает шаг, затем ещё один, цепляясь за ствол дерева, чтобы не упасть. Каждый вдох — борьба, каждый шаг — вызов. Но где-то в глубине его сознания, под слоем боли и смятения, просыпается что-то твёрдое, острое, как лезвие. Инстинкт. Он знает, как выживать. Он делал это раньше — сотни, тысячи раз. Даже если не помнит, где и когда.

— Я выберусь, — шепчет он, и в этом шепоте — не надежда, а упрямство.

— Что бы ты ни было, я выберусь.

Он не знает, к кому обращается. К этому мёртвому лесу? К голосу в своей голове? К самому себе? Но слова звучат как клятва, и с каждым шагом он чувствует, как земля под ногами становится чуть менее враждебной. Или это он сам становится частью этого мира?

Боль всё ещё пульсировала в костях, но она отступала, как волна, оставляя за собой дрожь и холод. Он перевернулся на спину, и этот простой акт — движение, которого он не был уверен, что способен совершить, — ощущался как маленькая победа. Земля под ним была влажной, липкой, с теми же серебристыми прожилками, что казались живыми, но теперь он смотрел вверх, в небо, и оно было... неправильным.

Багрово-фиолетовое, словно синяк, расползшийся по всему горизонту, небо давило на него всей своей тяжестью. Тёмные, пепельные облака плыли медленно, лениво, будто нехотя, их края подсвечивались тусклым, болезненным светом. Это был не закат и не рассвет — это было нечто иное, как будто мир застыл в вечном предсмертном вздохе. Он моргнул, пытаясь прогнать наваждение, но небо осталось неизменным, чужим, словно оно принадлежало другому миру.

Он сделал вдох. Первый осознанный, глубокий, и лёгкие обожгло, будто он глотнул раскалённого пара. Воздух был густой, почти осязаемый, с приторно-сладким привкусом, от которого сводило челюсть. Озон, жжёный сахар, и что-то ещё — металлическое, горькое, как запах крови, смешанной с ржавчиной. Он закашлялся, прижимая ладонь к груди, и почувствовал, как сердце бьётся, словно пытается вырваться из клетки рёбер.

— Что за... дрянь? — прохрипел он, и его голос, слабый, надломленный, утонул в тишине леса. Он не ждал ответа, но тишина была такой абсолютной, что казалось, будто мир проглотил его слова.

Он лежал, глядя в небо, и заметил, как что-то медленно опускается вниз. Пепел. Лёгкий, почти невесомый, он падал, как снег в кошмарном сне. Одна пепелина коснулась его щеки, и он вздрогнул от неожиданного холода. Она была не просто холодной — она обжигала, как крошечный кусочек льда, тут же растворившийся на коже. Он провёл пальцами по лицу, стирая её, и посмотрел на ладонь. Ничего, кроме лёгкого влажного следа. Но ощущение холода осталось, словно пепел оставил метку не только на коже, но и где-то глубже.

— Это не моё место, — пробормотал он, и слова прозвучали как обвинение, брошенное в пустоту. Он не знал, откуда взялась эта мысль, но она была такой же твёрдой, как инстинкт, который заставил его встать. Это место не принадлежало ему. И он — не принадлежал этому месту.

Он с усилием приподнялся на локтях, игнорируя протестующий хруст в суставах. Его взгляд скользнул по горизонту, ища хоть что-то, что могло бы дать ориентир. Деревья вокруг, покрытые кристаллической коркой, стояли, как стражи, застывшие в вечной агонии. Их ветви не шевелились, не скрипели — они были мёртвыми, но не в привычном смысле. Это была не смерть, а что-то хуже, словно жизнь в них заменили чем-то чуждым, ядовитым.

Он дотронулся до очков-гогглов на лбу, всё ещё не понимая, зачем они ему. Пальцы скользнули по потёртой коже ремешка, и он почувствовал странное тепло — не от очков, а от самого жеста, как будто это движение было частью его, укоренившейся так глубоко, что даже амнезия не смогла её вырвать.

— Кто я? — спросил он вслух, обращаясь к небу, к пеплу, к деревьям. Его голос дрожал, но в нём уже не было отчаяния — только растущая злость.

— Кто я, чёрт возьми?

Ответа не было. Только пепел продолжал падать, оседая на его рваной одежде, на тёмных, спутанных волосах. Он смахнул его с плеча, и движение вызвало новый приступ боли в рёбрах. Он стиснул зубы, заставляя себя дышать ровнее.

— Ладно, — сказал он, и в его голосе появилась стальная нотка.

— Если ты не хочешь говорить, я сам разберусь.

Он не знал, к кому обращался. К этому миру? К себе? К тому, что забрало его память? Но слова придали ему сил. Он медленно сел, опираясь на холодную землю. Пепел оседал на его руках, и он заметил, что серебристые прожилки в почве под ним, кажется, начали двигаться быстрее, словно реагируя на его присутствие. Это было едва уловимо, но достаточно, чтобы по спине пробежал холодок.

— Ты меня видишь, да? — прошептал он, глядя на землю.

— Что ты такое?

Земля молчала, но он чувствовал её. Этот мир не был мёртвым. Он был живым, но его жизнь была... неправильной. Как будто кто-то отравил его сердце, и теперь оно билось в агонии, отравляя всё вокруг. Он встряхнул головой, прогоняя эти мысли. Сейчас не время для философии. Сейчас время выживать.

Он сделал ещё один вдох, и на этот раз воздух показался чуть менее тяжёлым. Или это он начал привыкать? Он не знал, и эта неизвестность пугала больше, чем боль. Но где-то в глубине его сознания, под слоем страха и смятения, горела искра — не та, что позже вырвется из его груди, а другая, более человеческая. Упрямство. Решимость. Он не сдастся. Не этому миру. Не этой пустоте в своей голове.

— Я найду ответы, — сказал он, и его голос, хоть и слабый, звучал как вызов.

— Слышишь? Я найду их.

Он поднялся на одно колено, цепляясь за ствол ближайшего дерева. Кристаллическая корка под пальцами задрожала, и на мгновение ему показалось, что дерево шепчет — не словами, а чувством, смесью боли и предупреждения. Он отдёрнул руку, но решимость в нём только окрепла.

Этот мир хотел его сломать. Но он был здесь. Он дышал. И он не собирался умирать.

Он заставил себя сесть, хотя каждый мускул в теле кричал от боли, словно его кости перемололи в жерновах. Холод земли просачивался сквозь рваную одежду, и он чувствовал, как серебристые прожилки в почве под ним слабо пульсируют, будто отвечая на его присутствие. Он поднял взгляд, и мир вокруг сжал его в тиски гнетущей, неестественной тишины. Лес, окружавший его, не был лесом в привычном смысле. Это было нечто иное — застывший кошмар, где каждая деталь кричала о неправильности.

Деревья возвышались над ним, высокие и угловатые, как скелеты древних гигантов. Их кора была покрыта полупрозрачной кристаллической коркой, мерцающей в тусклом, болезненном свете, что сочился из багрово-фиолетового неба. Некоторые ветви полностью обратились в матовое вещество, похожее на сахарное стекло, и их края казались острыми, как лезвия. Они не шевелились, не гнулись, не издавали ни звука. Ни пения птиц, ни стрекота насекомых, ни шороха листвы. Только мёртвая, давящая тишина, от которой хотелось зажать уши и кричать, чтобы заглушить её.

— Это не лес, — пробормотал он, и его голос, хриплый и слабый, утонул в этой тишине, как камень в чёрной воде.

— Это... могила.

Он не знал, откуда взялось это слово, но оно повисло в воздухе, тяжёлое и неотвратимое. Лес не просто молчал — он затаился, как хищник, выжидающий момент для прыжка. Он медленно поднялся на ноги, цепляясь за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть. Пальцы скользнули по кристаллической корке, и он вздрогнул. Она была холодной, как лёд, но под ней ощущалась слабая, ритмичная вибрация, словно внутри дерева билось больное сердце.

— Что ты такое? — шепнул он, глядя на ствол. Его дыхание вырвалось облачком пара, хотя воздух был тёплым и липким. Он отдёрнул руку, но ощущение вибрации осталось, будто корка передала ему частичку своей жизни — или своей смерти.

Он сделал шаг назад, оглядываясь. Везде одно и то же: деревья, застывшие в кристаллическом плену, их ветви, как когти, тянулись к небу, словно в немом крике. Пепел, всё ещё падающий с неба, оседал на этих ветвях, создавая тонкую, мерцающую пыльцу, которая тут же растворялась, как будто лес её пожирал. Он заметил, что некоторые стволы были полностью поглощены кристаллом, превратившись в сияющие, почти прозрачные колонны, внутри которых виднелись тёмные, извилистые тени — как вены, застывшие в стекле.

— Это не просто лес, — сказал он вслух, и его голос дрогнул.

— Это... зараза.

Слово вырвалось само, и он почувствовал, как по спине пробежал холод. Он не знал, откуда взялась эта мысль, но она казалась правильной. Этот лес не умер — он был отравлен, изуродован чем-то, что превратило его в это... нечто. Он шагнул вперёд, осторожно, словно боясь разбудить спящего зверя. Земля под ногами хрустела, и он заметил, что серебристые прожилки в почве начали двигаться быстрее, извиваясь, как черви, почуявшие добычу.

— Ты меня видишь, да? — бросил он в пустоту, и его голос стал резче, злее.

— Что тебе нужно?

Тишина ответила насмешливым молчанием. Он стиснул зубы, чувствуя, как в груди закипает что-то горячее — не страх, а раздражение, смешанное с упрямством. Он не знал, кто он, не знал, где он, но этот лес, этот мир не заставит его чувствовать себя добычей.

Он протянул руку к другому дереву, решив проверить, все ли они такие. Пальцы коснулись корки, и на этот раз вибрация была сильнее, почти болезненной. Он отдёрнул руку, но слишком поздно — по ладони пробежала искра боли, как от слабого удара током. Он выругался, тряся кистью, и заметил, что на коже остался крошечный ожог, едва заметный, но горящий, как уголь.

— Чёрт возьми, — прошипел он, глядя на руку.

— Ты не просто больной, ты... злой.

Он отступил, и его взгляд поймал движение — едва уловимое, на краю зрения. Что-то мелькнуло между деревьями, слишком быстро, чтобы разглядеть. Тень? Зверь? Или это пепел играет с его разумом? Он замер, прислушиваясь. Сердце стучало так громко, что казалось, оно заглушает тишину леса. Но ничего не произошло. Только пепел продолжал падать, оседая на его плечах, на потрёпанной одежде, на очках-гогглах, которые он всё ещё не решался снять.

— Если ты хочешь меня убить, — сказал он, обращаясь к лесу, к теням, к небу, — делай это быстрее. Я не собираюсь тут гнить.

Он выпрямился, игнорируя боль в рёбрах и дрожь в ногах. Его рука машинально поправила очки на лбу, и этот жест, такой привычный, но такой чужой, вызвал в нём вспышку раздражения. Почему он их носит? Почему они кажутся важными? Он не знал, но чувствовал, что они — часть его, как шрамы, которые он заметил на своих руках, но не помнил, откуда они взялись.

Он сделал ещё один шаг, и земля под ногами чуть дрогнула, словно в ответ. Кристаллическая корка на ближайшем дереве мигнула, будто в ней отразился невидимый свет. Он остановился, напряжённо вглядываясь в лес. Что-то было там, за деревьями. Не звук, не движение, а... присутствие. Как будто лес смотрел на него. Не с ненавистью, не с любопытством — с холодным, безразличным вниманием, как учёный смотрит на подопытного.

— Я не твой, — прорычал он, и его голос, хоть и слабый, разнёсся по лесу, как вызов.

— Слышишь? Я не твой!

Но лес не ответил. Только пепел падал, и кристаллы мерцали, и тишина становилась всё тяжелее, словно мир сжимал его в кулаке. Он знал, что должен двигаться. Стоять на месте было равносильно смерти. Но куда идти? Он не знал. Всё, что у него было, — это инстинкт, глубоко укоренившийся, как корни этих отравленных деревьев. И этот инстинкт шептал одно: иди вперёд.

Он сжал кулаки, чувствуя, как ожог на ладони пульсирует в такт его сердцу. Лес был врагом, но он был и загадкой. И он разберётся с ней. Или умрёт, пытаясь.

Грудь всё ещё горела от каждого вдоха, но он заставлял себя двигаться. Лес из кристаллических деревьев давил на него своей мёртвой тишиной, и каждый шаг отдавался в голове, как эхо в пустом храме. Он не знал, куда идёт, но стоять на месте было немыслимо — инстинкт гнал его вперёд, как загнанного зверя, ищущего спасения. Его горло пересохло, будто кто-то засыпал туда песка, и жажда, острая, как нож, подталкивала его искать воду.

Он заметил её случайно — большую лужу, застывшую в углублении между узловатыми корнями одного из отравленных деревьев. Вода была неподвижной, как зеркало, её поверхность отражала багрово-фиолетовое небо, по которому лениво ползли пепельные облака. Он замер, глядя на неё. Вода. Спасение. Или ловушка? Этот лес уже научил его не доверять ничему. Но жажда была сильнее страха.

Он опустился на колени, цепляясь за корень, чтобы не рухнуть. Земля под пальцами снова дрогнула, и серебристые прожилки, вплетённые в почву, на миг замерцали, словно приветствуя его. Он проигнорировал это, наклоняясь к воде. Поверхность лужи была такой гладкой, что казалась неестественной, почти искусственной. Он протянул руку, чтобы зачерпнуть воды, но замер, когда его взгляд поймал отражение.

Его собственное лицо смотрело на него из глубины лужи. Молодое, лет двадцати, с резкими чертами, покрытое грязью и мелкими царапинами. Тёмные волосы, спутанные и мокрые, падали на лоб, цепляясь за странные очки-гогглы, сдвинутые вверх, как забытый трофей. Но глаза... Уставшие, серые, с тёмными тенями под ними, они принадлежали человеку, который видел слишком много — и ничего из этого не помнил. Он смотрел в них, и они смотрели на него, но это был взгляд чужака.

— Кто ты? — прошептал он, и его голос дрогнул, как треснувшее стекло. Он наклонился ближе, словно надеясь, что отражение ответит, раскроет тайну. Но лицо в воде лишь повторило его движение, молчаливое и безжалостное.

Паника, холодная и липкая, подкатила к горлу. Он не узнавал себя. Не помнил этого лица, этих глаз, этих шрамов, которые, как он теперь заметил, покрывали его руки — тонкие, бледные, как следы старых битв. Он машинально коснулся очков на лбу, пальцы задрожали, поправляя их. Этот жест был автоматическим, привычным, но он не знал, откуда он взялся. Почему эти очки важны? Почему он не может их снять?

— Я должен знать, — сказал он громче, и его голос эхом отразился от кристаллических деревьев.

— Я должен помнить!

Он ударил кулаком по земле рядом с лужей, и вода дрогнула, искажая отражение. Но в этот миг, в ряби, он увидел что-то ещё. Тень — не его тень, а нечто иное, искажённое, с длинными, изломанными конечностями, мелькнувшее за его спиной. Он резко обернулся, сердце ухнуло в пятки, но за ним ничего не было. Только лес, неподвижный, как застывший кошмар. Только пепел, медленно падающий с неба, и кристаллы, слабо мерцающие в полумраке.

— Показалось, — пробормотал он, но голос выдал его — он не верил собственным словам. Он снова посмотрел в лужу, но теперь отражение было только его. Никакой тени. Никакого чудовища. Только он сам — незнакомец с пустыми глазами.

Он зачерпнул воду ладонью, поднёс к губам. Она была холодной, с лёгким металлическим привкусом, но он пил жадно, чувствуя, как влага возвращает его к жизни. Каждый глоток был борьбой — горло сопротивлялось, будто не хотело принимать этот мир даже в виде воды. Он вытер рот тыльной стороной ладони, оставляя грязный след на щеке, и снова посмотрел в лужу.

— Если ты не скажешь, кто я, — сказал он своему отражению, и в его голосе зазвучала сталь, — я сам это выясню.

Он встал, игнорируя дрожь в ногах. Лес вокруг молчал, но теперь тишина казалась не просто гнетущей — она была насмешливой, как будто мир знал что-то, чего не знал он. Он поправил очки-гогглы, чувствуя, как их тяжесть успокаивает, словно якорь в этом море пустоты. Его пальцы пробежались по рваной одежде, ощупывая карманы — пусто, кроме кремня и куска стали, которые он нашёл раньше. Он не знал, зачем они ему, но сжал их в кулаке, как талисман.

— Ты не победишь, — бросил он в пустоту, не зная, к кому обращается — к лесу, к тени, к своей собственной амнезии.

— Я найду ответы.

Он сделал шаг вперёд, и кристаллическая корка на ближайшем дереве мигнула, словно в ответ. Пепел оседал на его плечах, но он больше не смахивал его — он принял его, как часть этого мира. Часть того, что он должен понять. Или уничтожить.

Лужа осталась позади, но её отражение всё ещё горело в его памяти — лицо незнакомца, глаза, полные вопросов, и тень, которая, возможно, была реальнее, чем он хотел верить. Он шёл дальше, и лес, казалось, следил за каждым его шагом, затаив дыхание.

Шаги хрустели по влажной земле, где серебристые прожилки извивались, словно пытаясь дотянуться до его ног. Лес из кристаллических деревьев окружал его, как безмолвная армия, их матовые ветви отсвечивали тусклым светом, будто впитывая багровый сумрак неба. Он шёл, сжимая в кулаке кремень и сталь, единственные якоря в этом чуждом мире. Жажда отступила после глотка воды из лужи, но её металлический привкус всё ещё горчил на языке, напоминая, что даже спасение здесь отравлено. Его сердце стучало ровно, но в груди нарастало напряжение, как перед ударом молнии. Он чувствовал — этот лес ждал чего-то. Или кого-то.

И тогда это произошло.

Без предупреждения, без звука шагов или шороха — тишину разрезал голос. Не снаружи, а внутри его головы, холодный и бесцветный, как скрежет металла по стеклу. Он был лишён тепла, лишён человечности, словно механическое эхо, рождённое в пустоте.

«Анализ среды завершён. Угроза: тип 4, порча реальности. Задача: выжить. Найти источник. Устранить. Действуй, Мироходец».

Он замер, как будто воздух вокруг сгустился, придавив его к земле. Его рука рефлекторно дёрнулась к виску, словно он мог вырвать этот голос из своей головы. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее, отдаваясь болью в рёбрах.

— Кто ты? — вырвалось у него, голос хриплый, полный злости и страха. Он крутанулся на месте, оглядывая лес, но ничего не изменилось. Кристаллические деревья стояли неподвижно, пепел падал с неба, и тени между стволами оставались пустыми.

Молчание. Голос не ответил. Только тишина, теперь ещё более тяжёлая, словно лес разделял с ним эту тайну. Он стиснул зубы, чувствуя, как кровь пульсирует в висках.

— Назовись! — рявкнул он, и его голос эхом отразился от кристаллических ветвей, но тут же утонул в зловещей тишине. Он сжал кулаки так сильно, что кремень впился в ладонь, оставляя жгучий след.

— Что ты за тварь?

Ничего. Только слабое мерцание кристаллов, как будто лес насмехался над его яростью. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, пытаясь вытряхнуть из головы этот голос, но его слова всё ещё звенели в памяти, чёткие, как вырезанные на камне. «Мироходец». Это слово било по нервам, как молот. Оно было неправильным, чужим, но в то же время... знакомым. Как шрам, происхождение которого он не мог вспомнить.

— Мироходец, — пробормотал он, пробуя слово на вкус. Оно было горьким, тяжёлым, как пепел на языке.

— Это я?

Он остановился, прижав ладонь к груди, где сердце билось, как пойманная птица. Голос назвал его так, будто знал его лучше, чем он сам. Но это не было утешением. Это был приказ, холодный и безжалостный, как лезвие. «Выжить. Найти источник. Устранить». Задачи, которые он не просил, но которые, похоже, были выжжены в его костях.

— Ты думаешь, я твоя марионетка? — прошипел он, обращаясь к пустоте. Его глаза сузились, и он выпрямился, игнорируя боль в теле.

— Я не знаю, кто ты, но я не твой пёс.

Он ждал ответа, но голос молчал. Только пепел продолжал падать, оседая на его плечах, на потрёпанной одежде, на очках-гогглах, которые он машинально поправил. Этот жест снова вызвал вспышку раздражения — почему он так цепляется за эти очки? Они были единственным, что казалось знакомым, но даже они не давали ответов.

Он сделал ещё шаг, и кристаллическая корка на ближайшем дереве мигнула, словно в ответ на его движение. Он остановился, напряжённо вглядываясь в ствол. Вибрация, которую он чувствовал раньше, стала сильнее, почти ощутимой, как слабый ток, пробегающий по коже. Лес не просто смотрел на него — он реагировал.

— Это ты? — спросил он, глядя на дерево, но голос в голове молчал. Он сжал кремень и сталь в кулаке, чувствуя, как их грубая поверхность врезается в кожу.

— Или это ты, лес?

Он не знал, к кому обращается, но вопросы помогали. Они держали его разум в узде, не давая панике взять верх. Он снова двинулся вперёд, шаги стали твёрже, несмотря на дрожь в ногах. Лес был врагом, но врагом, которого он мог видеть, трогать. А голос... голос был чем-то другим. Не союзником, не врагом — чем-то, что стояло над этим всем, как шахматист над доской.

— Порча реальности, — пробормотал он, повторяя слова голоса.

— Тип 4. Что это вообще значит?

Он остановился, прислонившись к дереву, и тут же пожалел об этом — кристаллическая корка под ладонью задрожала, и лёгкий укол боли пробежал по руке. Он отдёрнул её, выругавшись. На коже остался ещё один крошечный ожог, едва заметный, но горящий, как уголь.

— Ты мне не нравишься, — бросил он лесу, и его губы искривились в горькой усмешке.

— И ты, — добавил он, ткнув пальцем в воздух, обращаясь к голосу, который всё ещё молчал.

— Никто из вас мне не нравится.

Но в этой злости была сила. Она гнала его вперёд, заставляла двигаться, несмотря на боль, несмотря на пустоту в голове. Он не знал, кто он, но он знал, что не сдастся. Не этому лесу. Не этому голосу. Не этому миру, который, казалось, хотел раздавить его.

Он поправил очки-гогглы, чувствуя, как их тяжесть успокаивает, как якорь в бурю. Пепел оседал на его волосах, и он больше не смахивал его. Пусть. Этот мир мог быть отравленным, но он был здесь. И он найдёт источник. Устранит его. Или умрёт, пытаясь.

— Мироходец, — сказал он ещё раз, и теперь слово звучало не как вопрос, а как вызов.

— Хорошо. Посмотрим, что ты за игру затеял.

Он двинулся дальше, и лес, казалось, затаил дыхание, наблюдая за ним. Кристаллы мерцали, пепел падал, а голос в его голове молчал. Но он знал — это было только начало.

Кристаллический лес молчал, но его тишина была живой, хищной, словно зверь, затаившийся перед прыжком. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, оседая на плечах, на тёмных, спутанных волосах, на очках-гогглах, которые он всё ещё не решался снять. Голос в голове — холодный, металлический, назвавший его Мироходцем — замолк, но его слова всё ещё жгли, как клеймо: «Выжить. Найти источник. Устранить». Он не знал, что это значит, но чувствовал, как эти слова врезались в его кости, словно были там всегда.

Он стоял, прислонившись к дереву, чья кристаллическая корка слабо пульсировала под ладонью, и пытался унять дрожь в теле. Боль от падения всё ещё грызла рёбра, но она стала фоном, как далёкий гул. Его разум был пуст — ни имени, ни воспоминаний, ни цели, кроме той, что навязал голос. Но тело... тело знало, что делать.

Его руки, словно по собственной воле, скользнули к карманам рваной одежды. Пальцы ощупали грубую ткань, цепляясь за швы, ища что-то, что могло бы дать ответы. Пусто. Только в одном кармане нащупалось что-то твёрдое, холодное. Он вытащил кремень и кусок стали, такие простые, такие знакомые, но такие же чужие, как его собственное отражение. Он сжал их в кулаке, чувствуя, как их края впиваются в кожу, и эта боль была якорем, удерживающим его в реальности.

— Что я должен с вами делать? — пробормотал он, глядя на предметы. Его голос был хриплым, но в нём звучала не только усталость — в нём была злость. Злость на этот лес, на голос, на самого себя, который не мог вспомнить, кто он.

Он сунул кремень и сталь обратно в карман и выпрямился, игнорируя протестующий хруст в суставах. Его взгляд, острый и быстрый, начал обшаривать лес. Он не думал об этом — глаза сами искали укрытие, оценивали тени между деревьями, высматривали потенциальные угрозы. Где можно спрятаться? Где вода? Где опасность? Это были не его мысли, а рефлексы, отточенные до совершенства, как лезвие, заточенное сотнями забытых жизней.

Он заметил выступ корней у одного из деревьев — достаточно широкий, чтобы укрыться за ним, если что-то пойдёт не так. Его взгляд скользнул к земле, выискивая следы — звериные, человеческие, любые. Ничего. Только серебристые прожилки, которые, казалось, двигались чуть быстрее, когда он смотрел на них. Он прищурился, чувствуя, как в груди закипает смесь страха и вызова.

— Ты следишь за мной, да? — бросил он, обращаясь к лесу. Его голос был низким, почти рычащим.

— Ну, давай. Покажи, на что способен.

Лес не ответил, но кристаллическая корка на ближайшем дереве мигнула, как будто в насмешке. Он стиснул зубы и двинулся вперёд, шаги стали твёрже, несмотря на боль. Его тело знало, как двигаться бесшумно, как ставить ногу так, чтобы не хрустнула ветка, хотя он не помнил, где научился этому. Он пригнулся, инстинктивно держась ближе к земле, словно хищник, а не добыча.

— Я не жертва, — прошептал он, и эти слова были не для леса, а для него самого.

— Слышишь? Я не жертва.

Он остановился, заметив узкую тропу, едва различимую среди кристаллических корней. Она вела вглубь леса, туда, где деревья стояли плотнее, а тени казались гуще, почти осязаемыми. Его рука машинально легла на карман, где лежали кремень и сталь, и он почувствовал, как этот простой жест успокаивает, как будто эти предметы были частью его, как очки-гогглы, которые он всё ещё не решался снять.

— Огонь, — сказал он вдруг, и слово вырвалось само, как вспышка. Он не знал, почему подумал об этом, но образ огня — тёплого, живого, настоящего — мелькнул в его голове, контрастируя с холодным, мёртвым сиянием кристаллов. Он мог бы развести костёр. Если бы знал, где найти топливо. Если бы этот лес не был таким... неправильным.

Он сделал шаг по тропе, и земля под ногами дрогнула, слабо, почти незаметно. Он замер, прислушиваясь. Сердце стучало, но слух был острым, как у зверя. Ничего. Только пепел, падающий с неба, и слабое, едва уловимое гудение, исходящее от кристаллических деревьев. Он выдохнул, но напряжение не отпускало.

— Ты хочешь, чтобы я боялся, — сказал он, глядя на тропу, которая уходила в темноту.

— Но я не боюсь.

Это была ложь, и он знал это. Страх был там, в глубине, холодный и липкий, как пепел на коже. Но страх не управлял им. Не сейчас. Его тело двигалось само, подчиняясь инстинктам, которые он не понимал, но которым доверял. Он провёл пальцами по очкам-гогглам, поправляя их, и этот жест снова принёс странное, необъяснимое утешение.

— Мироходец, — пробормотал он, вспоминая слово, которое бросил ему голос.

— Если это я, то ты выбрал не того, с кем можно играть.

Он двинулся по тропе, шаги стали быстрее, увереннее. Лес наблюдал за ним, он чувствовал это — в мерцании кристаллов, в движении серебристых прожилок, в тяжёлой тишине, которая, казалось, сгущалась с каждым его движением. Но он не остановился. Его тело знало, что делать. Его разум, пустой и разбитый, цеплялся за единственную цель: выжить.

Он не знал, сколько миров он уже прошёл, сколько жизней оставил позади. Но этот лес, этот голос, этот мир не сломают его. Он был машиной для выживания, даже если не помнил, почему. И он найдёт ответы — или заставит этот мир заплатить за их отсутствие.

Тропа, едва различимая среди кристаллических корней, вилась через лес, как шрам на теле этого мёртвого мира. Он шёл, пригибаясь, чтобы не задеть низкие ветви, покрытые матовой, сахарно-стеклянной коркой, которая слабо мерцала в багровом сумраке. Пепел падал с неба, оседая на его плечах, на тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он всё ещё не решался снять. Каждый шаг отдавался в рёбрах тупой болью, но он двигался вперёд, подгоняемый не только инстинктом, но и упрямой решимостью, которая горела в груди, как слабый, но неугасимый огонёк. Голос, назвавший его Мироходцем, молчал, но его слова — «Выжить. Найти источник. Устранить» — пульсировали в голове, как чужой ритм, навязанный его сердцу.

Лес был неподвижен, но его тишина была живой, зловещей, как будто деревья ждали, когда он оступится. Серебристые прожилки в земле извивались под его ногами, и он старался не смотреть на них слишком долго — их движение вызывало тошноту, как будто он заглядывал в вены чего-то больного, но всё ещё живого. Он сжал кремень и сталь в кармане, чувствуя их грубую тяжесть. Это было всё, что у него было. Это, и его собственная злость.

— Ты не победишь меня, — пробормотал он, обращаясь к лесу, к голосу, к самому себе. Его голос был хриплым, но в нём звучала твёрдость, как будто он бросал вызов этому миру.

Он остановился, когда тропа вывела его к небольшой прогалине, где кристаллические деревья расступались, образуя неровный круг. В центре стояла повозка — или то, что от неё осталось. Её деревянные бока были покрыты той же полупрозрачной коркой, что и деревья, словно гниль пожрала её, превратив в часть леса. Колёса вросли в землю, будто корни, а серебристые прожилки обвивали их, как змеи, медленно сжимающие добычу. Телега была накренена, одно колесо треснуло пополам, и из трещины сочилась вязкая, молочно-белая жидкость, от которой воздух пахнул ещё сильнее жжёным сахаром и ржавчиной.

Он замер, чувствуя, как сердце сжалось от внезапного, необъяснимого чувства утраты. Это была не просто повозка. Это был знак. Первый намёк на то, что этот мир не всегда был таким — мёртвым, отравленным. Здесь были люди. Были.

— Кто вы были? — прошептал он, шагая ближе. Его пальцы машинально поправили очки-гогглы, и этот жест, такой привычный, но такой чужой, вызвал вспышку раздражения. Почему он не может вспомнить? Почему всё в этом мире кажется одновременно знакомым и бесконечно далёким?

Он обошёл повозку, держась на расстоянии, как будто она могла ожить и наброситься на него. Дерево скрипнуло под его ногой, и он вздрогнул, ожидая, что лес ответит. Но тишина осталась непроницаемой, только пепел падал, оседая на рваной ткани, что свисала с борта повозки. Он заметил узор — выцветший, но всё ещё различимый: цветы, вышитые грубой нитью. Кто-то вложил в это сердце. Кто-то, кого здесь больше нет.

Он опустился на одно колено, чтобы рассмотреть повозку ближе. Его взгляд зацепился за что-то маленькое, лежащее в грязи у основания колеса. Кукла. Тряпичная, выцветшая, с потрёпанными нитками вместо волос и глазами, вышитыми чёрной ниткой, которые смотрели в пустоту. Её платье, когда-то, наверное, яркое, теперь было серым, покрытым пятнами грязи и кристаллической пыли. Один рукав был оторван, и из него торчала вата, пропитанная той же молочно-белой жидкостью, что сочилась из треснувшего колеса.

Он протянул руку, но замер, не решаясь коснуться. Что-то в этой кукле — в её пустом взгляде, в её одиночестве — резануло его, как нож. Он не знал, почему. Но образы мелькнули в голове: смех, детский голос, тепло чьих-то рук. Воспоминания? Или просто фантазия? Он зажмурился, пытаясь удержать эти осколки, но они растворились, как пепел в воздухе.

— Чёрт, — выдохнул он, и его голос дрогнул. Он сжал кулаки, чувствуя, как кремень впивается в ладонь.

— Почему я ничего не помню?

Он всё-таки поднял куклу, осторожно, как будто она могла рассыпаться. Она была лёгкой, почти невесомой, но её тяжесть легла на его грудь, как камень. Он повернул её в руках, разглядывая. Один глаз был наполовину распорот, нитки свисали, как слёзы. Он представил, как кто-то — ребёнок? — держал эту куклу, цеплялся за неё, пока мир вокруг рушился.

— Где ты теперь? — спросил он тихо, глядя на куклу. Его голос был едва слышен, но в тишине леса он звучал громче, чем хотел бы.

— Что с тобой стало?

Лес не ответил, но серебристые прожилки в земле под куклой дрогнули, словно почувствовали его вопрос. Он положил куклу обратно, аккуратно, как будто хоронил что-то живое. Его пальцы задели молочно-белую жидкость, и он отдёрнул руку — она обожгла, как кислота, оставив на коже красное пятно.

— Проклятье, — прошипел он, вытирая руку о рваную тунику. Он встал, оглядываясь. Пепел падал гуще, и теперь он заметил, что кристаллическая корка на повозке начала медленно расти, как будто его присутствие разбудило её. Колесо, покрытое прожилками, треснуло ещё сильнее, и из трещины вытекло больше жидкости, испуская слабое, болезненное сияние.

— Этот мир хочет меня сожрать, — пробормотал он, отступая назад. Его взгляд снова упал на куклу, и в груди сжалось что-то, чего он не мог назвать. Не страх, не гнев — тоска. Тоска по чему-то, чего он не помнил, но чувствовал каждой клеткой.

— Я найду вас, — сказал он, и его голос стал твёрже, как будто он давал клятву.

— Кем бы вы ни были. Я найду, что здесь произошло.

Он повернулся, заставляя себя отвести взгляд от повозки, от куклы, от этого немого свидетельства трагедии. Лес смотрел на него, и он знал это — чувствовал в мерцании кристаллов, в движении прожилок, в тяжёлой тишине, которая, казалось, сгущалась вокруг него. Но он не остановился. Его рука машинально поправила очки-гогглы, и этот жест, как всегда, принёс странное утешение.

— Мироходец, — сказал он, повторяя слово, которое бросил ему голос.

— Если это я, то я не сдамся.

Он двинулся дальше по тропе, оставляя повозку и куклу позади. Но их образы — выцветшая ткань, пустые глаза, треснувшее колесо — врезались в его разум, как ещё один шрам, который он не помнил, но который теперь был частью его. Лес ждал, пепел падал, и где-то в глубине этого мира что-то шевелилось, готовясь к следующему ходу.

Тропа, извивающаяся среди кристаллических деревьев, казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался в теле тупой болью, но он гнал её прочь, стиснув зубы. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, оседая на его плечах, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправлял, словно они были единственной ниточкой, связывающей его с чем-то знакомым. Лес молчал, но его тишина была живой, хищной, как дыхание зверя, затаившегося в тенях. Образ брошенной повозки и тряпичной куклы всё ещё стоял перед глазами, как немой укор, но он заставил себя двигаться дальше. Голос в голове, назвавший его Мироходцем, молчал, но его приказ — «Выжить. Найти источник. Устранить» — пульсировал в крови, как яд.

Он остановился, чтобы перевести дыхание, и его взгляд скользнул вверх, к горизонту. И тогда он увидел это. За холмом, возвышающимся впереди, разливалось зарево. Пульсирующий, оранжево-фиолетовый свет, словно сердце этого мира билось в агонии, испуская болезненное сияние. Оно было неестественным, слишком ярким для этого мёртвого леса, но в то же время манящим, как маяк в бурю.

— Город, — прошептал он, и слово вырвалось само, как искра из кремня, который он всё ещё сжимал в кармане. Надежда, слабая, но горячая, вспыхнула в груди, разогнав холод страха. Люди. Еда. Ответы. Может быть, там есть кто-то, кто знает, кто он. Кто объяснит, что это за место, что за голос в его голове, что за проклятье сжирает этот лес.

Он ускорил шаг, игнорируя боль в рёбрах, которая вспыхивала с каждым движением. Его ноги, будто подчиняясь не ему, а древним инстинктам, находили твёрдую почву среди кристаллических корней. Серебристые прожилки в земле, казалось, отступали от его шагов, как будто боялись его — или заманивали глубже. Он не знал, и это незнание злило его, но зарево впереди было обещанием. Может, не спасения, но хотя бы цели.

— Если там кто-то есть, — пробормотал он, его голос был хриплым, но твёрдым, — я найду вас. И вы мне всё объясните.

Он взбирался на холм, цепляясь за корни, чтобы не поскользнуться на влажной земле. Пепел падал гуще, оседая на коже, как холодный пот. Кристаллические деревья вокруг становились реже, их ветви, похожие на стеклянные когти, тянулись к небу, будто пытаясь поймать это пульсирующее сияние. Он чувствовал, как лес меняется — тишина стала ещё тяжелее, но теперь в ней был намёк на что-то... живое. Или, может, это была просто его надежда, играющая с разумом.

Достигнув вершины холма, он замер, тяжело дыша. Перед ним раскинулась долина, и свет, который он видел, стал ярче, почти ослепительным. Оранжево-фиолетовое зарево пульсировало, как дыхание, освещая низину, где, казалось, должен был стоять город. Он представлял башни, дома, улицы, полные людей, — что-то знакомое, человеческое. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее росло чувство, что это не город. Не в привычном смысле. Свет был слишком ритмичным, слишком... живым.

— Что ты такое? — спросил он, и его голос дрогнул, смешавшись с падающим пеплом. Он поправил очки-гогглы, чувствуя их тяжесть, как напоминание о том, кто он — или кем он должен быть. Его рука скользнула к карману, сжимая кремень и сталь, как талисман.

Он сделал шаг вниз, по склону холма, и земля под ногами дрогнула, слабо, но достаточно, чтобы он остановился. Серебристые прожилки в почве, которые он уже привык видеть, теперь светились ярче, их движение стало быстрее, как будто они чуяли его приближение к зареву. Лес, казалось, напрягся, как зверь перед прыжком.

— Ты не хочешь, чтобы я туда шёл, да? — бросил он в пустоту, его губы искривились в горькой усмешке.

— Ну, попробуй меня остановить.

Он двинулся дальше, быстрее, почти бегом, игнорируя боль, которая теперь казалась частью его. Надежда, пусть и хрупкая, гнала его вперёд. Он представлял людей — живых, настоящих, с голосами, с ответами. Он представлял еду, тепло, стены, которые не покрыты кристаллической гнилью. Но в глубине души, там, где прятался страх, он знал: этот мир не даёт ничего просто так.

Свет впереди становился ярче, и теперь он видел, что это не единое сияние, а множество источников, пульсирующих в унисон, как гигантское сердце. Его шаги замедлились, и он почувствовал, как надежда в груди начинает тлеть, смешиваясь с тревогой. Это не город. Это что-то другое. Но он уже не мог остановиться.

— Я найду тебя, — сказал он, обращаясь к свету, к голосу в голове, к этому миру.

— И ты мне ответишь.

Пепел падал, кристаллы мерцали, и лес, казалось, затаил дыхание, наблюдая, как он спускается к зареву. Его рука снова поправила очки-гогглы, и этот жест, как всегда, принёс странное утешение. Он не знал, что ждёт его впереди, но знал одно: он не сдастся. Не этому лесу, не этому свету, не этой пустоте в своей голове. Он был Мироходцем — кем бы это ни значило — и он найдёт ответы, даже если они будут стоить ему всего.

Спуск с холма был крутым, и каждый шаг отдавался в рёбрах тупой болью, но он не останавливался. Надежда, слабая, как огонёк в бурю, гнала его вперёд. Пульсирующее оранжево-фиолетовое зарево, которое он принял за город, манило, обещая ответы, людей, спасение. Пепел падал с багрового неба, оседая на его потрёпанной одежде, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправлял, словно они были единственным, что удерживало его от падения в безумие. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, напоминая о их присутствии, как талисманы, чьё значение он не мог вспомнить. Лес из кристаллических деревьев редел, но его зловещая тишина становилась только тяжелее, как будто мир затаил дыхание, ожидая его следующего шага.

Он достиг вершины холма и замер, вцепившись в корень ближайшего дерева, чтобы не рухнуть. Дыхание перехватило. Перед ним, в низине, раскинулось не то, что он ожидал. Не город. Не дома, не башни, не улицы, полные жизни. Внизу, насколько хватало глаз, простиралось поле — огромное, бесконечное, усеянное светящимися, пульсирующими грибоподобными наростами размером с человека. Их бледные, полупрозрачные тела испускали тот самый оранжево-фиолетовый свет, который он видел издали. Они колыхались в унисон, как гигантское сердце, их сияние отражалось в кристаллических деревьях, окружавших поле, создавая жуткий, завораживающий танец теней.

— Нет... — выдохнул он, и его голос дрогнул, как треснувший лёд. Надежда, которая горела в груди, начала тлеть, сменяясь холодным, липким разочарованием. Это не город. Это не спасение. Это... что-то хуже.

Запах ударил в ноздри, как кулак. Жжёный сахар, смешанный с ржавчиной и чем-то тошнотворно-сладким, почти невыносимым. Он зажал нос рукавом, но запах просачивался сквозь ткань, оседая на языке, вызывая рвотный позыв. Это была та же «гниль», что покрывала деревья, землю, повозку, куклу — но здесь она была концентрированной, живой, как будто поле было её сердцем. Серебристые прожилки, которые он видел в почве, здесь сливались в густую сеть, пульсирующую в такт свету наростов. Они извивались, как вены, соединяя каждый гриб с землёй, с другими наростами, создавая жуткую, живую систему.

— Это не город, — пробормотал он, и его голос был полон горечи.

— Это ловушка.

Он отступил на шаг, но земля под ногами дрогнула, и он едва удержался, вцепившись в корень. Кристаллическая корка на дереве мигнула, как будто в ответ, и он почувствовал, как по спине пробежал холод. Лес, поле, этот мир — всё это было связано, и всё это знало, что он здесь. Его взгляд метнулся к наростам, и он заметил, что некоторые из них были не просто грибами. Внутри их полупрозрачных тел виднелись тёмные, изломанные силуэты — человеческие фигуры, застывшие, как насекомые в янтаре.

— Чёрт возьми, — прошипел он, и его сердце сжалось от ужаса. Он сделал ещё шаг назад, но остановился, почувствовав, как серебристые прожилки в земле начали двигаться быстрее, словно почуяв его страх.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — бросил он в пустоту, его голос дрожал, но в нём была злость, которая не давала страху взять верх.

— Или ты хочешь, чтобы я вошёл?

Поле молчало, но свет наростов стал ярче, их пульсация ускорилась, как будто они звали его, манили, как огонь манит мотылька. Он сжал кулаки, чувствуя, как кремень впивается в ладонь. Его инстинкты, отточенные сотнями забытых жизней, кричали: беги. Но бежать было некуда. Позади — лес, который следил за ним. Впереди — это поле, которое, казалось, дышало, жило, хотело его.

— Мироходец, — сказал он, повторяя слово, которое бросил ему голос в голове.

— Если это я, то ты выбрал не того, кого можно напугать.

Но слова звучали храбрее, чем он чувствовал. Он поправил очки-гогглы, их тяжесть успокаивала, как всегда, но теперь в этом жесте было что-то отчаянное. Он смотрел на поле, и в его груди боролись два чувства: ужас перед тем, что он видел, и странное, почти болезненное любопытство. Что это за место? Что оно делает с людьми, чьи тени он видел внутри наростов? И почему голос в его голове назвал это «порчей реальности»?

Он сделал шаг вперёд, ближе к краю поля. Запах стал невыносимым, и он закашлялся, прижимая рукав к лицу. Один из наростов, ближайший к нему, дрогнул, и его свет на миг стал ярче, как будто он почувствовал его присутствие. Внутри нароста, в полупрозрачной мякоти, он увидел силуэт — сгорбленный, с вытянутыми руками, как будто человек пытался выбраться, но застыл навсегда.

— Кто ты был? — прошептал он, и его голос был едва слышен в гуле, который теперь исходил от поля — низкий, почти неуловимый, как биение сердца. Он вспомнил куклу, оставленную у повозки, её пустые глаза, и в груди сжалось что-то, чего он не мог назвать.

— Я не стану таким, — сказал он громче, как будто поле могло его услышать.

— Слышишь? Я не твой!

Но поле не ответило. Только свет пульсировал, и запах жжёного сахара становился гуще, обволакивая его, как туман. Он чувствовал, как его инстинкты кричат: не ходи туда. Но голос в голове, холодный и безжалостный, шептал: «Найти источник. Устранить». И он знал, что источник — там, в этом поле, в этом сердце гнили.

Он сжал кремень и сталь, чувствуя, как их края впиваются в кожу. Его взгляд скользнул по полю, по светящимся наростам, по теням внутри них. Это была не надежда, которую он искал. Это была ловушка. Но он был здесь, и он был Мироходцем. И если этот мир хотел его сломать, он заставит его заплатить за это.

— Хорошо, — сказал он, и его голос был твёрдым, несмотря на дрожь в руках.

— Давай сыграем.

Он сделал ещё один шаг, и поле, казалось, ответило — свет наростов стал ярче, и низкий гул усилился, как будто мир приветствовал его. Или готовился проглотить.

Поле мёртвых огней пульсировало, как гигантское сердце, и каждый его удар отдавался в груди, как эхо. Оранжево-фиолетовый свет от грибоподобных наростов заливал низину, отражаясь в кристаллических деревьях, окружавших её, и создавая жуткий, гипнотический танец теней. Запах жжёного сахара и ржавчины был таким густым, что казалось, он оседает в лёгких, отравляя каждый вдох. Он стоял на краю поля, сжимая кремень и сталь в кармане, чувствуя их грубую тяжесть, как единственное напоминание о реальности. Пепел падал с багрового неба, оседая на его плечах, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, словно они могли защитить его от того, что ждало впереди.

Его взгляд метался по полю, по светящимся наростам, внутри которых застыли тёмные, изломанные силуэты — люди, пойманные в ловушку этой гнили. Голос в голове, холодный и металлический, всё ещё звучал в памяти: «Найти источник. Устранить». Источник был здесь, он чувствовал это, но каждый инстинкт кричал: беги. Поле не было спасением. Оно было пастью, готовой захлопнуться.

— Ты хочешь, чтобы я вошёл, — пробормотал он, и его голос, хриплый от напряжения, утонул в низком гуле, исходящем от наростов.

— Но я не твой. Не твоя добыча.

Он сделал шаг ближе, и земля под ногами дрогнула, серебристые прожилки в почве запульсировали быстрее, как вены, почувствовавшие кровь. Свет наростов стал ярче, их ритм ускорился, и он почувствовал, как его собственное сердце невольно подстраивается под этот ритм. Его рука сжала кремень так сильно, что кожа на ладони побелела. Он знал, что не должен идти туда. Но голос — Мироходец, как он назвал его — не оставлял выбора.

И тогда это произошло.

Один из наростов, ближайший к нему, задрожал, его полупрозрачная мякоть натянулась, как кожа, готовая лопнуть. С громким, влажным треском он разорвался, и из него вывалилось нечто. Длинные, паучьи конечности, тонкие и угловатые, дёрнулись в воздухе, как сломанные марионетки. Тело существа было сплетено из корней и кристаллов, переплетённых, как вены и стекло, и покрыто той же молочно-белой жидкостью, что сочилась из земли. А вместо головы — пульсирующий огонёк, оранжево-фиолетовый, как свет поля, но ярче, яростнее, словно само его существование было вызовом.

Существо издало скрежещущий визг, резкий и пронзительный, как звук рвущегося металла. Он пронзил тишину, и лес, казалось, вздрогнул в ответ. Движение твари было дёрганым, неестественным, как у насекомого, чьи суставы вывернуты неправильно. Оно качнулось вперёд, его конечности цеплялись за землю, оставляя глубокие борозды, из которых сочилась та же белая жидкость.

— Чёрт! — вырвалось у него, и он отпрыгнул назад, сердце ухнуло в пятки. Его рука инстинктивно потянулась к поясу, ища оружие, но там ничего не было. Только кремень и сталь в кармане, бесполезные против этой твари.

Существо повернуло свой огонёк в его сторону, и он почувствовал, как его взгляд — если это можно было назвать взглядом — прожигает его насквозь. Оно не видело его, как человек, но оно чувствовало его, как хищник чует добычу. Визг повторился, ещё громче, и тварь бросилась вперёд, её паучьи конечности двигались с пугающей скоростью, оставляя за собой шлейф кристаллической пыли.

— Нет, ты не возьмёшь меня! — рявкнул он, его голос был полон ярости, но в нём дрожал страх. Он развернулся и побежал, перепрыгивая через корни, уклоняясь от низких ветвей, которые, казалось, тянулись к нему, как когти. Поле за его спиной ожило — другие наросты начали дрожать, их свет стал ярче, и низкий гул превратился в рёв, как будто весь мир просыпался, чтобы сожрать его.

Он споткнулся, нога зацепилась за корень, и он рухнул на землю, боль прострелила колено. Он обернулся, и тварь была уже близко — её конечности дёргались, как сломанные механизмы, а огонёк вместо головы пульсировал, как сердце, готовое взорваться.

— Отвали! — крикнул он, швырнув в неё горсть земли, смешанной с кристаллической пылью. Это не остановило тварь, но дало ему секунду, чтобы вскочить на ноги. Он побежал снова, его дыхание стало рваным, лёгкие горели от ядовитого воздуха.

— Что ты такое?! — выкрикнул он, не ожидая ответа, но голос помогал ему не сойти с ума. Его взгляд метался, ища укрытие, но поле было открытым, а лес позади казался ещё более враждебным. Он заметил валун, наполовину покрытый кристаллической коркой, и рванулся к нему, надеясь, что он даст хоть какое-то прикрытие.

Тварь была уже в нескольких шагах, её визг разрывал воздух, и он чувствовал, как его разум начинает поддаваться панике. Его рука снова потянулась к очкам-гогглам, поправляя их, как будто этот жест мог спасти его.

— Я не умру здесь! — прорычал он, и в его голосе была не только злость, но и вызов. Он был Мироходцем, кем бы это ни значило, и он не сдастся без боя.

Он прижался к валуну, чувствуя, как кристаллическая корка под пальцами вибрирует, как будто радуется его страху. Тварь остановилась в нескольких метрах, её огонёк запульсировал быстрее, и он понял, что она готовится к новому прыжку. Поле вокруг него гудело, наросты светились ярче, и он знал, что времени у него почти не осталось.

— Давай, — прошептал он, сжимая кремень и сталь, как оружие.

— Давай, тварь. Посмотрим, кто кого.

Пепел падал, поле гудело, и тварь, издав ещё один скрежещущий визг, бросилась вперёд. Он был один против этого кошмара, без оружия, без памяти, но с упрямством, которое не позволяло ему сломаться. И где-то в глубине его груди что-то начинало гореть — не страх, не паника, а что-то другое. Что-то, что этот мир ещё не видел.

Поле мёртвых огней гудело, как разбуженный улей, и каждый пульсирующий нарост, казалось, дышал в такт его бешено бьющемуся сердцу. Оранжево-фиолетовый свет заливал низину, отражаясь в кристаллических деревьях, создавая жуткий калейдоскоп теней. Запах жжёного сахара и ржавчины душил, пропитывая каждый вдох ядовитой сладостью. Он прижался к валуну, покрытому кристаллической коркой, которая слабо вибрировала под пальцами, как будто радуясь его страху. Пепел падал с багрового неба, оседая на его плечах, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, цепляясь за этот жест, как за спасательный круг. В руке он сжимал кремень и сталь — бесполезные против твари, которая надвигалась на него.

Существо, вырвавшееся из лопнувшего нароста, стояло в нескольких метрах, его паучьи конечности дёргались, как сломанные механизмы. Тело, сплетённое из корней и кристаллов, блестело от молочно-белой жидкости, а вместо головы пульсировал оранжево-фиолетовый огонёк, яркий, как звезда, но холодный, как смерть. Оно издало ещё один скрежещущий визг, от которого у него кровь застыла в жилах, и рванулось вперёд, его конечности врезались в землю, оставляя глубокие борозды.

Он среагировал мгновенно, тело двигалось быстрее, чем разум. Он отскочил в сторону, уклоняясь от удара, и его рука инстинктивно потянулась к поясу, ища оружие — меч, нож, что угодно. Но там было пусто. Ничего, кроме рваной ткани и боли, которая вспыхивала в рёбрах с каждым движением.

— Чёрт! — вырвалось у него, голос хриплый, полный паники и злости. Он споткнулся, но удержался, пригибаясь, чтобы избежать следующего удара. Тварь была быстрой, слишком быстрой, её конечности мелькали, как клинки, разрезая воздух.

Он бросился за валун, надеясь, что он даст хоть секунду передышки, но тварь была уже там. Её лапа, длинная и угловатая, ударила с ужасающей силой, задев его плечо. Боль взорвалась в теле, и он отлетел на несколько метров, рухнув на землю с глухим стуком. Воздух выбило из лёгких, и он закашлялся, хватая ртом ядовитый воздух. Земля под ним дрогнула, серебристые прожилки запульсировали быстрее, как будто поле радовалось его падению.

— Нет... — прохрипел он, пытаясь встать. Его рука скользнула по грязи, пальцы вцепились в кристаллический корень, но он был слишком слаб, чтобы подняться. Тварь надвигалась, её огонёк горел ярче, и в его свете он увидел своё отражение — лицо, покрытое грязью, с уставшими серыми глазами, полными отчаяния.

— Я не умру здесь! — рявкнул он, но голос был слабым, почти заглушённым гулом поля. Тварь замахнулась для последнего удара, её лапа, острая, как копьё, взметнулась над ним. Время замедлилось, и он почувствовал, как страх сжимает сердце, как пустота в голове кричит: ты никто, ты ничего не можешь.

Но затем что-то изменилось.

В глубине его груди, там, где билось сердце, вспыхнуло нечто — жар, острый и болезненный, как раскалённый уголь. Он не понимал, что это, но оно росло, раздирая его изнутри, как будто что-то живое пыталось вырваться наружу. Его рука, всё ещё сжимающая кремень, задрожала, и он почувствовал, как этот жар поднимается к горлу, к рукам, к глазам.

— Отвали! — заорал он, и в этот момент из его груди вырвался сноп синего пламени. Оно было ярким, почти ослепительным, с треском и шипением, как молния, разрывающая ночь. Пламя ударило в тварь, и она, издав пронзительный визг, отшатнулась, её конечности задёргались, как у марионетки, чьи нити оборвали. Огонёк вместо головы вспыхнул и погас, и существо рухнуло на землю, корчась, как будто пламя пожирало его изнутри.

Он упал на колени, задыхаясь. Боль в груди была невыносимой, как будто его рёбра раскололись, а сердце обожгло раскалённым железом. Его руки дрожали, и он заметил, что кожа на ладонях покраснела, покрылась мелкими ожогами, как после прикосновения к горячей сковороде.

— Что... что это было? — прохрипел он, глядя на свои руки. Его голос дрожал, но в нём была не только боль, но и удивление. Он не знал, что это за сила, но она была его. Она спасла его. Но она же и ранила его.

Он посмотрел на тварь, которая всё ещё корчилась в нескольких метрах от него. Её тело начало разваливаться, кристаллы трескались, а корни растворялись в молочно-белой жидкости, которая шипела, соприкасаясь с землёй. Поле вокруг него гудело громче, наросты пульсировали быстрее, как будто они злились — или боялись.

— Это... моя искра? — прошептал он, и слово, всплывшее в голове, показалось правильным, но пугающим. Он не контролировал эту силу. Она была дикой, необузданной, как зверь, которого он не знал, как приручить.

Он медленно поднялся, игнорируя боль, которая теперь пульсировала не только в груди, но и в каждой клетке тела. Его взгляд скользнул по полю, по светящимся наростам, по теням внутри них. Он знал, что это не конец. Поле было живым, и оно не собиралось отпускать его так просто.

— Ты хочешь больше? — бросил он в пустоту, его голос был слабым, но в нём звучала сталь.

— Давай, попробуй.

Он поправил очки-гогглы, чувствуя, как их тяжесть успокаивает, несмотря на хаос вокруг. Пепел падал, поле гудело, и где-то в глубине его сознания голос — холодный, металлический — молчал, но он знал, что тот наблюдает. Мироходец. Это слово всё ещё жгло, как ожог на ладонях.

Он сделал шаг вперёд, к центру поля, туда, где свет наростов был ярче, а гул — громче. Его рука сжала кремень и сталь, и он почувствовал, как искра в груди снова шевельнулась, готовая вырваться. Он не знал, что ждёт его впереди, но знал одно: он не сдастся. Не этому полю, не этой твари, не этому миру.

— Я найду твой источник, — сказал он, и его голос был твёрдым, несмотря на боль.

— И я его уничтожу.

Поле ответило новым всплеском света, и он знал, что оно слышит.

Поле мёртвых огней затихло, но его пульсирующий оранжево-фиолетовый свет всё ещё отражался в кристаллических деревьях, окружавших низину, как жуткие зеркала. Гул, исходивший от грибоподобных наростов, стал тише, но не исчез, словно само поле дышало, затаившись, наблюдая. Запах жжёного сахара и ржавчины висел в воздухе, густой и липкий, пропитывая каждый вдох ядовитой сладостью. Пепел падал с багрового неба, оседая на его плечах, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на дрожь в руках. Тварь, что мгновение назад готова была разорвать его, теперь была лишь кучей пепла, смешанного с молочно-белой жидкостью, шипящей на земле. Но победа не принесла облегчения.

Он лежал на спине, тяжело дыша, каждый вдох был как нож в груди. Боль, вспыхнувшая после того, как из него вырвался сноп синего пламени, не отпускала. Она пульсировала в рёбрах, в позвоночнике, в каждой клетке, но хуже всего было с рукой. Он медленно поднял её, и его взгляд замер на ладони. Кожа дымилась, как после ожога раскалённым углём, покрытая мелкими, красными волдырями, которые лопались, оставляя влажные, жгучие следы. Его пальцы дрожали, всё ещё сжимая кремень и сталь, которые он не выпустил даже в разгар боя.

— Что ты... со мной делаешь? — прохрипел он, обращаясь к своей руке, к той силе, что спасла его, но оставила эти шрамы. Его голос был слабым, но в нём звучала смесь ужаса и непонимания. Он смотрел на ожоги, на тонкие струйки дыма, поднимавшиеся с кожи, и чувствовал, как в груди сжимается что-то холодное, тяжёлое. Это была не победа. Это было предупреждение.

Он перевернулся на бок, опираясь на здоровую руку, и попытался встать. Земля под ним дрогнула, серебристые прожилки в почве запульсировали, как будто поле всё ещё следило за ним, ждало его следующего шага. Он закашлялся, сплёвывая горький привкус жжёного сахара, и его взгляд упал на кучу пепла, что осталась от твари. Она была мертва, но её огонёк — тот пульсирующий свет, что заменял ей голову, — всё ещё слабо мерцал в куче, как угасающая звезда.

— Ты думал, я так легко сдамся? — бросил он в пустоту, но его голос дрожал, выдавая страх, который он пытался скрыть. Он не знал, к кому обращается — к твари, к полю, к голосу в голове, назвавшему его Мироходцем. Но слова помогали, они держали его разум в узде, не давая панике взять верх.

Он с трудом поднялся на колени, прижимая раненую руку к груди. Боль была острой, как будто кто-то вонзил в ладонь раскалённую иглу, но он заставил себя посмотреть на неё снова. Ожоги были не просто ранами — они образовывали странный узор, похожий на трещины в стекле, расходящиеся от центра ладони. Он провёл пальцами другой руки по этим отметинам, и боль вспыхнула с новой силой, заставив его стиснуть зубы.

— Это не дар, — пробормотал он, и его голос был полон горечи.

— Это проклятие.

Он вспомнил, как пламя вырвалось из его груди, яркое, синее, как молния, разрывающая ночь. Оно спасло его, отбросило тварь, но оно же ранило его, как будто сила, живущая внутри, была не его союзником, а чужаком, который использовал его тело как сосуд. Он не контролировал её. Он даже не знал, что это было. Но слово, всплывшее в голове — «искра» — казалось правильным, как будто оно всегда было там, скрытое в пустоте его памяти.

— Почему я? — спросил он, глядя на свою руку. Его голос был тихим, почти умоляющим, но ответа не было. Только пепел падал, и наросты на поле слабо пульсировали, как будто насмехались над его слабостью. Он сжал кулак, игнорируя боль, и почувствовал, как в груди снова шевельнулась та же сила — горячая, дикая, готовая вырваться. Но теперь он боялся её.

— Ты хочешь, чтобы я стал таким, как они? — Он кивнул на поле, на тёмные силуэты, застывшие внутри наростов.

— Как те, кто не выбрался?

Поле молчало, но гул стал глубже, как будто оно отвечало на его вопрос. Он встал, шатаясь, и его взгляд скользнул по низине. Наросты светились, их оранжево-фиолетовый свет отражался в кристаллических деревьях, создавая иллюзию движения, как будто поле дышало, жило, ждало. Он знал, что не может остаться здесь. Но уйти было некуда — лес позади был таким же враждебным, а голос в голове требовал: «Найти источник. Устранить».

— Если это моя сила, — сказал он, глядя на свою дымящуюся руку, — то я заставлю её работать на меня. Не на тебя.

Он не знал, к кому обращался — к полю, к голосу, к этой искре, что жгла его изнутри. Но слова придали ему сил. Он поправил очки-гогглы, их тяжесть, как всегда, принесла странное утешение. Его взгляд снова упал на кучу пепла, где всё ещё мерцал слабый огонёк. Он подошёл ближе, осторожно, держа раненую руку у груди. Огонёк мигнул, и на миг ему показалось, что он видит в нём что-то — лицо? Глаза? Но видение исчезло, как дым.

— Я не стану таким, — сказал он, и его голос был твёрдым, несмотря на боль.

— Я найду твой источник. И я его уничтожу.

Он повернулся к центру поля, где свет наростов был ярче, а гул — громче. Его рука всё ещё дымилась, ожоги пульсировали в такт его сердцу, но он не остановился. Он был Мироходцем, и, проклятие или дар, эта искра была его. Он заставит её подчиняться. Или умрёт, пытаясь.

Пепел падал, поле гудело, и он шагнул вперёд, в самое сердце гнили, зная, что каждый шаг может стать последним.

Поле мёртвых огней пульсировало, как живое существо, его оранжево-фиолетовый свет отражался в кристаллических деревьях, создавая жуткий, гипнотический танец теней. Гул наростов был низким, почти осязаемым, вибрирующим в груди, как второе сердце. Пепел падал с багрового неба, оседая на его потрёпанной одежде, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на дрожь в руках. Его правая ладонь всё ещё дымилась, покрытая мелкими ожогами, которые пульсировали в такт его сердцу. Искра, вырвавшаяся из его груди, спасла его от твари, но оставила шрамы — не только на коже, но и где-то глубже, в душе, которой он не мог вспомнить. Он лежал на земле, тяжело дыша, каждый вдох был борьбой с ядовитым воздухом, пропитанным жжёным сахаром и ржавчиной.

Но затем он почувствовал это.

Сквозь приторную, тошнотворную сладость гнили пробился новый запах — слабый, едва уловимый, но такой живой, что он заставил его сердце сжаться от неожиданной надежды. Древесный дым. Настоящий, тёплый, с горьковатым привкусом сосны и земли. Это был не яд этого мира, не его кристаллическая порча. Это был запах жизни.

Он медленно поднял голову, прищурившись, чтобы разглядеть что-то за полем светящихся наростов. Его взгляд пробежал по низине, по пульсирующим грибам, внутри которых застыли тёмные силуэты, и дальше, туда, где горизонт растворялся в багровом сумраке. Там, за полем, в отдалении, он заметил слабое мерцание — не холодное, не оранжево-фиолетовое, а тёплое, золотистое, как отблеск костра.

— Жизнь, — прошептал он, и его голос, хриплый и слабый, был полон чего-то нового. Не злости, не страха, а надежды — настоящей, горячей, как угли, которые он представил, вдыхая этот дым.

Он с трудом поднялся на колени, прижимая раненую руку к груди. Боль от ожогов была острой, но теперь она казалась терпимой, как будто запах дыма дал ему силы. Он вдохнул глубже, игнорируя привкус гнили, и сосредоточился на этом новом аромате. Он был слабым, почти призрачным, но он был реальным. Где-то там, за этим полем кошмаров, были люди. Или, по крайней мере, что-то, что могло гореть, согревать, жить.

— Там кто-то есть, — сказал он, и его голос стал твёрже, как будто слова укрепляли его решимость. Он встал, шатаясь, и его взгляд снова скользнул к полю. Наросты пульсировали, их свет был ярче, чем раньше, как будто они чувствовали его намерение уйти. Серебристые прожилки в земле извивались быстрее, словно пытаясь удержать его.

— Вы не остановите меня, — бросил он, обращаясь к полю, к лесу, к этому миру. Его глаза сузились, и он сжал кулаки, чувствуя, как кремень и сталь в кармане врезаются в здоровую ладонь.

— Я найду их.

Он сделал шаг вперёд, обходя кучу пепла, что осталась от твари. Её огонёк давно погас, но молочно-белая жидкость всё ещё шипела, впитываясь в землю. Он старался не смотреть на наросты, на тёмные силуэты внутри них, но их присутствие давило на него, как тяжёлый взгляд. Он знал, что поле не отпустит его просто так. Но запах дыма — этот слабый, но живой аромат — был якорем, который тянул его вперёд.

— Если там огонь, — пробормотал он, и его губы искривились в слабой, но упрямой улыбке, — значит, там жизнь. А где жизнь, там ответы.

Он поправил очки-гогглы, их тяжесть, как всегда, принесла странное утешение, как будто они были частью его, которую он не мог вспомнить. Его взгляд метнулся к горизонту, туда, где золотистое мерцание пробивалось сквозь багровый сумрак. Он представил костёр, людей, сидящих вокруг него, их голоса, смех. Он не знал, были ли это воспоминания или просто фантазия, но это не имело значения. Это было то, за что он мог цепляться.

Он сделал ещё один шаг, и поле, казалось, ответило — гул наростов стал громче, их свет вспыхнул, как предупреждение. Он остановился, чувствуя, как искра в груди снова шевельнулась, болезненная, но готовая вырваться. Он посмотрел на свою дымящуюся руку, на ожоги, которые всё ещё жгли, и стиснул зубы.

— Ты не дар, — сказал он, обращаясь к искре, к своей силе, к этому проклятию, которое спасло его, но ранило.

— Но ты моя. И я заставлю тебя работать.

Он двинулся дальше, обходя поле по краю, стараясь держаться подальше от наростов. Запах дыма становился сильнее, пробиваясь сквозь гниль, как луч света в темноте. Каждый шаг был борьбой — с болью, с усталостью, с этим миром, который, казалось, хотел его поглотить. Но он не остановился. Его рука сжала кремень и сталь, и он почувствовал, как они греют ладонь, как будто напоминая, что он всё ещё может создать огонь — настоящий, живой, не такой, как эти мёртвые огни.

— Я найду вас, — сказал он, и его голос был твёрдым, несмотря на дрожь в теле.

— Кто бы вы ни были. Я найду вас.

Пепел падал, поле гудело, но запах дыма был сильнее. Он шёл к нему, к этому слабому обещанию жизни, и каждый шаг был шагом к ответам. Он был Мироходцем, и, проклятие или нет, он не сдастся. Не этому полю, не этому миру, не пустоте в своей голове.

Поле мёртвых огней осталось позади, но его оранжево-фиолетовое сияние всё ещё отражалось в глазах, как послевкусие кошмара. Гул наростов затих, но их ритм всё ещё эхом звучал в его груди, сливаясь с болезненным жжением искры, которая спасла его, но оставила ожоги на ладони. Пепел падал с багрового неба, оседая на потрёпанной одежде, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на дрожь в пальцах. Запах жжёного сахара и ржавчины ослаб, уступая место древесному дыму — живому, тёплому, настоящему. Этот аромат вёл его вперёд, через кристаллический лес, где деревья, покрытые матовой коркой, стояли, как стражи, затаившие дыхание.

Он шёл, пригибаясь, чтобы не задеть низкие ветви, которые, казалось, тянулись к нему, как когти. Его раненая рука пульсировала, ожоги горели, но он стиснул зубы, сжимая кремень и сталь в кармане. Голос в голове, назвавший его Мироходцем, молчал, но его приказ — «Найти источник. Устранить» — был как клеймо, выжженное в сознании. Он не знал, что ищет, но запах дыма был обещанием жизни, и он цеплялся за него, как утопающий за соломинку.

Лес редел, и вскоре он вышел к подножию холма, где деревья расступались, открывая вид на небольшую деревню. Она была окружена грубым частоколом, собранным из потемневших брёвен, местами покрытых той же кристаллической гнилью, что и лес. Дома, приземистые и потрёпанные, стояли неровным кругом, их крыши из соломы и досок были изъедены временем и чем-то ещё — чем-то, что оставило на них серебристые прожилки, как следы болезни. Но один дом выделялся: из его трубы, сложенной из неровных камней, вился тонкий, почти призрачный шлейф дыма, поднимавшийся к багровому небу. Это был тот самый запах, который он уловил, тот, что дал ему надежду.

Но деревня была пуста. Ни звука шагов, ни голосов, ни лая собак. Только слабый шёпот ветра, который, казалось, исходил не от воздуха, а от самой земли, от кристаллических корней, что пробивались сквозь почву. Он назвал это место в голове — Шёпот Рощи. Имя пришло само, как будто этот мир нашептал его.

Он замер у края частокола, прислушиваясь. Его сердце стучало, но тишина деревни была гуще, чем тишина леса. Она была живой, напряжённой, как будто кто-то — или что-то — затаилось, наблюдая за ним. Его рука машинально поправила очки-гогглы, и этот жест, как всегда, принёс странное утешение, хотя он всё ещё не понимал, почему.

— Здесь кто-то есть? — крикнул он, и его голос, хриплый от усталости и боли, разнёсся по пустым улицам, отразившись от стен домов. Ответа не было. Только шёпот, едва уловимый, как шелест листвы, которого здесь не могло быть.

Он шагнул вперёд, переступая через частокол. Земля под ногами была твёрдой, но серебристые прожилки, как вены, вились между камнями, и он старался не наступать на них. Дома смотрели на него пустыми окнами, некоторые из которых были заколочены досками, покрытыми кристаллической коркой. На одном из порогов он заметил следы — не человеческие, а странные, как будто кто-то волочил что-то тяжёлое, оставляя за собой белёсую слизь. Его желудок сжался, но он заставил себя двигаться дальше, к дому с дымящей трубой.

— Если вы там, — пробормотал он, его голос был тише, но в нём звучала сталь, — я не враг. Я... — Он запнулся, потому что не знал, кто он.

— Я просто хочу ответов.

Деревня молчала, но шёпот стал громче, как будто земля под ногами шептала что-то на языке, которого он не понимал. Он остановился у дома, из трубы которого вился дым. Дверь была приоткрыта, и из щели тянуло теплом, запахом горящего дерева и чем-то ещё — травяным, горьковатым, как лекарство. Его рука, всё ещё дымящаяся от ожогов, задрожала, но он сжал кулак, игнорируя боль.

— Эй! — крикнул он громче, толкнув дверь ногой. Она скрипнула, открываясь, и тёплый воздух коснулся его лица, как приветствие. Но внутри было темно, только слабый отблеск огня в очаге освещал комнату. Пусто. Ни людей, ни следов жизни — только запах дыма, который теперь казался единственным живым в этом месте.

— Почему вы прячетесь? — спросил он, и его голос дрогнул, выдавая страх, который он пытался подавить.

— Я видел вашу куклу. Я видел повозку. Я знаю, что вы здесь были!

Шёпот Рощи ответил — не словами, а чувством, холодным и тяжёлым, как будто деревня предупреждала его: не ходи дальше. Но он не мог остановиться. Он шагнул внутрь, и половицы скрипнули под его весом, звук был таким громким в этой тишине, что он вздрогнул. Его взгляд упал на очаг, где тлели угли, испуская тот самый дым, который привёл его сюда. На столе рядом лежала горсть сушёных трав, перевязанных грубой нитью, и глиняная миска с остатками чего-то тёмного, вязкого.

— Это не просто деревня, — пробормотал он, и его голос был полон напряжения.

— Это... убежище.

Он подошёл к очагу, протянув здоровую руку к теплу. Пламя было слабым, но живым, и это тепло, такое простое, такое человеческое, вызвало в нём вспышку тоски. Он не знал, по чему скучал — по дому, которого не помнил, по людям, которых не знал, или по себе, которого он потерял.

— Я найду вас, — сказал он, глядя в огонь. Его голос был твёрдым, несмотря на страх, который сжимал горло.

— Я найду, что здесь произошло.

Он повернулся к двери, готовясь выйти, но шёпот стал громче, теперь он звучал, как голоса, сливающиеся в один неразборчивый хор. Он замер, чувствуя, как по спине пробежал холод. Деревня не была пуста. Она ждала. И он знал, что следующий шаг приведёт его либо к ответам, либо к тому, что эта деревня скрывает.

— Мироходец, — прошептал он, повторяя слово, которое жгло его, как ожоги на руке.

— Если это я, то я не сдамся.

Он шагнул к двери, сжимая кремень и сталь, и запах дыма, живой и тёплый, дал ему силы идти дальше. Пепел падал, шёпот Рощи звучал в ушах, и он знал, что этот мир ещё не показал ему всего.

Шёпот Рощи окружал его, как невидимый туман, низкий и зловещий, словно деревня дышала ему в затылок. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, оседая на его потрёпанной одежде, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Ожоги на ладони всё ещё горели, как угли, напоминая о той дикой искре, что спасла его от твари, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была единственным, что казалось реальным в этом мире, пропитанном гнилью. Он шёл к дому с дымящей трубой, каждый шаг был борьбой с усталостью и страхом, но зелёные глаза, мелькнувшие в тени сарая, всё ещё жгли его память. Кто-то следил за ним. И он знал, что этот кто-то не был другом.

Он приблизился к воротам деревни — грубому частоколу, покрытому кристаллической коркой, которая слабо мерцала в тусклом свете. Запах древесного дыма, тёплый и живой, манил его вперёд, обещая ответы, но шёпот деревни стал громче, как предупреждение. Он сжал кулак, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, готовая вырваться.

— Я найду вас, — пробормотал он, его голос был хриплым, но в нём звучала сталь.

— Кем бы вы ни были.

Он сделал шаг за ворота, и в тот же миг мир взорвался движением. Что-то ударило его в грудь с такой силой, что воздух выбило из лёгких, и он рухнул на землю, задыхаясь. Холодная сталь прижалась к его горлу, острая, как ледяная игла, и он замер, боясь даже дышать. Над ним склонилась фигура — девушка, с волосами цвета меди, которые горели в багровом свете неба, как расплавленный металл. Её глаза, те самые зелёные глаза, что он видел в тени, теперь смотрели на него с яростной решимостью, смешанной со злостью.

— Ещё один? — прошипела она, и её голос был низким, как рычание зверя.

— Пришёл попировать на наших останках, отродье гнили?

Он пытался вдохнуть, но лезвие охотничьего ножа, прижатое к его горлу, не позволяло шевельнуться. Его раненая рука, всё ещё дымящаяся от ожогов, лежала на земле, бесполезная, а здоровая рука сжала кремень в кармане, как будто он мог защитить его.

— Я... не отродье, — прохрипел он, стараясь говорить тихо, чтобы не спровоцировать её.

— Я не знаю, кто я.

Её глаза сузились, и она наклонилась ближе, так что он почувствовал её дыхание — горячее, с лёгким запахом трав. Её одежда была практичной: потёртая кожаная куртка, штаны, заправленные в высокие сапоги, покрытые грязью и белёсыми пятнами кристаллической гнили. На поясе висели амулеты — пучки сушёных трав, переплетённые с мелкими костями, которые тихо позвякивали, когда она двигалась. Она была не просто выжившей. Она была воином, защитницей, и в её взгляде не было ни капли жалости.

— Лжёшь, — отрезала она, и лезвие сильнее прижалось к его коже, оставляя тонкую, жгучую царапину.

— Я видела, что ты сделал. Та искра. Ты один из них.

— Один из кого? — вырвалось у него, и его голос стал громче, несмотря на страх.

— Я не знаю, что это было! Я не знаю, кто я!

Она замолчала, но её взгляд не смягчился. Он видел, как её пальцы, сжимающие рукоять ножа, побелели от напряжения. Она изучала его, как хищник, решающий, стоит ли добивать добычу.

— Пожалуйста, — сказал он, и его голос дрогнул, выдавая отчаяние.

— Я не враг. Я... я видел куклу. Повозку. Я просто хочу понять, что здесь происходит.

Её губы сжались в тонкую линию, и на миг ему показалось, что она сейчас перережет ему горло. Но затем её взгляд метнулся к его раненой руке, к ожогам, которые всё ещё дымились, и что-то в её лице изменилось — не жалость, а что-то похожее на узнавание.

— Ты не из гнили, — сказала она наконец, но её голос всё ещё был холодным, как сталь у его горла.

— Но ты опасен.

Она чуть ослабила давление ножа, но не убрала его. Он медленно поднял здоровую руку, показывая, что не собирается сопротивляться.

— Я не хочу драться, — сказал он, стараясь смотреть ей в глаза.

— Я только хочу ответов. Кто ты? Где все?

Она фыркнула, и в этом звуке была горечь.

— Лирия, — бросила она, как будто имя было вызовом.

— И ты не найдёшь здесь ответов, Мироходец. Только смерть.

Он замер, услышав это слово. Мироходец. То же, что назвал его голос в голове. Его сердце пропустило удар, и он почувствовал, как искра в груди снова шевельнулась, горячая и болезненная.

— Откуда ты знаешь, кто я? — спросил он, и его голос стал твёрже, несмотря на лезвие у горла.

— Что ты знаешь?

Лирия наклонилась ещё ближе, её зелёные глаза горели, как огонь в темноте.

— Я знаю, что такие, как ты, приносят беду, — прошипела она.

— Твоя искра — это не дар. Это проклятие. И если ты останешься здесь, ты уничтожишь всё, что мы пытаемся спасти.

Она убрала нож, но не отступила, её фигура возвышалась над ним, как тень. Он медленно поднялся, держась за раненую руку, и посмотрел на неё. Она была высокой, худощавой, но в её движениях была сила, как у натянутой тетивы. Амулеты на её поясе тихо звякнули, и он заметил, что один из них — маленький череп, возможно, птички, — был покрыт тонкой кристаллической коркой.

— Если ты хочешь меня убить, — сказал он, и его голос был полон вызова, — сделай это сейчас. Но я не уйду, пока не узнаю, что здесь происходит.

Лирия посмотрела на него, её губы искривились в горькой усмешке.

— Ты не знаешь, во что ввязался, — сказала она.

— Но если ты хочешь ответов, иди за мной. Только не жди, что тебе понравится, что ты найдёшь.

Она повернулась и пошла к дому с дымящей трубой, её шаги были бесшумными, как у хищника. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала его. Но он знал, что не может остановиться. Он был Мироходцем, и, проклятие или нет, он найдёт ответы — или заставит этот мир заплатить за их отсутствие.

— Лирия, — повторил он тихо, пробуя её имя на вкус. Он шагнул за ней, сжимая кремень и сталь, и пепел падал, как снег, в этом мире, который, казалось, хотел его поглотить.

Шёпот Рощи обволакивал деревню, как невидимый туман, низкий и зловещий, словно сама земля шептала предупреждения. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, оседая на потрёпанной одежде, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на жгучую боль в раненой руке. Ожоги на ладони пульсировали, как живое существо, каждый всплеск боли напоминал ему о той дикой искре, что вырвалась из его груди, спасая от твари, но оставив шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была единственным якорем в этом мире, пропитанном гнилью и тайнами.

Лирия шла впереди, её шаги были бесшумными, как у хищника, волосы цвета меди мерцали в тусклом свете, а амулеты из трав и костей на её поясе тихо позвякивали, словно отголоски ритуала. Она не оглядывалась, но он чувствовал её напряжение, как натянутую тетиву, готовую в любой момент выстрелить. Её слова — «Ты опасен» — всё ещё жгли, как ожоги на его руке, но её последнее предложение, брошенное с горькой усмешкой, дало ему надежду. Она знала что-то. И он последовал за ней, несмотря на страх, несмотря на шёпот деревни, который, казалось, пытался удержать его.

Они остановились у дома с дымящей трубой, где тёплый запах древесного дыма пробивался сквозь приторную сладость кристаллической гнили. Лирия толкнула дверь, и та скрипнула, открывая тёмный проём, освещённый лишь слабым отблеском огня в очаге. Он шагнул следом, но боль в руке вспыхнула с новой силой, и он невольно охнул, прижимая её к груди. Звук, хриплый и слабый, вырвался против его воли, и Лирия резко обернулась, её зелёные глаза сузились, как у кошки, почуявшей угрозу.

— Что с тобой? — бросила она, её голос был резким, но в нём мелькнула тень беспокойства. Она шагнула ближе, и он инстинктивно отступил, прижимаясь спиной к стене. Его раненая рука дрожала, ожоги дымились, и он чувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, готовая вырваться.

— Ничего, — прохрипел он, но его голос выдал боль.

— Просто... рука.

Лирия остановилась, её взгляд скользнул к его ладони, и он увидел, как её лицо изменилось. Её глаза, холодные и решительные, на долю секунды смягчились, как будто она увидела что-то, чего не ожидала. Она шагнула ещё ближе, так что он почувствовал запах трав от её амулетов, и схватила его за запястье, игнорируя его слабое сопротивление. Её пальцы были сильными, но осторожными, как будто она боялась повредить что-то хрупкое.

— Покажи, — приказала она, её голос был твёрдым, но в нём уже не было той яростной злобы, что раньше. Он не сопротивлялся, хотя каждый мускул в теле напрягся. Она повернула его руку ладонью вверх, и свет очага упал на ожоги — красные, воспалённые, с узором, похожим на трещины в стекле.

— Эта рана... — начала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. Она нахмурилась, её брови сошлись, а зелёные глаза внимательно изучали его ладонь.

— Она похожа на ожог от гнили. От тех тварей в поле. Но... — Она замолчала, её пальцы слегка дрогнули, и он почувствовал, как её хватка ослабла.

— Это не гниль.

Он смотрел на неё, не понимая, но чувствуя, как её слова задевают что-то в его груди.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, и его голос был хриплым, полным боли и усталости.

— Это... это моя искра. Она спасла меня, но... — Он запнулся, не зная, как объяснить.

— Она же меня и ранила.

Лирия подняла взгляд, и на миг он увидел в её глазах не злость, не угрозу, а что-то другое — смесь любопытства и, возможно, страха.

— Что ты такое? — спросила она, и её голос был тихим, но в нём звучала не только подозрительность, но и что-то похожее на благоговение.

— Эта искра... она не от гнили. Она... другая.

Он выдернул руку, чувствуя, как боль вспыхнула с новой силой, но её слова задели его глубже, чем ожоги.

— Я не знаю, кто я, — сказал он, и его голос стал громче, полным отчаяния и злости.

— Я не знаю, что это за искра, почему она во мне, почему этот мир хочет меня убить! Я только знаю, что я здесь, и я не сдамся!

Лирия смотрела на него, её лицо было непроницаемым, но в её глазах мелькнула тень сочувствия. Она отступила на шаг, скрестив руки на груди, и амулеты на её поясе тихо звякнули.

— Ты не монстр, — сказала она наконец, и её голос был тише, но твёрже.

— Но ты не один из нас. Ты... что-то иное.

— Иное? — Он стиснул зубы, чувствуя, как искра в груди снова шевельнулась, горячая и болезненная.

— Это всё, что ты можешь сказать? Я видел куклу, повозку, это место! Где все? Что здесь произошло?

Лирия отвернулась, её взгляд упал на очаг, где тлели угли, испуская слабый дым.

— Они ушли, — сказала она, и её голос был полон горечи.

— Те, кто не стал частью гнили. Мы пытались бороться, но... — Она замолчала, её пальцы сжали один из амулетов на поясе — маленький череп, покрытый кристаллической коркой.

— Этот мир пожирает всё. И ты... твоя искра... она может быть ключом. Или концом.

Он смотрел на неё, чувствуя, как её слова оседают в груди, как пепел.

— Тогда помоги мне, — сказал он, и его голос был почти умоляющим.

— Если ты знаешь что-то, расскажи. Я не хочу быть концом. Я хочу понять.

Лирия посмотрела на него, и её зелёные глаза были острыми, но уже не такими холодными.

— Понимание имеет цену, Мироходец, — сказала она.

— И я не уверена, готов ли ты её заплатить.

Она повернулась и направилась к очагу, бросив через плечо:

— Идём. Если ты хочешь ответов, начнём с твоей раны.

Он последовал за ней, прижимая раненую руку к груди. Шёпот Рощи звучал в ушах, пепел падал, и он знал, что этот момент — встреча с Лирией, её слова, его искра — изменил всё. Он был не монстром, но и не человеком. Он был Мироходцем, и этот мир, с его гнилью и тайнами, ждал его следующего шага.

Тепло очага слабо тлело в комнате, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел, падающий с багрово-фиолетового неба, проникал сквозь щели в крыше, оседая на потёртом полу, на его спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на жгучую боль в раненой руке. Ожоги на ладони пульсировали, как живое существо, напоминая о той дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы — не только на коже, но и где-то глубже, в пустоте его памяти. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была единственным, что казалось реальным в этой деревне, где шёпот Рощи звучал, как предупреждение.

Лирия стояла у очага, её фигура, освещённая слабым светом углей, казалась вырезанной из тени. Волосы цвета меди горели в отблесках пламени, а амулеты на её поясе — пучки сушёных трав и маленькие кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — тихо позвякивали, как отголоски забытого ритуала. Её зелёные глаза, острые, как лезвия, всё ещё изучали его, но в них теперь было что-то новое — не только подозрительность, но и тень сомнения. Она держала охотничий нож в руке, его лезвие тускло блестело в свете очага, и он видел, как её пальцы сжимают рукоять, словно она всё ещё решала, что с ним делать.

Он сидел на полу, прижав раненую руку к груди, и смотрел на неё, стараясь не шевелиться. Его сердце колотилось, но он заставлял себя дышать ровно, несмотря на боль и страх, который сжимал горло. Её слова — «Ты не монстр, но ты не один из нас» — всё ещё звучали в голове, как эхо, и он цеплялся за них, как за ниточку надежды. Она знала что-то. И, может быть, она была его единственным шансом понять, кто он и что с ним происходит.

Лирия молчала, её взгляд метался от его лица к раненой руке, где ожоги, похожие на трещины в стекле, всё ещё дымились. Он видел, как её брови нахмурились, как её губы сжались в тонкую линию. Она колебалась. Он чувствовал это в её напряжённой позе, в том, как её пальцы сжимали нож, в том, как её глаза, на долю секунды, смягчились, когда она смотрела на него.

— Ты опасен, — сказала она наконец, и её голос был низким, почти шёпотом, но в нём звучала не только угроза, но и что-то ещё — усталость, может быть, или боль.

— Я видела твою искру. Я видела, что она сделала. Такие, как ты... они не приносят ничего хорошего.

Он сглотнул, чувствуя, как горло пересохло.

— Я не знаю, что это за искра, — сказал он, и его голос был хриплым, полным отчаяния.

— Я не знаю, кто я. Но я не враг. Я... я видел куклу. Повозку. Я не хочу быть частью этой гнили. Я хочу понять.

Её глаза сузились, и он увидел, как её пальцы на рукояти ножа дрогнули. Она шагнула ближе, и он невольно напрягся, ожидая, что лезвие снова прижмётся к его горлу. Но вместо этого она остановилась, её взгляд задержался на его лице — на уставших серых глазах, в которых была не только боль, но и потерянность, как у человека, который забыл, кто он.

— Ты не врёшь, — сказала она, и её голос был тише, почти удивлённым.

— Но это не значит, что ты безопасен.

Она замолчала, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только треском углей в очаге и слабым шёпотом Рощи, который, казалось, проникал сквозь стены. Он видел, как она борется с собой — её инстинкты, отточенные выживанием в этом мире, кричали, что он угроза, что его нужно устранить. Но что-то в её взгляде — в той мимолётной мягкости, в тени сомнения — говорило, что она не безжалостна. Она была осторожной, как зверь, который слишком долго жил в окружении хищников.

— Убей меня, если хочешь, — сказал он, и его голос стал твёрже, несмотря на боль.

— Но я не уйду, пока не узнаю, что здесь происходит.

Лирия посмотрела на него, и на миг её лицо стало почти уязвимым, как будто его слова задели что-то в ней. Она медленно опустила нож, её рука всё ещё дрожала, но лезвие больше не угрожало.

— Вставай, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём уже не было той яростной злобы.

— Но дёрнешься — и я не промахнусь.

Он кивнул, медленно поднимаясь, стараясь не делать резких движений. Его раненая рука горела, но он заставил себя не обращать на это внимания. Он смотрел на Лирию, на её медные волосы, на амулеты, которые тихо звякнули, когда она отступила назад.

— Почему ты не убила меня? — спросил он, и его голос был полон любопытства, смешанного с усталостью.

— Ты могла.

Она фыркнула, но в этом звуке была не только насмешка, но и что-то похожее на горечь.

— Потому что я видела твои глаза, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом.

— Они... они как у нас. Как у тех, кто ещё не стал гнилью.

Она отвернулась, её взгляд упал на очаг, где угли тлели, испуская слабый дым.

— Но не думай, что я тебе доверяю, Мироходец, — добавила она, и её голос снова стал твёрдым.

— Ты всё ещё можешь быть концом всего.

Он смотрел на неё, чувствуя, как её слова оседают в груди, как пепел.

— Тогда помоги мне не быть концом, — сказал он, и его голос был полон решимости, несмотря на боль.

— Расскажи, что здесь происходит. Кто такие «мы»? Что такое эта гниль?

Лирия посмотрела на него, и её зелёные глаза были острыми, но уже не такими холодными.

— Ты хочешь правду? — спросила она, и её губы искривились в горькой усмешке.

— Она тебе не понравится. Но если ты готов её услышать, садись. И держи свою искру в узде.

Она указала на грубый деревянный стул у очага, и он медленно опустился на него, прижимая раненую руку к груди. Шёпот Рощи звучал в ушах, пепел падал, и он знал, что этот момент — её выбор пощадить его — был лишь началом. Он был Мироходцем, и этот мир, с его гнилью и тайнами, ждал его следующего шага.

Шёпот Рощи обволакивал деревню, как дыхание призрака, низкое и зловещее, проникая сквозь щели в стенах и смешиваясь с запахом древесного дыма. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, оседая на потрёпанной одежде, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на жгучую боль в раненой руке. Ожоги на ладони пульсировали, их узор, похожий на трещины в стекле, всё ещё дымился, напоминая о той дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что казалось реальным в этом мире, пропитанном гнилью и тайнами.

Лирия вела его через пустынные улицы Шёпота Рощи, её шаги были бесшумными, как у хищника, а волосы цвета меди мерцали в тусклом свете, как расплавленный металл. Амулеты на её поясе — пучки сушёных трав и кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — тихо позвякивали, как отголоски ритуала. Её зелёные глаза, острые и внимательные, то и дело оглядывались, проверяя, не дёрнется ли он, не станет ли угрозой. Но в её взгляде, несмотря на холодную решимость, мелькала тень сомнения, как будто его уставшие, потерянные глаза задели в ней что-то человеческое.

Она остановилась у приземистой хижины, чуть дальше от дома с дымящей трубой. Её стены, сложенные из потемневших брёвен, были покрыты пятнами кристаллической гнили, но дверь, обитая кожей, выглядела крепкой, как будто кто-то всё ещё заботился о защите. Лирия толкнула её, и изнутри хлынул густой, горьковатый запах сушёных трав, смешанный с чем-то едким, как лекарство.

— Входи, — бросила она, не оборачиваясь, её голос был твёрдым, но в нём звучала усталость.

— И не трогай ничего.

Он шагнул внутрь, и его взгляд сразу зацепился за стены, увешанные схемами и зарисовками. Грубые листы пергамента, приколотые ржавыми гвоздями, были покрыты чернильными набросками: мутировавшие растения с шипастыми листьями, существа с паучьими конечностями, похожие на ту тварь из поля, и странные, кристаллические структуры, испускающие свет. Рядом с рисунками были заметки, написанные торопливым, но аккуратным почерком, с пометками о «гнили», «фазе заражения» и «точке разрыва». Лирия изучала этот мир. Она боролась с ним.

В углу хижины, на лежанке из соломы и рваных одеял, раздался слабый стон. Он повернулся и замер, чувствуя, как сердце сжалось. На лежанке лежал старик, его кожа, серая и потрескавшаяся, была покрыта кристаллическими язвами. Они блестели, как осколки стекла, впиваясь в его плоть, и из некоторых сочилась молочно-белая жидкость, такая же, как в поле мёртвых огней. Его дыхание было хриплым, прерывистым, и каждый вдох, казалось, давался ему с мучительной болью. Его глаза, мутные от страдания, уставились в потолок, как будто он видел там что-то, чего не видел никто другой.

— Кто это? — спросил он, и его голос дрогнул, выдавая смесь ужаса и жалости.

Лирия не ответила сразу. Она подошла к грубому деревянному столу, заваленному пучками трав, глиняными горшками и инструментами, похожими на хирургические, но покрытыми пятнами ржавчины и гнили. Она взяла небольшую миску с тёмной, горько пахнущей мазью и кивнула ему на стул.

— Садись, — сказала она, её голос был холодным, но в нём мелькнула тень усталости.

— Покажи руку.

Он опустился на стул, прижимая раненую руку к груди. Боль была острой, как раскалённая игла, но он заставил себя протянуть ладонь. Лирия присела рядом, её движения были точными, как у врача, но в её глазах всё ещё была настороженность. Она взяла его руку, и он вздрогнул от её прикосновения — её пальцы были холодными, но сильными.

— Не дёргайся, — буркнула она, нанося мазь на ожоги. Запах был резким, горьким, как полынь, смешанная с чем-то металлическим. Мазь жгла, но боль стала другой — не такой дикой, а словно приглушённой, как будто рана засыпала.

— Эта рана... — начала она, её голос был тише, и она нахмурилась, разглядывая ожоги.

— Она похожа на их следы. На следы гнили. Но... — Она замолчала, её пальцы замерли, и он увидел, как её зелёные глаза внимательно изучают узор трещин на его ладони.

— Она другая. Чистая.

Он посмотрел на неё, чувствуя, как её слова оседают в груди, как пепел.

— Чистая? — переспросил он, и его голос был хриплым, полным непонимания.

— Это моя искра. Она спасла меня, но... она же меня и ранила.

Лирия подняла взгляд, и на миг её лицо стало почти уязвимым.

— Ты не из гнили, — сказала она, и её голос был полон странной смеси подозрения и удивления.

— Но ты не человек. Не совсем.

Он стиснул зубы, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная.

— Тогда кто я? — спросил он, и его голос стал громче, полным отчаяния.

— Ты назвала меня Мироходцем. Откуда ты знаешь это слово? Что оно значит?

Лирия отвернулась, её взгляд упал на старика, который снова застонал, его кристаллические язвы слабо мигнули в свете очага.

— Мироходцы... — начала она, и её голос был тихим, почти шёпотом.

— Они приходили раньше. Они всегда приносили перемены. Иногда спасение. Иногда разрушение.

Она замолчала, её пальцы сжали миску с мазью, и он увидел, как её лицо напряглось, как будто воспоминания ранили её так же, как его искра.

— А он? — спросил он, кивнув на старика.

— Это... гниль сделала с ним?

Лирия кивнула, её губы сжались в тонкую линию.

— Это всё, что осталось от нашей деревни, — сказала она, и её голос был полон горечи.

— Гниль забирает всех. Она проникает в кожу, в кости, в разум. Она превращает нас в тех тварей, что ты видел в поле.

Он посмотрел на старика, на его язвы, и почувствовал, как холод сжимает сердце.

— А ты? — спросил он, его голос был тише, но в нём звучала сталь.

— Почему ты ещё здесь? Почему ты борешься?

Лирия посмотрела на него, и её зелёные глаза были острыми, но в них мелькнула тень боли.

— Потому что кто-то должен, — сказала она.

— Кто-то должен остановить это. Я изучаю гниль, ищу способ её уничтожить. Но ты... — Она замолчала, её взгляд снова упал на его руку.

— Твоя искра. Она может быть ключом. Или концом.

Он сжал кулак, игнорируя боль от мази.

— Тогда помоги мне, — сказал он, и его голос был полон решимости.

— Если моя искра — ключ, я хочу использовать её. Я хочу остановить это.

Лирия посмотрела на него, и её лицо было непроницаемым, но в её глазах мелькнула искра надежды — слабая, но настоящая.

— Это не так просто, Мироходец, — сказала она.

— Но если ты готов рискнуть, я покажу тебе, что знаю.

Она встала, её амулеты звякнули, и она указала на схемы на стене.

— Начнём с этого, — сказала она.

— Но будь готов. Правда о гнили... она сломает тебя, если ты не будешь достаточно силён.

Он кивнул, чувствуя, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала его. Но он был Мироходцем, и, проклятие или дар, он не сдастся. Пепел падал, очаг тлел, и он знал, что этот момент — начало пути, который изменит всё.

Хижина травницы была пропитана густым запахом сушёных трав, горьким и резким, с привкусом чего-то едкого, как лекарство, смешанное с дымом очага. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на его спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Ожоги на ладони, теперь покрытые горько пахнущей мазью и обмотанные грубой тканью, всё ещё жгли, но боль стала приглушённой, как далёкий гул. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что казалось реальным в этом мире, пропитанном кристаллической гнилью и шёпотом Рощи.

Лирия сидела напротив него, её зелёные глаза, острые, как лезвия, внимательно следили за каждым его движением. Её медные волосы мерцали в тусклом свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — тихо позвякивали, когда она наклонялась, чтобы закрепить повязку на его руке. Её движения были точными, почти механическими, но в них чувствовалась усталость, как будто она несла на плечах груз, который не могла сбросить. На стенах хижины висели схемы мутировавших растений и существ, их чернильные линии извивались, как серебристые прожилки в земле, напоминая о гнили, которая пожирала этот мир.

В углу на лежанке стонал старик, его кристаллические язвы слабо мерцали в свете углей, и каждый его хриплый вдох был как напоминание о том, что Шёпот Рощи умирает. Он смотрел на старика, чувствуя, как в груди сжимается что-то тяжёлое — не только жалость, но и страх, что этот мир может сделать с ним то же самое. Лирия закончила перевязку и откинулась назад, вытирая руки о потёртую кожаную куртку. Её взгляд скользнул по его лицу, по уставшим серым глазам, по нелепым очкам-гогглам, которые сидели на лбу, как чужеродный артефакт.

— Как тебя зовут, пришлый? — спросила она, её голос был низким, с лёгкой насмешкой, но в нём мелькнула искренняя любопытство.

Он замер, её вопрос ударил, как молот. Его разум метнулся в пустоту, туда, где должны были быть воспоминания, имя, что-то, что делало его кем-то. Но там была только тьма. Он попытался вспомнить — лицо, голос, место, — но всё, что он видел, это пепел, падающий с неба, и поле мёртвых огней. Он растерянно покачал головой, его губы дрогнули, и он почувствовал, как в горле встаёт ком.

— Я... не знаю, — пробормотал он, и его голос был хриплым, полным отчаяния.

— Я не помню.

Лирия прищурилась, её взгляд стал острее, но в нём не было той холодной злобы, что раньше. Она склонила голову, разглядывая его, как будто пыталась разобрать пазл. Её глаза пробежались по его потрёпанной одежде, по грязи на лице, по нелепым очкам, которые он всё время поправлял.

— Странный ты... какой-то... — начала она, и её губы искривились в лёгкой, почти насмешливой улыбке.

— Лололошка.

Имя, брошенное в шутку, повисло в тишине хижины, как искра в темноте. Оно было нелепым, чужим, но оно было чем-то. Впервые за всё время в этом мире у него появилось что-то своё. Имя. Пусть и насмешливое, пусть и не его, но оно было якорем, за который он мог ухватиться. Он посмотрел на Лирию, и его губы дрогнули в слабой улыбке, несмотря на боль в руке и пустоту в груди.

— Лололошка, — повторил он тихо, пробуя слово на вкус. Оно звучало странно, но в нём была жизнь.

— Пойдёт.

Лирия фыркнула, но её взгляд смягчился, и на миг она показалась не воином, не защитницей, а просто человеком, уставшим от борьбы.

— Не привыкай, — сказала она, но в её голосе не было прежней резкости.

— Это не значит, что я тебе доверяю.

Он кивнул, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, напоминая о своей силе — и своей цене.

— Я не прошу доверия, — сказал он, и его голос стал твёрже, несмотря на усталость.

— Я прошу ответов. Что такое эта гниль? Что такое Мироходец? И... — Он замялся, глядя на старика в углу.

— Можно ли его спасти?

Лирия отвернулась, её взгляд упал на очаг, где угли тлели, испуская слабый дым. Её пальцы сжали амулет на поясе — маленький череп, покрытый кристаллической коркой.

— Гниль... — начала она, и её голос был полон горечи.

— Она не просто болезнь. Она — этот мир. Она пожирает всё — людей, землю, даже память. Мы пытались бороться, но она сильнее. — Она посмотрела на старика, и её лицо напряглось.

— Он был последним, кто знал, как с ней справляться. Но теперь...

Она замолчала, и он увидел, как её глаза блестят, но она быстро моргнула, прогоняя слабость.

— А Мироходец? — спросил он, и его голос был тише, почти умоляющим.

— Почему ты назвала меня так?

Лирия посмотрела на него, и её зелёные глаза были острыми, но в них мелькнула тень надежды.

— Мироходцы — это те, кто приходит из других миров, — сказала она.

— Они несут искру, как ты. Но их сила... она может исцелять. Или разрушать. Ты — один из них. Но я не знаю, кто ты для нас — спасение или конец.

Он сжал кулак, чувствуя, как повязка на раненой руке натянулась.

— Я не хочу быть концом, — сказал он, и его голос был полон решимости.

— Я хочу бороться. Помоги мне.

Лирия посмотрела на него, и её лицо было непроницаемым, но в её глазах мелькнула искра — не силы, а чего-то человеческого.

— Тогда держи свою искру в узде, Лололошка, — сказала она, и её губы снова искривились в слабой улыбке.

— Потому что этот мир не прощает ошибок.

Она встала, её амулеты звякнули, и она указала на дверь.

— Отдыхай. Завтра я покажу тебе, что знаю. Но будь готов. Гниль не спит.

Он кивнул, чувствуя, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала его. Пепел падал, очаг тлел, и он смотрел на свои перевязанные ожоги, на очки-гогглы, которые всё ещё держались на лбу. У него было имя — Лололошка, пусть и чужое. У него было убежище, пусть и временное. Но он был в деревне, умирающей от чумы, с девушкой, которая ему не доверяла, и с силой, которая пугала его самого.

— Я готов, — прошептал он, и его голос был едва слышен в тишине хижины. Он был Мироходцем, и его путь только начинался.

Под глава 1: Утро в умирающем мире

Лололошка проснулся не от боли, как ожидал, а от звука. Хриплое, прерывистое дыхание старика в углу хижины разрезало тишину, как ржавый нож, каждый вдох был борьбой, словно воздух сам по себе был ядом. Над этим звуком, почти заглушая его, плыл другой — тихий, монотонный шёпот Лирии, сидящей у очага. Её голос, низкий и ритмичный, сливался с потрескиванием углей, как древний напев, который она, возможно, и сама не осознавала. Хижина пахла горькими лекарствами, дымом и пылью, смешанными с едким привкусом кристаллической гнили, что просачивалась в этот мир, как чума. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, видимого сквозь щели в крыше, оседая на потрёпанных досках пола, на его спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на тупую боль, пульсирующую в раненой руке.

Повязка на ладони, пропитанная мазью Лирии, натянулась, когда он шевельнулся, и боль, хоть и приглушённая, напомнила о той дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Ожоги, скрытые под тканью, всё ещё жгли, как угли, тлеющие под пеплом. Он лежал на грубой лежанке из соломы и рваных одеял, чувствуя, как её неровности впиваются в спину, и смотрел в потолок, где кристаллические прожилки, как вены, вились по балкам, слабо мерцая в тусклом свете утра.

Шёпот Рощи был здесь, в этой хижине, в каждом скрипящем половице, в каждом вздохе старика, в каждом слове Лирии. Он был живым, зловещим, но, как ни странно, успокаивающим — как временное убежище в сердце мира, умирающего от чумы. Лололошка медленно сел, стараясь не потревожить раненую руку, и его взгляд упал на Лирию. Она сидела у очага, склонившись над деревянным столом, заваленным пучками сушёных трав и глиняными горшками. Её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, двигались с точностью хирурга, перебирая стебли, отщипывая листья, бросая их в миску с тёмной, вязкой жидкостью. Она не смотрела на него, но он знал — она чувствовала, что он проснулся.

— Доброе утро, — сказал он, и его голос, хриплый от сна и боли, прозвучал тише, чем он хотел.

Лирия не ответила, только её пальцы на миг замерли, прежде чем продолжить работу. Её медные волосы, собранные в неряшливый узел, мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — тихо звякнули, когда она наклонилась за очередным стеблем.

— Не доброе, — бросила она наконец, не поднимая глаз. Её голос был холодным, но без той резкой злобы, что была вчера. — И не утро. Здесь нет утра. Только пепел и гниль.

Он сглотнул, чувствуя, как её слова оседают в груди, как тот же пепел, что падал с неба. Он посмотрел на свою руку, на повязку, которая уже начала пропитываться чем-то тёмным — мазью или, может быть, кровью. Боль была тупой, но постоянной, как напоминание о его искре, о силе, которая пугала его не меньше, чем этот мир.

— Как он? — спросил он, кивнув на старика в углу. Его голос был тише, полным осторожной жалости. Старик снова застонал, его кристаллические язвы слабо мигнули, как будто откликнулись на звук.

Лирия не обернулась, но её плечи напряглись, и он увидел, как её пальцы сжали стебель травы чуть сильнее, чем нужно.

— Жив, — сказала она, и её голос был сухим, но в нём мелькнула тень боли.

— Пока.

Она встала, её движения были резкими, но точными, как у человека, который давно привык держать себя в узде. Она подошла к столу, взяла тряпку, смоченную в горьком отваре, и направилась к старику. Её руки, несмотря на царапины и мозоли, двигались с удивительной бережностью, когда она протирала его лоб, обходя кристаллические язвы, которые, казалось, росли прямо из его кожи.

— Ты не спала, — сказал он, наблюдая за ней. Это не было вопросом, а скорее констатацией. Тёмные круги под её зелёными глазами, напряжённая линия её губ — всё говорило о том, что она не позволяла себе отдыхать.

— Спать? — Лирия фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только усталость.

— Спать — это роскошь, Лололошка. Здесь каждая минута, когда ты не смотришь по сторонам, может стоить тебе жизни.

Он кивнул, чувствуя, как её слова впиваются в него, как шипы. Имя — Лололошка — всё ещё звучало чуждо, но оно было его, пусть и подаренное в насмешку. Он посмотрел на свои руки, на перевязанную ладонь, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто напоминая о себе.

— Ты всё ещё думаешь, что я опасен? — спросил он, и его голос был полон осторожного вызова.

Лирия остановилась, её рука с тряпкой замерла над лбом старика. Она медленно повернулась, её зелёные глаза встретились с его, и на миг он увидел в них не только подозрительность, но и что-то ещё — любопытство, смешанное с усталостью.

— Ты не просто опасен, — сказала она, и её голос был тише, но твёрже.

— Ты неизвестность. А неизвестность в этом мире убивает быстрее, чем гниль.

Она вернулась к очагу, бросив тряпку в миску с отваром, и её амулеты звякнули, как отголоски её слов. Он смотрел на неё, чувствуя, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала его — или её. Но в этой хижине, среди запаха трав и дыма, он чувствовал себя в безопасности, пусть и временной. Он был Мироходцем, и, проклятие или дар, он найдёт ответы.

— Тогда расскажи мне, — сказал он, и его голос стал твёрже, несмотря на боль.

— Что такое эта гниль? И почему ты называешь меня Мироходцем?

Лирия посмотрела на него, и её губы искривились в слабой, горькой улыбке.

— Раз проснулся — слушай, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём мелькнула искра чего-то нового.

— Но не жди, что тебе понравится то, что ты услышишь.

Она указала на стену, где висели схемы и зарисовки, и он понял, что этот разговор изменит всё. Пепел падал, шёпот Рощи звучал в ушах, и его путь, полный боли и тайн, только начинался.

Свет багрово-фиолетового неба, пробивающийся сквозь щели в крыше хижины, был холодным, но он придавал комнате странную, почти призрачную ясность. Пепел падал, как снег, оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он поправил, несмотря на тупую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, когда он сел на лежанке, и ожоги под ней запульсировали, как будто напоминая о той дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Запах сушёных трав, дыма и пыли смешивался с едким привкусом кристаллической гнили, пропитавшей этот мир, но в этом запахе было что-то живое, что-то, что держало его в реальности.

Лололошка медленно осмотрел хижину, его серые глаза, усталые, но внимательные, цеплялись за каждую деталь. Это был не просто дом — это был гибрид лаборатории и полевого госпиталя, место, где борьба за выживание превратилась в науку, пропитанную отчаянием. Стены, покрытые трещинами и пятнами гнили, были увешаны картами местности, нарисованными углём и чернилами. На них красными линиями были отмечены «зоны гнили» — области, где кристаллические наросты распространялись быстрее, чем чума. Некоторые карты были старыми, с выцветшими краями, другие — свежими, с ещё влажными чернилами, как будто Лирия не прекращала свою работу даже ночью.

На грубом деревянном столе, заваленном пучками трав и глиняными горшками, лежали инструменты — грубо выточенные из металла и камня, похожие на хирургические, но с неровными краями, как будто их создавали в спешке. Рядом стояли склянки с мутными жидкостями, от которых исходил резкий, химический запах, и глиняные плошки, в которых лежали образцы кристаллических наростов — маленькие, блестящие осколки, словно вырванные из тела этого мира. На полу валялись исписанные листы пергамента, покрытые зарисовками тварей: паучьи конечности, переплетённые корни, пульсирующие огоньки вместо голов. Каждая линия, каждый штрих на этих листах был пропитан одержимостью — Лирия не просто выживала, она изучала врага, разбирала его на части, как учёный, который знает, что времени почти не осталось.

— Это... твоя работа? — спросил Лололошка, его голос был хриплым, но в нём звучало неподдельное любопытство. Он кивнул на стену, где висела схема, изображающая тварь, похожую на ту, что напала на него в поле. Её кристаллическое тело было разрисовано стрелками, указывающими на «точки разрыва» — слабые места, где корни соединялись с кристаллами.

Лирия, всё ещё сидящая у очага, подняла взгляд. Её зелёные глаза, острые, как лезвия, на миг встретились с его, но она тут же отвернулась, продолжая перебирать травы. Её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, двигались с точностью, которая выдавала не только мастерство, но и упрямство.

— Работа? — фыркнула она, и в её голосе мелькнула горькая насмешка.

— Это не работа. Это война.

Она бросила пучок трав в миску, и её амулеты — кости и травы, переплетённые грубой нитью — звякнули, как отголоски её слов. Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как её ответ оседает в груди, как пепел, падающий с неба. Он медленно встал, стараясь не напрягать раненую руку, и подошёл к столу, его взгляд скользил по инструментам, по склянкам, по зарисовкам.

— Ты пытаешься найти лекарство? — спросил он, его голос был тише, полным осторожного уважения. Он провёл пальцами по краю стола, стараясь не касаться ничего, что могло бы вызвать её гнев.

Лирия замерла, её рука сжала стебель травы чуть сильнее, чем нужно.

— Лекарство? — переспросила она, и её голос стал резче, но в нём чувствовалась боль.

— Лекарства нет. Есть только способы замедлить... это. — Она кивнула на старика в углу, чьё хриплое дыхание стало чуть громче, как будто он услышал её слова.

— Но даже это не спасает.

Лололошка посмотрел на старика, на его кристаллические язвы, которые слабо мерцали, как осколки стекла, впиваясь в его кожу. Он почувствовал, как холод сжимает сердце, но заставил себя отвести взгляд и вернуться к столу. Его глаза остановились на глиняной плошке, где лежал маленький кристаллический нарост, размером с ноготь. Он был почти прозрачным, но внутри него пульсировал слабый оранжево-фиолетовый свет, как в поле мёртвых огней.

— Это... гниль? — спросил он, и его голос дрогнул, выдавая страх, который он пытался скрыть.

Лирия встала, её шаги были бесшумными, но амулеты звякнули, как предупреждение. Она подошла к столу и взяла плошку, её пальцы осторожно сжали её, как будто она держала яд.

— Это её семя, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём звучала усталость.

— Она начинается с пепла. Оседает на коже, проникает внутрь. А потом... — Она замолчала, её взгляд упал на старика, и он увидел, как её лицо напряглось, как будто она боролась с воспоминаниями.

— А потом ты становишься одним из них, — закончил он тихо, и его голос был полон горечи. Он посмотрел на свою перевязанную руку, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная.

— Но моя рана... ты сказала, она другая.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза были острыми, но в них мелькнула тень любопытства.

— Да, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом.

— Твоя искра... она не от гнили. Она чистая. И я хочу знать, почему.

Она поставила плошку на стол и указала на схему на стене — человеческий силуэт, пронизанный серебристыми прожилками, которые вились, как вены.

— Раз проснулся, — сказала она, и её голос стал твёрже, — слушай. Это не просто хижина. Это место, где я пытаюсь понять, как остановить этот мир от падения. И ты, Лололошка, можешь быть либо ключом, либо ещё одной проблемой.

Он кивнул, чувствуя, как её слова впиваются в него, как шипы. Шёпот Рощи звучал в ушах, пепел падал, и он знал, что эта хижина — не просто убежище. Это был фронт войны, которую Лирия вела в одиночку. И он, с его искрой и пустотой в памяти, теперь был частью этой войны.

Хижина травницы была пропитана запахом горьких лекарств, дыма и пыли, смешанных с едким привкусом кристаллической гнили, что просачивалась в этот мир, как чума. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на тупую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней запульсировали, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что казалось реальным в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как предупреждение.

Лирия стояла у стены, её фигура, освещённая слабым светом очага, казалась вырезанной из тени. Её медные волосы мерцали, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — тихо звякнули, когда она указала на схему, приколотую ржавым гвоздём. Человеческий силуэт, нарисованный углём и чернилами, был пронизан серебристыми прожилками, которые вились, как вены, от ног до головы, заканчиваясь кристаллическими наростами, что разрывали кожу. Рядом, на другом листе, была зарисовка лица — искажённого, с кристаллом, прорастающим прямо из глаза, как слеза, застывшая в агонии. Лололошка почувствовал, как холод сжимает сердце, и невольно сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке.

— Раз проснулся — слушай, — бросила Лирия, не оборачиваясь. Её голос был холодным, но в нём звучала сталь, как будто она не просто объясняла, а готовила его к войне.

— Это «Гниль».

Она ткнула пальцем в схему, её движения были резкими, но точными, как у человека, который видел слишком много и слишком мало надежды.

— Она начинается с пепла, — продолжила она, и её зелёные глаза мельком взглянули на него, проверяя, слушает ли он.

— Он падает с неба, оседает на коже, проникает в кровь. Сначала ты не замечаешь. Лёгкий зуд, слабость. Потом появляются они. — Она указала на кристаллические наросты на схеме.

— Они растут изнутри, пожирая тебя, пока ты не станешь одним из них. Или... — Она замолчала, её взгляд упал на зарисовку с кристаллом в глазу, и её лицо напряглось.

— Или одной из тех тварей в поле.

Лололошка смотрел на схему, чувствуя, как его желудок сжимается. Он вспомнил поле мёртвых огней, тварь с паучьими конечностями и пульсирующим огоньком вместо головы. Он вспомнил силуэты, застывшие внутри наростов, их искажённые лица, как будто они кричали, но не могли вырваться.

— Это... болезнь? — спросил он, его голос был хриплым, полным ужаса и непонимания.

— Как чума?

Лирия фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только горечь.

— Чума? — Она повернулась к нему, её глаза сузились, и он увидел в них тень боли, которую она пыталась скрыть.

— Чума забирает жизнь. Гниль... она забирает всё. Тело, разум, душу. Она превращает тебя в часть этого мира. В его раба.

Она подошла к столу, где лежали глиняные плошки с кристаллическими наростами, и взяла один из них. Он был маленький, почти прозрачный, но внутри пульсировал слабый оранжево-фиолетовый свет, как в поле. Лололошка невольно отшатнулся, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на этот осколок.

— Это её семя, — сказала Лирия, держа нарост так, чтобы свет очага отразился в нём.

— Оно повсюду. В пепле, в воздухе, в воде, если её не очистить. Оно ждёт. И когда ты слаб, оно начинает расти.

Он посмотрел на старика в углу, чьё хриплое дыхание стало тише, но всё ещё разрывало тишину.

Кристаллические язвы на его коже слабо мерцали, как будто они были живыми, как будто они дышали вместе с ним.

— А он... — начал Лололошка, его голос дрогнул.

— Он уже...

— Не говори этого, — оборвала его Лирия, и её голос стал резче, но в нём мелькнула тень отчаяния. Она поставила плошку на стол и сжала кулаки, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, побелели.

— Он ещё жив. И пока он дышит, я буду бороться.

Лололошка посмотрел на неё, чувствуя, как её слова оседают в груди, как пепел. Он видел её решимость, её боль, её одержимость. Она не просто выживала — она вела войну, и эта хижина, с её схемами и склянками, была её крепостью.

— А моя искра? — спросил он, и его голос стал тише, почти умоляющим.

— Ты сказала, она чистая. Она... может остановить это?

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза были острыми, но в них мелькнула тень надежды — слабая, но настоящая.

— Может, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём звучала осторожная искренность.

— А может, она уничтожит нас всех. Но пока ты здесь, я хочу знать, что она такое. И что ты такое.

Она указала на схему, где кристалл прорастал из глаза, и её голос стал твёрже.

— Это твой первый урок, Лололошка, — сказала она.

— Гниль не просто враг. Это часть этого мира. И если ты хочешь выжить, ты должен понять, как она работает.

Он кивнул, чувствуя, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня откликалась на её слова. Пепел падал, очаг тлел, и он знал, что этот урок — только начало. Он был Мироходцем, и, проклятие или дар, его искра была ключом. Но к чему — к спасению или к концу?

Хижина травницы была пропитана тяжёлым запахом горьких отваров, дыма и пыли, смешанных с едким привкусом кристаллической гнили, что медленно пожирала этот мир. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на тупую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней запульсировали, как эхо той дикой искры, что спасла его, но оставила шрамы. Шёпот Рощи, низкий и зловещий, звучал в ушах, как дыхание самой деревни, но в этой хижине, среди схем и склянок, он казался почти приглушённым, как будто её стены были последним бастионом против чумы.

Лололошка сидел на грубом стуле, его взгляд всё ещё цеплялся за схему на стене — человеческий силуэт, пронизанный серебристыми прожилками, с кристаллом, прорастающим из глаза, как кошмар, застывший в чернилах. Слова Лирии о гнили — о том, как она начинается с пепла, проникает в кровь и превращает людей в тварей — всё ещё жгли его, как ожоги на ладони. Но тишину разорвал новый звук — хриплый, мучительный стон старика в углу, чьё дыхание было таким слабым, что казалось, будто каждый вдох мог стать последним.

Лололошка повернулся, и его сердце сжалось. Старик лежал на лежанке из соломы и рваных одеял, его серая, потрескавшаяся кожа была покрыта кристаллическими язвами, которые слабо мерцали, как осколки стекла, впиваясь в его плоть. Из одной язвы сочилась молочно-белая жидкость, оставляя влажный след на одеяле. Его глаза, мутные от боли, смотрели в потолок, но в них не было жизни — только тень чего-то, что когда-то было человеком.

Лирия, стоявшая у стола, замерла, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, сжали пучок трав. Она медленно повернулась, и Лололошка увидел, как её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, на миг потемнели от боли. Она взяла глиняную миску с отваром, смочила в нём грубую тряпку и подошла к старику. Её движения были осторожными, почти нежными, как будто она боялась причинить ему ещё больше страдания. Она присела рядом, обходя кристаллические язвы, и начала протирать его лоб, её пальцы дрожали, несмотря на всю её силу.

— Это Элдер, — сказала она тихо, и её голос, впервые лишившись стальной резкости, был полон тоски.

— Он был нашим травником. Единственный, кто знал, как замедлить гниль.

Она замолчала, её рука замерла над его лбом, и Лололошка увидел, как её губы сжались, как будто она боролась с чем-то внутри.

— Теперь он... — продолжила она, её голос стал ещё тише, почти шёпотом, — сам стал моим учебным пособием.

Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как её слова впиваются в него, как шипы. Он видел, как она борется — не с гнилью, не с этим миром, а с собой. Элдер был не просто пациентом. Он был её наставником, возможно, кем-то ближе, и его страдания были её личной болью, её причиной сражаться, несмотря на отчаяние.

Его взгляд скользнул к прикроватной тумбочке, где лежала книга в потрёпанном кожаном переплёте. Её страницы, пожелтевшие и потрескавшиеся, начинали покрываться тонкой кристаллической коркой, как будто гниль добралась даже до знаний, которые Элдер оставил. Лололошка почувствовал, как холод сжимает сердце, и невольно сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке.

— Он научил тебя всему этому? — спросил он, его голос был хриплым, полным осторожной жалости.

Он кивнул на схемы, на склянки, на инструменты, разбросанные по столу.

Лирия не ответила сразу. Она продолжала протирать лоб Элдера, её движения были медленными, почти ритуальными.

— Он научил меня выживать, — сказала она наконец, и её голос был полон горечи.

— Он говорил, что знание — это единственное, что сильнее гнили. Но... — Она замолчала, её взгляд упал на книгу, и он увидел, как её глаза блестят, но она быстро моргнула, прогоняя слабость.

— Даже знание не спасло его.

Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как её боль отзывается в нём. Он не знал, кто он, не помнил своего прошлого, но её борьба, её упрямство, её тоска по человеку, которого она теряла, были такими человеческими, такими настоящими, что он невольно почувствовал связь с ней.

— Ты всё ещё борешься, — сказал он, и его голос стал твёрже, несмотря на усталость.

— За него. За всех.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза были острыми, но в них мелькнула тень чего-то нового — не надежды, но признания.

— Борьба — это всё, что у меня осталось, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём звучала сталь.

— Но не думай, что я делаю это ради тебя, Лололошка. Ты всё ещё загадка. И я не люблю загадки.

Она встала, её амулеты звякнули, и она вернулась к столу, бросив тряпку в миску с отваром. Лололошка смотрел на неё, на её напряжённые плечи, на её руки, покрытые шрамами, и чувствовал, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала их обоих. Он был Мироходцем, и его искра, его боль, его пустота в памяти были частью этой войны. Но теперь он знал, что Лирия — не просто воин. Она была человеком, который терял всё, но не сдавался. И это делало её сильнее, чем он мог себе представить.

— Расскажи мне больше, — сказал он, и его голос был полон решимости.

— Если знание — это оружие, я хочу его.

Лирия посмотрела на него, и её губы искривились в слабой, горькой улыбке.

— Тогда держись крепче, — сказала она.

— Потому что знание в этом мире ранит не меньше, чем твоя искра.

Пепел падал, очаг тлел, и шёпот Рощи звучал, как обещание новых тайн. Его путь, полный боли и вопросов, только начинался.

Хижина травницы была пропитана запахом горьких отваров, дыма и пыли, смешанных с едким привкусом кристаллической гнили, что медленно пожирала этот мир. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на тупую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней запульсировали, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что казалось реальным в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как предупреждение.

Стены хижины, покрытые трещинами и пятнами гнили, были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе лежали грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание разрывало тишину, а кристаллические язвы на его коже мигали в такт его слабым вдохам. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лирия стояла у стола, её медные волосы мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она повернулась к Лололошке. Её зелёные глаза, острые, как лезвия, изучали его, но в них не было тепла — только холодная настороженность, смешанная с тенью любопытства. Она только что рассказала ему о гнили, о том, как она проникает в кровь, превращая людей в тварей, и её слова всё ещё висели в воздухе, как пепел, оседая в его груди.

Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как её боль и решимость отзываются в нём. Он видел её борьбу, её одержимость, её тоску по Элдеру, который был не просто наставником, а, возможно, последним человеком, связывавшим её с прошлым. Но её холодность, её недоверие всё ещё стояли между ними, как невидимая стена. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и решился задать вопрос, который жёг его изнутри.

— Почему ты мне помогаешь? — спросил он, его голос был хриплым, но в нём звучала смесь любопытства и вызова.

— Ты могла убить меня. Но вместо этого ты перевязала мою руку. Почему?

Лирия замерла, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, сжали пучок трав, который она держала. Она медленно повернулась, её зелёные глаза снова стали холодными, как лёд, и в них не было ни капли той уязвимости, что он видел, когда она говорила об Элдере.

— Я не помогаю, — отрезала она, и её голос был резким, как удар ножа.

— Я изучаю.

Она шагнула ближе, её движения были плавными, но напряжёнными, как у хищника, который ещё не решил, нападать или отступить. Она остановилась в шаге от него, её глаза сузились, и он почувствовал, как её взгляд проникает в него, как будто она пыталась разобрать его на части.

— Твоя рана от искры, — продолжила она, её голос стал тише, но в нём звучала сталь.

— Она затягивается не так, как от гнили. Она чистая. Ты — аномалия. А любая аномалия может быть либо оружием, либо ключом.

Она наклонилась ближе, так что он почувствовал запах трав от её амулетов, и её глаза, холодные и внимательные, встретились с его.

— Так что это не помощь, Лололошка, — сказала она, и её голос был полон холодной решимости.

— Это сделка. Ты даёшь мне ответы о своей силе, а я... я пока не убиваю тебя.

Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как её слова впиваются в него, как шипы. Он видел её подозрительность, её страх перед неизвестностью, но он видел и её ум — острый, как её нож, и её отчаяние, которое она прятала за холодной маской. Он сжал кулак, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова.

— Сделка? — переспросил он, и его голос стал твёрже, несмотря на усталость.

— А что, если я не знаю ответов? Я не помню, кто я. Не помню, откуда эта искра.

Лирия фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только усталость.

— Тогда тебе лучше начать вспоминать, — сказала она, и её губы искривились в горькой усмешке.

— Потому что в этом мире незнание — это смерть.

Она отступила назад, её амулеты звякнули, и она повернулась к столу, начав перебирать склянки, как будто разговор был закончен. Но Лололошка не сводил с неё глаз. Он видел, как её плечи напряглись, как её пальцы, покрытые шрамами, двигались с точностью, но дрожали от усталости. Она не доверяла ему, но она не убила его. И это, в этом умирающем мире, было чем-то большим, чем просто сделка.

— А если я найду ответы? — спросил он, и его голос был полон осторожного вызова.

— Что тогда?

Лирия замерла, её рука остановилась над склянкой с мутной жидкостью. Она не обернулась, но он увидел, как её голова слегка наклонилась, как будто она обдумывает его слова.

— Тогда, — сказала она, и её голос был тише, но в нём звучала тень надежды, — мы, возможно, сможем остановить эту гниль. Или хотя бы умереть, пытаясь.

Она повернулась, её зелёные глаза встретились с его, и на миг он увидел в них не только холод, но и искру — не силы, а чего-то человеческого. Пепел падал, шёпот Рощи звучал в ушах, и он знал, что их сделка — это не дружба, не доверие, а хрупкое, напряжённое партнёрство, рождённое в сердце умирающего мира. Он был Мироходцем, и его искра, его пустота, его вопросы были частью этой войны. Но теперь у него была цель — не просто выжить, а доказать, что он больше, чем аномалия.

Подглава 2: Искра не только в груди

Хижина травницы была пропитана запахом горьких отваров, едкого дыма и пыли, смешанных с приторной сладостью кристаллической гнили, что медленно пожирала этот мир. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как предостережение.

Стены хижины, покрытые трещинами и пятнами гнили, были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание разрывало тишину, а кристаллические язвы на его коже мигали в такт его слабым вдохам. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лирия стояла у стола, её медные волосы мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она с раздражением бросила инструмент на стол. Перед ней возвышалась сложная конструкция — фильтр для воды, собранный из глиняных сосудов, кусков угля и переплетённых трубок, выточенных из выдолбленных стеблей какого-то растения. Трубки, грубые и неровные, были соединены металлической скобой, но она была погнута, и из щели сочилась мутная вода, пахнущая ржавчиной и гнилью. Лирия сжала кулаки, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, побелели от напряжения.

— Проклятье! — вырвалось у неё, и она ударила кулаком по столу, так что склянки задребезжали, а одна из них едва не опрокинулась.

— Без чистой воды отвары бесполезны!

Её голос, обычно холодный и твёрдый, дрожал от злости и отчаяния. Она схватила погнутую скобу и попыталась выпрямить её, но металл не поддавался, и она швырнула её на стол, так что та звякнула, как сломанная надежда. Лололошка, сидевший на стуле у стены, смотрел на неё, чувствуя, как её гнев отзывается в нём. Он видел её борьбу, её упрямство, её страх, спрятанный за маской решимости.

— Что случилось? — спросил он, его голос был хриплым, но в нём звучала осторожная забота. Он медленно встал, стараясь не напрягать раненую руку, и подошёл к столу, его взгляд скользнул по фильтру.

Лирия повернулась, её зелёные глаза сузились, и на миг он подумал, что она сейчас прикажет ему отойти. Но вместо этого она фыркнула, её губы искривились в горькой усмешке.

— Сломалось, — бросила она, кивнув на фильтр.

— Скоба, что держит трубки, погнулась. Без неё вода не проходит через уголь. А без чистой воды... — Она замолчала, её взгляд упал на Элдера, чьё хриплое дыхание стало чуть громче, как будто он откликнулся на её слова.

— Без чистой воды он умрёт быстрее.

Лололошка посмотрел на фильтр, на глиняные сосуды, покрытые пятнами гнили, на трубки, которые выглядели так, будто их вырезали из костей этого мира. Он почувствовал, как что-то в груди шевельнулось — не искра, а что-то другое, смутное, как эхо забытого знания.

— Можно посмотреть? — спросил он, и его голос был тише, но в нём звучала странная уверенность.

Лирия прищурилась, её взгляд был полон недоверия, но она отступила на шаг, скрестив руки на груди.

— Валяй, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём мелькнула тень любопытства.

— Только не сломай ещё больше.

Лололошка наклонился над фильтром, его пальцы, несмотря на боль в раненой руке, осторожно коснулись погнутой скобы. Металл был грубым, покрытым ржавчиной, но он чувствовал, как его руки двигаются почти сами по себе, как будто знали, что делать. В голове вспыхивали образы — схемы, чертежи, механизмы, которых он не помнил, но которые казались знакомыми. Он взял нож Лирии, лежавший на столе, и начал осторожно подправлять скобу, его движения были медленными, но точными.

— Ты хоть знаешь, что делаешь? — спросила Лирия, её голос был резким, но она не отводила глаз от его рук.

— Не знаю, — честно ответил он, не поднимая взгляда.

— Но... я чувствую, что могу это починить.

Лирия фыркнула, но не остановила его. Она стояла рядом, её амулеты тихо звякнули, когда она склонилась ближе, наблюдая за его работой. Лололошка нашёл кусок проволоки среди инструментов на столе и начал обматывать скобу, укрепляя её, чтобы она держала трубки. Его пальцы, несмотря на боль, двигались с уверенностью, как будто они помнили то, что забыл его разум.

Через несколько минут он отступил назад, и фильтр издал тихий булькающий звук — вода начала медленно просачиваться через уголь, очищаясь. Лололошка посмотрел на свои руки, как будто видел их впервые, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, но на этот раз не с болью, а с чем-то похожим на удовлетворение.

Лирия уставилась на фильтр, её зелёные глаза расширились, и на миг её лицо утратило привычную холодность.

— Как ты... — начала она, но замолчала, её взгляд метнулся к нему, полный удивления и подозрения.

— Не знаю, — сказал он, и его голос был полон усталости, но в нём мелькнула слабая улыбка.

— Просто... получилось.

Лирия посмотрела на него, её губы сжались, но в её глазах мелькнула тень уважения — неохотного, но искреннего. Она отвернулась, скрывая эмоции, и пробормотала:

— Может, ты и не совсем бесполезен, Лололошка.

Пепел падал, шёпот Рощи звучал в ушах, и он знал, что этот момент — его умение, его инстинкт — был ещё одной частью пазла, который он не мог собрать. Он был Мироходцем, и его искра, его руки, его забытые знания были частью этой войны. Но теперь он доказал, что может быть не только угрозой, но и союзником.

Хижина травницы была пропитана густым запахом горьких отваров, едкого дыма и пыли, смешанных с приторной сладостью кристаллической гнили, что медленно пожирала этот мир. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как зловещее предупреждение.

Стены хижины, покрытые трещинами и пятнами гнили, были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание разрывало тишину, а кристаллические язвы на его коже мигали в такт его слабым вдохам. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лирия стояла у стола, её медные волосы мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — звякнули, когда она с раздражением швырнула погнутую металлическую скобу на стол. Фильтр для воды — сложная конструкция из глиняных сосудов, кусков угля и переплетённых трубок, выточенных из выдолбленных стеблей — был сломан, и мутная вода сочилась из щели, оставляя лужу на столе, пахнущую ржавчиной и гнилью. Лирия сжала кулаки, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, побелели от напряжения, и она ударила по столу, так что склянки задребезжали.

— Проклятье! — вырвалось у неё, и её голос дрожал от злости и отчаяния.

— Без чистой воды отвары бесполезны!

Лололошка, сидевший на стуле у стены, смотрел на неё, чувствуя, как её гнев отзывается в нём. Он видел её борьбу, её упрямство, её страх, спрятанный за маской решимости. Их сделка — его ответы о силе в обмен на её временное милосердие — всё ещё висела между ними, как натянутая струна, но он чувствовал, что должен что-то сделать. Он медленно встал, стараясь не напрягать раненую руку, и шагнул к столу, его взгляд скользнул по фильтру, по погнутой скобе, по луже мутной воды.

— Дай посмотреть, — сказал он, его голос был хриплым, но в нём звучала странная уверенность, как будто что-то внутри него знало, что делать.

Лирия повернулась, её зелёные глаза сузились, и на миг он подумал, что она сейчас прикажет ему отойти. Её лицо было напряжённым, полным недоверия, но она отступила на шаг, скрестив руки на груди, её амулеты тихо звякнули.

— Ты серьёзно? — спросила она, и её голос был резким, с лёгкой насмешкой.

— Ты даже не знаешь, кто ты, а теперь хочешь чинить это?

Лололошка не ответил, его взгляд был прикован к фильтру. Он взял погнутую скобу, его пальцы, несмотря на боль в раненой руке, двигались с удивительной ловкостью, как будто они помнили то, что забыл его разум. В голове вспыхивали образы — схемы, чертежи, механизмы, которых он не мог вспомнить, но которые казались знакомыми, как старый сон. Он повернул скобу, изучая её трещины, её слабые места, и его пальцы, словно по инстинкту, потянулись к ножу Лирии, лежавшему на столе.

— Эй, осторожно, — буркнула она, но её голос был тише, и она не остановила его, её глаза внимательно следили за его движениями.

Лололошка не ответил. Его пальцы, грубые и покрытые грязью, двигались сами собой, как будто ведомые невидимой силой. Он взял кусок проволоки из кучи инструментов на столе, его здоровая рука ловко обмотала её вокруг скобы, укрепляя слабое место. Нож Лирии, острый, но потёртый, стал продолжением его руки — он аккуратно подрезал края, выравнивая металл, пока скоба не начала держать трубки. Его движения были точными, почти механическими, но в них была странная грация, как будто он не думал, а просто знал.

Лирия стояла рядом, её дыхание было тихим, но напряжённым, и он чувствовал её взгляд, острый, как её нож. Он вставил скобу обратно в фильтр, затянул проволоку, и конструкция издала тихий булькающий звук — вода начала медленно просачиваться через уголь, очищаясь. Лололошка отступил назад, его пальцы всё ещё дрожали от напряжения, и он посмотрел на свои руки, как будто видел их впервые. Повязка на раненой ладони натянулась, ожоги жгли, но в груди не было боли — только тепло, как будто искра в нём откликнулась на этот маленький триумф.

— Как ты это сделал? — спросила Лирия, её голос был тише, полным неподдельного удивления. Она наклонилась к фильтру, её пальцы коснулись трубок, проверяя, держат ли они. Вода текла чистая, без мутного осадка.

Лололошка пожал плечами, его серые глаза были полны растерянности, но в них мелькнула слабая улыбка.

— Не знаю, — честно сказал он, его голос был хриплым, но в нём звучала странная гордость.

— Мои руки... они просто знали, что делать.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них не было прежней холодности. Она склонила голову, изучая его, как будто он был ещё одной схемой на её стене — загадкой, которую она не могла разгадать.

— Ты не просто Мироходец, — сказала она, и её голос был полон осторожного уважения.

— У тебя есть... что-то ещё. Инстинкт.

Она отвернулась, её амулеты звякнули, и она начала переставлять склянки на столе, как будто пыталась скрыть своё удивление. Но Лололошка видел, как её плечи расслабились, как её маска непроницаемости дала трещину. Он посмотрел на фильтр, на чистую воду, капающую в глиняный сосуд, и почувствовал, как шёпот Рощи стал чуть тише, как будто деревня признала его вклад.

— Это значит, что я полезен? — спросил он, и в его голосе мелькнула лёгкая насмешка, но за ней скрывалась надежда.

Лирия фыркнула, но её губы искривились в слабой улыбке.

— Не обольщайся, Лололошка, — сказала она, но её голос был мягче, чем раньше.

— Но, возможно, ты не совсем бесполезен.

Пепел падал, очаг тлел, и он знал, что этот момент — его инстинкт, его умение — был ещё одной частью пазла его прошлого. Он был Мироходцем, но его искра была не только в груди. Она была в его руках, в его разуме, в знаниях, которые он не помнил, но которые всё ещё жили в нём. И теперь, в этой умирающей деревне, он начал доказывать, что может быть больше, чем аномалия.

Хижина травницы была пропитана тяжёлым запахом горьких отваров, едкого дыма и пыли, смешанных с приторной сладостью кристаллической гнили, что медленно пожирала этот мир. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как зловещий напев.

Стены хижины, покрытые трещинами и пятнами гнили, были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание разрывало тишину, а кристаллические язвы на его коже мигали в такт его слабым вдохам. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Фильтр для воды, стоящий на столе, издал тихий булькающий звук, и чистая вода, лишённая мутного осадка, начала медленно капать в глиняный сосуд. Лололошка отступил назад, его пальцы всё ещё дрожали от напряжения, и он смотрел на свои руки, как будто видел их впервые. Повязка на раненой ладони натянулась, ожоги жгли, но в груди не было боли — только тепло, как будто искра в нём откликнулась на этот маленький триумф. Он починил фильтр — не задумываясь, не понимая, как, но его руки знали, что делать, словно в них жила другая искра, не та, что горела в груди, а та, что рождалась из забытых знаний.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, обычно холодные и острые, как лезвия, были широко раскрыты. Она смотрела на фильтр, на капли чистой воды, стекающие в сосуд, и её лицо, всегда скрытое маской непроницаемости, дало трещину. Её губы приоткрылись, как будто она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она перевела взгляд на Лололошку, и в её глазах мелькнуло чистое, неподдельное удивление, как будто она впервые увидела его не как угрозу, не как аномалию, а как человека.

— Как ты... — начала она, её голос был тише, чем обычно, и в нём звучала растерянность, смешанная с чем-то похожим на восхищение.

Лололошка пожал плечами, его серые глаза, усталые и потерянные, были полны той же растерянности. Он посмотрел на свои руки, на перевязанную ладонь, на пальцы, всё ещё испачканные ржавчиной от погнутой скобы и проволоки.

— Не знаю, — честно ответил он, и его голос был хриплым, но в нём мелькнула слабая улыбка.

— Я просто... почувствовал, что могу это сделать.

Лирия склонила голову, её медные волосы, мерцающие в свете очага, упали на плечо, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — тихо звякнули, когда она шагнула ближе. Она наклонилась к фильтру, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, осторожно коснулись трубок, проверяя, держат ли они. Вода текла ровно, без мутного осадка, и она медленно выпрямилась, её взгляд снова вернулся к Лололошке.

— Ты починил его, — сказала она, и её голос был полон сложного любопытства, как будто она пыталась разгадать головоломку.

— Не просто починил. Улучшил. Эта скоба... она прочнее, чем была.

Лололошка посмотрел на фильтр, на чистую воду, капающую в сосуд, и почувствовал, как в груди шевельнулось что-то новое — не искра силы, а искра гордости. Он не знал, откуда взялись эти знания, эти движения, но они были частью него, как кремень и сталь в его кармане.

— Это... случайно вышло, — сказал он, и его голос был полон неуверенности, но в нём звучала надежда.

— Я не думал. Мои руки просто... знали.

Лирия фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только лёгкое удивление. Она скрестила руки на груди, её амулеты звякнули, и она посмотрела на него, как будто видела его впервые. Её маска холодной решимости, которую она носила, как броню, треснула, и за ней мелькнула тень чего-то человеческого — не доверия, но сложного, осторожного интереса.

— Знали, значит, — сказала она, и её губы искривились в слабой, почти неохотной улыбке.

— Ты не только Мироходец с этой своей искрой. Ты... что-то ещё.

Она замолчала, её взгляд скользнул по его лицу, по нелепым очкам-гогглам на лбу, по потрёпанной одежде, по перевязанной руке. Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел, падающий с неба. Он не знал, кто он, но в этот момент он почувствовал себя больше, чем просто аномалией. Он был полезен. Он был нужен.

— Это значит, что я не совсем бесполезен? — спросил он, и в его голосе мелькнула лёгкая насмешка, но за ней скрывалась надежда.

Лирия посмотрела на него, и её зелёные глаза, всё ещё острые, но уже не такие холодные, встретились с его.

— Не обольщайся, Лололошка, — сказала она, но её голос был мягче, чем раньше, и в нём звучала тень уважения.

— Но... да, ты не совсем бесполезен.

Она отвернулась, её амулеты звякнули, и она начала переставлять склянки на столе, как будто пыталась скрыть своё удивление. Но Лололошка видел, как её плечи расслабились, как её маска дала ещё одну трещину. Он посмотрел на фильтр, на чистую воду, капающую в сосуд, и почувствовал, как шёпот Рощи стал чуть тише, как будто деревня признала его вклад.

Пепел падал, очаг тлел, и он знал, что этот момент — его инстинкт, его умение — был ещё одной частью пазла его прошлого. Он был Мироходцем, но его искра была не только в груди. Она была в его руках, в его разуме, в знаниях, которые он не помнил, но которые всё ещё жили в нём. И теперь, в этой умирающей деревне, он начал доказывать, что может быть больше, чем угроза. Он был союзником — хрупким, но настоящим.\

Тени в хижине травницы дрожали в свете очага, их длинные, изломанные силуэты плясали на стенах, покрытых трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на тупую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней пульсировали, как эхо дикой искры, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как зловещий напев, проникающий в кости.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало тише, но всё ещё разрывало тишину, а кристаллические язвы на его коже мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лололошка сидел у очага, его взгляд был прикован к языкам пламени, которые лизали почерневшие поленья, отбрасывая тёплый, но зыбкий свет. Напротив него сидела Лирия, её медные волосы мерцали, как расплавленный металл, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она подбросила в огонь ещё одно полено. Её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, были мягче в этот вечер, словно усталость и тепло очага на миг смягчили её броню. Фильтр для воды, который Лололошка починил, стоял на столе, и чистая вода, капля за каплей, падала в глиняный сосуд, издавая едва слышный плеск — звук, который в этой умирающей деревне казался почти чудом.

Лирия молчала, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, перебирали пучок трав, лежавший на коленях, но её взгляд был устремлён в огонь, как будто она видела там что-то большее, чем просто пламя. Лололошка чувствовал, что их сделка — его ответы о силе в обмен на её временное милосердие — начала превращаться в нечто иное, в хрупкое понимание, рождённое его умением починить фильтр. Он доказал, что он не только аномалия, но и союзник, и теперь, в тишине хижины, он ждал, что она откроет ещё одну часть этого мира.

— Ты так и не рассказала, — начал он, его голос был хриплым, но в нём звучала осторожная решимость.

— Кто сделал это? Кто принёс гниль?

Лирия замерла, её пальцы сжали травы, и на миг он подумал, что она снова закроется, спрятавшись за своей маской. Но вместо этого она вздохнула, её плечи опустились, и она посмотрела на него, её зелёные глаза были полны сложной смеси боли и усталости.

— Его зовут Варнер, — сказала она тихо, и её голос был полон горечи, как будто само имя оставляло на языке привкус пепла.

— Он называл себя магом-спасителем. Обещал избавить мир от гнили.

Она замолчала, её взгляд вернулся к огню, и Лололошка видел, как её лицо напряглось, как будто воспоминания жгли её не меньше, чем искра жгла его руку. Он наклонился чуть ближе, стараясь не нарушить хрупкий момент, и спросил:

— И что случилось?

Лирия фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только тоска. Она бросила травы на стол и потёрла руки, как будто пыталась стереть с них невидимую грязь.

— Он пришёл сюда много лет назад, — начала она, её голос был низким, почти шёпотом, но в нём звучала сталь.

— Когда гниль только начинала распространяться. Он был... харизматичным. Высокий, в длинном плаще, с глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь. Он говорил, что знает, как остановить гниль, как очистить мир. Принёс магию — ритуалы, заклинания, которые действительно работали. На время.

Она замолчала, её пальцы сжали амулет на поясе — маленький череп, покрытый кристаллической коркой, — и он увидел, как её лицо исказилось от боли.

— Но была цена, — продолжила она, её голос стал тише, но в нём звучала ярость.

— Он называл это «излишками жизненной силы». Говорил, что берёт только то, что людям не нужно. Но это была ложь. Он забирал больше — их здоровье, их разум, их волю. Люди становились пустыми, как куклы, а он питал свои ритуалы их жизнями.

Лололошка почувствовал, как холод сжимает сердце. Он вспомнил поле мёртвых огней, силуэты, застывшие в кристаллических наростах, их искажённые лица, как будто они кричали. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и спросил:

— И Шёпот Рощи? Что он сделал с вами?

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза блестели в свете очага, и он увидел в них не только боль, но и гнев, который она прятала за своей бронёй.

— Мы отказались, — сказала она, и её голос стал твёрже.

— Элдер, он... он видел, что Варнер не спаситель. Он сказал, что его магия — это не исцеление, а ещё одна форма гнили. Мы прогнали его. И тогда он отрезал нас от мира. Закрыл пути, отравил воду, оставил нас умирать в этой деревне, где пепел падает, как снег, а гниль растёт, как сорняк.

Она замолчала, её взгляд упал на Элдера, чьё хриплое дыхание стало едва слышным. Лололошка видел, как её пальцы сжали амулет так сильно, что костяшки побелели. Он чувствовал её боль, её гнев, её отчаяние, и это отозвалось в нём, как эхо его собственной пустоты.

— Он всё ещё там? — спросил он, его голос был хриплым, но в нём звучала решимость.

— Варнер?

Лирия кивнула, её губы сжались в тонкую линию.

— Где-то там, — сказала она, и её голос был полон холодной ярости.

— В Городе Огней, где он строит свои ритуалы, питаясь жизнями тех, кто ещё верит в его ложь.

Лололошка посмотрел в огонь, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова. Варнер был не просто злодеем — он был человеком, чья мотивация, пусть и извращённая, казалась понятной. Он хотел спасти мир, но его спасение было хуже болезни.

— Мы можем остановить его? — спросил он, и его голос был полон осторожной надежды.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза были острыми, но в них мелькнула тень чего-то нового — не доверия, но возможности.

— Может быть, — сказала она, и её голос был тише, но в нём звучала сталь.

— Если твоя искра так сильна, как я думаю. Но не думай, что это будет легко, Лололошка.

Пепел падал, очаг тлел, и шёпот Рощи звучал в ушах, как предупреждение. Лололошка смотрел на Лирию, на её лицо, освещённое огнём, и знал, что этот рассказ — не просто история. Это была война, в которой он теперь был частью. Он был Мироходцем, и его искра, его забытые знания, его хрупкий союз с Лирией были его оружием. Путь впереди был опасен, но теперь он знал, против кого они сражаются.

Тени в хижине травницы дрожали в тусклом свете очага, их длинные, изломанные силуэты извивались на стенах, покрытых трещинами и пятнами кристаллической гнили, словно пытаясь вырваться из этого умирающего мира. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как зловещий напев, вплетённый в дыхание самой деревни.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало едва слышным, а кристаллические язвы на его коже мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Очаг тлел, отбрасывая тёплый, но зыбкий свет на Лирию и Лололошку, сидящих на грубых деревянных стульях у стола. Фильтр для воды, который Лололошка починил, стоял в углу, и чистая вода, капля за каплей, падала в глиняный сосуд, издавая едва слышный плеск — звук, который в этой умирающей деревне был почти священным. Лирия, её медные волосы мерцающие в свете огня, развязала небольшой мешочек из грубой ткани и достала пресную лепёшку, твёрдую, как камень, и горсть варёных корней, чей горький запах смешивался с дымом очага. Она разломила лепёшку пополам, одну часть положила перед Лололошкой, а другую взяла себе. Затем она поставила между ними миску с корнями, сваренными в чистой воде из починенного фильтра.

— Ешь, — сказала она, её голос был низким, лишённым привычной резкости, но всё ещё настороженным. Она не смотрела на него, её зелёные глаза были устремлены на лепёшку, которую она разламывала пальцами, покрытыми царапинами и мозолями.

Лололошка взял свою половину лепёшки, её шершавая поверхность царапала пальцы, и откусил кусок. Она была сухой, почти безвкусной, но в этом мире, где всё пропитано гнилью, даже такая еда казалась роскошью. Он прожевал, чувствуя, как горечь корня, который он взял из миски, обжигает язык, но тёплая вода из фильтра смягчала вкус, делая его почти сносным. Они ели в молчании, и тишина между ними была тяжёлой, но не враждебной. Это не была дружеская трапеза, не было тепла или доверия, но это было перемирие — момент, когда они не были врагами, не были партнёрами по сделке, а просто двумя людьми, пытающимися пережить ещё одну ночь.

Лололошка смотрел на Лирию, на её напряжённые плечи, на её пальцы, которые ломали лепёшку с почти механической точностью. Её рассказ о Варнере, маге-спасителе, чья магия оказалась хуже гнили, всё ещё звучал в его голове, как эхо шёпота Рощи. Он чувствовал, как её слова — о цене, которую Варнер требовал, о деревне, отрезанной от мира, — оседают в груди, как пепел. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и посмотрел на огонь, который тлел в очаге, отбрасывая тени на её лицо.

— Ты думаешь, он всё ещё там? — спросил он, его голос был хриплым, полным осторожной решимости.

— Варнер. В Городе Огней.

Лирия замерла, её пальцы остановились на куске лепёшки, и она посмотрела на него, её зелёные глаза блестели в свете очага, но в них не было прежней холодности — только усталость и тень боли.

— Он там, — сказала она, и её голос был твёрдым, но в нём звучала горечь.

— Прячется за своими ритуалами, за своими тварями. Он не уйдёт, пока не высосет этот мир до конца.

Она откусила кусок лепёшки, её челюсти сжались, как будто она пыталась раздавить не только еду, но и свои воспоминания. Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как её гнев, её тоска отзываются в нём. Он не знал, кто он, не помнил своего прошлого, но её борьба, её упрямство были такими человеческими, такими настоящими, что он невольно чувствовал связь с ней.

— А если мы найдём его? — спросил он, его голос стал тише, но в нём звучала надежда.

— Если мы остановим его, это спасёт Шёпот Рощи?

Лирия посмотрела на него, её губы сжались в тонкую линию, и на миг он подумал, что она снова закроется, спрячется за своей маской. Но вместо этого она вздохнула, её плечи опустились, и она отложила лепёшку на стол.

— Может быть, — сказала она, и её голос был полон усталости, но в нём мелькнула тень чего-то нового — не доверия, но возможности.

— Но это не так просто, Лололошка. Варнер — не просто человек. Он... как гниль. Он везде.

Лололошка кивнул, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова. Он посмотрел на свои руки, на перевязанную ладонь, на пальцы, которые починили фильтр, словно ведомые забытой памятью. Он был Мироходцем, и его искра, его инстинкт, его хрупкий союз с Лирией были его оружием. Но в этот момент, сидя у очага, разделяя пресную лепёшку и горький корень, он чувствовал себя не воином, а просто человеком, который пытается пережить ночь.

— Спасибо, — сказал он вдруг, и его голос был тихим, почти шёпотом.

— За еду.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них мелькнула слабая, почти неохотная улыбка.

— Не привыкай, — буркнула она, но её голос был мягче, чем раньше.

— Это не значит, что я тебе доверяю.

Он кивнул, чувствуя, как шёпот Рощи становится тише, как будто деревня дала им этот момент затишья. Пепел падал, очаг тлел, и они ели в молчании, разделяя не только еду, но и хрупкое перемирие. Это был не конец их пути, а лишь затишье перед бурей, но в этом мире, где всё пропитано гнилью, даже такой момент был драгоценным.

Подглава 3: Охота на Шёпот

Хижина травницы была погружена в тяжёлую тишину, нарушаемую лишь слабым потрескиванием очага, где угли тлели, отбрасывая зыбкие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он не снимал даже во сне. Повязка на его раненой руке, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, когда он шевельнулся на грубой лежанке из соломы и рваных одеял, и ожоги под ней пульсировали, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что казалось реальным в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как зловещий напев, вплетённый в дыхание самой деревни.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало почти неслышным, а кристаллические язвы на его коже мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лололошка спал беспокойно, его разум метался между обрывками снов — поле мёртвых огней, силуэты в кристаллических наростах, голос Варнера, которого он никогда не слышал, но который звучал в его голове, как яд. Их хрупкое перемирие с Лирией, рождённое за ужином из пресной лепёшки и горького корня, всё ещё грело его, как слабый луч света в этом умирающем мире. Но спокойствие было разрушено резким, скрежещущим звуком, который разорвал тишину, как нож — ткань.

Это был не стон Элдера, не шёпот ветра, гуляющего по пустынной деревне. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах — резкий, металлический скрежет, как будто кто-то царапал сталью по камню. Он доносился снаружи, оттуда, где тьма сгущалась, а багрово-фиолетовое небо казалось ещё темнее, чем днём. Лололошка подскочил на лежанке, его сердце заколотилось, а искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто предчувствуя угрозу.

Лирия уже была на ногах. Её движения были молниеносными, точными, как у хищника, почуявшего добычу. Она схватила с пояса нож — острый, но потёртый, с рукоятью, обмотанной грубой нитью, — и небольшой арбалет, лежавший у стола. Её медные волосы, выбившиеся из узла, мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — звякнули, когда она метнулась к двери. Её зелёные глаза, обычно холодные, теперь горели напряжённым, почти диким огнём.

— Что это? — прошептал Лололошка, его голос был хриплым от сна и страха. Он вскочил, игнорируя боль в раненой руке, и шагнул к ней, его пальцы невольно сжали кремень и сталь в кармане.

Лирия не ответила, её взгляд был прикован к двери, где деревянные доски дрожали от очередного скрежета — медленного, методичного, как будто кто-то или что-то проверяло их на прочность. Она подняла руку, требуя тишины, и её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, сжали рукоять арбалета так, что костяшки побелели.

— Это не ветер, — прошептала она, её голос был низким, почти рычащим.

— И не человек.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он посмотрел на Элдера, чьё дыхание стало ещё тише, как будто даже он чувствовал угрозу. Шёпот Рощи, обычно монотонный, стал громче, резче, как будто деревня предупреждала их. Пепел падал на пол, оседая на его ботинках, и он невольно поправил очки-гогглы, пытаясь унять дрожь в руках.

— Что там? — спросил он, его голос был тише, но в нём звучала решимость.

— Ещё одна тварь?

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза сузились, и он увидел в них не только страх, но и стальную решимость, которая делала её сильнее, чем этот умирающий мир.

— Хуже, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём звучала тревога.

— Это не просто тварь. Это посланник.

Она шагнула к двери, её арбалет был наготове, и Лололошка почувствовал, как искра в груди запульсировала, как будто откликнулась на её слова. Он не знал, что ждёт их снаружи, но знал, что спокойствие, которое они нашли за ужином, было разрушено. Угроза вернулась, и она была ближе, чем он мог себе представить.

— Оставайся здесь, — бросила Лирия, её голос был резким, но в нём мелькнула тень заботы.

— Если это то, о чём я думаю, тебе лучше не лезть.

Лололошка покачал головой, его пальцы сжали кремень и сталь, и он шагнул к ней, игнорируя боль в руке.

— Я не останусь, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он ожидал.

— Если это война, я в ней.

Лирия посмотрела на него, её губы сжались в тонкую линию, но она не стала спорить. Она лишь кивнула, её амулеты звякнули, и она приоткрыла дверь, впуская в хижину холодный воздух, пропитанный запахом пепла и гнили. Скрежет стал громче, и Лололошка почувствовал, как шёпот Рощи превратился в крик. Пепел падал, очаг тлел, и ночь, полная угроз, ждала их за порогом.

Хижина травницы была окутана мраком, лишь слабое мерцание очага отбрасывало дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что удерживало его в реальности этого мира, где шёпот Рощи звучал, как крик, полный угрозы.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало почти неслышным, а кристаллические язвы на его коже мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Резкий, скрежещущий звук, как будто сталь царапала по камню, всё ещё раздавался снаружи, и Лололошка чувствовал, как его сердце колотится в груди, а искра, горячая и болезненная, пульсирует в такт этому звуку. Лирия, стоя у двери, приоткрыла её, и холодный воздух, пропитанный запахом пепла и гнили, ворвался в хижину, заставив огонь в очаге затрепетать. Её зелёные глаза, острые и напряжённые, вглядывались в темноту, а пальцы, покрытые царапинами и мозолями, сжимали нож и небольшой арбалет с такой силой, что костяшки побелели. Лололошка, стоя за её спиной, чувствовал, как его собственный страх борется с решимостью, которую он заявил всего минуту назад. Он не отступит. Не теперь.

Они осторожно выглянули в узкую щель между дверью и косяком, и Лололошка замер, его дыхание сбилось. По деревне, освещённой лишь слабым багровым светом неба, двигалась тварь. Она не была похожа на ту, что он видел в поле мёртвых огней, с её паучьими конечностями и пульсирующим огоньком вместо головы. Эта была меньше, но не менее жуткой — словно гигантский броненосец, сотканный из кристаллов и костей. Её панцирь, покрытый острыми, мерцающими пластинами, отражал багровый свет, а четыре короткие, но мощные лапы, заканчивающиеся когтистыми клешнями, двигались с методичной точностью. На спине твари, между кристаллическими пластинами, был мешок из собственной плоти — бледный, полупрозрачный, пульсирующий, как живое сердце. Тварь не нападала. Она медленно обходила дома, её клешни соскребали кристаллическую гниль со стен, и Лололошка видел, как она аккуратно собирала эти осколки в свой мешок, который вздрагивал, поглощая их.

— Собиратель, — прошептала Лирия, её голос был низким, почти рычащим, и в нём звучала смесь ужаса и ненависти.

— Они приходят за «урожаем» для Варнера.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он посмотрел на тварь, на её механические, почти ритуальные движения, и понял, что это не просто монстр. Это был инструмент, часть чего-то большего, организованного. Варнер, о котором Лирия рассказала за ужином, не просто посылал хаотичных тварей. Он управлял ими, как армией.

— Урожай? — переспросил он, его голос был хриплым шёпотом, и он невольно сжал кремень и сталь в кармане, пытаясь унять дрожь в руках.

— Что это значит?

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза сузились, и он увидел в них не только страх, но и стальную решимость, которая делала её сильнее, чем этот умирающий мир.

— Это значит, что он знает, что мы здесь, — прошептала она, её голос был холодным, но в нём звучала тревога.

— Собиратели не просто собирают гниль. Они ищут. Они доносят. Если он уйдёт, Варнер узнает, что мы живы. И что у нас есть ты.

Лололошка почувствовал, как искра в груди запульсировала, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова. Он посмотрел на тварь, которая методично соскребала гниль с очередного дома, и её мешок на спине дрогнул, поглощая новый осколок. Он вспомнил слова Лирии о Варнере, о его ритуалах, питаемых жизнями людей, и понял, что этот «урожай» — не просто кристаллы. Это была часть его плана, его магии, его власти.

— Мы можем остановить его? — спросил он, его голос был тише, но в нём звучала решимость. Он посмотрел на Лирию, на её напряжённое лицо, освещённое багровым светом, и понял, что их хрупкое перемирие теперь было их единственным щитом.

Лирия сжала арбалет, её пальцы дрожали, но её взгляд был твёрдым.

— Мы должны, — сказала она, и её голос был полон холодной ярости.

— Если он уйдёт, мы потеряем шанс. Нам нужно заманить его. И уничтожить.

Она осторожно приоткрыла дверь чуть шире, и холодный воздух ворвался в хижину, неся с собой запах пепла и гнили. Скрежет твари стал громче, и Лололошка почувствовал, как шёпот Рощи превратился в низкий, угрожающий гул, как будто деревня предупреждала их о том, что бой неизбежен. Пепел падал, очаг тлел, и ночь, полная ужаса, ждала их за порогом. Лололошка сжал кремень и сталь, его сердце колотилось, но он знал, что отступать некуда. Он был Мироходцем, и его искра, его страх, его решимость были частью этой войны.

— Что делать? — спросил он, его голос был твёрже, чем он ожидал.

Лирия посмотрела на него, её губы искривились в слабой, но решительной улыбке.

— Следуй за мной, — прошептала она.

— И не вздумай умереть.

Хижина травницы дрожала от напряжения, словно сама впитала страх, пронизывающий ночь. Тусклый свет очага отбрасывал зыбкие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили, а пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как угрожающий гул, вплетённый в дыхание самой деревни.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало почти неслышным, а кристаллические язвы на его коже мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Скрежет Собирателя — твари, похожей на гигантского броненосца из кристаллов и костей, — всё ещё раздавался снаружи, методичный и зловещий, как будто кто-то царапал сталью по камню. Лололошка стоял у двери, его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствуя бой. Лирия, сжимая нож и небольшой арбалет, приоткрыла дверь, и холодный воздух, пропитанный запахом пепла и гнили, ворвался в хижину, заставив огонь в очаге затрепетать. Её зелёные глаза, острые и напряжённые, следили за тварью, которая обходила дома, соскребая кристаллическую гниль со стен и собирая её в мешок из собственной плоти на спине. Лололошка чувствовал, как страх борется с решимостью, но отступать было некуда.

— Мы не можем дать ему уйти, — прошептала Лирия, её голос был низким, почти рычащим, полным холодной ярости.

— Он отнесёт Варнеру сведения о нас. О тебе.

Она отступила от двери, её амулеты — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — звякнули, когда она метнулась к столу. Схватив кусок потрёпанного пергамента и обугленный уголёк, она начала быстро набрасывать план, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, двигались с лихорадочной точностью. Лололошка шагнул ближе, его взгляд скользнул по схеме, которую она рисовала — грубый набросок деревни, узкий проулок между домами и старый сарай с подгнившей крышей, отмеченный крестом.

— Что ты делаешь? — спросил он, его голос был хриплым, но в нём звучала смесь страха и решимости. Он наклонился над столом, игнорируя боль в раненой руке, и его очки-гогглы чуть сползли на нос.

Лирия не подняла взгляда, её уголёк летал по пергаменту, рисуя стрелки и линии.

— План, — бросила она, её голос был резким, но в нём чувствовалась стальная уверенность.

— Мы заманим Собирателя в проулок между домами. Там есть старый сарай — его крыша едва держится. Если мы обрушим её, тварь будет погребена.

Лололошка посмотрел на схему, его разум метался между страхом и инстинктом, который помог ему починить фильтр. Он видел проулок в своих воспоминаниях — узкий, заваленный обломками, с домами, чьи стены были покрыты кристаллической гнилью. Он кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, как будто они могли дать ему смелости.

— Как мы это сделаем? — спросил он, его голос стал твёрже, несмотря на дрожь в руках.

— Как заманить его?

Лирия подняла взгляд, её зелёные глаза встретились с его, и он увидел в них не только решимость, но и тень уважения, рождённого его умением починить фильтр.

— Собиратели идут на запах гнили, — сказала она, её голос был холодным, но в нём звучала тактическая точность.

— У меня есть порошок из кристаллов — я делала его для опытов. Мы рассыплем его в проулке, он пойдёт туда. А ты... — Она замолчала, её взгляд скользнул по его перевязанной руке.

— Ты поможешь мне обрушить крышу.

Лололошка почувствовал, как искра в груди запульсировала, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова. Он не знал, сможет ли он, но её уверенность, её план, её взгляд, полный сложного доверия, заставили его кивнуть.

— Я справлюсь, — сказал он, и его голос был полон решимости, несмотря на страх.

— Но как мы обрушим крышу?

Лирия указала на схему, её уголёк обвёл крест на сарае.

— Там есть балка, — сказала она. — Она гнилая, но держит крышу. Если мы её сломаем, всё рухнет. Я займусь приманкой, а ты... — Она посмотрела на него, её губы сжались в тонкую линию.

— Ты знаешь, как ломать вещи, да?

Лололошка усмехнулся, несмотря на напряжение, и его пальцы невольно коснулись крема и стали в кармане.

— Думаю, я разберусь, — сказал он, и в его голосе мелькнула слабая насмешка, но за ней скрывалась надежда.

Лирия кивнула, её амулеты звякнули, и она быстро собрала с полки небольшой мешочек с порошком, от которого исходил резкий, едкий запах гнили. Она бросила на него взгляд, и на миг её лицо смягчилось, как будто их хрупкое перемирие стало чем-то большим — командой, работающей ради общей цели.

— Не облажайся, Лололошка, — сказала она, и её голос был резким, но в нём мелькнула тень улыбки.

— Если мы это сделаем, Варнер не узнает, что ты здесь.

Она шагнула к двери, её нож и арбалет были наготове, и Лололошка последовал за ней, чувствуя, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала их о цене ошибки. Пепел падал, скрежет Собирателя раздавался всё ближе, и ночь, полная угроз, ждала их за порогом. Они были не просто союзниками — они были командой, и их первый бой был неизбежен.

Ночь в Шёпоте Рощи была густой, как смола, и багрово-фиолетовое небо над деревней отбрасывало зловещий свет, от которого тени домов казались живыми, извивающимися, как кристаллические твари. Пепел падал, оседая на потрескавшихся крышах, на выщербленных досках заборов, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как угрожающий гул, вплетённый в дыхание самой деревни.

Скрежет Собирателя — твари, похожей на гигантского броненосца из кристаллов и костей — раздавался всё ближе, методичный и зловещий, как сталь, царапающая камень. Его клешни соскребали кристаллическую гниль со стен заброшенных домов, и мешок из собственной плоти на его спине пульсировал, поглощая «урожай» для Варнера. Лололошка и Лирия стояли у двери хижины, их дыхание было быстрым, но тихим, как будто они боялись, что тварь услышит их. Лирия сжимала нож и арбалет, её зелёные глаза горели напряжённым огнём, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она повернулась к Лололошке.

— Мы не можем дать ему уйти, — прошептала она, её голос был низким, полным холодной ярости.

— Если он донесёт Варнеру, что ты здесь, нам конец.

Она показала ему схему на куске пергамента — грубый набросок деревни, узкий проулок между домами и старый сарай с подгнившей крышей, отмеченный крестом. Лололошка кивнул, его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствуя бой. Их план был прост, но рискован: заманить Собирателя в проулок и обрушить на него крышу сарая. Впервые они работали как команда, их навыки — её храбрость и его ум — дополняли друг друга, как кремень и сталь.

— Я займусь приманкой, — сказала Лирия, её голос был резким, но в нём звучала стальная уверенность. Она сжала небольшой мешочек с порошком кристаллической гнили, от которого исходил резкий, едкий запах.

— А ты... сделай так, чтобы крыша рухнула.

Лололошка кивнул, его пальцы невольно коснулись крема и стали в кармане. Он чувствовал, как страх борется с инстинктом, который помог ему починить фильтр. Его разум вспыхивал образами — схемы, рычаги, механизмы, — и он знал, что может это сделать.

— Дай мне пять минут, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым.

— Я подготовлю механизм.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них мелькнула тень уважения. Она кивнула и метнулась к выходу, её амулеты звякнули, как предупреждение. Лололошка повернулся к столу, его взгляд скользнул по грубым инструментам и мотку верёвки, валявшемуся среди склянок. Он схватил верёвку, кусок дерева, лежавший у стены, и нож Лирии, его пальцы, несмотря на боль в раненой руке, двигались с удивительной ловкостью, как будто ведомые забытой памятью.

Он выбежал из хижины, следуя за Лирией, и они быстро направились к проулку, где стоял старый сарай. Воздух был холодным, пропитанным запахом пепла и гнили, и Лололошка чувствовал, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала их о цене ошибки. Сарай был ветхим, его крыша, покрытая трещинами и кристаллической коркой, едва держалась на гнилой балке. Лололошка присел у стены, его пальцы начали обматывать верёвку вокруг куска дерева, создавая импровизированный рычаг. Его разум вспыхивал схемами — он видел, как балка может быть выдернута, как крыша обрушится, если правильно рассчитать угол.

— Быстрее, — прошипела Лирия, стоя у входа в проулок. Она держала мешочек с порошком в одной руке и камень в другой, её взгляд был прикован к Собирателю, который двигался в их сторону, его клешни соскребали гниль с очередного дома.

— Почти готов, — ответил Лололошка, его голос был напряжённым, но в нём звучала уверенность. Он закрепил верёвку на балке, пропустив её через деревянный рычаг, и проверил, чтобы узлы держались. Его пальцы, покрытые грязью и ржавчиной, двигались с точностью, как будто они помнили то, что забыл его разум. Он чувствовал, как искра в груди шевельнулась, не с болью, а с теплом, как будто его инстинкт инженера был частью той же силы.

— Готово, — сказал он, отступая назад и проверяя механизм. Он потянул за верёвку, и балка скрипнула, готовая рухнуть при следующем рывке.

— Тяни, когда он будет под крышей.

Лирия кивнула, её губы сжались в тонкую линию, но в её глазах мелькнула искра — не силы, а доверия. Она шагнула в проулок, её движения были быстрыми, но бесшумными, как у охотника. Она бросила камень в сторону Собирателя, и тот с глухим стуком ударился о стену дома, заставив тварь резко повернуть голову. Её кристаллический панцирь блеснул в багровом свете, а мешок на спине дрогнул, как живое сердце. Лирия рассыпала порошок гнили на землю, и едкий запах разнёсся по проулку, как ядовитый туман.

— Давай, тварь, — пробормотала она, её голос был полон холодной ярости.

— Иди сюда.

Собиратель замер, его клешни поднялись, как будто принюхиваясь, и затем он двинулся к проулку, его лапы оставляли глубокие борозды в земле, покрытой пеплом. Лололошка затаил дыхание, его пальцы сжали верёвку, готовые к рывку. Он смотрел на Лирию, на её напряжённую фигуру, на её нож, блестящий в свете неба, и чувствовал, как их навыки — её храбрость и его ум — сплетаются, как нити в механизме.

— Когда он войдёт, — прошептала Лирия, её голос был едва слышен, но в нём звучала стальная уверенность.

— Не промахнись.

Лололошка кивнул, его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, как будто предчувствуя момент истины. Собиратель вошёл в проулок, его клешни задели стены, и кристаллическая гниль посыпалась на землю, как снег. Пепел падал, шёпот Рощи звучал, как боевой клич, и Лололошка знал, что их первый бой как команды начался. Он сжал верёвку, готовый к рывку, и посмотрел на Лирию, чьи глаза горели решимостью. Они были не просто союзниками — они были механизмом, работающим в унисон, и их успех зависел от того, насколько точно они сыграют свои роли.

Ночь в Шёпоте Рощи была густой и холодной, как смола, пропитанная запахом пепла и кристаллической гнили. Багрово-фиолетовое небо отбрасывало зловещий свет, от которого тени заброшенных домов извивались, как живые, а пепел падал, оседая на потрескавшихся крышах, на выщербленных заборах, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как боевой клич, вплетённый в дыхание самой деревни.

Узкий проулок между домами был завален обломками, стены, покрытые кристаллической коркой, блестели в багровом свете, а едкий запах порошка гнили, который Лирия рассыпала, висел в воздухе, как ядовитый туман. Собиратель — тварь, похожая на гигантского броненосца из кристаллов и костей — вошёл в проулок, его клешни задели стены, и осколки гнили посыпались на землю, как снег. Его панцирь, усеянный острыми пластинами, отражал свет неба, а мешок из собственной плоти на спине пульсировал, поглощая собранный «урожай» для Варнера. Лололошка затаился за углом сарая, его пальцы сжимали верёвку, привязанную к гнилой балке, а сердце колотилось так, что казалось, оно разорвёт грудь. Искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствуя момент истины.

Лирия стояла в нескольких шагах, её зелёные глаза горели напряжённым огнём, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она подняла арбалет, готовая к бою. Её нож блестел в руке, а лицо, освещённое багровым светом, было напряжённым, но решительным. Она бросила ещё один камень в сторону Собирателя, и тот с глухим стуком ударился о стену, заставив тварь ускорить шаг. Её клешни загребали землю, оставляя глубокие борозды, а мешок на спине дрогнул, как живое сердце.

— Давай, тварь, — прошипела Лирия, её голос был полон холодной ярости.

— Прямо под крышу.

Лололошка кивнул, его пальцы сжали верёвку так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня подталкивала их к бою. Собиратель вошёл под крышу сарая, его клешни задели гнилые доски, и Лололошка, не теряя ни секунды, дёрнул за верёвку с такой силой, что раненая рука взорвалась болью. Балка с треском поддалась, и крыша сарая — ветхая, покрытая кристаллической коркой — рухнула с оглушительным грохотом. Обломки досок, камней и кристаллов обрушились на тварь, погребая её под собой, и облако пыли и пепла поднялось в воздух, застилая проулок.

Лирия отступила назад, её арбалет был наготове, но она не успела среагировать. Одна из клешней Собирателя, блестящая, как обсидиан, вырвалась из-под обломков и с ужасающей скоростью схватила её за ногу. Лирия вскрикнула, её голос был полон боли и ярости, и она упала на колено, пытаясь вырваться. Клешня сжалась сильнее, её острые края впились в кожу, и кровь, тёмная в багровом свете, потекла по её ноге.

— Лирия! — крикнул Лололошка, его голос разорвал тишину, и он рванулся к ней, игнорируя боль в руке. Его сердце колотилось, страх и адреналин смешались в груди, но он не поддался панике. Он видел её лицо, искажённое болью, её зелёные глаза, полные ярости, и знал, что должен действовать.

Искра в груди запульсировала, горячая и болезненная, но на этот раз он не дал ей вырваться слепым снопом пламени, как в поле. Он сжал кулак, чувствуя, как ожоги под повязкой жгут кожу, и сосредоточился, как будто его разум вспомнил что-то, чего он не знал. Он вытянул раненую руку, и вместо дикого огня из его ладони вырвалась короткая, точечная искра — яркая, как раскалённый металл, и острая, как стрела. Она ударила точно в сустав клешни, где кристаллические пластины были тоньше, и с треском разорвала его. Клешня разжалась, и Лирия вырвалась, отползая назад, её дыхание было тяжёлым, но полным облегчения.

Собиратель издал низкий, скрежещущий звук, как будто металл ломался о камень, и его тело под обломками задёргалось, но уже не могло выбраться. Лололошка упал на колени рядом с Лирией, его рука дрожала, а повязка пропиталась свежей кровью от напряжения. Он смотрел на неё, его серые глаза были полны страха и решимости.

— Ты в порядке? — спросил он, его голос был хриплым, но в нём звучала забота.

Лирия кивнула, её лицо было бледным, но она сжала нож, готовая к бою. Она посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них мелькнула тень удивления и уважения.

— Это было... не плохо, — сказала она, её голос был напряжённым, но в нём звучала слабая улыбка.

— Ты начинаешь управлять этой своей искрой.

Лололошка посмотрел на свою руку, на дымящуюся повязку, и почувствовал, как боль смешивается с гордостью. Он не просто выпустил искру — он контролировал её, пусть и не идеально. Его разум всё ещё был пуст, но его тело, его сила, его инстинкт начинали говорить за него.

— Это больно, — признался он, и его голос был полон усталости, но в нём мелькнула слабая усмешка.

— Но, кажется, оно того стоило.

Лирия фыркнула, но её губы искривились в улыбке, и она медленно поднялась, опираясь на стену. Кровь стекала по её ноге, но она не обращала на это внимания.

— Не расслабляйся, — сказала она, её голос был резким, но в нём звучала стальная уверенность.

— Это только одна тварь. Варнер пошлёт других.

Пепел падал, шёпот Рощи звучал, как эхо их победы, но Лололошка знал, что это лишь начало. Они с Лирией были командой, их навыки — его ум и её храбрость — сработали вместе, но бой был далеко не окончен. Он поднялся, сжимая кремень и сталь, и посмотрел на неё, готовый к следующему шагу.

— Что дальше? — спросил он, его голос был твёрже, чем он ожидал.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза блестели в багровом свете, и она кивнула, как будто признавая его частью этой войны.

— Возвращаемся в хижину, — сказала она.

— И готовимся. Они знают, что мы здесь.

Подглава 4: Хрупкая надежда

Проулок между домами Шёпота Рощи был завален обломками, и багрово-фиолетовое небо отбрасывало зловещий свет на руины старого сарая, чья крыша теперь лежала грудой гнилых досок и кристаллической корки. Пепел падал, оседая на потрескавшихся стенах, на выщербленных заборах, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, промокла от крови, и ожоги под ней жгли, как раскалённые угли, напоминая о дикой искре, что вырвалась из него минуту назад. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи затих, как будто деревня затаила дыхание после боя.

Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом пепла, гнили и едким привкусом озона — следом той точечной искры, что Лололошка выпустил, чтобы спасти Лирию. Собиратель, тварь из кристаллов и костей, лежал под обломками, его панцирь треснул, а мешок из собственной плоти на спине больше не пульсировал, истекая молочно-белой жидкостью, которая шипела, соприкасаясь с землёй. Его клешня, всё ещё блестящая, как обсидиан, лежала неподвижно, сустав, разорванный искрой Лололошки, дымился, испуская слабый запах горелого металла.

Лололошка стоял над поверженной тварью, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а сердце колотилось так, что казалось, оно разорвёт рёбра. Искра в груди всё ещё пульсировала, но теперь это была не дикая, неконтролируемая сила, а что-то новое — управляемое, пусть и несовершенное. Его раненая рука дрожала, повязка была пропитана кровью, но он чувствовал странное тепло, как будто его инстинкт, его ум, его сила наконец начали работать вместе.

Лирия сидела на земле, её нога, исцарапанная клешнёй Собирателя, кровоточила, но она не обращала на это внимания. Её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, были широко раскрыты, и она смотрела на Лололошку, как будто видела его впервые. Её нож лежал рядом, а арбалет был прижат к груди, но её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, дрожали, выдавая её эмоции. Амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она попыталась встать, но остановилась, переводя дыхание.

— Ты... спас меня, — сказала она, её голос был хриплым, полным удивления, которое перевешивало привычное недоверие. Она посмотрела на свою ногу, на кровь, стекающую по коже, и затем снова на Лололошку, её губы сжались, как будто она боролась с чем-то внутри.

Лололошка встретил её взгляд, его серые глаза были полны усталости, но в них мелькнула слабая улыбка. Он шагнул ближе, игнорируя боль в руке, и присел рядом, его пальцы невольно сжали кремень и сталь в кармане.

— Я просто... сделал, что мог, — сказал он, его голос был тихим, но в нём звучала искренность.

— Не мог же я дать ему тебя утащить.

Лирия фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только тень облегчения. Она потянулась к своей ноге, осматривая рану, и её лицо напряглось от боли, но она быстро спрятала слабость за привычной маской.

— Ты мог промахнуться, — сказала она, её голос был резким, но в нём мелькнула тень улыбки.

— Эта твоя искра... она могла спалить нас обоих.

Лололошка посмотрел на свою руку, на дымящуюся повязку, и почувствовал, как боль смешивается с гордостью. Он не просто выпустил искру — он направил её, как стрелу, точно в сустав клешни. Это было не идеально, но это было началом.

— Я не знал, что так получится, — признался он, его голос был полон усталости, но в нём звучала надежда.

— Но я... почувствовал, что могу это сделать.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них не было прежней холодности. Она медленно поднялась, опираясь на стену, и её амулеты звякнули, как эхо их победы. Она посмотрела на поверженного Собирателя, на обломки, покрытые пылью и пеплом, и её лицо смягчилось, как будто их хрупкое перемирие стало чем-то большим.

— Ты не просто полезен, Лололошка, — сказала она, и её голос был тише, но в нём звучала стальная искренность.

— Ты надёжен. И это... это что-то значит.

Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел, но на этот раз они не жгли, а грели. Он поднялся, его рука всё ещё дрожала, но он стоял прямо, его взгляд был устремлён на Лирию. Он видел её боль, её решимость, её удивление, и это делало её не просто союзником, а человеком, за которого он готов был сражаться.

— Мы команда, да? — спросил он, и в его голосе мелькнула слабая насмешка, но за ней скрывалась надежда.

Лирия посмотрела на него, её губы искривились в слабой, почти неохотной улыбке.

— Не обольщайся, — буркнула она, но её голос был мягче, чем раньше.

— Но... да, пока что мы команда.

Она повернулась, её нож блеснул в багровом свете, и она кивнула в сторону хижины.

— Пойдём, — сказала она. — Надо перевязать мою ногу. И твою руку. И приготовиться к тому, что Варнер пошлёт что-то похуже.

Лололошка кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь, и он последовал за ней, чувствуя, как шёпот Рощи становится тише, как будто деревня признала их победу. Пепел падал, обломки хрустели под ногами, и запах озона всё ещё висел в воздухе, как напоминание о его искре. Они были не просто союзниками — они были командой, и этот бой показал, что их хрупкая надежда может стать сильнее, чем гниль этого мира.

Тишина после боя в Шёпоте Рощи была обманчивой, как затишье перед бурей. Багрово-фиолетовое небо отбрасывало зловещий свет на узкий проулок, заваленный обломками старого сарая, чья крыша теперь была грудой гнилых досок, покрытых кристаллической коркой. Пепел падал, оседая на потрескавшихся стенах домов, на выщербленных заборах, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, была липкой от крови, и ожоги под ней жгли, как раскалённые угли, напоминая о той точечной искре, что спасла Лирию. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи затих, но всё ещё звучал, как эхо предупреждения.

Собиратель — тварь из кристаллов и костей, похожая на гигантского броненосца — лежал под обломками, его панцирь треснул, а мешок из собственной плоти на спине больше не пульсировал, истекая молочно-белой жидкостью, которая шипела, соприкасаясь с землёй. Его клешня, блестящая, как обсидиан, была неподвижна, сустав, разорванный искрой Лололошки, дымился, испуская едкий запах горелого металла. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом пепла, гнили и слабым привкусом озона, оставшимся после его искры. Лололошка стоял рядом с Лирией, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а сердце всё ещё колотилось, но в груди теплилось новое чувство — гордость за их победу, за их команду.

Лирия, опираясь на стену, осматривала свою раненую ногу, кровь стекала по коже, но она не обращала на это внимания. Её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, теперь были полны сложной смеси облегчения и настороженности. Её нож лежал рядом, а арбалет был прижат к груди, но её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, дрожали, выдавая её усталость. Амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она шагнула к поверженному Собирателю, её взгляд был прикован к его разбитому панцирю.

— Надо убедиться, что он не встанет, — сказала она, её голос был хриплым, но в нём звучала стальная решимость. Она присела рядом с тварью, её нож блеснул в багровом свете, и она начала осторожно переворачивать обломки, отбрасывая гнилые доски и куски кристаллической корки.

Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как его собственная усталость борется с любопытством. Он шагнул ближе, его ботинки хрустели по пеплу и обломкам, и он присел рядом, игнорируя боль в раненой руке. Его взгляд скользнул по твари, по её треснувшему панцирю, по мешку, который теперь был смятым и неподвижным. Лирия перевернула крупный кристаллический сегмент, и её рука замерла. На поверхности, среди трещин и пятен молочно-белой жидкости, было выжжено клеймо — стилизованный символ, похожий на глаз, заключённый в шестерёнку. Линии были чёткими, почти механическими, и в багровом свете они казались живыми, как будто глаз следил за ними.

— Метка Варнера, — прошептала Лирия, её голос был низким, полным холодной ярости.

— Он клеймит даже своих монстров.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он наклонился ближе, его пальцы невольно сжали кремень и сталь в кармане, и он изучил клеймо. Глаз в шестерёнке был не просто символом — он был знаком власти, контроля, как будто Варнер пометил этот мир, как своё владение. Лололошка вспомнил её рассказ о маге-спасителе, чья магия оказалась хуже гнили, и понял, что эта метка делала угрозу конкретной, персонализированной.

— Он правда так силён? — спросил Лололошка, его голос был хриплым, полным смеси страха и решимости.

— Если он может создавать таких тварей... и клеймить их.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них мелькнула тень усталости, как будто она несла этот груз слишком долго.

— Он не просто силён, — сказала она, её голос был холодным, но в нём звучала горечь.

— Он умён. Он не просто посылает монстров. Он строит систему. Эти Собиратели, их «урожай» — это его топливо. Его ритуалы питаются гнилью, а гниль — это мы. Наши дома. Наши жизни.

Она сжала нож, её пальцы побелели, и Лололошка видел, как её лицо напряглось, как будто она боролась с воспоминаниями. Он посмотрел на клеймо, на глаз в шестерёнке, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на эту угрозу.

— Значит, он знает, что мы здесь, — сказал он, его голос был тише, но в нём звучала решимость.

— Если он посылает таких, как этот...

Лирия кивнула, её губы сжались в тонкую линию. Она поднялась, её нога всё ещё кровоточила, но она не обращала на это внимания. Её амулеты звякнули, когда она повернулась к нему, её взгляд был полон сложного уважения.

— Он знает, — сказала она.

— Но теперь мы знаем, что он помечает своих тварей. Это не просто монстры, Лололошка. Это его армия.

Лололошка встал, его рука дрожала, но он сжал кулак, игнорируя боль. Он посмотрел на поверженного Собирателя, на клеймо, которое казалось живым в багровом свете, и понял, что их победа была лишь первым шагом. Варнер был не просто врагом — он был силой, которая контролировала этот мир, и его метка была напоминанием об этом.

— Что мы будем делать? — спросил он, его голос был твёрже, чем он ожидал.

— Если он пошлёт ещё?

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза блестели в свете неба, и она медленно кивнула, как будто признавая его частью этой войны.

— Мы будем готовы, — сказала она, её голос был полон стальной уверенности.

— Ты показал, что можешь не только ломать, но и защищать. Это уже что-то.

Она повернулась к хижине, её нож блеснул, и она указала на обломки.

— Помоги мне убрать это, — сказала она.

— И надо перевязать раны. Мы не можем позволить себе слабость.

Лололошка кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь, и он начал оттаскивать обломки, хрустящие под ногами. Пепел падал, шёпот Рощи звучал, как эхо их хрупкой надежды, и метка Варнера, выжженная на кристаллическом панцире, была напоминанием, что их враг реален, близок и неумолим. Они были командой, и их бой только начинался.

Хижина травницы была погружена в тёплый, но зыбкий свет очага, чьи угли тлели, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, была липкой от крови, и ожоги под ней жгли, как раскалённые угли, напоминая о точечной искре, что спасла её от клешни Собирателя. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи затих, но всё ещё звучал, как эхо их хрупкой победы.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало чуть ровнее, но кристаллические язвы на его коже всё ещё мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лололошка сидел у стола, его пальцы, всё ещё дрожащие от напряжения боя, перебирали кусок верёвки, оставшийся от механизма, что обрушил крышу на Собирателя. Его раненая рука горела, но он чувствовал странное тепло в груди — не только от искры, но от осознания, что он спас Лирию, что их команда сработала. Метка Варнера — глаз, заключённый в шестерёнку, выжженный на кристаллическом панцире твари, — всё ещё стояла перед глазами, как напоминание, что их враг реален и близок. Он посмотрел на свои руки, на дымящуюся повязку, и задумался, кем он был до того, как оказался в этом мире, где его инстинкт инженера и искра в груди делали его чем-то большим, чем просто аномалией.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, теперь были мягче, но полны сложной смеси эмоций. Она закончила перевязывать свою ногу, кровь на коже была скрыта грубой тканью, но её движения были медленными, как будто она боролась с чем-то внутри. Её амулеты — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она повернулась к Лололошке, её взгляд был прикован к нему, как будто она видела его впервые. Она держала в руках кусок кристаллического панциря Собирателя, на котором было выжжено клеймо Варнера, и её пальцы,

покрытые царапинами и мозолями, сжимали его так, что костяшки побелели.

— Твоя искра... — начала она, её голос был низким, почти шёпотом, и в нём звучала смесь удивления и тревоги. Она замолчала, её взгляд скользнул по его перевязанной руке, по его усталому лицу, по очкам-гогглам, сползшим на нос. — Если ты научишься её контролировать...

Она не договорила, но её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как пепел. Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны растерянности, но в них мелькнула искра надежды. Он чувствовал, как её взгляд изменился — в нём больше не было страха перед ним, как в их первую встречу, но теперь в её глазах был другой страх — страх за него, за ту надежду, которую он принёс.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он, его голос был хриплым, полным усталости, но в нём звучала осторожная решимость. Он отложил верёвку и наклонился ближе, его пальцы невольно сжали кремень и сталь в кармане.

Лирия посмотрела на клеймо в своих руках, её губы сжались в тонкую линию, и она медленно опустила панцирь на стол, как будто он был слишком тяжёлым. Она шагнула к очагу, её амулеты звякнули, и она уставилась в огонь, как будто искала в нём ответы.

— Ты не просто аномалия, Лололошка, — сказала она, её голос был тише, но в нём звучала стальная искренность.

— Твоя искра... она не такая, как магия Варнера. Она чистая. Если ты научишься её контролировать, ты можешь стать... — Она замолчала, её пальцы сжали амулет на поясе, и она посмотрела на него, её зелёные глаза блестели в свете очага.

— Ты можешь стать оружием, которое изменит всё.

Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел, но они не жгли, а давили, как груз ответственности. Он посмотрел на свои руки, на дымящуюся повязку, и вспомнил, как искра вырвалась из него — не диким снопом пламени, а точечной, управляемой вспышкой, которая спасла Лирию. Он не знал, кем был раньше, но её слова, её взгляд, её вера в него делали его больше, чем он сам о себе думал.

— А если я не справлюсь? — спросил он, его голос был полон неуверенности, но в нём звучала честность.

— Если эта искра... уничтожит меня? Или тебя?

Лирия повернулась, её лицо было напряжённым, но в её глазах мелькнула тень улыбки — не насмешливой, а почти тёплой, как будто она видела в нём не только угрозу, но и человека.

— Тогда мы умрём, пытаясь, — сказала она, и её голос был твёрдым, но в нём звучала хрупкая надежда.

— Но я видела, как ты сражался. Как ты направил эту искру. Ты не просто полезен, Лололошка. Ты надёжен. И это... — Она замолчала, её взгляд упал на клеймо на столе.

— Это пугает меня больше, чем Варнер.

Лололошка посмотрел на неё, чувствуя, как её слова отзываются в нём, как эхо шёпота Рощи. Он видел её страх, её надежду, её борьбу, и это делало её не просто союзником, а человеком, за которого он хотел сражаться. Он поднялся, его рука всё ещё дрожала, но он стоял прямо, его взгляд был устремлён на неё.

— Я не знаю, смогу ли я стать этим оружием, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым.

— Но я попробую. Ради тебя. Ради Элдера. Ради этого мира.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза блестели, и она медленно кивнула, как будто признавая его частью этой войны. Она шагнула к столу, её пальцы коснулись клейма на панцире Собирателя, и она пробормотала:

— Варнер знает, что мы здесь. Но теперь мы знаем, как он метит своих тварей. И у нас есть ты.

Пепел падал, очаг тлел, и шёпот Рощи звучал, как хрупкая надежда, которую они несли вместе. Лололошка сжал кремень и сталь, чувствуя, как груз ответственности ложится на его плечи, но он знал, что не один. Они были командой, и их борьба против Варнера только начиналась.

Хижина травницы была окутана тишиной, нарушаемой лишь слабым потрескиванием очага, где угли тлели, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, была липкой от крови, и ожоги под ней жгли, как раскалённые угли, напоминая о точечной искре, что спасла Лирию от клешни Собирателя. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как эхо хрупкой надежды, рождённой их победой.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало чуть ровнее, но кристаллические язвы на его коже всё ещё мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лололошка сидел у стола, его пальцы, всё ещё дрожащие от напряжения боя, перебирали кусок верёвки, оставшийся от механизма, что обрушил крышу на Собирателя. Метка Варнера — глаз, заключённый в шестерёнку, выжженный на кристаллическом панцире твари, — всё ещё стояла перед глазами, как напоминание о реальности их врага. Его искра, его инстинкт инженера, его хрупкий союз с Лирией делали его частью этой войны, но её слова о том, что он может стать оружием, способным изменить всё, давили на него, как груз ответственности.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, теперь были полны сложной смеси усталости и решимости. Она закончила перевязывать свою ногу, кровь на коже была скрыта грубой тканью, и её амулеты — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она шагнула к полке в углу хижины. Она достала старую, потрёпанную карту, её края были истёрты, а пергамент пожелтел от времени и покрылся пятнами гнили. Лирия развернула её на столе, её пальцы, покрытые царапинами и мозолями, осторожно разгладили складки, как будто она боялась, что карта рассыплется в пыль.

— Что это? — спросил Лололошка, его голос был хриплым, полным усталости, но в нём звучало любопытство. Он наклонился ближе, его очки-гогглы чуть сползли на нос, и он изучил карту. На ней были начерчены очертания лесов, рек и гор, но многие линии были стёрты, а некоторые области заштрихованы, как будто кто-то пытался скрыть их.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза блестели в свете очага, и в них мелькнула тень надежды, смешанной со страхом. Она указала на карту, её палец остановился на отметке, изображённой в виде спирали, окружённой рунами.

— Был ещё один маг, — сказала она, её голос был низким, почти шёпотом, но в нём звучала стальная решимость.

— Гектор. Он был сильнее, мудрее Варнера. Он видел гниль не как топливо, а как болезнь, которую можно исцелить.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он посмотрел на карту, на спираль, окружённую рунами, и его разум вспыхнул образами — гробница, скрытая в лесу, окружённая магией, о которой он ничего не знал. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и спросил:

— Что с ним случилось?

Лирия сжала губы, её пальцы сжали край карты, и она посмотрела в огонь, как будто искала в нём силы, чтобы продолжить.

— Варнер убил его, — сказала она, её голос был полон горечи.

— Гектор был угрозой для его планов. Он хотел исцелить мир, а Варнер хотел подчинить его. Но Гектор оставил гробницу, защищённую магией, которую я не могу пройти. Никто из нас не может.

Она замолчала, её взгляд вернулся к Лололошке, и он увидел в её глазах что-то новое — не страх перед ним, а страх за него, за ту надежду, которую он принёс. Она указала на его перевязанную руку, на дымящуюся повязку, и её голос стал тише, но твёрже.

— Но твоя Искра... — сказала она, и её слова повисли в воздухе, как пепел.

— Она может разрушить печать.

Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как груз, но на этот раз он не был тяжёлым — он был вдохновляющим. Он посмотрел на карту, на спираль, окружённую рунами, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова. Он не знал, кто он, не помнил своего прошлого, но её вера в него, её надежда делали его больше, чем он сам о себе думал.

— Ты думаешь, я смогу? — спросил он, его голос был полон неуверенности, но в нём звучала решимость.

— Разрушить печать... и что потом?

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза были полны сложной смеси эмоций — надежды, страха, решимости. Она шагнула ближе, её амулеты звякнули, и она положила руку на карту, её пальцы коснулись спирали.

— Если ты разрушишь печать, мы сможем найти то, что Гектор оставил, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала хрупкая надежда.

— Его знания, его магию. Может быть, даже способ остановить Варнера. Но это опасно, Лололошка. Гробница... она не просто защищена. Она живая.

Лололошка посмотрел на карту, на спираль, которая казалась пульсирующей в багровом свете очага. Он чувствовал, как груз ответственности ложится на его плечи, но он не отшатнулся. Он посмотрел на Лирию, на её лицо, освещённое огнём, и увидел в ней не только союзника, но и человека, который доверил ему свою надежду.

— Я попробую, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым.

— Если это даст нам шанс... я сделаю это.

Лирия кивнула, её губы искривились в слабой, почти неохотной улыбке, но в её глазах мелькнула искра — не силы, а веры.

— Тогда готовься, — сказала она, её голос был полон стальной решимости.

— Завтра мы идём к гробнице. И молимся, чтобы твоя Искра была сильнее, чем магия Гектора.

Пепел падал, очаг тлел, и шёпот Рощи звучал, как зов, ведущий их к новой цели. Лололошка сжал кремень и сталь, чувствуя, как его искра, его инстинкт, его союз с Лирией становятся их оружием. Они были командой, и их путь к гробнице Гектора был началом великой цели — спасения этого мира от гнили Варнера.

Хижина травницы была окутана мягким, но зыбким светом очага, чьи угли тлели, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, была липкой от крови, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о точечной искре, что спасла Лирию от клешни Собирателя. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как тихий зов, полный хрупкой надежды.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки больного мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание стало чуть ровнее, но кристаллические язвы на его коже всё ещё мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лололошка и Лирия сидели у стола, склонившись над старой, потрёпанной картой, которую Лирия достала из угла хижины. Пергамент был истёрт, его края пожелтели от времени, а пятна гнили расползались по линиям, но спираль, окружённая рунами, — отметка гробницы Гектора — горела в свете очага, как маяк. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся ровно, но тяжело, а искра в груди пульсировала, не с болью, а с теплом, как будто откликалась на их новую цель. Его перевязанная рука лежала на столе, рядом с рукой Лирии, покрытой шрамами и мозолями, и этот маленький жест — их близость, их союз — был сильнее, чем любой бой.

Лирия смотрела на карту, её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, теперь были мягче, полны сложной смеси усталости, решимости и чего-то нового — надежды. Её медные волосы мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она указала на спираль, её палец остановился на рунах, вырезанных с почти механической точностью.

— Гробница Гектора, — сказала она, её голос был низким, но в нём звучала стальная уверенность.

— Если твоя Искра сможет разрушить печать, мы найдём его знания. Может быть, даже способ остановить Варнера.

Лололошка посмотрел на карту, на спираль, которая казалась живой в багровом свете очага. Он чувствовал, как груз ответственности, о котором Лирия говорила, ложится на его плечи, но теперь он не был тяжёлым — он был вдохновляющим. Он вспомнил метку Варнера — глаз в шестерёнке, выжженный на панцире Собирателя, — и понял, что их враг реален, но их цель — гробница Гектора — была их шансом. Он посмотрел на Лирию, на её лицо, освещённое огнём, и увидел в ней не только союзника, но и человека, который доверил ему свою надежду.

— Хорошо, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, полным решимости.

— Что нам нужно делать?

Лирия подняла взгляд, её зелёные глаза встретились с его, и на миг её лицо смягчилось, как будто их хрупкое перемирие стало чем-то большим — настоящим партнёрством. Она указала на карту, её палец скользнул по линии, ведущей от Шёпота Рощи к гробнице, через лес, полный кристаллической гнили.

— Завтра мы выходим, — сказала она, её голос был полон стальной решимости.

— Путь опасен. Лес кишит тварями Варнера, и гробница... она не просто защищена магией. Она живая. Нам нужно быть готовыми ко всему.

Лололошка кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, как будто откликнулась на её слова. Он посмотрел на свою перевязанную руку, на дымящуюся повязку, и вспомнил, как он направил искру, чтобы спасти Лирию. Это было не идеально, но это было началом. Он больше не был просто человеком, который выживает. Он начинал бороться.

— Я готов, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он ожидал.

— Ради Элдера. Ради тебя. Ради этого мира.

Лирия посмотрела на него, её губы искривились в слабой, почти неохотной улыбке, но в её глазах мелькнула искра — не силы, а веры. Она откинулась на спинку стула, её рука, покрытая шрамами, лежала рядом с его, и этот маленький жест был символом их нового союза.

— Не обольщайся, Лололошка, — буркнула она, но её голос был мягче, чем раньше, и в нём звучала тень тепла.

— Но... я рада, что ты со мной.

Она замолчала, её взгляд вернулся к карте, и они сидели в тишине, склонившись над пергаментом, освещённым светом очага. Пепел падал, шёпот Рощи звучал, как тихий напев, полный надежды, и Лололошка чувствовал, как его пустота — его забытая память — начинает заполняться. У него было не просто имя, а цель. Впервые он смотрел в будущее не с растерянностью, а с решимостью.

Путь впереди был опасен, полный тварей Варнера и магии, которую они едва понимали, но теперь они пойдут по нему вместе. Враждебность сменилась партнёрством, страх — надеждой, и их первый шаг к гробнице Гектора был началом борьбы, которая могла изменить этот умирающий мир. Пепел падал, очаг тлел, и их хрупкая надежда горела ярче, чем багровое небо над Шёпотом Рощи.

Подглава 1: Дорога в клетку

Хижина травницы была погружена в зыбкую тишину, нарушаемую лишь слабым потрескиванием очага, где угли тлели, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Рассвет пробивался сквозь щели в крыше, но багрово-фиолетовое небо, тяжёлое, как отравленный металл, не приносило света — лишь холодный, зловещий отблеск, от которого всё вокруг казалось больным. Пепел падал, оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на тупую, ноющую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней ныли, напоминая о точечной искре, что спасла её от клешни Собирателя. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что удерживало его в реальности этого мира, где шёпот Рощи звучал, как предостережение перед бурей.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки умирающего мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание было чуть ровнее, но кристаллические язвы на его коже всё ещё мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лирия стояла у стола, её движения были точными, почти механическими, но в них чувствовалась напряжённая сосредоточенность. Она молча паковала небольшой рюкзак: сушёные корни, пахнущие горькой землёй, фляга с очищенной водой, её нож с потёртой рукоятью и арбалет, чья тетива тихо скрипнула, когда она проверяла её натяжение. Её медные волосы, выбившиеся из узла, мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — звякнули, когда она затянула ремень. Её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, были прикованы к рюкзаку, но в них мелькала тень страха — не за себя, а за то, что ждало их впереди.

Лололошка сидел на краю лежанки, его перевязанная рука тупо ныла, но он чувствовал себя лучше, чем вчера. Слабость всё ещё цеплялась за его тело, как пепел, но искра в груди пульсировала, горячая и живая, как будто предчувствовала их путь. Он машинально сжимал и разжимал пальцы здоровой руки, проверяя силу, и его взгляд скользил по Лирии, по её сосредоточенному лицу, по её рукам, покрытым шрамами и мозолями. Решение идти к гробнице Гектора висело в воздухе, как тяжёлый туман, и пути назад не было. Он чувствовал, как их хрупкое партнёрство, рождённое боем с Собирателем, стало их единственным щитом против мира, пропитанного гнилью Варнера.

— Ты уверена, что мы готовы? — спросил он, его голос был хриплым, полным усталости, но в нём звучала осторожная решимость. Он посмотрел на карту, лежащую на столе, на спираль, окружённую рунами, — гробницу Гектора, их цель.

Лирия не подняла взгляда, её пальцы продолжали затягивать узлы на рюкзаке, но её голос был твёрдым, несмотря на скрытую тревогу.

— Мы не можем ждать, — сказала она, её голос был низким, почти шёпотом.

— Элдер не протянет долго. И Варнер... он знает, что мы здесь. Чем дольше мы сидим, тем ближе его твари.

Она замолчала, её руки замерли на мгновение, и она посмотрела на арбалет, её пальцы пробежались по тетиве, проверяя её ещё раз, как будто это было единственным, что она могла контролировать. Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел, но они не жгли — они подталкивали его вперёд.

— А если гробница... — начал он, но замолчал, не зная, как выразить свои страхи. Он посмотрел на свою перевязанную руку, на дымящуюся повязку, и вспомнил её слова о том, что его искра может разрушить печать.

— Если я не справлюсь?

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза встретились с его, и в них мелькнула тень уважения, смешанного со страхом. Она шагнула ближе, её амулеты звякнули, и она посмотрела на него, как будто искала в нём ответы.

— Ты справишься, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала хрупкая надежда.

— Ты уже показал, что можешь. Собиратель... ты спас меня. Это не случайность, Лололошка.

Он почувствовал, как её слова греют, как слабый луч света в этом умирающем мире. Он сжал кулак здоровой руки, проверяя силу, и кивнул, его серые глаза были полны решимости, несмотря на слабость, цепляющуюся за его тело.

— Тогда давай сделаем это, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он ожидал.

— Ради Элдера. Ради этого мира.

Лирия кивнула, её губы искривились в слабой, почти неохотной улыбке, но в её глазах мелькнула искра — не силы, а веры. Она забросила рюкзак на плечо, её нож блеснул в свете очага, и она указала на дверь.

— Собирайся, — сказала она.

— Мы выходим через час. И держи свою искру под контролем. Она нам понадобится.

Лололошка поднялся, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, как будто откликнулась на её слова. Пепел падал, очаг тлел, и шёпот Рощи звучал, как предостережение перед бурей, которая ждала их за порогом. Они были командой, и их первый шаг к гробнице Гектора был началом пути, полного невысказанных страхов и хрупкой надежды.

Рассвет в Шёпоте Рощи был обманчивым, словно маска, скрывающая умирающий мир. Багрово-фиолетовое небо нависало над деревней, как отравленный металл, отбрасывая зловещий свет на кристаллические деревья, чьи ветви сверкали, как осколки разбитого стекла. Пепел падал медленно, словно снег, оседая на потрескавшихся крышах, на выщербленных заборах, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он поправил, несмотря на ноющую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о точечной искре, что спасла их от Собирателя. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем, удерживающим его в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как прощальный напев, полный тоски и предупреждения.

Лололошка и Лирия стояли на пороге хижины травницы, их рюкзаки были готовы, а воздух между ними был тяжёлым от невысказанных страхов. Дверь за их спинами скрипела на ветру, и слабый свет очага, всё ещё тлеющего внутри, отбрасывал их тени на землю, покрытую пеплом и кристаллической коркой. Лирия замерла, её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, были полны сложной смеси решимости и уязвимости. Она бросила последний взгляд на Элдера, лежащего в углу хижины, его хриплое дыхание было едва слышным, а кристаллические язвы на его коже мигали, как угасающие звёзды. Её амулеты — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она шагнула к дверному проёму, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжали рукоять ножа, лежащего на

поясе.

Лирия опустилась на колено рядом с лежанкой Элдера, её медные волосы упали на лицо, и она тихо шептала слова на древнем наречии, её голос был мягким, почти музыкальным, но полным боли. Это была молитва или прощание — Лололошка не знал, но чувствовал, как её слова наполняют воздух тяжестью утраты. Она коснулась руки Элдера, её пальцы дрожали, и на миг её лицо, освещённое багровым светом, стало открытым, уязвимым, как будто она позволила себе вспомнить всё, что связывало её с этим местом.

Лололошка стоял чуть поодаль, его взгляд скользил по умирающей деревне. Кристаллические деревья, чьи стволы были покрыты острыми, мерцающими пластинами, покачивались на ветру, издавая низкий, звенящий звук, как будто плакали. Дома, покосившиеся и покрытые гнилью, стояли, как призраки, а пепел, падающий с неба, оседал на их крышах, как саван. Это место было его первым убежищем, местом, где он впервые почувствовал себя частью чего-то большего, чем его собственная пустота. Но теперь, стоя на пороге, он осознавал, что у него нет прошлого, к которому он мог бы привязаться, нет воспоминаний, которые могли бы удержать его здесь. Всё, что у него было, — это искра в груди, Лирия и их цель: гробница Гектора.

— Ты в порядке? — спросил он, его голос был хриплым, полным усталости, но в нём звучала осторожная забота. Он шагнул ближе, его ботинки хрустели по пеплу, и он посмотрел на Лирию, на её напряжённое лицо, освещённое багровым светом.

Лирия медленно поднялась, её амулеты звякнули, и она вытерла глаза тыльной стороной ладони, как будто стирая невидимые слёзы. Она повернулась к нему, её зелёные глаза были полны решимости, но в них мелькнула тень боли, которую она не могла скрыть.

— Я должна быть в порядке, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала горечь.

— Элдер... он научил меня всему. Если мы не найдём гробницу, если твоя искра не разрушит печать... — Она замолчала, её пальцы сжали рукоять ножа, и она посмотрела на деревню, на кристаллические деревья, которые казались живыми в багровом свете.

— Это всё, что от него осталось.

Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел, но они не жгли — они подталкивали его вперёд. Он посмотрел на Элдера, на его хрупкую фигуру, и понял, что их уход — это не просто шаг в неизвестность, а обещание, данное человеку, который дал им надежду.

— Мы найдём её, — сказал он, его голос был тише, но твёрже, чем он ожидал.

— Ради него. Ради тебя.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них мелькнула тень уважения, смешанного с чем-то новым — доверием. Она кивнула, её губы искривились в слабой, почти неохотной улыбке.

— Не расслабляйся, Лололошка, — буркнула она, но её голос был мягче, чем раньше.

— Путь к гробнице не будет прогулкой. И Варнер... он не даст нам просто так туда дойти.

Она забросила рюкзак на плечо, её арбалет был наготове, и она шагнула за порог, её ботинки оставляли следы в пепле. Лололошка последовал за ней, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и живая, как будто предчувствовала их путь. Он бросил последний взгляд на хижину, на Элдера, на умирающую деревню, и его сердце сжалось от меланхолии, но он знал, что отступать некуда.

Пепел падал, кристаллические деревья звенели на ветру, и шёпот Рощи звучал, как прощание с их первым убежищем. Они были командой, и их шаг в неизвестность был началом пути, полного опасностей, но и надежды. Лололошка сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и пошёл за Лирией, готовый к тому, что ждало их впереди.

Лес, окружавший Шёпот Рощи, был уже не просто умирающим — он был заражён, но заражён не хаотичной дикостью, а чем-то гораздо более зловещим. Багрово-фиолетовое небо нависало над верхушками деревьев, отбрасывая холодный, металлический свет, который отражался от кристаллических ветвей, превращая их в острые, симметричные формы, словно вырезанные невидимым скульптором. Пепел падал, оседая на плечах Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на ноющую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о его искре, которая спасла их, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что удерживало его в этом мире, где шёпот Рощи сменился новым, более зловещим звуком — низким, ритмичным гулом, исходящим из самой земли.

Лололошка и Лирия шли по тропе, которая уже не была тропой в привычном смысле. Под их ногами хрустели остатки старой каменной дороги, её плиты, потрескавшиеся от времени, были покрыты тонкой, пульсирующей плёнкой кристаллической гнили, которая двигалась, как живое существо, синхронно сокращаясь и расширяясь, словно дыхание. Деревья вокруг не просто были покрыты кристаллами — они были ими, их стволы и ветви вырезаны в геометрически правильные формы: идеальные цилиндры, шестигранные призмы, острые, как лезвия, листья, которые звенели на ветру, издавая низкий, металлический звук. Даже воздух здесь был тяжёлым, пропитанным едким запахом озона, как после грозы, но без её живительной свежести — только стерильность и холод.

Лирия шагала впереди, её рюкзак покачивался на плече, а арбалет был наготове, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжимали его рукоять. Её медные волосы, выбившиеся из узла, мерцали в багровом свете, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она остановилась, её зелёные глаза сузились, изучая лес. Она наклонилась, её пальцы коснулись цветка, чьи лепестки превратились в острые, симметричные кристаллы, каждый идеально выверенный, как шестерёнка в механизме. Цветок не был мёртв — он пульсировал, его кристаллические лепестки дрожали, как будто подчинялись невидимому ритму.

— Это не гниль, — прошептала Лирия, её голос был низким, полным холодной тревоги.

— Это... порядок. Варнер не просто уничтожает. Он перестраивает.

Лололошка остановился рядом, его взгляд скользнул по цветку, и он почувствовал, как холод пробежал по спине. Он присел, его ботинки хрустели по плёнке гнили, покрывающей дорогу, и он коснулся её пальцами здоровой руки. Плёнка была тёплой, почти живой, и она дрогнула под его прикосновением, как кожа. Он отдёрнул руку, его сердце заколотилось, а искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на магию этого места.

— Это его магия? — спросил он, его голос был хриплым, полным смеси страха и отвращения.

— Он... заставляет природу быть такой?

Лирия кивнула, её губы сжались в тонкую линию, и она поднялась, её амулеты звякнули, как предупреждение. Она посмотрела на лес, на деревья, чьи ветви были вырезаны в идеальные углы, и её лицо напряглось, как будто она видела в этом что-то личное, что-то, что ранило её глубже, чем она готова была признать.

— Варнер не терпит хаоса, — сказала она, её голос был холодным, но в нём звучала горечь.

— Он хочет, чтобы всё было под контролем. Даже природа. Даже мы.

Лололошка посмотрел на неё, на её напряжённое лицо, освещённое багровым светом, и почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел. Он вспомнил метку Варнера — глаз, заключённый в шестерёнку, — и понял, что этот лес был её воплощением. Это был не просто заражённый мир — это был мир, подчинённый, выверенный, лишённый свободы. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и его пальцы невольно коснулись крема и стали в кармане.

— Это неправильно, — сказал он, его голос был тише, но в нём звучала решимость.

— Природа не должна быть такой... мёртвой. Симметричной.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них мелькнула тень уважения. Она шагнула ближе, её ботинки оставляли следы в плёнке гнили, и она указала на дорогу, ведущую дальше в лес.

— Тогда держи свою искру наготове, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала хрупкая надежда.

— Если гробница Гектора защищена такой же магией, тебе придётся её сломать.

Лололошка кивнул, его взгляд скользнул по лесу, по кристаллическим деревьям, чьи ветви звенели, как колокола, и по дороге, пульсирующей, как живое существо. Он чувствовал, как искра в груди пульсирует, горячая и живая, как будто предчувствует бой. Пепел падал, воздух был тяжёлым от озона, и шёпот Рощи сменился новым звуком — ритмичным, механическим гулом, исходящим из глубин леса. Они были командой, и их путь к гробнице Гектора вёл через землю, отравленную порядком Варнера, где даже природа подчинялась его воле.

Лес, пропитанный извращённым порядком Варнера, постепенно редел, и тропа, покрытая пульсирующей плёнкой кристаллической гнили, выводила Лололошку и Лирию к низине, где в багрово-фиолетовом свете рассвета проступали очертания Каменного Ручья. Это была не деревня, как Шёпот Рощи, а укреплённый аванпост, чьи стены из тёмного, отполированного камня возвышались, как монолитный барьер, отрезающий жизнь от свободы. Багровое небо отражалось в гладкой поверхности стен, и они казались живыми, пульсирующими, как плёнка на дороге. Пепел падал, оседая на плечах Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его очках-гогглах, которые он поправил, несмотря на ноющую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о его искре, которая теперь была их надеждой. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи сменился новым звуком — низким, механическим гулом, исходящим от аванпоста.

На сторожевых башнях, возвышающихся над стенами, развевались флаги с символом Варнера — глаз, заключённый в шестерёнку, вышитый серебряными нитями, которые мерцали в багровом свете, как будто следили за каждым движением. От поселения не исходило запаха дыма, еды или жизни — только едкий, стерильный запах озона, смешанный с чем-то тяжёлым, почти осязаемым, что Лололошка ощутил, как холодный ком в груди. Это был запах страха, пропитавший воздух, как невидимый яд. У ворот, вырезанных из того же тёмного камня, стояли два стражника в закрытых шлемах, их доспехи, украшенные символом глаза, блестели, как обсидиан. Они стояли неподвижно, как статуи, их руки сжимали длинные копья с рунами, которые слабо пульсировали, излучая фиолетовый свет. Их неподвижность была неестественной, как будто они были не людьми, а механизмами, подчинёнными воле Варнера.

Лирия остановилась на краю леса, её зелёные глаза сузились, изучая аванпост. Её медные волосы, выбившиеся из узла, мерцали в багровом свете, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она присела за кристаллическим деревом, чьи ветви были вырезаны в идеальные шестигранники. Она сжала арбалет, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения, но её лицо было твёрдым, как камень.

— Каменный Ручей, — прошептала она, её голос был низким, полным холодной тревоги.

— Это не просто поселение. Это клетка.

Лололошка присел рядом, его ботинки хрустели по плёнке гнили, покрывающей землю. Он посмотрел на стены, на флаги, на стражников, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на магию этого места. Он вспомнил метку на панцире Собирателя — тот же глаз в шестерёнке, — и понял, что они вступают в самое сердце владений Варнера.

— Это его... цивилизация? — спросил он, его голос был хриплым, полным смеси страха и отвращения.

— Она выглядит... мёртвой.

Лирия кивнула, её взгляд скользнул по стенам, по флагам, и её губы сжались в тонкую линию.

— Это не цивилизация, — сказала она, её голос был холодным, но в нём звучала горечь.

— Это машина. Варнер не строит города. Он строит механизмы, где всё под контролем. Даже люди.

Она указала на стражников, чьи шлемы скрывали лица, и её голос стал тише, почти шёпотом.

— Видишь их? Это Миротворцы. Они не просто охраняют. Они следят. За всеми. За всем.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он посмотрел на стражников, на их неподвижные фигуры, и ему показалось, что символы глаза на их доспехах шевельнулись, как живые. Его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он почувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто предчувствует опасность. Он вспомнил слова Лирии о гробнице Гектора, о том, что его искра может разрушить печать, и понял, что этот аванпост — лишь первая преграда на их пути.

— Нам нужно туда? — спросил он, его голос был тише, но в нём звучала решимость.

— Через это... место?

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза были полны сложной смеси решимости и страха. Она кивнула, её амулеты звякнули, и она указала на тропу, ведущую к воротам.

— Нам нужно пройти через Каменный Ручей, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала хрупкая надежда.

— Там есть человек, который может помочь. Но мы должны быть осторожны. Здесь любая ошибка — это конец.

Лололошка кивнул, его взгляд скользнул по стенам, по флагам, по стражникам, чьи копья слабо мерцали рунами. Пепел падал, воздух был тяжёлым от озона и страха, и низкий, механический гул, исходящий от аванпоста, звучал, как сердце больной цивилизации. Они были командой, и их путь к гробнице Гектора вёл через Каменный Ручей — место, где магия Варнера превратила жизнь в механизм, а свободу — в иллюзию. Лололошка сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и приготовился к тому, что ждало их за воротами.

Каменный Ручей возвышался в низине, как мрачный страж, его тёмные каменные стены блестели в багрово-фиолетовом свете рассвета, отражая холодное сияние, словно поверхность озера, застывшего подо льдом. Флаги с символом Варнера — глазом, заключённым в шестерёнку — лениво колыхались на сторожевых башнях, их серебряные нити мерцали, как будто следили за каждым движением. Пепел падал, оседая на плечах Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на ноющую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о его искре, которая теперь была их единственной надеждой в этом больном мире. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем, удерживающим его в реальности, где низкий, механический гул, исходящий от аванпоста, звучал, как сердце машины, созданной Варнером.

Лирия остановилась у последнего кристаллического дерева на опушке леса, его ветви, вырезанные в идеальные шестигранники, звенели на ветру, как металлические колокольчики. Она присела, её зелёные глаза, острые, как лезвия, внимательно изучали стражников у ворот — двух неподвижных фигур в закрытых шлемах, чьи доспехи, украшенные символом глаза, блестели, как обсидиан. Их копья, испещрённые рунами, слабо пульсировали фиолетовым светом, и их неподвижность была неестественной, как будто они были не людьми, а марионетками, подчинёнными воле Варнера. Лирия сжала арбалет, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она повернулась к Лололошке.

— Здесь другие правила, — прошипела она, её голос был низким, почти звериным, полным холодной тревоги.

— Один неверный шаг — и мы закончим в их «очистке».

Она опустила рюкзак на землю, её движения были быстрыми, но точными, как у охотника, готовящегося к засаде. Она достала два потрёпанных плаща с глубокими капюшонами, их ткань была выцветшей, покрытой пятнами пепла и гнили, но достаточно плотной, чтобы скрыть их лица. Она бросила один Лололошке, её взгляд был твёрдым, но в нём мелькнула тень страха — не за себя, а за него.

— Надень, — сказала она, её голос был резким, но в нём звучала стальная решимость.

— Не смотри никому в глаза. Не говори, если не спросят. И ради всего святого, спрячь свои дурацкие очки. Здесь любая «аномалия» — повод для «очистки».

Лололошка поймал плащ, его пальцы, всё ещё дрожащие от слабости, сжали грубую ткань. Он посмотрел на свои очки-гогглы, их линзы были покрыты тонким слоем пепла, и почувствовал, как в груди сжалось что-то тёплое, почти болезненное. Эти очки были частью его, единственным, что связывало его с тем, кем он был — или мог быть — до того, как оказался в этом мире. Но он знал, что Лирия права. Он неохотно снял очки, его мир стал чуть размытым, и спрятал их под рубашку, натянув капюшон так, чтобы тень скрыла его лицо. Плащ пах сыростью и чем-то едким, как будто его долго хранили в заброшенном подвале, и Лололошка почувствовал себя уязвимым, как будто с очками он потерял часть себя.

— Это... неудобно, — пробормотал он, его голос был хриплым, полным неуверенности.

— Без очков я чувствую себя слепым.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза мелькнули из-под капюшона, и в них мелькнула тень сочувствия, быстро сменившаяся раздражением.

— Лучше быть слепым, чем мёртвым, — отрезала она, но её голос смягчился, как будто она понимала, чего ему стоило спрятать очки.

— Держись за мной. И держи свою искру под контролем. Если она вспыхнет, они найдут нас за секунду.

Лололошка кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова. Он посмотрел на стены Каменного Ручья, на флаги с символом Варнера, на стражников, чьи копья слабо мерцали рунами, и понял, что они вступают в мир, где любая ошибка может стать последней. Пепел падал, воздух был тяжёлым от озона и страха, и низкий, механический гул аванпоста звучал, как предупреждение.

— А что такое «очистка»? — спросил он, его голос был тише, почти шёпотом, но в нём звучала тревога. Он вспомнил метку на панцире Собирателя, глаз в шестерёнке, и почувствовал, как холод пробежал по спине.

Лирия посмотрела на него, её лицо под капюшоном было напряжённым, и её голос стал холодным, как сталь.

— Это то, что Варнер делает с теми, кто не подчиняется, — сказала она, её слова были тяжёлыми, как пепел.

— Они называют это «лечением». Но это не лечение, Лололошка. Это смерть. Или хуже.

Она подняла рюкзак, её амулеты звякнули, и она шагнула к тропе, ведущей к воротам. Лололошка последовал за ней, его ботинки хрустели по плёнке гнили, покрывающей землю, и он чувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто предчувствует опасность. Они были командой, но теперь они вступали в клетку Варнера, где их союз, их надежда, их искра были под угрозой. Пепел падал, флаги колыхались, и Каменный Ручей ждал их, как пасть больной цивилизации, готовой проглотить всё, что не вписывалось в её порядок.

Подглава 2: Взгляд изнутри

Каменный Ручей встретил Лололошку и Лирию холодным объятием своих тёмных стен, чья гладкая поверхность блестела в багрово-фиолетовом свете неба, отражая его зловещий отблеск, как зеркало кошмара. Ворота, массивные и вырезанные из того же чёрного камня, скрипнули, пропуская их внутрь, и закрылись с глухим ударом, от которого по спине Лололошки пробежал холод. Пепел падал, оседая на его потрёпанном плаще, на спутанных тёмных волосах, на его лице, скрытом под глубоким капюшоном, где он спрятал свои очки-гогглы, чтобы не выдать себя. Его перевязанная рука ныла, ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, жгли, как тлеющие угли, напоминая об искре, которая теперь была их единственной надеждой. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где воздух был пропитан стерильным запахом озона и неуловимым, почти осязаемым привкусом страха.

Улицы Каменного Ручья были чистыми, вымощенными камнем, отполированным до неестественного блеска, но пустыми, словно жизнь здесь была вычеркнута из уравнения. Дома, выстроенные в строгом порядке, стояли, как безмолвные стражи, их стены украшены руническими камнями, которые слабо пульсировали фиолетовым светом, издавая тихий, монотонный гул, как сердцебиение больной машины. Повсюду висели плакаты с символом Варнера — глазом, заключённым в шестерёнку, — чьи зрачки, казалось, следили за каждым шагом. Надпись под ними, вырезанная чёткими, механическими буквами, гласила: «Порядок через жертву. Сила через единство». Эти слова висели в воздухе, как заклинание, подавляющее всё человеческое.

Люди, которых они встречали, были одеты в серую, одинаковую одежду — тусклые туники и плащи, лишённые узоров или красок. Они шли, опустив головы, их лица были пустыми, как маски, лишённые эмоций. Никто не смеялся, не говорил громко, не смотрел друг на друга. Их шаги звучали в унисон, как механический ритм, сливающийся с гулом рунических камней. Лололошка чувствовал, как его сердце сжимается от гнетущей тишины, прерываемой лишь этим монотонным звуком. Он шагал рядом с Лирией, стараясь держать голову опущенной, как она учила, но его глаза невольно скользили по улицам, по людям, по плакатам, и он чувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто протестовала против этого места.

Лирия шла впереди, её фигура под потрёпанным плащом была напряжённой, как натянутая тетива её арбалета. Её амулеты — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — были спрятаны под тканью, чтобы не привлекать внимания, но её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны настороженности. Она слегка толкнула Лололошку локтем, её голос был низким, почти шёпотом, пропитанным паранойей.

— Не глазей, — прошипела она, её слова были острыми, как лезвие её ножа.

— Держи голову ниже. Они заметят.

Лололошка кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он опустил взгляд, но его разум кипел. Он чувствовал себя чужим в этом месте, где всё было подчинено невидимой воле. Его очки, спрятанные под рубашкой, казались последним осколком его идентичности, и их отсутствие делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания.

— Как они так живут? — пробормотал он, его голос был едва слышен, но в нём звучала смесь ужаса и отвращения.

— Это... не жизнь. Это тюрьма.

Лирия замедлила шаг, её взгляд скользнул по серой фигуре, проходящей мимо — женщине с опущенной головой, чьё лицо было таким же пустым, как каменные стены. Она сжала губы, её голос стал холодным, но в нём мелькнула тень боли.

— Они не живут, — сказала она, её слова были тяжёлыми, как пепел.

— Они существуют. Варнер отнял у них всё — смех, слёзы, даже мысли. Это его порядок.

Лололошка посмотрел на плакат, висящий на ближайшей стене, и ему показалось, что зрачок в символе глаза шевельнулся, как живой. Он быстро отвёл взгляд, его сердце заколотилось, и он почувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто хочет вырваться, разрушить этот гнетущий порядок. Он вспомнил Шёпот Рощи, его хаотичную гниль, и понял, что Каменный Ручей был чем-то гораздо хуже — не умирающим миром, а миром, где жизнь была подчинена, выверена, превращена в механизм.

— Как мы найдём того, кто нам поможет? — спросил он, его голос был тише, но в нём звучала решимость.

— Если здесь всё... такое.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза мелькнули из-под капюшона, и в них мелькнула тень надежды, смешанной с паранойей.

— Мы найдём Сайласа, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала осторожность.

— Его лавка в дальнем конце улицы. Но держись ближе. Если нас поймают... — Она замолчала, её пальцы сжали рукоять ножа, спрятанного под плащом.

— Просто держись ближе.

Лололошка кивнул, его ботинки тихо ступали по каменной мостовой, и он старался не смотреть на плакаты, на людей, на рунические камни, чей гул звучал, как дыхание города. Пепел падал, воздух был тяжёлым от озона и страха, и ощущение тотальной слежки давило на него, как невидимая рука. Они были командой, но в Каменном Ручье их союз, их надежда, их искра были под угрозой, и каждый шаг был игрой со смертью. Лололошка сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и пошёл за Лирией, готовый к тому, что ждало их в этом городе молчания.

Улицы Каменного Ручья были холодными и безмолвными, как каменные плиты под ногами, отполированные до зеркального блеска. Багрово-фиолетовое небо отражалось в их поверхности, создавая иллюзию, что Лололошка и Лирия шли по застывшему морю, где каждый шаг отдавался эхом в гнетущей тишине. Пепел падал, оседая на их потрёпанных плащах, на спутанных тёмных волосах

Лололошки, на его лице, скрытом под глубоким капюшоном, где он спрятал свои очки-гогглы, чтобы не выдать себя. Его перевязанная рука ныла, ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, жгли, как тлеющие угли, напоминая об искре, что была их единственной надеждой. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены домов, звучал, как дыхание больной машины. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — и лозунгом «Порядок через жертву. Сила через единство» следили за каждым их движением, и Лололошка чувствовал, как паранойя сжимает его грудь, как невидимая рука.

Лирия вела его по узкой улице, её фигура под плащом была напряжённой, как натянутая тетива арбалета. Её зелёные глаза мелькали из-под капюшона, внимательно оглядывая прохожих — серых, безликих фигур в одинаковых туниках, чьи лица были пустыми, как маски. Она свернула в переулок, где дома стояли так близко, что их стены почти касались друг друга, и остановилась у неприметной двери, утопленной в тень. Над дверью висела выцветшая вывеска, на которой едва читалось слово «Травы». Лирия постучала трижды, её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, и она наклонилась к двери, шепнув пароль:

— «Свет в тени».

Дверь скрипнула, и за ней показался сгорбленный старик с бегающими, испуганными глазами, чьи зрачки метались, как загнанные звери. Его лицо, покрытое морщинами и пятнами кристаллической гнили, было бледным, а редкие седые волосы торчали из-под потрёпанного колпака. Это был Сайлас. Он вздрогнул, услышав пароль, и быстро отступил, пропуская их внутрь. Лололошка почувствовал, как запах озона сменился душным ароматом сушёных трав, пыли и чего-то металлического, как будто в лавке хранилось больше, чем казалось на первый взгляд.

Внутри было тесно и темно, свет проникал только через узкое окно, забранное мутным стеклом, покрытым тонкой кристаллической коркой. Полки вдоль стен были заставлены глиняными горшками, пучками трав и склянками с мутными жидкостями, которые слабо мерцали, как рунические камни снаружи. За прилавком, заваленным старыми свитками и инструментами, стоял Сайлас, его руки дрожали, когда он закрыл за ними дверь и задвинул тяжёлый засов.

— Лирия, дитя, что ты здесь делаешь? — прошептал он, его голос был хриплым, полным паники.

— Миротворцы сегодня особенно злы. Они обыскивали дома на рассвете. Говорят, кто-то видел «аномалию» у ворот.

Лирия сняла капюшон, её медные волосы мерцали в тусклом свете, и её зелёные глаза встретились с глазами Сайласа. Она шагнула ближе, её голос был низким, но твёрдым, как сталь.

— Нам нужна твоя помощь, Сайлас, — сказала она, её слова были осторожными, но в них звучала решимость.

— Припасы. И информация. Мы идём к гробнице Гектора.

Сайлас замер, его глаза расширились, и он отступил, его пальцы сжали край прилавка, как будто он искал опору.

— Гробница Гектора? — прошептал он, его голос дрожал, как пепел на ветру.

— Ты с ума сошла, Лирия. Это место... оно проклято. Даже Варнер не трогает его.

Лололошка, всё ещё скрытый под капюшоном, почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на слова старика. Он шагнул вперёд, его ботинки скрипнули по деревянному полу, и он посмотрел на Сайласа, стараясь не поднимать голову слишком высоко.

— Почему проклято? — спросил он, его голос был хриплым, полным смеси любопытства и тревоги.

— Что там такого, чего боится даже Варнер?

Сайлас повернулся к нему, его бегающие глаза сузились, и он изучил Лололошку, как будто видел его впервые. Его взгляд остановился на перевязанной руке, и он нахмурился, как будто заметил что-то необычное.

— Ты... ты тот, о ком она говорила? — спросил он, его голос был полон подозрения, но в нём мелькнула тень надежды.

— Тот, с искрой?

Лирия быстро шагнула между ними, её рука легла на плечо Лололошки, и её голос стал резче.

— Не время для вопросов, Сайлас, — сказала она, её глаза сверкнули, как лезвия.

— Нам нужно мясо, верёвка, кремень. И всё, что ты знаешь о дороге к гробнице.

Сайлас кивнул, его руки всё ещё дрожали, и он повёл их в заднюю комнату, отгороженную тяжёлой занавеской, пахнущей сыростью и гнилью. Комната была ещё теснее, чем лавка, завалена ящиками и мешками, в углу стояла маленькая жаровня, от которой шёл слабый запах горелого угля. Сайлас закрыл занавеску, его взгляд метался к окну, как будто он ждал, что Миротворцы ворвутся в любой момент.

— Вы не понимаете, во что ввязываетесь, — сказал он, его голос был тише, но полон ужаса.

— Каменный Ручей — это не просто город. Это сердце его порядка. Здесь всё под контролем. Каждый шаг, каждое слово. Если они заподозрят, что вы не такие, как все...

Он замолчал, его пальцы сжали пучок трав, лежащий на столе, и он посмотрел на Лирию, его глаза были полны боли.

— Я помогу вам, дитя, — сказал он, его голос смягчился, как будто воспоминания о прошлом дали ему силы.

— Но будьте осторожны. Миротворцы... они не просто следят. Они чуют.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он посмотрел на Лирию, на её напряжённое лицо, и понял, что их путь к гробнице Гектора стал опаснее, чем он мог себе представить. Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и лавка Сайласа, несмотря на её тесноту, была их единственным убежищем в этом городе молчания. Они были командой, но теперь они играли по правилам Варнера, где каждый взгляд, каждый звук мог стать их концом.

Задняя комната лавки Сайласа была тесной, словно клетка, пропитанная запахом сушёных трав, сырости и слабого, металлического привкуса, который Лололошка не мог распознать. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал дрожащие тени на стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, и освещал лицо Сайласа — морщинистое, бледное, с глазами, полными страха, которые метались от Лирии к Лололошке, как будто искали спасения. Пепел просачивался сквозь щели в потолке, оседая на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, проникал даже сюда, звучал, как пульс больной машины. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их присутствие ощущалось, как невидимый взгляд, пронизывающий стены.

Лирия стояла у стола, заваленного ящиками и мешками, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к Сайласу. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она скрестила руки, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжимали рукоять ножа, как будто это было её единственной защитой. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он потерял часть себя. Он чувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на напряжение, повисшее в воздухе.

Сайлас, сгорбленный и дрожащий, опёрся на стол, его пальцы сжали пучок трав, как будто это могло успокоить его. Его голос был хриплым, почти шёпотом, и каждое слово, казалось, стоило ему усилий.

— Вы не понимаете, во что ввязались, — сказал он, его глаза метнулись к занавеске, отделяющей комнату от лавки, как будто он ждал, что Миротворцы ворвутся в любой момент.

— Каменный Ручей — это не просто город. Это... его закон. Закон Этерии.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он шагнул ближе, его ботинки скрипнули по деревянному полу, и спросил, его голос был низким, полным смеси любопытства и тревоги:

— Что за закон? Что здесь происходит?

Сайлас посмотрел на него, его бегающие глаза сузились, как будто он решал, стоит ли говорить. Он глубоко вдохнул, его пальцы сжали травы так, что они хрустнули, и начал, его голос дрожал, но в нём звучала горечь, накопленная за годы.

— Ежедневная «десятина», — сказал он, его слова были тяжёлыми, как пепел.

— Каждое утро все жители собираются на площади. Там стоят машины Варнера — чёрные, металлические, с рунами, которые светятся, как его проклятый глаз. Они... забирают часть твоей жизни. Твою силу. Твои эмоции. Говорят, это «жертва ради порядка». Но это не жертва. Это кража.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза вспыхнули гневом, но она молчала, позволяя Сайласу продолжать. Лололошка почувствовал, как его сердце заколотилось, и искра в груди запульсировала, как будто протестовала против слов старика. Он вспомнил пустые лица людей на улицах, их серые туники, их молчание, и понял, что это не просто страх — это система, которая выжимала из них всё человеческое.

— А если не пойти? — спросил он, его голос был хриплым, полным отвращения.

— Если отказаться?

Сайлас посмотрел на него, его глаза были полны ужаса, и он покачал головой, его пальцы задрожали ещё сильнее.

— Тогда «очистка», — прошептал он, его голос был едва слышен, как будто само слово могло вызвать беду.

— Любое проявление... чего-то человеческого — смеха, слёз, даже слишком громкого голоса — считается «симптомом порчи». Запрещены книги, ремёсла, знания, которые не одобрены Варнером. Если ты выделяешься, если ты не подчиняешься... они забирают тебя. И превращают в...

Он замолчал, его взгляд упал на жаровню, где угли слабо тлели, и его лицо стало ещё бледнее. Лирия шагнула ближе, её голос был резким, но в нём звучала боль.

— В кристалл, — закончила она за него, её слова были холодными, как сталь.

— Как в Шёпоте Рощи. Как везде, где он правит.

Сайлас кивнул, его пальцы сжали травы так, что они рассыпались в пыль. Он посмотрел на Лирию, его глаза были полны отчаяния, но в них мелькнула тень надежды.

— Ты знаешь, дитя, — сказал он, его голос смягчился, как будто воспоминания о прошлом дали ему силы.

— Но этот парень... — Он посмотрел на Лололошку, его взгляд остановился на перевязанной руке.

— Он другой. Его искра... она может что-то изменить?

Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел, но они не жгли — они давили, как груз ответственности. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и его взгляд скользнул по комнате, по полкам с травами, по жаровне, по занавеске, за которой слышался гул рунических камней.

— Я не знаю, что могу, — сказал он, его голос был тише, но в нём звучала решимость.

— Но я не хочу, чтобы этот закон продолжал существовать.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза мелькнули из-под капюшона, и в них мелькнула тень уважения. Она повернулась к Сайласу, её голос стал твёрже.

— Нам нужны припасы, Сайлас, — сказала она.

— И всё, что ты знаешь о дороге к гробнице Гектора. Мы не можем терять время.

Сайлас кивнул, его руки всё ещё дрожали, и он начал рыться в ящиках, вытаскивая сушёное мясо, верёвку, кремень. Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и лавка Сайласа была их единственным убежищем в этом городе, где закон Этерии превратил людей в тени. Лололошка чувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто предчувствует, что их путь станет только опаснее. Они были командой, но теперь они знали, что противостоят не просто врагу, а системе, которая подавляла всё человеческое, и их борьба только начиналась.

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и страхом, словно воздух здесь сгустился, став осязаемым, как пепел, падающий с багрово-фиолетового неба за окном. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал дрожащие тени на стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, и освещал лицо Сайласа, чьи морщины и бегающие глаза казались картой его собственной усталости и ужаса. Полки, заваленные глиняными горшками, пучками трав и склянками с мутными жидкостями, слабо мерцали, как рунические камни, чей низкий, монотонный гул проникал сквозь стены Каменного Ручья, звучал, как сердцебиение больной машины. Пепел просачивался сквозь щели в потолке, оседая на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным якорем в этом мире, где ощущение тотальной слежки сжимало грудь, как невидимая рука.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к Сайласу, который нервно перебирал припасы — сушёное мясо, верёвку, кремень. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она скрестила руки, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжимали рукоять ножа, как будто это было её единственной защитой. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания. Его взгляд скользнул по комнате, по полкам, по жаровне, и остановился на узком окне, забранном мутным стеклом, за которым виднелась улица, украшенная плакатами с символом Варнера — глазом, заключённым в шестерёнку, и лозунгом: «Порядок через жертву. Сила через единство».

Но что-то в этих плакатах заставило Лололошку замереть. Он прищурился, его зрение, лишённое очков, было размытым, но он мог поклясться, что зрачки на плакатах шевельнулись, как живые, следя за ним. Он моргнул, его сердце заколотилось, и он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на магию, пропитывающую это место. Он шагнул ближе к окну, его ботинки скрипнули по деревянному полу, и он уставился на плакат, висящий на стене напротив. Зрачок в символе глаза, казалось, повернулся, фиксируя его, и холод пробежал по его спине, как ледяной ветер.

— Лирия, — прошептал он, его голос был хриплым, полным тревоги.

— Эти глаза... они двигаются?

Лирия резко повернулась, её зелёные глаза сузились, и она посмотрела на плакат, её лицо напряглось, как будто она знала, о чём он говорит. Она шагнула к нему, её амулеты звякнули, и она схватила его за здоровую руку, оттаскивая от окна.

— Не смотри на них, — прошипела она, её голос был низким, полным паранойи.

— Просто не смотри.

Сайлас, всё ещё стоящий у стола, замер, его пальцы сжали верёвку так, что костяшки побелели. Он посмотрел на Лололошку, его бегающие глаза были полны ужаса, но в них мелькнула тень подтверждения.

— Они всё видят, — прошептал он, его голос дрожал, как пепел на ветру.

— Варнер всё видит. Это его магия. Он в стенах, в камнях, в воздухе.

Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось, как будто невидимая рука сдавила его грудь. Он посмотрел на Сайласа, на его морщинистое лицо, и понял, что старик не преувеличивает. Он вспомнил гул рунических камней, пустые лица людей на улицах, плакаты с их зловещими глазами, и понял, что Каменный Ручей был не просто городом — это была ловушка, где каждый шаг, каждый взгляд был под контролем.

— Как это возможно? — спросил он, его голос был тише, но в нём звучала смесь страха и гнева.

— Он следит за всеми? Постоянно?

Сайлас кивнул, его пальцы задрожали, и он опустился на стул, как будто слова отняли у него последние силы.

— Его магия везде, — сказал он, его голос был полон отчаяния.

— Эти глаза... они не просто символы. Они — его глаза. Они видят «порчу». Видят тех, кто думает, чувствует, сопротивляется. Если они заметят тебя... — Он замолчал, его взгляд упал на жаровню, где угли слабо тлели.

— «Очистка» — это лучшее, на что можно надеяться.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза вспыхнули гневом, но она молчала, её рука всё ещё сжимала плечо Лололошки, как будто она боялась, что он сделает что-то безрассудное. Лололошка почувствовал, как искра в груди пульсирует, горячая и живая, как будто хочет вырваться, разрушить эти глаза, этот город, эту магию. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и посмотрел на Лирию, его серые глаза были полны решимости, несмотря на страх, который сковывал его.

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал он, его голос был твёрже, чем он ожидал.

— Если он всё видит... нам нужно двигаться. Быстро.

Лирия кивнула, её лицо было напряжённым, но в её глазах мелькнула тень уважения. Она повернулась к Сайласу, её голос стал резче.

— Припасы, Сайлас, — сказала она.

— И всё, что знаешь о дороге к гробнице. Мы не можем терять время.

Сайлас кивнул, его руки всё ещё дрожали, и он начал рыться в ящиках, вытаскивая сушёное мясо, верёвку, кремень. Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и глаза на плакатах, казалось, следили за каждым их движением. Лололошка чувствовал, как паранойя сжимает его грудь, как ощущение тотальной уязвимости делает каждый вдох тяжелее. Они были командой, но в Каменном Ручье, где Варнер был в стенах, в камнях, в воздухе, их надежда висела на волоске, и их путь к гробнице Гектора становился всё опаснее.

Задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и страхом, словно стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, сжимались вокруг, давя на грудь. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал дрожащие тени на полки, заваленные глиняными горшками, пучками трав и склянками с мутными жидкостями, которые слабо мерцали, как рунические камни за окном. Пепел просачивался сквозь щели в потолке, оседая на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, звучал, как пульс больной машины. Ощущение слежки было повсюду — глаза на плакатах, казалось, проникали даже сюда, в эту тесную комнату, их зрачки, живые и неумолимые, следили за каждым движением.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к Сайласу, который нервно перебирал припасы. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она достала из рюкзака небольшой свёрток, завёрнутый в грубую ткань. Она развернула его, открывая пучки сушёных трав, чьи листья, несмотря на пятна гнили, источали горький, но живой аромат. Она аккуратно положила их на стол, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, двигались с осторожностью, как будто каждый жест мог привлечь внимание Миротворцев.

— Это всё, что у меня есть, — сказала она, её голос был низким, полным напряжённой решимости.

— Целебные травы. Они редкие, Сайлас. Достаточно, чтобы заплатить за припасы.

Сайлас, сгорбленный и дрожащий, посмотрел на травы, его бегающие глаза сузились, оценивая их. Его морщинистое лицо, покрытое пятнами гнили, было бледным, а пальцы, сжимавшие край стола, дрожали, как будто он боялся, что само прикосновение к травам могло выдать его. Он бросил быстрый взгляд на занавеску, отделяющую комнату от лавки, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом, пропитанным паникой.

— Это опасно, Лирия, — прошептал он, его глаза метнулись к окну, где багрово-фиолетовый свет отражался в мутном стекле.

— Если Миротворцы узнают, что я торгую с тобой... с кем-то вроде тебя... — Он замолчал, его взгляд упал на Лололошку, на его перевязанную руку, и в его глазах мелькнула тень страха, смешанного с надеждой.

— Они придут за мной. За всеми нами.

Лололошка почувствовал, как его сердце заколотилось, а искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на страх старика. Он стоял в тени, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом. Он посмотрел на травы, на их хрупкие листья, и подумал о Шёпоте Рощи, о том, как Лирия собирала их, несмотря на гниль, несмотря на опасность. Это был её вызов Варнеру, её способ сопротивляться.

— Почему ты помогаешь нам? — спросил он, его голос был хриплым, полным смеси любопытства и тревоги.

— Если это так опасно?

Сайлас посмотрел на него, его бегающие глаза остановились, и на миг в них мелькнула тень чего-то давно забытого — решимости, гордости. Он медленно выпрямился, его сгорбленная фигура казалась чуть выше, и его голос стал твёрже, несмотря на дрожь.

— Потому что я помню, каким был мир, — сказал он, его слова были тяжёлыми, как пепел.

— До Варнера. До его законов. Я видел, как люди смеялись, как они пели, как они жили. Теперь... — Он замолчал, его взгляд упал на жаровню, где угли слабо тлели.

— Теперь я торгую в тени, чтобы хоть кто-то мог бороться.

Лирия кивнула, её зелёные глаза мелькнули уважением, но её голос остался резким, как лезвие.

— Тогда давай быстрее, Сайлас, — сказала она, её пальцы сжали край стола.

— Мясо, верёвка, кремень. И всё, что знаешь о дороге к гробнице.

Сайлас кивнул, его руки задрожали ещё сильнее, когда он начал собирать припасы — сушёное мясо, завёрнутое в грубую ткань, моток верёвки, несколько кусков кремня, которые он сложил в небольшой мешок. Каждый его жест был быстрым, но осторожным, как будто он боялся, что звук может привлечь внимание. Он бросал взгляды на занавеску, на окно, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом.

— Берите и уходите, пока не началось, — сказал он, его глаза были полны ужаса.

— Они готовят что-то. Я слышал, как Миротворцы говорили о «чистке» на площади. Сегодня.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он шагнул ближе, его ботинки скрипнули по деревянному полу, и спросил, его голос был полон тревоги:

— Что началось?

Сайлас посмотрел на него, его лицо стало ещё бледнее, и он покачал головой, как будто само слово могло вызвать беду.

— Очистка, — прошептал он, его голос дрожал, как пепел на ветру.

— Они найдут кого-то. Всегда находят. И тогда... — Он замолчал, его взгляд упал на свои дрожащие руки, и он сжал их, как будто пытаясь остановить страх.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза вспыхнули гневом, но она молчала, её рука легла на плечо Лололошки, как будто удерживая его от лишних вопросов. Лололошка почувствовал, как искра в груди пульсирует, горячая и живая, как будто предчувствует опасность, надвигающуюся на них. Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и глаза на плакатах, казалось, следили за каждым их движением. Лавка Сайласа была их единственным убежищем, но время истекало, и Каменный Ручей готовился к чему-то зловещему. Они были командой, но теперь они стояли на краю пропасти, где каждый шаг мог стать последним.

Подглава 3: Ритуал очищения

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и страхом, словно воздух стал густым, как пепел, падающий с багрово-фиолетового неба за окном. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал дрожащие тени на стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, и освещал лицо Сайласа, чьи морщины и бегающие глаза были картой его ужаса. Полки, заваленные глиняными горшками и склянками с мутными жидкостями, слабо мерцали, как рунические камни, чей низкий, монотонный гул проникал сквозь стены Каменного Ручья, звучал, как пульс больной машины. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным якорем в этом мире, где ощущение тотальной слежки сжимало грудь, как невидимая рука. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал даже сюда, в эту хрупкую тень убежища.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к Сайласу, который, дрожа, укладывал припасы — сушёное мясо, верёвку, кремень — в небольшой мешок. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она сжала кулак, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания. Его сердце билось ровно, но тяжело, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствовала бурю.

Внезапно тишину разорвал тяжёлый, гулкий удар колокола — один, низкий, как стон земли, прокатившийся по Каменному Ручью, словно волна, сотрясающая кости. Звук был глубоким, осязаемым, он врезался в стены, заставив склянки на полках задрожать, а пепел в воздухе закружиться, как потревоженный рой. Лололошка замер, его дыхание сбилось, и он почувствовал, как искра в груди вспыхнула, как будто откликнулась на этот звук. Он посмотрел на Лирию, чьё лицо побледнело, её зелёные глаза расширились, полные тревоги. Сайлас, всё ещё держащий мешок с припасами, уронил его на стол, его руки задрожали, и он быстро перекрестился, его пальцы двигались с лихорадочной скоростью, как будто это могло защитить его.

— Началось, — прошептал он, его голос был хриплым, полным ужаса, как будто само слово могло вызвать беду.

— Очистка.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине, а его сердце заколотилось, как барабан. Он шагнул ближе к окну, его ботинки скрипнули по деревянному полу, и он посмотрел на улицу через мутное стекло, покрытое кристаллической коркой. Люди на мостовой, одетые в серые туники, замерли, как статуи, их лица побледнели, глаза опущены, как будто они боялись даже взглянуть вверх. Тишина, наступившая после удара колокола, была гнетущей, словно воздух стал тяжёлым, как свинец, и Лололошка почувствовал, как паранойя сжимает его грудь, как будто глаза на плакатах, висящих на стенах, повернулись к нему.

— Что значит «очистка»? — спросил он, его голос был низким, почти шёпотом, но в нём звучала смесь страха и гнева. Он повернулся к Сайласу, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, горели решимостью, несмотря на дрожь в руках.

Лирия схватила его за здоровую руку, её пальцы сжали его запястье, как стальной захват, и её голос был резким, полным паники.

— Не время для вопросов, — прошипела она, её зелёные глаза сверкнули, как лезвия.

— Нам нужно убираться. Сейчас.

Но Сайлас, всё ещё дрожа, покачал головой, его взгляд метнулся к занавеске, отделяющей комнату от лавки, как будто он ждал, что Миротворцы ворвутся в любой момент.

— Поздно, — прошептал он, его голос был едва слышен, как пепел на ветру.

— Колокол прозвонил. Они уже идут. Если вы выйдете сейчас, вас заметят.

Лололошка почувствовал, как искра в груди запульсировала сильнее, горячая и живая, как будто хотела вырваться, разрушить этот город, эти глаза, этот страх. Он вспомнил слова Сайласа о «десятине», о машинах, забирающих жизнь, о запрете на эмоции, и понял, что «очистка» была чем-то гораздо хуже. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и посмотрел на Лирию, его голос был твёрже, чем он ожидал.

— Мы не можем просто ждать, — сказал он, его слова были полны решимости, несмотря на страх, сковывающий его.

— Если они идут, нам нужно знать, что происходит.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза мелькнули смесью раздражения и уважения. Она отпустила его руку, но её голос остался резким.

— Ты не понимаешь, — сказала она, её слова были холодными, как сталь.

— Очистка — это не просто наказание. Это спектакль. Варнер хочет, чтобы все видели, что бывает с теми, кто нарушает его закон.

Сайлас кивнул, его пальцы сжали пучок трав, лежащий на столе, и он посмотрел на них, его глаза были полны отчаяния.

— Они выберут кого-то, — сказал он, его голос дрожал, как тени на стенах.

— Всегда выбирают. И все будут смотреть. Потому что, если не смотреть... ты следующий.

Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и удар колокола всё ещё эхом отдавался в воздухе, как предвестие бури. Лололошка чувствовал, как страх и гнев борются в его груди, а искра пульсирует, как будто хочет вырваться. Они были командой, но теперь они были в ловушке Каменного Ручья, где закон Этерии превратил людей в тени, а «очистка» была не просто словом, а ужасом, который ждал их за занавеской. Лавка Сайласа была их единственным убежищем, но время истекало, и город молчания готовился к своему зловещему ритуалу.

Тесная задняя комната лавки Сайласа дрожала от напряжения, словно воздух сгустился, пропитанный страхом и пеплом, падающим с багрово-фиолетового неба за окном. Тусклый свет жаровни отбрасывал зыбкие тени на стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, и освещал лицо Сайласа, чьи бегающие глаза были полны ужаса, как у загнанного зверя. Полки, заваленные склянками и пучками трав, слабо мерцали, отражая свет рунических камней, чей низкий, монотонный гул проникал сквозь стены Каменного Ручья, звучал, как пульс больной машины. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где удар колокола всё ещё эхом отдавался в воздухе, как предвестие бури.

Лирия стояла у окна, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к улице, где серые фигуры жителей застыли, как статуи, их лица побледнели от страха. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она сжала кулак, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания. Его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствовала надвигающуюся угрозу.

Внезапно из-за угла улицы послышался тяжёлый, ритмичный звук — шаги, синхронные и безжалостные, как удары молота по наковальне. Лололошка прильнул к мутному стеклу окна, его дыхание сбилось, когда он увидел их: четверо Миротворцев, чьи фигуры в тяжёлой броне из тёмного металла, блестящего, как обсидиан, выступили из тени. Их доспехи были украшены светящимися рунами, которые пульсировали фиолетовым светом, как вены, наполненные магией Варнера. Символ глаза, заключённого в шестерёнку, выгравированный на их наплечниках, мерцал, как живой, его зрачки, казалось, следили за всем вокруг. Шлемы полностью скрывали их лица, превращая их в безликие машины, чьи движения были точными, как механизм часов. Их копья, длинные и острые, испещрённые такими же рунами, слабо гудели, как будто заряженные энергией, готовой сокрушить всё на своём пути.

За Миротворцами, понурив голову, шла молодая женщина, её серый плащ был изорван, а длинные светлые волосы спутались, падая на лицо. Она плакала, её плечи дрожали, но она не сопротивлялась, её шаги были неровными, как будто она уже сдалась. Её руки были связаны тонкой верёвкой, покрытой кристаллической коркой, которая слабо мерцала, как руны на броне Миротворцев. Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось, а искра в груди вспыхнула, горячая и болезненная, как будто хотела вырваться, защитить её.

— Кто она? — прошептал он, его голос был хриплым, полным смеси ужаса и гнева. Он повернулся к Сайласу, чьё лицо стало ещё бледнее, его пальцы сжали пучок трав, лежащий на столе, как будто это могло спасти его.

— Элара, — прошептал Сайлас, его голос дрожал, как пепел на ветру.

— Она... она была травницей, как Лирия. Но они нашли у неё что-то... что-то запрещённое.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза вспыхнули гневом, но она молчала, её рука легла на рукоять ножа, спрятанного под плащом. Она шагнула ближе к окну, её взгляд был прикован к Миротворцам, чьи шаги эхом отдавались по каменной мостовой, как барабанная дробь перед казнью.

— Они идут на площадь, — сказала она, её голос был низким, полным холодной решимости.

— Это «очистка». Мы не можем выйти, пока они не закончат.

Лололошка посмотрел на женщину, на её дрожащие плечи, на её слёзы, которые падали на мостовую, оставляя тёмные пятна, и почувствовал, как гнев закипает в его груди. Он вспомнил слова Сайласа о «десятине», о машинах, забирающих жизнь, о запрете на эмоции, и понял, что эта женщина была жертвой не просто системы, а чего-то гораздо более жестокого.

— Мы не можем просто смотреть, — сказал он, его голос был твёрже, чем он ожидал, несмотря на страх, сковывающий его.

— Мы должны что-то сделать.

Лирия резко повернулась к нему, её зелёные глаза сверкнули, как лезвия, и она схватила его за здоровую руку, её пальцы сжали его запястье, как стальной захват.

— Ты с ума сошёл? — прошипела она, её голос был полон паники, но в нём звучала забота.

— Если мы вмешаемся, нас всех заберут. Твоя искра не спасёт нас против них.

Сайлас кивнул, его пальцы задрожали ещё сильнее, и он посмотрел на Лололошку, его глаза были полны отчаяния.

— Она права, парень, — сказал он, его голос был едва слышен.

— Миротворцы — это не люди. Это... его воля. Если они заметят тебя, твою искру... — Он замолчал, его взгляд упал на жаровню, где угли слабо тлели.

Лололошка сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и посмотрел на улицу, где Миротворцы продолжали свой марш, их шаги были синхронными, тяжёлыми, безжалостными. Пепел падал, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и глаза на плакатах, казалось, следили за каждым их движением. Лавка Сайласа была их единственным убежищем, но Каменный Ручей превратился в арену, где закон Этерии готовился показать свою жестокость. Лололошка чувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто хочет вырваться, и понял, что их борьба с Варнером только начинается.

Лавка Сайласа была хрупким убежищем, но её стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, не могли заглушить тяжёлый, безжалостный ритм шагов Миротворцев, эхом разносившийся по Каменному Ручью. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал зыбкие тени на полки, заваленные склянками и пучками трав, которые слабо мерцали, как рунические камни, чей низкий, монотонный гул проникал сквозь стены, звучал, как пульс больной машины. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным якорем в этом мире, где страх сжимал грудь, как невидимая рука. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал сюда, усиливая ощущение уязвимости.

Лирия стояла у мутного окна, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к улице, где серые фигуры жителей стекались к центральной площади, их шаги были механическими, как у марионеток. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она сжала кулак, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания. Его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствовала надвигающийся кошмар.

Через мутное стекло они видели, как отряд Миротворцев — четыре фигуры в тяжёлой броне из тёмного металла, украшенной светящимися рунами, — остановился на центральной площади, окружённой каменными домами, чьи стены блестели, как обсидиан. Их шлемы, скрывающие лица, делали их похожими на машины, а символы глаза на наплечниках мерцали, как живые, следя за толпой. Молодая женщина, Элара, стояла перед ними, её светлые волосы спутались, а серый плащ был изорван. Её руки, связанные верёвкой с кристаллической коркой, дрожали, а слёзы текли по её бледному лицу, оставляя тёмные дорожки на каменной мостовой.

Один из Миротворцев, чей шлем был украшен дополнительными рунами, выступил вперёд, его броня гудела, как заряженный механизм. Он поднял руку, и его голос, усиленный магией, прогремел над площадью, как раскат грома, заставив Лололошку вздрогнуть, а искру в его груди вспыхнуть, как пламя.

— Эта женщина, Элара, уличена в хранении запрещённых эмоций! — прогремел он, его голос был холодным, механическим, но полным фанатичной убеждённости.

— Она пела колыбельную своему ребёнку! Это семя хаоса! Это симптом порчи!

Толпа на площади замерла, их серые лица были пустыми, но в глазах некоторых мелькнула тень ужаса, быстро подавленная страхом. Лололошка почувствовал, как его горло сжалось, а гнев закипел в груди, горячий и острый, как его искра. Он прильнул к окну, его пальцы сжали подоконник, и он посмотрел на Элару, чьи плечи дрожали, но она не поднимала головы, как будто уже приняла свою судьбу.

— Колыбельная? — прошептал он, его голос был хриплым, полным неверия и ярости.

— Они собираются... за это? За песню?

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза сверкнули гневом, но в них мелькнула боль, как будто она уже видела это раньше. Она схватила его за здоровую руку, её пальцы сжали его запястье, как стальной захват.

— Тише, — прошипела она, её голос был низким, полным паники.

— Если они услышат тебя, мы следующие.

Сайлас, всё ещё стоящий у стола, уронил пучок трав, его руки задрожали, и он перекрестился, его губы беззвучно шептали молитву. Его лицо было бледным, как пепел, и его глаза, полные отчаяния, метнулись к окну.

— Это не просто песня, — прошептал он, его голос был едва слышен, как пепел на ветру.

— Это нарушение. Любое чувство, любая слабость — это угроза для Варнера. Он хочет, чтобы мы были... пустыми.

Лололошка почувствовал, как его искра запульсировала сильнее, горячая и живая, как будто хотела вырваться, разрушить этот город, эти руны, этот безумный закон. Он посмотрел на Элару, на её слёзы, на её дрожащие руки, и вспомнил Шёпот Рощи, где гниль была хаотичной, но живой. Здесь, в Каменном Ручье, всё было подчинено, выверено, лишено души, и обвинение Элары за колыбельную было не просто жестокостью — это было безумием.

— Это неправильно, — сказал он, его голос был тише, но в нём звучала решимость, несмотря на страх, сковывающий его.

— Мы не можем просто стоять и смотреть.

Лирия сжала его запястье ещё сильнее, её зелёные глаза были полны смеси гнева и страха.

— Мы ничего не можем сделать, — сказала она, её слова были холодными, как сталь, но в них звучала боль.

— Если мы вмешаемся, нас заберут. И Элдера никто не спасёт.

Сайлас кивнул, его пальцы сжали край стола, как будто это могло удержать его от падения в пропасть отчаяния.

— Она права, парень, — сказал он, его голос дрожал.

— Очистка — это не просто наказание. Это предупреждение. Для всех нас.

Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как барабанная дробь перед казнью, и глаза на плакатах, казалось, следили за каждым движением на площади. Лололошка смотрел на Элару, на её слёзы, на Миротворцев, чьи руны мерцали, как вены, наполненные магией Варнера, и чувствовал, как гнев и беспомощность борются в его груди. Они были командой, но в этот момент, в тени лавки Сайласа, они были бессильны перед законом Этерии, который превратил человечность в преступление.

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и страхом, словно стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, сжимались, выдавливая воздух из лёгких. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал зыбкие тени на полки, заваленные склянками и пучками трав, которые слабо мерцали, отражая багрово-фиолетовый свет, проникающий через мутное окно. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, сливался с тяжёлым эхом колокола, всё ещё звенящего в воздухе. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал сквозь стены, усиливая ощущение, что бежать некуда.

Лирия стояла у окна, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к центральной площади, где серые фигуры жителей застыли, как призраки, их лица были пустыми, но в глазах некоторых мелькала тень ужаса, подавленная страхом. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она сжала кулак, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания. Его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствовала кошмар, разворачивающийся на площади.

Через мутное стекло они видели, как Миротворцы — четыре фигуры в тяжёлой броне из тёмного металла, украшенной светящимися рунами — поставили Элару в центр круга, начертанного на камнях площади. Круг был вырезан с механической точностью, его линии светились слабым фиолетовым светом, как вены, наполненные магией Варнера. Элара, чьи светлые волосы спутались, а серый плащ был изорван, стояла, дрожа, её связанные руки опущены, а слёзы текли по её бледному лицу, оставляя тёмные дорожки на камнях. Миротворец с дополнительными рунами на шлеме, чья броня гудела, как заряженный механизм, поднял руку, и руны на его доспехах вспыхнули ярким фиолетовым светом, от которого воздух задрожал, а гул магии заполнил площадь, заглушая всё остальное.

Элара закричала — пронзительный, отчаянный звук, полный боли и ужаса, но её крик утонул в нарастающем гуле магии, как будто сама площадь поглощала её голос. Лололошка почувствовал, как его горло сжалось, а искра в груди вспыхнула, горячая и болезненная, как будто хотела вырваться, остановить это. Он прильнул к окну, его пальцы сжали подоконник так сильно, что костяшки побелели, и он смотрел, как тело Элары начало меняться. Кристаллы, не хаотичные, как в Шёпоте Рощи, а симметричные, как шестерёнки в механизме, начали расти из её кожи. Они появлялись на её руках, шее, лице, образуя идеальные, геометрические узоры, которые сверкали матовым, холодным светом. Её кожа бледнела, становясь прозрачной, как стекло, а кристаллы росли, покрывая её тело, превращая её в изящную, но безжизненную статую. Её глаза, полные слёз, застыли, их взгляд стал пустым, как у статуи, а её тело, теперь полностью кристаллическое, замерло в идеальной, симметричной позе, как произведение искусства, лишённое души.

— Нет... — прошептал Лололошка, его голос был хриплым, полным ужаса и гнева. Его сердце билось так сильно, что казалось, оно разорвёт грудь, а искра пульсировала, как будто хотела вырваться, разрушить эту магию.

— Они... убили её?

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза были полны боли, но её голос был холодным, как сталь, как будто она заставляла себя держаться.

— Это не смерть, — сказала она, её слова были тяжёлыми, как пепел.

— Это хуже. Они сделали её частью их порядка. Пустой оболочкой.

Сайлас, всё ещё стоящий у стола, уронил голову в руки, его пальцы сжали редкие седые волосы, и он тихо всхлипнул, его голос был едва слышен.

— Элара... — прошептал он, его голос дрожал, как пепел на ветру.

— Она просто хотела утешить своего ребёнка. А теперь... она стала их трофеем.

Лололошка почувствовал, как гнев закипает в его груди, горячий и острый, как его искра. Он посмотрел на Элару, теперь статую, чьи кристаллические черты были идеальными, но мёртвыми, и вспомнил слова Сайласа о «десятине», о запрете на эмоции, о том, как Варнер превращает людей в машины. Это было не просто наказание — это было уничтожение всего человеческого, превращение жизни в холодный, симметричный порядок.

— Мы должны остановить это, — сказал он, его голос был тише, но в нём звучала решимость, несмотря на страх, сковывающий его.

— Мы не можем позволить им продолжать.

Лирия схватила его за здоровую руку, её пальцы сжали его запястье, как стальной захват, и её зелёные глаза сверкнули смесью гнева и отчаяния.

— Ты не понимаешь, — прошипела она, её голос был полон паники.

— Если мы вмешаемся, нас заберут. И Элдера никто не спасёт. Гробница Гектора — наша цель. Не это.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, горели решимостью, несмотря на страх. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и его взгляд скользнул по площади, где толпа начала расходиться, их шаги были механическими, а лица — пустыми. Пепел падал, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и кристаллическая статуя Элары стояла в центре круга, как символ безумия Варнера. Лавка Сайласа была их единственным убежищем, но Лололошка знал, что их борьба с законом Этерии только начинается, и каждый шаг в этом городе молчания был шагом по краю пропасти.

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и страхом, словно стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, сжимались, выдавливая воздух из лёгких. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал зыбкие тени на полки, заваленные склянками и пучками трав, которые слабо мерцали, отражая багрово-фиолетовый свет, проникающий через мутное окно. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, сливался с эхом колокола, всё ещё звенящего в воздухе, как предвестие кошмара. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал сюда, усиливая ощущение, что бежать некуда.

Лирия стояла у мутного окна, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к центральной площади, где кристаллическая статуя Элары, изящная и безжизненная, стояла в центре начертанного круга, её матовый свет отражался в каменной мостовой, как насмешка над человечностью. Толпа расходилась, их шаги были механическими, лица — пустыми, как будто страх выжег из них всё живое. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она сжала кулак, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания. Его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто хотела вырваться.

Но теперь в нём что-то сломалось. Это был не страх, не отчаяние, а ярость — чистая, белая, раскалённая, как расплавленный металл, текущий по венам. Он смотрел на статую Элары, на её застывшие черты, на её глаза, которые ещё недавно были полны слёз, а теперь стали пустыми, как кристалл. Его перевязанная рука вспыхнула болью, ожоги под повязкой запылали, как будто откликнулись на его гнев, и он почувствовал, как искра в груди рвётся наружу, горячая и неудержимая, как будто хотела уничтожить всё — Миротворцев, их руны, их порядок, этот город. Его пальцы сжались в кулак, так сильно, что повязка натянулась, и он шагнул к окну, его дыхание стало тяжёлым, как будто воздух стал густым, как пепел.

— Они не имели права, — прошептал он, его голос был низким, дрожащим от ярости.

— Она пела ребёнку. Пела! А они... превратили её в это!

Лирия резко повернулась, её зелёные глаза сверкнули, как лезвия, и она схватила его за здоровую руку, её пальцы сжали его запястье с такой силой, что он почувствовал её дрожь.

— Не смей! — прошипела она, её голос был полон паники, но в нём звучала отчаянная забота.

— Ты убьёшь нас всех! Твоя искра... если ты её выпустишь, они найдут нас за секунду!

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, горели гневом, как никогда раньше. Он чувствовал, как искра в груди бьётся, как живое пламя, требующее выхода, и каждая частичка его существа кричала, что он должен что-то сделать, что он не может просто стоять и смотреть. Он вспомнил Шёпот Рощи, Элдера, чьё дыхание едва теплилось, и понял, что его гнев был не просто эмоцией — это был его моральный компас, его человечность, которая отказывалась подчиняться этому безумному порядку.

— Я не инструмент, Лирия, — сказал он, его голос был твёрже, чем он ожидал, несмотря на дрожь в руках.

— Я не могу просто молчать. Это... это неправильно. Они не могут отнимать у людей всё!

Лирия сжала его запястье ещё сильнее, её зелёные глаза были полны смеси гнева и страха, но в них мелькнула тень уважения, как будто она видела в нём что-то новое. Она шагнула ближе, её голос стал тише, но резче, как лезвие ножа.

— Ты думаешь, я не злюсь? — прошипела она, её слова были пропитаны болью.

— Я видела это десятки раз. Я потеряла людей. Но если ты сейчас дашь волю своей искре, мы не дойдём до гробницы Гектора. Элдер умрёт. И Элара... её жертва будет напрасной.

Сайлас, всё ещё стоящий у стола, уронил голову в руки, его пальцы сжали редкие седые волосы, и он тихо всхлипнул, его голос был едва слышен.

— Она права, парень, — прошептал он, его глаза были полны отчаяния.

— Ты не знаешь, на что они способны. Их магия... она чует такие, как ты. Такие, как твоя искра.

Лололошка почувствовал, как гнев и беспомощность борются в его груди, как искра рвётся наружу, но слова Лирии и Сайласа, их страх, их боль, удерживали его, как цепи. Он посмотрел на площадь, где статуя Элары стояла, как зловещий трофей, её кристаллические черты сверкали в багровом свете, а Миротворцы, их руны всё ещё пульсировали, уходили, их шаги были синхронными, безжалостными. Пепел падал, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и глаза на плакатах, казалось, следили за каждым движением. Лавка Сайласа была их единственным убежищем, но Лололошка знал, что его гнев, его искра, его человечность были их единственной надеждой против закона Этерии. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и понял, что их борьба только начинается.

Подглава 4: Побег и клятва

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и гнетущей тишиной, словно стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, впитали в себя отголоски ужаса, разыгравшегося на площади. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал дрожащие тени на полки, заваленные склянками и пучками трав, которые слабо мерцали, отражая багрово-фиолетовый свет, пробивающийся через мутное окно. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, звучал, как эхо ушедшего колокола. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал сюда, усиливая ощущение бессилия.

Лирия стояла у мутного окна, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к центральной площади, где сияющая кристаллическая статуя Элары стояла в центре начертанного круга, её матовый свет отражался в каменной мостовой, как насмешка над жизнью, которую она когда-то несла. Толпа, серая и безмолвная, расходилась, их шаги были механическими, лица — пустыми, как будто страх выжег из них всё человеческое. Никто не смотрел на статую, как будто её сияние было ядом, который они боялись вдохнуть. Лирия сжала кулак, её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, а её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения, но её лицо было бледным, решительным, как будто она заставляла себя держать контроль.

Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но его тело дрожало от сдерживаемой ярости, которая кипела в нём, как раскалённый металл. Его серые глаза, скрытые тенью, горели, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто хотела вырваться, разрушить этот город, эти руны, этот порядок. Его перевязанная рука вспыхнула болью, ожоги под повязкой запылали, как будто откликнулись на его гнев, и он сжал кулак так сильно, что повязка натянулась, угрожая лопнуть. Он смотрел на статую Элары, на её застывшие черты, на её глаза, которые ещё недавно были полны слёз, а теперь стали пустыми, как кристалл, и чувствовал, как его сердце разрывается между яростью и бессилием.

— Это не должно было случиться, — прошептал он, его голос был хриплым, дрожащим от гнева, который он едва сдерживал.

— Она просто пела... своему ребёнку. А они... они сделали её этим.

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза были полны боли, но её лицо оставалось решительным, как будто она заставляла себя быть сильной ради них обоих. Она схватила его за здоровую руку, её пальцы сжали его запястье с такой силой, что он почувствовал её дрожь, и её голос был низким, полным отчаянной заботы.

— Я знаю, — сказала она, её слова были тяжёлыми, как пепел.

— Я знаю, Лололошка. Но если ты сейчас дашь волю своей ярости, мы потеряем всё. Элдер, гробница, наша цель — всё будет напрасно.

Лололошка посмотрел на неё, его глаза горели, как угли, и он почувствовал, как искра в груди рвётся наружу, как будто хочет сжечь этот город до основания. Он вспомнил Шёпот Рощи, Элдера, чьё дыхание едва теплилось, и понял, что Лирия права, но это не делало его гнев менее жгучим. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и его голос был тише, но полон решимости.

— Я не могу просто забыть это, — сказал он, его слова были пропитаны болью.

— Они отнимают всё... их человечность, их жизнь. Это не порядок, Лирия. Это... чудовищно.

Сайлас, всё ещё стоящий у стола, уронил голову в руки, его пальцы сжали редкие седые волосы, и он тихо всхлипнул, его голос был едва слышен.

— Элара была одной из последних, — прошептал он, его глаза были полны отчаяния.

— Она пыталась сохранить что-то... человеческое. А теперь её ребёнок... он один. Как и все мы.

Лололошка почувствовал, как его горло сжалось, а гнев смешался с чувством вины, как будто он мог что-то сделать, но не сделал. Он посмотрел на площадь, где статуя Элары стояла, как зловещий трофей, её кристаллические черты сверкали в багровом свете, а толпа продолжала расходиться, их шаги были механическими, как у марионеток. Пепел падал, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и глаза на плакатах, казалось, следили за каждым движением.

— Мы должны остановить это, — сказал он, его голос был твёрже, несмотря на дрожь в руках.

— Не сейчас, но... мы должны. Ради Элдера. Ради Элары. Ради всех них.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза мелькнули смесью боли и уважения, и она медленно кивнула, её пальцы всё ещё сжимали его запястье, но теперь мягче, как будто она признавала его гнев, его решимость.

— Мы сделаем это, — сказала она, её голос был тихим, но полным стальной решимости.

— Но не здесь. Не сейчас. Нам нужно выжить, Лололошка. Чтобы дойти до гробницы.

Сайлас поднял голову, его глаза были полны слёз, но в них мелькнула тень надежды. Он протянул им мешок с припасами — сушёное мясо, верёвку, кремень — и его голос дрожал, но был твёрже, чем раньше.

— Идите, — сказал он, его слова были пропитаны отчаянием и надеждой.

— Идите, пока они не вернулись. И помните Элару. Помните, за что вы боретесь.

Лололошка кивнул, его сердце всё ещё колотилось от гнева и бессилия, но он чувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто обещает, что их борьба не напрасна. Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и Каменный Ручей, с его статуей и глазами на стенах, был ареной, где закон Этерии правил безжалостно. Лавка Сайласа была их последним убежищем, но Лололошка и Лирия знали, что их путь к гробнице Гектора — это не просто дорога, а клятва бороться с этим безумием, даже если каждый шаг будет пропитан болью и потерей.

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и страхом, словно стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, сжимались, выдавливая остатки надежды. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал зыбкие тени на полки, заваленные склянками и пучками трав, которые слабо мерцали, отражая багрово-фиолетовый свет, пробивающийся через мутное окно. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, звучал, как пульс больной машины. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал сюда, усиливая ощущение, что каждый шаг под контролем.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны решимости, но её лицо всё ещё хранило бледность от увиденного на площади. Она сжала мешок с припасами — сушёное мясо, верёвку, кремень, — который Сайлас передал им, и её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она повернулась к Лололошке. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения, но её голос был твёрдым, как сталь.

— Нам нужно уходить. Сейчас, — сказала она, её слова были резкими, пропитанными срочностью.

— Миротворцы вернутся. Если мы останемся, они найдут нас.

Лололошка стоял у окна, его капюшон скрывал лицо, но его тело всё ещё дрожало от ярости, которая кипела в нём, как раскалённый металл. Он видел статую Элары на площади, её кристаллические черты, изящные и мёртвые, и чувствовал, как искра в груди пульсирует, горячая и болезненная, требуя выхода. Его серые глаза, скрытые тенью капюшона, горели гневом, но теперь в них мелькнула искра чего-то другого — расчёта, холодного и точного, как механизм. Он повернулся к стене, где вмурованный рунический камень слабо мерцал фиолетовым светом, его гул был низким, но постоянным, как сердцебиение города. Его инженерный мозг, привыкший разбирать и собирать, анализировать и разрушать, включился, как будто кто-то щёлкнул выключателем.

— Я могу его перегрузить, — сказал он, его голос был хриплым, но в нём звучала уверенность, несмотря на дрожь в руках.

— Этот камень... он часть их системы. Если я нарушу его баланс, это создаст вспышку. Отвлечёт стражу у ворот.

Лирия замерла, её зелёные глаза сузились, изучая его, как будто она пыталась понять, безумие это или гениальность. Она шагнула ближе, её амулеты звякнули, и её голос стал тише, но резче.

— Ты с ума сошёл? — прошипела она, её слова были пропитаны паникой.

— Если ты ошибешься, они почуют твою искру. И тогда нам конец.

Сайлас, всё ещё стоящий у стола, уронил пучок трав, его пальцы задрожали, и он посмотрел на Лололошку, его глаза были полны смеси страха и надежды.

— Это возможно? — спросил он, его голос был едва слышен, как пепел на ветру.

— Ты можешь... сделать это?

Лололошка кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он подошёл к стене, его ботинки скрипнули по деревянному полу. Он присел, изучая рунический камень, его поверхность была гладкой, как обсидиан, но испещрена тонкими линиями, которые пульсировали, как вены. Он чувствовал, как искра в груди откликается на магию камня, как будто они были связаны, и его разум начал выстраивать схему — не магию, а механику, логику, систему. Он вытащил небольшой нож из кармана, его лезвие было потёртым, но острым, и начал осторожно царапать линии на камне, нарушая их симметрию.

— Это как цепь, — пробормотал он, его голос был сосредоточенным, но в нём всё ещё звучал гнев.

— Если я прерву поток, энергия накопится... и взорвётся.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза мелькнули смесью тревоги и уважения. Она шагнула ближе, её рука легла на его плечо, но теперь мягче, как будто она признавала его решимость.

— Если ты это сделаешь, — сказала она, её голос был тихим, но полным стальной решимости, — нам нужно быть готовыми бежать. Сразу.

Сайлас кивнул, его пальцы сжали край стола, и он посмотрел на них, его глаза были полны отчаяния, но в них мелькнула тень надежды.

— Идите к чёрному ходу, — сказал он, его голос дрожал, но был твёрже, чем раньше.

— За лавкой есть переулок. Он выведет вас к воротам. Но будьте осторожны... глаза всё видят.

Лололошка закончил царапать линии на камне, его пальцы дрожали, но его движения были точными, как у инженера, разбирающего сложный механизм. Он почувствовал, как гул камня стал громче, как будто он протестовал, и искра в его груди вспыхнула, горячая и живая, как будто подталкивала его. Он отступил, его сердце колотилось, и он посмотрел на Лирию, его серые глаза горели решимостью.

— Готово, — сказал он, его голос был хриплым, но уверенным.

— Когда я ударю, будет вспышка. Бегите.

Лирия кивнула, её зелёные глаза мелькнули, и она схватила мешок с припасами, её амулеты звякнули, как предупреждение. Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как барабанная дробь перед бурей, и Каменный Ручей, с его статуей Элары и глазами на стенах, был ловушкой, из которой им нужно было вырваться. Лололошка сжал кремень и сталь, его искра пульсировала, как сердце, готовое к бою, и он знал, что их побег — это не просто спасение, а первый шаг к тому, чтобы разрушить закон Этерии.

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и напряжением, словно стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, сжимались, выдавливая последние крохи воздуха. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал зыбкие тени на полки, заваленные склянками и пучками трав, которые слабо мерцали, отражая багрово-фиолетовый свет, пробивающийся через мутное окно. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, звучал, как пульс больной машины. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал сюда, усиливая ощущение, что каждый шаг под контролем.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к Сайласу, который нервно перебирал оставшиеся травы, его дрожащие пальцы сжимали пучок, как будто это могло защитить его от надвигающейся бури. Она намеренно отвлекала его, её голос был низким, но твёрдым, как будто она пыталась удержать его внимание.

— Сайлас, ты уверен, что чёрный ход безопасен? — спросила она, её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она скрестила руки.

— Если там патруль, нам конец.

Сайлас кивнул, его морщинистое лицо, покрытое пятнами гнили, было бледным, а глаза метались к занавеске, отделяющей комнату от лавки.

— Переулок чист, — прошептал он, его голос дрожал, как пепел на ветру.

— Но вы должны быть быстрыми. Если они почуют...

Лололошка, стоящий у стены, не слушал их разговор. Его внимание было приковано к руническому камню, вмурованному в стену, чья гладкая, обсидиановая поверхность пульсировала фиолетовым светом, как живое существо. Его инженерный мозг работал на пределе, выстраивая схему, как будто перед ним была не магия, а сложный механизм, который он мог разобрать. В одной руке он держал небольшой нож, его лезвие было потёртым, но острым, а в другой — кусок проволоки, который он нашёл среди хлама на полке Сайласа. Его перевязанная рука ныла, но он игнорировал боль, его пальцы двигались с точностью, как будто он всю жизнь ломал системы, подобные этой.

Он осторожно вставил проволоку в тонкую трещину между рунами, его движения были быстрыми, но выверенными, как у часовщика, собирающего механизм. Искра в его груди запульсировала, но на этот раз не от гнева, а от близости к магии Варнера, как будто она резонировала с энергией камня. Его сердце колотилось, а дыхание стало неровным, когда он почувствовал, как гул камня усилился, как будто протестовал против его вмешательства.

— Почти готово, — пробормотал он, его голос был хриплым, но сосредоточенным. Он посмотрел на Лирию, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, горели решимостью.

— Когда я замкну цепь, беги к чёрному ходу.

Лирия кивнула, её зелёные глаза мелькнули смесью тревоги и доверия. Она повернулась к Сайласу, её голос стал резче.

— Сайлас, веди нас, — сказала она, её слова были пропитаны срочностью.

— Мы не можем терять время.

Сайлас кивнул, его пальцы задрожали, и он указал на занавеску в углу, за которой скрывалась узкая дверь, ведущая в переулок. Лололошка глубоко вдохнул, его пальцы сжали проволоку, и он с силой вдавил её в рунический камень, соединяя две пульсирующие линии. В тот же миг раздался громкий треск, как будто молния ударила в металл, и сноп фиолетовых искр вырвался из камня, осветив комнату ярким, ослепительным светом. Ударная волна была такой силы, что склянки на полках задрожали, а пепел в воздухе закружился, как потревоженный рой. За окном улица озарилась, фиолетовый свет отразился в каменной мостовой, и Лололошка услышал, как стражники у ворот, их тяжёлые шаги, замерли, а затем повернулись к источнику шума.

— Сейчас! — крикнул Лололошка, его голос был полон адреналина, а искра в груди вспыхнула, как будто подпиталась энергией камня. Он отбросил нож и проволоку, схватив мешок с припасами, который Лирия бросила ему.

Лирия рванулась к занавеске, её амулеты звякнули, как предупреждение, и она откинула ткань, открывая узкую дверь. Сайлас, всё ещё дрожа, шагнул за ней, его глаза были полны ужаса, но он указал на тёмный переулок за дверью.

— Туда! — прошептал он, его голос был едва слышен над гулом, который всё ещё эхом отдавался от камня.

— Бегите к воротам!

Лололошка почувствовал, как адреналин бьёт по венам, а искра в груди пульсирует, как будто подпитывается магией, которую он только что нарушил. Он бросился за Лирией, его ботинки хрустели по пеплу, покрывающему пол, и они выскочили в переулок, где воздух был тяжёлым от озона и страха. За их спинами раздался крик стражников, их тяжёлые шаги загрохотали по мостовой, а фиолетовый свет от рунического камня всё ещё мерцал, как маяк, привлекая внимание.

— Ты сделал это! — выдохнула Лирия, её зелёные глаза мелькнули, когда она обернулась к

Лололошке, её голос был полон смеси изумления и тревоги.

— Но теперь они знают, что кто-то здесь!

Лололошка кивнул, его сердце колотилось, а искра в груди горела, как никогда раньше. Пепел падал, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и Каменный Ручей, с его статуей Элары и глазами на стенах, был ловушкой, из которой им нужно было вырваться. Они бежали по тёмному переулку, их шаги эхом отдавались от каменных стен, а за их спинами нарастал шум погони. Лололошка знал, что его инженерный ум дал им шанс, но теперь их побег зависел от скорости, хитрости и той искры, которая горела в нём, готовая бросить вызов закону Этерии.

Тёмный переулок за лавкой Сайласа был узким, как горло зверя, его каменные стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, блестели в багрово-фиолетовом свете, отражая фиолетовую вспышку, всё ещё мерцающую за их спинами. Пепел падал, оседая на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем, удерживающим его в реальности, где воздух был тяжёлым от озона и страха. Гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, смешивался с криками стражников, чьи тяжёлые шаги загрохотали по мостовой, как барабанная дробь, а их копья, испещрённые светящимися рунами, гудели, как заряженные механизмы.

Лирия бежала впереди, её фигура, скрытая под плащом, мелькала в тени, как призрак, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякали, выдавая её движения. Она сжимала мешок с припасами, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к воротам, которые маячили в конце переулка, их массивные створки из чёрного металла блестели под светом факелов. Лололошка мчался за ней, его ботинки хрустели по пеплу, покрывающему землю, а сердце колотилось так сильно, что казалось, оно разорвёт грудь. Искра в его груди пульсировала, горячая и живая, как будто подпитывалась хаосом, который он вызвал, перегрузив рунический камень.

— Быстрее! — прошипела Лирия, её голос был резким, пропитанным адреналином. Она бросила взгляд через плечо, её зелёные глаза сверкнули, как лезвия.

— Они идут за нами!

Лололошка не ответил, его дыхание было неровным, а гнев, всё ещё кипящий в нём после увиденного на площади, подстёгивал его ноги. Он вспомнил кристаллическую статую Элары, её застывшие черты, её мёртвые глаза, и это придало ему сил. Они выскочили из переулка, оказавшись у ворот, где двое стражников, чьи шлемы скрывали лица, всё ещё были отвлечены вспышкой, их копья повернуты к центру города, где фиолетовый свет всё ещё мерцал, как маяк.

— Сейчас! — крикнул Лололошка, его голос был хриплым, но полным решимости. Он рванулся вперёд, проскальзывая в узкий зазор между створками ворот, которые стражники оставили приоткрытыми в суматохе.

Лирия последовала за ним, её плащ развевался, как тень, а мешок с припасами хлопал по её бедру. Они вырвались за стены Каменного Ручья, их шаги загрохотали по каменистой тропе, ведущей в лес. Пепел падал, воздух стал холоднее, пропитанный запахом сырости и хвои, а звуки города — крики стражников, гул рунических камней, эхо колокола — начали затихать, сменяясь шёпотом леса, чьи кристаллические деревья звенели на ветру, как металлические колокольчики.

Лололошка бежал, не оглядываясь, его сердце билось в ритме шагов, а искра в груди горела, как факел, освещающий его путь. Лирия мчалась рядом, её дыхание было тяжёлым, но ритмичным, как у охотника, привыкшего к погоням. Они пробирались через заросли, ветви цеплялись за их плащи, оставляя на ткани тонкую корку гнили, а пепел оседал на их лицах, смешиваясь с потом. Только когда звуки города окончательно растворились в шёпоте леса, Лирия замедлила шаг, её зелёные глаза мелькнули, оглядывая тьму.

— Мы... сделали это, — выдохнула она, её голос был полон облегчения, но всё ещё дрожал от напряжения. Она остановилась, опираясь на ствол кристаллического дерева, чьи шестигранные ветви слабо звенели, и посмотрела на Лололошку, её лицо было бледным, но в её глазах мелькнула тень уважения.

— Ты был прав. Эта вспышка... она дала нам шанс.

Лололошка кивнул, его грудь тяжело вздымалась, а искра в груди всё ещё пульсировала, как будто не хотела утихать. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и посмотрел назад, туда, где стены Каменного Ручья всё ещё маячили в багровом свете, как тень чудовища.

— Мы не могли остаться, — сказал он, его голос был хриплым, но полным решимости.

— Не после того, что они сделали с Эларой.

Лирия кивнула, её зелёные глаза потемнели, как будто она вспомнила статую, и её пальцы сжали мешок с припасами, как будто это было её единственной опорой.

— Идём, — сказала она, её голос стал тише, но твёрже.

— Нам нужно уйти дальше, пока они не начали облаву

Рассвет следующего дня окрасил лес в багрово-золотые тона, пробиваясь сквозь ветви кристаллических деревьев, чьи шестигранные листья звенели на ветру, как хрупкое стекло. Лололошка и Лирия сидели у небольшого костра, разведённого в тени огромного валуна, покрытого мхом и тонкой коркой гнили. Пламя потрескивало, пожирая сухие ветки, и его тепло было единственным утешением в холодном воздухе утра. Пепел всё ещё оседал на их плащах, но лес был живым, его шёпот был свободным, в отличие от гнетущей тишины Каменного Ручья.

Лололошка смотрел на свои руки, его перевязанная рука всё ещё ныла, а пальцы здоровой дрожали, но не от холода, а от холодной, кристальной решимости, которая сменила его ярость. Искра в его груди теперь горела ровно, как факел, освещающий путь, а не пожар, готовый всё уничтожить. Он чувствовал, как что-то в нём изменилось — Каменный Ручей, статуя Элары, глаза на стенах, закон Этерии — всё это стало не просто угрозой, а личным вызовом. Он посмотрел на Лирию, сидящую напротив, её зелёные глаза изучали карту, лежащую между ними на земле, её медные волосы мерцали в свете костра, а лицо было усталым, но полным решимости.

— Ты была права, — сказал он, его голос был тихим, но твёрдым, как сталь.

— Варнер — это болезнь. И я помогу тебе найти лекарство.

Лирия подняла взгляд, её зелёные глаза встретились с его, и в них мелькнула тень удивления, быстро сменившаяся уважением. Она кивнула, её пальцы сжали край карты, на которой была нарисована тропа, ведущая к гробнице Гектора, её линии были грубыми, но точными, как будто кто-то рисовал её в спешке.

— Это больше не просто квест, — сказала она, её голос был низким, но полным стальной решимости.

— Это война. И мы только начали.

Лололошка посмотрел на карту, на отметку, обозначающую гробницу Гектора, и почувствовал, как его сердце сжалось. Это был не просто пункт назначения, а первый шаг к отмщению — за Элару, за Элдера, за всех, кого Варнер превратил в тени. Он вспомнил её кристаллические черты, её слёзы, и его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, как будто это было его обещание.

— Мы найдём её, — сказал он, его голос был полон холодной решимости.

— И мы остановим его.

Лирия кивнула, её зелёные глаза мелькнули, как искры костра, и она сложила карту, её движения были быстрыми, но точными, как у охотника, готовящегося к новой битве. Пепел падал, лес шептал, а рассвет освещал их путь, как обещание надежды. Их союз стал крепче, их цель — яснее, и гробница Гектора была теперь не просто местом на карте, а клятвой, которую они дали друг другу. Лололошка и Лирия встали, затушив костёр, и шагнули в лес, готовые к следующему, более опасному этапу их путешествия, где каждый шаг был шагом к отмщению и свободе.

Подглава 1: Последствия и цена

Глубокая ночь окутала кристаллический лес, где багрово-фиолетовое небо, словно разодранная рана, едва пропускало свет тусклых звёзд. Ветви деревьев, покрытые шестигранными кристаллами, звенели на ветру, их звон был высоким, хрупким, как трескающееся стекло, и сливался с тяжёлым, рваным дыханием Лололошки и Лирии, бегущих сквозь заросли. Пепел, всё ещё падающий с неба, оседал на их плащах, смешиваясь с потом и грязью, а пульсирующая плёнка гнили, покрывающая землю, хлюпала под их ботинками, оставляя за собой вязкий, липкий след. Лес был живым, но его жизнь была чужой, холодной, как будто он наблюдал за ними, выжидая.

Лололошка бежал, его сердце колотилось, каждый удар отдавался мучительной пульсацией в перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, горели, как тлеющие угли. Его капюшон сполз, открывая лицо, искажённое болью и усталостью, его серые глаза, лишённые очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, были широко раскрыты, ловя тени между деревьями. Искра в его груди пульсировала, горячая и болезненная, но теперь её жар был не гневом, а отголоском перегрузки, вызванной его манипуляцией с руническим камнем в Каменном Ручье. Адреналин, гнавший его вперёд, уходил, оставляя ледяную усталость, которая сковывала ноги, как цепи.

Лирия бежала впереди, её фигура, скрытая под плащом, мелькала в тени, как призрак. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в тусклом свете, а её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякали, выдавая её движения. Рана на её ноге, полученная в суматохе побега, кровоточила, оставляя тёмные капли на плёнке гнили, которая пульсировала под её шагами, как живая. Её лицо, бледное и напряжённое, было искажено болью, но её зелёные глаза горели решимостью, как два изумруда, поймавшие свет костра.

— Не останавливайся! — выдохнула она, её голос был хриплым, пропитанным болью и паникой. Она бросила взгляд через плечо, её глаза метнулись к тёмным силуэтам деревьев, как будто ожидая увидеть там Миротворцев, чьи рунические копья всё ещё гудели в её памяти.

— Они могут быть близко!

Лололошка не ответил, его дыхание было тяжёлым, рваным, как будто воздух стал густым, как пепел. Он споткнулся о корень, покрытый кристаллической коркой, и едва удержал равновесие, его ботинки скользнули по гнили, оставив за собой длинный след. Его перевязанная рука вспыхнула болью, и он сжал зубы, подавляя стон. Образ Элары, её кристаллические черты, её пустые глаза, всё ещё стоял перед ним, как клеймо, и эта боль была сильнее, чем ожоги. Он бежал, но каждый шаг был борьбой, как будто лес сам пытался удержать его, его ветви цеплялись за плащ, а звон кристаллов звучал, как насмешка.

— Лирия... — выдавил он, его голос был едва слышен, заглушённый звенящим шелестом листьев.

— Я... не могу... долго...

Лирия замедлила шаг, её хромающая походка стала заметнее, и она повернулась к нему, её зелёные глаза сузились, изучая его лицо. Она схватила его за здоровую руку, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжали его запястье, как стальной захват, но в её хватке была не только сила, но и отчаянная забота.

— Держись, — прошипела она, её голос был резким, но в нём звучала тревога.

— Мы почти... нашли укрытие. Просто держись!

Лололошка кивнул, его грудь тяжело вздымалась, а искра в груди пульсировала, как будто хотела вырваться, но теперь она была тяжёлой, как будто её сила истощала его. Он посмотрел на Лирию, на её бледное лицо, на кровь, которая сочилась из её раны, и почувствовал укол вины. Она ранена, но всё ещё тянет его вперёд, как будто её воля была единственным, что удерживало их обоих на ногах. Пепел падал, кристаллические листья звенели, а лес, с его чужой, холодной жизнью, казался бесконечным, как ловушка, из которой они только что сбежали. Лололошка сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и побежал за Лирией, его шаги были тяжёлыми, но решительными, как будто каждый из них был обещанием выжить, несмотря на паранойю, боль и тени Каменного Ручья, всё ещё преследующие их.

Кристаллический лес звенел под порывами холодного ветра, его шестигранные ветви, покрытые коркой гнили, издавали хрупкий, стеклянный звон, как будто оплакивали беглецов. Багрово-фиолетовое небо над головой было тяжёлым, словно сшитое из лоскутов пепла, и его тусклый свет едва пробивался сквозь заросли, отбрасывая на землю длинные, зыбкие тени. Лололошка и Лирия, их дыхание всё ещё рваное, а тела скованные ледяной усталостью, пробирались через чащу, где каждый шаг отзывался хлюпаньем пульсирующей гнили под ногами. Рана на ноге Лирии кровоточила, оставляя тёмные пятна, которые тут же впитывались в землю, как будто лес жаждал их боли. Перевязанная рука Лололошки горела огнём, каждый удар сердца посылал в неё мучительную пульсацию, а искра в груди пульсировала, горячая и тяжёлая, как будто истощала его с каждым шагом.

Лирия, хромая, внезапно остановилась, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, сузились, вглядываясь в тень между двумя огромными валунами, покрытыми окаменевшим мхом. Она подняла руку, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения, но её жест был твёрдым, как приказ.

— Там, — прошептала она, её голос был хриплым, пропитанным усталостью, но в нём звучала надежда.

— Укрытие.

Лололошка, чьё лицо было бледным, искажённым болью, кивнул, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, метнулись к валунам. Он споткнулся, его ботинки скользнули по гнили, но Лирия схватила его за здоровую руку, её хватка была сильной, почти болезненной, как будто она боялась, что он упадёт и не встанет. Они двинулись вперёд, пробираясь через завесу окаменевшего мха, чьи нити, хрупкие и холодные, цеплялись за их плащи, оставляя на ткани тонкую пыль. За мхом открылась неглубокая пещера, её стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, блестели в тусклом свете, как внутренности какого-то древнего зверя. Пол был холодным, каменным, усыпанным осколками кристаллов, которые хрустели под ногами, как битое стекло.

Они завалились внутрь, падая на пол с глухим стуком, их тела, истощённые бегством, отказывались двигаться дальше. Лололошка тяжело дышал, его грудь вздымалась, а искра в груди пульсировала, как будто протестовала против его слабости. Его перевязанная рука лежала на камне, и он чувствовал, как холод пола проникает сквозь повязку, смешиваясь с жаром ожогов. Лирия, стиснув зубы, опустилась рядом, её раненая нога была вытянута, а плащ пропитался кровью, тёмные пятна расплывались по ткани, как чернила. Она бросила взгляд на вход пещеры, её зелёные глаза изучали тьму за завесой мха, как будто ожидая увидеть там светящиеся руны Миротворцев.

— Мы в безопасности... пока, — выдохнула она, её голос был низким, но в нём звучала смесь облегчения и паранойи. Она потянулась к своему рюкзаку, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, и достала кремень и небольшой пучок сухих веток, которые она предусмотрительно захватила у Сайласа.

Лололошка смотрел, как она работает, её движения были быстрыми, но точными, несмотря на боль. Она сложила ветки в небольшую кучу на полу, её пальцы дрожали, но не от страха, а от усталости, и она начала чиркать кремнем, высекая искры. Первые несколько попыток были неудачными, искры гасли, растворяясь в холодном воздухе пещеры, но Лирия не сдавалась. Наконец, одна искра зацепилась за ветку, и крошечный язычок пламени вспыхнул, его тепло было слабым, почти бездымным, но оно оживило пещеру, отбрасывая дрожащие тени на стены. Запах сырости смешался с дымом, горьким и едким, но успокаивающим, как напоминание о жизни.

— Огонь... — пробормотал Лололошка, его голос был хриплым, едва слышным. Он смотрел на пламя, его серые глаза отражали его свет, но в них мелькала тень Элары, её кристаллические черты, её пустые глаза. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и тяжёлая, как будто хотела вырваться.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, изучая его лицо, и она нахмурилась, её голос стал резче, но в нём звучала забота.

— Не смотри так, — сказала она, её слова были пропитаны усталостью.

— Ты не можешь винить себя за неё. Мы сделали, что могли.

Лололошка покачал головой, его пальцы сжали повязку, и он почувствовал, как ожоги запульсировали, как будто откликнулись на его гнев. Он хотел возразить, сказать, что мог сделать больше, что его искра могла что-то изменить, но слова застряли в горле, как пепел. Пещера была их временным убежищем, её холодные стены и потрескивание огня создавали иллюзию безопасности, но Лололошка знал, что тени Каменного Ручья всё ещё преследуют их. Он посмотрел на Лирию, на её бледное лицо, на кровь, пропитавшую её плащ, и почувствовал укол вины. Они были вместе в этой борьбе, но цена их побега была слишком высока, и пещера, как утроба, скрывала их уязвимость, но не могла заглушить эхо их боли.

Неглубокая пещера, скрытая за завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в тусклом свете небольшого костра, разведённого Лирией. Пламя потрескивало, пожирая сухие ветки, и его тепло боролось с промозглой сыростью, наполняя воздух горьким запахом дыма и палёного мха. Тени плясали на стенах, как призраки, отражая их усталые фигуры, скорчившиеся на холодном каменном полу. Пепел, всё ещё падающий снаружи, проникал через вход, оседая на потрёпанном плаще Лололошки и на его спутанных тёмных волосах, смешиваясь с потом и грязью. Его перевязанная рука лежала на колене, ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью, ныли, как тлеющие угли, а искра в груди пульсировала, горячая и тяжёлая, как будто напоминала о своей чужеродной силе.

Лирия сидела напротив, её лицо, освещённое дрожащим светом костра, было бледным, но решительным, несмотря на боль, которая искажала её черты. Она стиснула зубы, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к своей раненой ноге, где кровь пропитала серый плащ, оставляя тёмные, почти чёрные пятна. Она достала из рюкзака небольшую склянку с мутным отваром, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она наклонилась. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали, но движения были точными, как у человека, привыкшего выживать. Она оторвала кусок ткани от своего плаща, смочила его отваром и начала промывать рану на ноге, её лицо исказилось от боли, но она не издала ни звука, лишь её дыхание стало резче, как будто она заставляла себя держаться.

Лололошка смотрел на неё, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, были полны вины и усталости. Он хотел что-то сказать, предложить помощь, но слова застревали в горле, как пепел. Образ Элары, её кристаллические черты, её пустые глаза, всё ещё стоял перед ним, и он чувствовал, как гнев и бессилие борются в его груди, смешиваясь с болью от ожогов. Он сжал здоровую руку в кулак, его пальцы тёрли кремень и сталь в кармане, как будто их тяжесть могла заземлить его.

Лирия, закончив с ногой, наложила свежую повязку, её движения были быстрыми, но аккуратными, несмотря на дрожь в руках. Она подняла взгляд, её зелёные глаза встретились с его, и она нахмурилась, заметив, как он сжимает руку, как будто пытается подавить боль.

— Давай руку, — сказала она, её голос был низким, пропитанным усталостью, но в нём звучала забота, которую она не пыталась скрывать.

Лололошка заколебался, его серые глаза мелькнули тенью страха, но он кивнул и медленно протянул перевязанную руку. Лирия осторожно взяла её, её пальцы были холодными от сырости пещеры, но твёрдыми, как будто она знала, что делает. Она начала разматывать старую повязку, пропитанную кровью и мазью, её движения были медленными, чтобы не причинить ему лишней боли. Когда ткань упала на пол, обнажив ожоги, Лололошка невольно вздрогнул, его дыхание сбилось. Кожа вокруг ожогов была неестественно бледной, почти прозрачной, как стекло, а сами ожоги, вместо того чтобы заживать, стали глубже, их трещины напоминали руны, вырезанные в плоти. В темноте пещеры они слабо светились синим, как будто в них текла не кровь, а магия, чужеродная и живая.

— Это... не нормально, — прошептал Лололошка, его голос был хриплым, полным смеси ужаса и усталости. Он смотрел на свою руку, как будто видел её впервые, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на свечение ожогов.

Лирия нахмурилась, её зелёные глаза сузились, изучая рану, и её пальцы замерли над ней, не касаясь кожи. Она знала травы, знала яды, знала, как зашивать раны, но это было чем-то другим — не раной, а меткой, как будто «Искра» оставила на нём свой след.

— Это твоя Искра, — сказала она, её голос был тихим, но в нём звучала тревога.

— Она... меняет тебя. Элдер предупреждал, что магия всегда имеет цену.

Лололошка сжал губы, его серые глаза мелькнули тенью страха, но он не отстранился, позволяя Лирии промыть ожоги отваром. Жидкость была холодной, но жгла, как огонь, и он стиснул зубы, подавляя стон. Лирия работала молча, её движения были осторожными, почти нежными, как будто она боялась, что его кожа треснет, как хрупкий кристалл. Она наложила свежую повязку, её пальцы двигались быстро, но аккуратно, и когда она закончила, она посмотрела на него, её зелёные глаза были полны смеси тревоги и решимости.

— Ты должен быть осторожнее, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала забота.

— Если эта штука выйдет из-под контроля, я не знаю, как тебя вытащить.

Лололошка кивнул, его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, как будто хотела возразить. Он посмотрел на свою перевязанную руку, на ткань, уже начавшую пропитываться слабым синим светом, и почувствовал, как страх и гнев борются в нём. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их временным убежищем, но она не могла защитить их от того, что жило внутри него. Лирия, всё ещё держа его руку, не отпускала её, как будто её касание было якорем, удерживающим его в реальности. Их связь, молчаливая и хрупкая, становилась сильнее, и в этом холодном, сыром убежище они были не просто беглецами, а двумя людьми, которые учились доверять друг другу перед лицом чужеродной силы, угрожающей их разрушить.

Неглубокая пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала сыростью и холодом, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках небольшого костра. Пламя потрескивало, его язычки лизали сухие ветки, отбрасывая дрожащие тени на неровные каменные своды, которые, казалось, шептались, повторяя эхо далёкого звона кристаллических деревьев снаружи. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, как будто сама пещера была утробой, хранящей их от мира, полного глаз и рун. Пепел, всё ещё падающий за пределами укрытия, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где свежая повязка, наложенная Лирией, уже начинала пропитываться слабым синим свечением, как будто искра в его теле отказывалась затихнуть.

Лололошка сидел, привалившись спиной к холодной стене, его колени были подтянуты к груди, а здоровой рукой он сжимал кремень и сталь, как талисман. Его серые глаза, скрытые тенью капюшона, были прикованы к костру, но он видел не пламя, а лицо Элары — её бледное, заплаканное лицо в момент «очистки». Её светлые волосы, спутанные и прилипшие к щекам, её дрожащие плечи, её крик, утонувший в гуле магии Варнера. Образ кристаллической статуи, её идеальных, но мёртвых черт, её пустых глаз, выжженных магией, стоял перед ним, как клеймо, вырезанное в его разуме. Он вздрогнул, его дыхание сбилось, став неровным, рваным, как будто воздух застревал в горле. Его пальцы сжали кремень сильнее, металл впился в ладонь, но он не замечал боли — она была ничем по сравнению с той, что разрывала его изнутри.

— Она просто пела... — прошептал он, его голос был хриплым, едва слышным, как будто слова сами рвались наружу, не спрашивая его разрешения.

— Просто... пела своему ребёнку...

Лирия, сидящая рядом, только что закончила перевязывать его руку. Её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, поднялись к его лицу, и она замерла, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, всё ещё держали край повязки. Она видела, как его глаза, обычно живые, даже в гневе, теперь были пустыми, как будто он всё ещё стоял на площади Каменного Ручья, глядя на статую Элары. Её собственное лицо было бледным, усталость и боль от раны на ноге отражались в её напряжённых чертах, но она не сказала ничего — ни банальных утешений, ни пустых слов о том, что всё будет хорошо. Вместо этого она медленно придвинулась ближе, её плащ зашуршал по каменному полу, и она осторожно положила руку на его здоровое плечо. Её касание было тёплым, несмотря на холод пещеры, и твёрдым, как будто она хотела удержать его здесь, в реальности, не дать ему утонуть в призраках прошлого.

Лололошка вздрогнул от её прикосновения, его серые глаза метнулись к ней, и на мгновение он увидел не Лирию, а Элару — её слёзы, её отчаяние. Он сжал губы, его дыхание стало ещё тяжелее, и он отвернулся, снова уставившись в огонь. Пламя дрожало, его отблески играли на стенах, как будто пытались оживить тени, но для Лололошки они были лишь эхом того, что он видел на площади — симметричные кристаллы, поглощающие жизнь, превращающие человека в пустую оболочку. Его искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на его боль, и он почувствовал, как она пульсирует в такт с его сердцем, как будто хотела вырваться, но не знала, как.

— Я мог что-то сделать, — прошептал он, его голос был полон вины, которая сжигала его изнутри.

— Если бы я использовал её... если бы я не сдержался...

Лирия сжала его плечо сильнее, её пальцы впились в ткань плаща, но её голос, когда она наконец заговорила, был тихим, но твёрдым, как камень под их ногами.

— Ты не мог, — сказала она, её слова были простыми, но в них звучала сила, которая не допускала возражений.

— Если бы ты выпустил Искру, они бы нашли нас. И Элара всё равно была бы... — Она замолчала, её зелёные глаза потемнели, как будто она тоже видела статую, и её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки.

— Мы живы. И мы идём дальше. Ради неё. Ради Элдера.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны боли, но в них мелькнула тень благодарности. Он чувствовал, как её рука на его плече была якорем, удерживающим его от падения в пропасть вины и отчаяния. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их временным убежищем, но образ Элары, её пустые глаза, преследовал его, как призрак. Он сжал кремень и сталь в кармане, их тяжесть была единственным, что казалось реальным, и он понял, что эта травма, этот образ, будет с ним всегда, как шрам, который никогда не заживёт. Лирия не убрала руку, её молчаливая поддержка была сильнее любых слов, и в этом холодном, сыром убежище их связь, хрупкая, но нерушимая, стала их единственной защитой от призраков Этерии, которые всё ещё шептались в тенях.

Неглубокая пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё потрескивание было единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину. Пламя, слабое, почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая дрожащие тени на неровные своды, которые, казалось, шептались, повторяя далёкий звон кристаллических деревьев снаружи. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, как будто сама пещера была живой, но больной, её дыхание — это холод, сковывающий кости. Пепел, всё ещё падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где свежая повязка, наложенная Лирией, уже начала пропитываться слабым синим свечением, как будто искра внутри него отказывалась молчать.

Лололошка сидел, привалившись к холодной стене, его колени были подтянуты к груди, а серые глаза, скрытые тенью капюшона, были прикованы к своей перевязанной руке. Он смотрел на неё, как на чужую, как будто она принадлежала не ему, а какому-то существу, чья сила текла в его венах.

Ожоги под повязкой горели, но не как обычные раны — это был жар, идущий изнутри, глубокий и неестественный, как будто искра в его груди разжигала огонь, который пожирал его плоть. Он чувствовал её, эту искру, пульсирующую в такт с его сердцем, горячую и тяжёлую, как будто она была не частью его, а паразитом, который питался его жизнью. Образ Элары, её кристаллические черты, её пустые глаза, всё ещё стоял перед ним, но теперь к нему примешивалось новое чувство — страх, что его собственная сила может стать такой же безжалостной, как магия Варнера.

— Она горит, — прошептал он, его голос был хриплым, полным смеси боли и тревоги. Он поднял руку, повязка слабо светилась в темноте, и его пальцы дрожали, как будто он боялся, что она треснет, как хрупкий кристалл.

— Не как обычный ожог. Изнутри.

Лирия, сидящая рядом, подняла взгляд от костра, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, сузились, изучая его руку. Её лицо, бледное и усталое, исказилось хмурой гримасой, как будто она видела что-то, что подтверждало её худшие опасения. Она отложила склянку с отваром, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она скрестила руки, и её голос, когда она заговорила, был низким, но полным тревожной серьёзности.

— Ты использовал Искру дважды за короткое время, — сказала она, её слова были тяжёлыми, как камни, падающие в воду.

— Элдер говорил, что любая магия имеет цену. Похоже, твоя Искра питается не только твоей силой, но и... тобой.

Лололошка замер, его серые глаза расширились, и он посмотрел на неё, как будто её слова были ударом. Он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто она откликнулась на слова Лирии, подтверждая их правоту. Его пальцы сжали повязку, и он ощутил, как жар под ней усилился, как будто искра пыталась вырваться, но не наружу, а глубже, в его кости, в его суть. Он вспомнил, как она вспыхнула в Каменном Ручье, когда он перегрузил рунический камень, как она горела, когда он смотрел на статую Элары, и теперь он понял, что каждый раз, когда он использовал её, она забирала что-то у него — не просто энергию, а нечто большее, нечто, что делало его человеком.

— Что это значит? — спросил он, его голос был тихим, почти умоляющим, как будто он искал у неё ответ, который мог бы успокоить его.

— Она... убьёт меня?

Лирия сжала губы, её зелёные глаза потемнели, и она отвела взгляд, уставившись в огонь, как будто искала там ответ. Её пальцы сжали край плаща, её шрамы и мозоли были видны в свете костра, и она выглядела такой же усталой, как он, но её голос, когда она заговорила, был твёрдым, как будто она заставляла себя быть сильной ради них обоих.

— Я не знаю, — призналась она, её слова были честными, но от этого ещё более пугающими.

— Элдер говорил, что магия — это сделка. Ты даёшь ей часть себя, а она даёт тебе силу. Но твоя Искра... она не похожа на магию, которую он описывал. Она... живая.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по его спине, несмотря на тепло костра. Он посмотрел на свою руку, на слабое синее свечение, пробивающееся сквозь повязку, и почувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто соглашаясь с Лирией. Он вспомнил её жар, её силу, её неудержимую мощь, и теперь он понял, что она была не просто инструментом — она была частью его, но частью, которая могла его уничтожить. Его разум заполнился образами: Элара, превращённая в кристалл, рунические камни, гудящие, как машины, и его собственная рука, покрытая трещинами, которые светились, как руны Варнера. Он сжал кулак, игнорируя боль, и его голос был полон смеси страха и решимости.

— Если она питается мной, — сказал он, его серые глаза встретились с её, — то я должен использовать её с умом. Ради Элдера. Ради... всех их.

Лирия кивнула, её зелёные глаза мелькнули тенью уважения, но в них всё ещё была тревога. Она придвинулась ближе, её рука легла на его здоровое плечо, как будто она хотела удержать его здесь, в реальности, подальше от силы, которая угрожала его поглотить. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их временным убежищем, но Лололошка знал, что его искра — это не просто дар, а бремя, которое он должен нести, даже если оно будет стоить ему жизни. Их связь, молчаливая и нерушимая, была единственным, что удерживало его от падения в пропасть, и он понял, что их борьба с законом Этерии теперь связана не только с гробницей Гектора, но и с тем, кем он станет под тяжестью своей собственной силы.

Подглава 2: Лихорадка и видения

Неглубокая пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала сыростью и холодом, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в дрожащем свете костра, чьё потрескивание было единственным звуком, заглушающим далёкий звон кристаллических деревьев снаружи. Пламя, слабое и почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая тени, которые плясали на неровных сводах, как призраки, готовые ожить. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, а пепел, всё ещё падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где свежая повязка слабо светилась синим, как будто искра внутри него горела вопреки его воле. Пещера была их убежищем, но её холодные стены, казалось, сжимались, усиливая ощущение надвигающейся угрозы.

Лололошка сидел, привалившись к стене, его колени были подтянуты к груди, а серые глаза, скрытые тенью капюшона, смотрели в огонь, но не видели его. Его разум всё ещё был на площади Каменного Ручья, где кристаллическая статуя Элары стояла, как зловещий трофей, её пустые глаза выжигали в нём чувство вины. Его перевязанная рука лежала на колене, и он чувствовал, как жар под повязкой усиливается, как будто искра в его груди разжигала огонь, который пожирал его изнутри. Внезапно его тело сотряс озноб, резкий и неконтролируемый, как будто холод пещеры проник в его кости. Его кожа, и без того бледная, стала почти прозрачной, а на лбу выступил холодный пот, блестящий в свете костра, как роса на кристаллических листьях.

Он попытался встать, его здоровой рукой опираясь на стену, но ноги подкосились, как будто кто-то выдернул из них силу. Он рухнул обратно на каменный пол, его ботинки хрустнули по осколкам кристаллов, и он тяжело выдохнул, его дыхание стало рваным, как будто воздух был слишком густым. Его серые глаза расширились, в них мелькнула паника, и он сжал кулак, пытаясь подавить дрожь, но она только усилилась, сотрясая его тело, как буря.

Лирия, сидящая у костра, тут же повернулась к нему, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, сузились, изучая его лицо. Она отбросила пучок трав, который держала, её амулеты — пучки трав и кости — звякнули, когда она вскочила, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль. Она шагнула к Лололошке, её рука быстро легла на его лоб, и она замерла, её пальцы ощутили ледяной холод его кожи, как будто он был мёртв. Но когда её взгляд упал на его перевязанную руку, она почувствовала жар, исходящий от неё, такой сильный, что он пробивался даже через ткань, как будто под повязкой горел невидимый огонь.

— Чёрт возьми, — прошептала она, её голос был низким, полным нарастающей тревоги.

— Ты ледяной... но твоя рука... она как угли.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были мутными, как будто он видел её сквозь пелену. Его зубы стучали от озноба, и он сжал кулак, пытаясь удержать себя в реальности, но искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто она была источником этой бури. Он чувствовал, как его тело предаёт его, как будто оно больше не принадлежит ему, и образ Элары, её кристаллические черты, вспыхнул в его разуме, смешиваясь с жаром искры и холодом пещеры.

— Что... со мной? — выдавил он, его голос был хриплым, едва слышным, как будто каждое слово отнимало у него силы.

— Это... Искра?

Лирия сжала губы, её зелёные глаза мелькнули смесью страха и решимости. Она убрала руку с его лба, но осталась рядом, её пальцы сжали край его плаща, как будто она боялась, что он исчезнет. Она вспомнила слова Элдера о магии, о её цене, и её сердце сжалось от мысли, что Лололошка заплатил слишком много, используя свою силу в Каменном Ручье.

— Это не просто усталость, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала тревога.

— Ты перегрузил себя. Твоя Искра... она забирает больше, чем ты можешь дать.

Лололошка сжал зубы, его дыхание стало ещё тяжелее, и он посмотрел на свою руку, где синее свечение пробивалось сквозь повязку, как звёзды в ночном небе. Он чувствовал, как искра в груди бьётся, как живое существо, как будто она была не его частью, а хищником, который ждал момента, чтобы взять верх. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась ловушкой, где его собственная сила становилась врагом. Лирия придвинулась ближе, её зелёные глаза горели решимостью, и она сжала его здоровую руку, её касание было тёплым, как единственный якорь в нарастающей буре, которая угрожала утянуть его в темноту.

Неглубокая пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дрожала от холода и сырости, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё потрескивание было единственным якорем в зловещей тишине. Пламя, хрупкое и почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая тени, которые извивались на неровных сводах, как призраки, готовые ожить. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, а пепел, всё ещё падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где синее свечение пробивалось сквозь повязку, как звёзды, рвущиеся из-под кожи. Пещера была их убежищем, но её холодные стены, казалось, сжимались, усиливая ощущение, что что-то зловещее набирает силу внутри Лололошки.

Он сидел, привалившись к холодной стене, его тело сотрясал озноб, несмотря на тепло костра. Его кожа была бледной, почти прозрачной, на лбу блестел холодный пот, а серые глаза, скрытые тенью капюшона, были мутными, как будто он смотрел сквозь пелену. Его перевязанная рука пылала жаром, который Лирия чувствовала даже через ткань, и искра в его груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто она была не просто силой, а живым существом, которое боролось за контроль. Его дыхание было рваным, зубы стучали, и он сжал кулак, пытаясь удержать себя в реальности, но мир вокруг него начал расплываться, как отражение в треснувшем стекле.

Лололошка закрыл глаза, надеясь, что темнота успокоит его, но вместо этого тьма взорвалась образами, яркими и чужеродными, как будто кто-то выдернул его из пещеры и бросил в другой мир.

Он видел не кристаллический лес, не багрово-фиолетовое небо Этерии, а гигантские башни из стекла и металла, уходящие в небо, такое ярко-голубое, что оно резало глаза своей чистотой. Их гладкие поверхности отражали свет, как зеркала, а в воздухе висел запах озона — не магического, как в Каменном Ручье, а резкого, технологического, как от раскалённых проводов или машин. Он слышал рёв, низкий и механический, похожий на звук летящих аппаратов, которые проносились над головой, оставляя за собой шлейфы белого дыма. Его ноги стояли на твёрдой, металлической платформе, холодной и гладкой, а вокруг него гудел город, живой и пульсирующий, но чужой, как будто он был пришельцем в этом месте.

Видение обрушилось на него, как волна, и так же резко оборвалось, оставив его в темноте. Он открыл глаза, его грудь тяжело вздымалась, а дыхание было рваным, как будто он только что вынырнул из воды. Пещера вернулась — холодные стены, потрескивание костра, запах сырости и дыма — но его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, как будто она была связана с тем, что он только что видел. Его серые глаза, широко раскрытые, метнулись к Лирии, которая сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны тревоги.

— Что это было? — выдавил он, его голос был хриплым, полным смеси паники и изумления. Он сжал свою перевязанную руку, как будто пытаясь убедиться, что он всё ещё здесь, в пещере, а не в том странном, стеклянном мире.

— Я видел... башни. Не такие, как в Этерии. Они были... из стекла. И небо... оно было голубым.

Лирия замерла, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжали край её плаща, и её зелёные глаза сузились, изучая его лицо. Она видела его бледность, холодный пот на лбу, синее свечение, пробивающееся сквозь повязку, и её сердце сжалось от страха. Она вспомнила слова Элдера о магии, о том, как она может ломать разум, и теперь она боялась, что Лололошка видел не просто бред, а что-то, что могло быть связано с его прошлым — прошлым, о котором он ничего не помнил.

— Башни? — переспросила она, её голос был тихим, но в нём звучала настороженность.

— Как они выглядели? Это... было похоже на Этерию?

Лололошка покачал головой, его зубы всё ещё стучали от озноба, и он сжал кремень и сталь в кармане, их тяжесть была единственным, что казалось реальным. Он пытался ухватиться за образы, которые всё ещё мелькали в его разуме, как осколки разбитого стекла.

— Нет, — сказал он, его голос был полон смятения.

— Это было... другое. Не магия. Машины. Город... он был живой, но не как лес. Там было... слишком чисто. Слишком... чуждо.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза потемнели, как будто она пыталась сложить пазл, но у неё не хватало деталей. Она придвинулась ближе, её рука легла на его здоровое плечо, её касание было тёплым, но твёрдым, как будто она хотела удержать его здесь, в реальности, подальше от того, что он видел.

— Это не просто лихорадка, — прошептала она, её голос был полон тревоги, но в нём звучала решимость.

— Твоя Искра... она что-то открывает. Что-то, что ты забыл.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны смеси страха и любопытства, как будто он одновременно хотел и боялся узнать, что скрывается за этими видениями. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась клеткой, где его собственная сила открывала двери в прошлое, которое он не понимал. Искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто она была ключом к этим стеклянным башням, и Лололошка знал, что эта буря, начавшаяся в нём, была только началом чего-то гораздо более зловещего.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё потрескивание звучало как хрупкий ритм жизни в этом мёртвом, звенящем мире. Пламя, слабое и почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая тени, которые извивались на неровных сводах, словно призраки, готовые поглотить их. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, а пепел, всё ещё падающий снаружи, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где синее свечение пробивалось сквозь повязку, как звёзды, рвущиеся из-под кожи. Пещера была их убежищем, но её холодные стены, казалось, сжимались, усиливая ощущение, что буря, бушующая в Лололошке, готова вырваться наружу.

Лололошка сидел, привалившись к стене, его тело сотрясал озноб, кожа была бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, отражая свет костра. Его серые глаза, широко раскрытые, были мутными, зрачки расширены, как будто он смотрел не на пещеру, а в какой-то другой мир. Его губы шевелились, бормоча едва слышные слова: «Стеклянный лес... башни... голубое небо...», — и каждое слово было пропитано смятением, как будто он пытался ухватить ускользающий сон. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение под повязкой пульсировало, как сердце, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как будто она была одновременно причиной и следствием

его состояния.

Лирия сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к его лицу, и её сердце сжалось от тревоги. Она видела его бледность, его мутный взгляд, его бормотание, и её разум заполнили слова Элдера, сказанные в тёплой хижине Рощи, когда огонь в очаге был добрым, а не угрожающим: «Магия — это сделка. Если ты берёшь слишком много, она забирает тебя». Она поняла, что это не просто лихорадка, не просто усталость — это был магический откат, о котором предупреждал Элдер, состояние, когда маги теряли контроль, их разум и тело ломались под тяжестью силы. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, задрожали, но она быстро взяла себя в руки, её лицо, бледное и напряжённое, стало решительным, как будто она снова становилась охотником, целителем, тем, кто выживает вопреки всему.

— Магический откат, — прошептала она, её голос был низким, полным ужаса, который она пыталась скрыть. Она бросилась к своему рюкзаку, её амулеты — пучки трав и кости — звякнули, как предупреждение, и она начала лихорадочно рыться в нём, её пальцы перебирали склянки, пучки трав, свёртки с порошками.

— Держись, Лололошка. Просто... держись.

Лололошка не ответил, его бормотание стало тише, но его тело всё ещё дрожало, как будто холод пещеры проник в его кости. Он сжал кулак, его перевязанная рука вспыхнула жаром, и синее свечение стало ярче, отбрасывая призрачный свет на стены пещеры, как будто искра хотела вырваться. Он видел стеклянные башни, их холодные, зеркальные поверхности, голубое небо, рёв машин, и эти образы были такими живыми, такими реальными, что пещера казалась сном, а тот мир — правдой. Его разум цеплялся за эти осколки, но они ускользали, как песок сквозь пальцы, оставляя только смятение и страх.

Лирия нашла небольшой свёрток с сушёными листьями, их запах был резким, как уксус, и она быстро бросила взгляд на Лололошку, её зелёные глаза мелькнули смесью паники и решимости. Она разорвала свёрток, её пальцы двигались быстро, но аккуратно, как у человека, привыкшего спасать жизни в условиях, где ошибка могла стоить всего. Она достала горсть листьев, растирая их между пальцами, и их едкий аромат наполнил пещеру, смешиваясь с дымом костра.

— Это должно помочь, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала тревога.

— Успокаивающие травы. Элдер говорил, что они могут... приглушить магию. Хотя бы на время.

Она поднесла растёртые листья к костру, позволяя их аромату усилиться в тепле, и посмотрела на Лололошку, её лицо было напряжённым, как будто она боялась, что он исчезнет прямо у неё на глазах. Она придвинулась ближе, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль, её рука легла на его здоровое плечо, как якорь, удерживающий его в реальности.

— Лололошка, — сказала она, её голос стал тише, но настойчивее.

— Посмотри на меня. Ты здесь. Не там. Не в том... стеклянном лесу. Ты со мной.

Он повернул голову, его серые глаза, мутные и расширенные, встретились с её, и на мгновение он увидел её — не как тень, а как единственную реальную вещь в этом хаосе. Его дыхание было рваным, но он кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, как будто их тяжесть могла удержать его здесь. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась ареной, где Лирия сражалась не с Миротворцами, а с силой, которая угрожала утянуть Лололошку в пропасть. Её знания, её травы, её решимость были их единственной надеждой, и она знала, что если не остановит этот откат, то потеряет не только его, но и их общую цель — гробницу Гектора, их клятву, их борьбу против закона Этерии.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала сыростью и холодом, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё потрескивание звучало как хрупкий пульс в этом зловещем, звенящем мире. Пламя, слабое и почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая тени, которые извивались на неровных сводах, словно призраки, ждущие своего часа. Запах горького дыма смешивался с резким, уксусным ароматом трав, которые Лирия растирала в ладонях, наполняя воздух едкой горечью, как будто пытаясь изгнать не только холод, но и ту бурю, что разрасталась внутри Лололошки. Пепел, всё ещё падающий за входом, оседал на его потрёпанном плаще, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где синее свечение пробивалось сквозь повязку, как звёзды, рвущиеся из-под кожи. Пещера была их убежищем, но её холодные стены, казалось, сжимались, усиливая ощущение, что Лололошка балансирует на краю пропасти.

Он сидел, привалившись к стене, его тело сотрясал озноб, кожа была бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, отражая свет костра. Его серые глаза, мутные и расширенные, смотрели в пустоту, как будто он всё ещё видел стеклянные башни, голубое небо, рёв машин из своего прошлого видения. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение под повязкой пульсировало, как сердце, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как будто она была не просто силой, а живым существом, которое тянуло его вглубь себя. Его бормотание — «стеклянный лес... башни...» — стало тише, но не прекратилось, и каждое слово было пропитано смятением, как будто он пытался ухватить ускользающий сон.

Внезапно новая волна лихорадки накрыла его, как прилив, и его тело содрогнулось, как будто кто-то выдернул его из реальности. Его глаза закрылись, и тьма взорвалась не образами, а чувством — тёплым, но встревоженным, как прикосновение ветра в бурю. Он услышал голос, женский, мягкий, но дрожащий от страха, как будто его обладательница стояла на краю отчаяния. «Джейди... Пожалуйста, Джейди, очнись...» — голос был близким, почти осязаемым, и Лололошка почувствовал тепло на своей щеке, как будто чья-то рука, лёгкая и дрожащая, коснулась его кожи. Он не видел лица, только тень, размытую, как отражение в мутной воде, но голос был таким знакомым, таким родным, что его сердце сжалось от боли, которую он не мог объяснить. Имя — Джейди — было коротким, почти обыденным, но оно резонировало в нём, как эхо давно забытой мелодии, одновременно чужое и смутно знакомое, как будто оно принадлежало ему, но было похоронено под слоями амнезии.

Его глаза распахнулись, и он резко вдохнул, как будто вынырнул из глубины. Пещера вернулась — холодные стены, потрескивание костра, едкий запах трав, — но его сердце колотилось, а дыхание было рваным, как будто он бежал. Его серые глаза, всё ещё мутные, метнулись к Лирии, которая сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны тревоги. Она всё ещё растирала травы, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, двигались быстро, но её лицо было напряжённым, как будто она боялась, что он исчезнет прямо у неё на глазах.

— Лололошка, — сказала она, её голос был низким, но настойчивым, как будто она пыталась пробиться сквозь его лихорадку.

— Что ты видел? Говори со мной.

Он сжал кулак, его перевязанная рука вспыхнула жаром, и синее свечение стало ярче, отбрасывая призрачный свет на стены пещеры. Его зубы стучали, но он заставил себя говорить, его голос был хриплым, полным смеси страха и изумления.

— Голос... — выдавил он, его слова были рваными, как будто он пытался собрать осколки.

— Женский. Она звала меня... не Лололошка. Джейди. Она сказала... «Джейди, очнись».

Лирия замерла, её пальцы остановились, и горсть трав выпала из её рук, рассыпавшись по каменному полу. Её зелёные глаза расширились, и она посмотрела на него, как будто его слова были ключом к чему-то, чего она боялась. Она вспомнила слова Элдера о магах, чьи силы открывали двери в их прошлое, но она никогда не слышала о том, чтобы магия вызывала такие чёткие воспоминания. Её сердце сжалось от мысли, что Лололошка, возможно, не просто беглец, а кто-то с другой жизнью, похороненной в его разуме.

— Джейди? — переспросила она, её голос был тихим, но в нём звучала смесь любопытства и тревоги.

— Это... твоё имя? Ты вспомнил?

Лололошка покачал головой, его серые глаза были полны смятения, и он сжал кремень и сталь в кармане, их тяжесть была единственным, что казалось реальным. Он пытался ухватиться за голос, за тепло прикосновения, но они ускользали, как дым, оставляя только имя, которое резонировало в его груди, как эхо.

— Я не знаю, — сказал он, его голос дрогнул, и он посмотрел на Лирию, как будто искал у неё ответ.

— Оно... знакомое. Но чужое. Как будто я... кто-то другой.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза потемнели, и она придвинулась ближе, её рука легла на его здоровое плечо, её касание было тёплым, но твёрдым, как будто она хотела удержать его здесь, в пещере, подальше от того прошлого, которое угрожало утянуть его. Она бросила взгляд на его перевязанную руку, на синее свечение, и её разум заполнили вопросы, на которые у неё не было ответов. Кто он? Откуда эта искра? И почему его прошлое всплывает именно сейчас?

— Держись за меня, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала забота.

— Какое бы имя у тебя ни было, ты здесь. И я не дам тебе потеряться.

Лололошка кивнул, его дыхание было рваным, но её слова, её касание были якорем, удерживающим его в реальности. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась дверью в прошлое, которое он не понимал. Имя «Джейди» было семенем, брошенным в его разум, и он знал, что оно будет расти, требуя ответов, которые могут изменить всё. Лирия, с её травами и решимостью, была его единственной надеждой, и их связь, хрупкая, но нерушимая, была единственным, что стояло между ним и пропастью, куда его тянула его собственная сила.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, но теперь их свет казался зловещим, как будто они откликались на бурю, разрастающуюся внутри Лололошки. Пламя, слабое и почти бездымное, потрескивало, но его тепло не могло пробиться сквозь ледяной холод, который сковывал воздух. Запах горького дыма смешивался с резким, уксусным ароматом трав, которые Лирия растирала в ладонях, и этот едкий запах висел в пещере, как предупреждение о надвигающейся опасности. Пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где синее свечение под повязкой пульсировало, как живое сердце, готовое вырваться наружу. Пещера, их убежище, теперь казалась ловушкой, её стены сжимались, как будто мир сам чувствовал, что что-то внутри Лололошки вышло из-под контроля.

Он сидел, привалившись к стене, его тело сотрясал озноб, кожа была бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, отражая свет костра. Его серые глаза, мутные и расширенные, смотрели в пустоту, всё ещё цепляясь за голос, который звал его «Джейди», за тепло прикосновения, которое было таким реальным, но ускользало, как дым. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение под повязкой стало ярче, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как будто она была не просто силой, а зверем, рвущимся из клетки. Внезапно его тело сотрясла судорога, резкая и неконтролируемая, как будто кто-то дёрнул его за невидимые нити. Его пальцы сжались, кремень и сталь в кармане впились в ладонь, но он не чувствовал боли — только жар, который разливался по венам, как расплавленный металл.

Воздух в пещере задрожал, наполняясь треском статического электричества, как будто перед грозой. Камешки вокруг костра, мелкие осколки кристаллов, начали дрожать, а затем медленно поднялись в воздух, их грани сверкали в свете пламени, как крошечные звёзды. Пламя костра на мгновение вспыхнуло синим, его язычки изогнулись, как будто подчинялись невидимой силе, и пещера наполнилась низким, угрожающим гулом, как будто сами стены откликались на его искру. Синее свечение под повязкой Лололошки стало ослепительным, пробиваясь сквозь ткань, как луч маяка, и его рука задрожала, как будто она была готова взорваться.

Лирия, сидящая рядом, отшатнулась, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, расширились от ужаса. Она уронила свёрток с травами, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, замерли, а её сердце колотилось, как барабан. Она видела магический откат в рассказах Элдера, но это было нечто большее — сила, которая не подчинялась законам, которые она знала. Она вскочила, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль, её взгляд был прикован к Лололошке, к его руке, к левитирующим камням, к синему пламени, которое угрожало поглотить их убежище.

— Лололошка! — крикнула она, её голос был резким, полным паники, но в нём звучала решимость.

— Останови это! Ты слышишь меня? Ты должен остановить!

Лололошка не ответил, его тело снова сотрясла судорога, и он сжал зубы, его лицо исказилось от боли и страха. Он чувствовал искру, как она бьётся в его груди, как она течёт по его венам, как она рвётся наружу, не спрашивая его разрешения. Его разум заполнили обрывки видений — стеклянные башни, голубое небо, голос, зовущий «Джейди» — но теперь они смешивались с хаосом, как будто искра пыталась выжечь его изнутри, заменить его собой. Он сжал кулак, его перевязанная рука вспыхнула ярче, и камешки вокруг костра начали кружиться быстрее, их звон слился с гулом, наполняя пещеру какофонией.

— Я... не могу... — выдавил он, его голос был хриплым, полным отчаяния.

— Она... сильнее меня...

Лирия бросилась к нему, её амулеты звякнули, когда она опустилась на колени рядом с ним. Её зелёные глаза горели смесью страха и ярости, как будто она была готова сражаться с его искрой, как с врагом. Она схватила его за здоровое плечо, её пальцы впились в ткань плаща, и она наклонилась ближе, её голос стал тише, но настойчивее, как будто она пыталась пробиться сквозь бурю в его разуме.

— Ты сильнее её, — сказала она, её слова были твёрдыми, как камень.

— Ты не Джейди, не магия, не эта чёртова Искра. Ты Лололошка. И я не дам тебе потеряться. Борись!

Её слова, как удар, пробились сквозь хаос, и Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза, мутные от лихорадки, мелькнули тенью надежды. Он сжал кремень и сталь в кармане, их тяжесть была якорем, и он попытался сосредоточиться на её голосе, на её касании, на реальности пещеры. Но искра не сдавалась — воздух трещал, камешки кружились, а синее пламя костра вспыхнуло, бросив зловещий свет на стены. Пещера, их убежище, превратилась в ловушку, где Лололошка стал не только жертвой, но и угрозой. Лирия, с её решимостью и травами, была их единственной надеждой, но даже она знала, что если он не найдёт способ обуздать эту силу, она может уничтожить их обоих.

Подглава 3: Якорь в реальности

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дрожала от напряжения, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, мерцали в зловещем сиянии синего света, исходящего от перевязанной руки Лололошки. Костёр, чьё пламя на мгновение вспыхнуло синим, теперь трещало неестественно, его язычки извивались, как будто подчинялись чужой воле. Воздух в пещере гудел от статического электричества, треск которого смешивался с низким, угрожающим звоном левитирующих камешков, круживших вокруг костра, словно крошечные планеты, пойманные в орбиту неконтролируемой силы. Запах горького дыма и едких трав, всё ещё витавший в воздухе, стал почти удушающим, а пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его бледном лице, искажённом болью и страхом. Пещера, их убежище, превратилась в ловушку, где искра Лололошки, вышедшая из-под контроля, угрожала поглотить всё вокруг.

Лололошка сидел, привалившись к стене, его тело сотрясали судороги, как будто невидимые нити дёргали его изнутри. Его кожа была бледной, почти прозрачной, холодный пот блестел на лбу, а серые глаза, широко раскрытые, были мутными, как будто он смотрел сквозь пелену другого мира. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение пробивалось сквозь повязку, как маяк, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как зверь, рвущийся из клетки. Его голос, хриплый и отчаянный, всё ещё эхом звучал в пещере: «Я... не могу... она сильнее меня...» Камешки кружились быстрее, их звон слился в пронзительный хор, а воздух трещал, как перед ударом молнии.

Лирия стояла на коленях рядом с ним, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны ужаса, но в них горела решимость, как огонь, который не гаснет даже в бурю. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, всё ещё сжимали его здоровое плечо, но её взгляд метнулся к входу пещеры, где завеса мха дрожала от ветра, как будто манила её сбежать. Она могла бы уйти — бросить его, пока эта неконтролируемая сила не взорвалась, не уничтожила их обоих. Пещера была ловушкой, и Лололошка, с его пылающей рукой и левитирующими камнями, был бомбой, готовой разнести всё вокруг. Но она посмотрела на его лицо, искажённое болью, на его глаза, полные страха и отчаяния, и её разум заполнили воспоминания: как он рванулся за ней в Каменном Ручье, как он перегрузил рунический камень, рискуя собой, как он стоял перед ней, защищая её от Миротворцев. Он спас её, и теперь она не могла его оставить.

Её сердце колотилось, её раненая нога ныла, но она сжала его плечо сильнее, её пальцы впились в ткань плаща, как будто она могла удержать его в реальности одной лишь силой воли. Она наклонилась ближе, её медные волосы выбились из-под капюшона, блестя в синем свете, и её голос, когда она заговорила, был твёрдым, но дрожал от эмоций, которые она больше не могла скрывать.

— Я не уйду, — сказала она, её слова были резкими, как удар, но в них звучала клятва.

— Ты слышишь меня, Лололошка? Я остаюсь. Мы справимся с этим вместе.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза, мутные от лихорадки, мелькнули тенью надежды, но его тело снова сотрясла судорога, и синее свечение под повязкой вспыхнуло ярче, отбрасывая зловещий свет на стены. Камешки закружились быстрее, один из них ударился о стену, разбившись с хрустальным звоном, и пламя костра снова стало синим, его язычки изогнулись, как будто тянулись к Лололошке. Он сжал кулак, его перевязанная рука дрожала, и он выдавил слова, полные отчаяния:

— Я... не хочу тебя убить... Лирия, уходи!

Его голос был хриплым, почти умоляющим, но Лирия только покачала головой, её зелёные глаза горели, как два изумруда, поймавшие свет. Она придвинулась ещё ближе, её рука скользнула с его плеча к его здоровой руке, сжимая её, как будто её касание могло остановить бурю. Она вспомнила Элдера, его слова о магии, о цене, о том, как маги ломались, но она также вспомнила, как он говорил о доверии, о том, что иногда вера в другого человека сильнее любой силы. Она сделала выбор — рискнуть своей жизнью ради него, ради их общей цели, ради клятвы, которую они дали у того же костра на рассвете.

— Я не уйду, — повторила она, её голос стал тише, но в нём звучала стальная решимость.

— Ты спас меня. Теперь моя очередь. Борись, Лололошка. Ты сильнее этой проклятой Искры.

Её слова, как маяк, пробились сквозь хаос в его разуме, и он сжал её руку в ответ, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как будто он цеплялся за неё, как за спасательный круг. Пещера, с её трещащим воздухом, левитирующими камнями и синим пламенем, была ареной, где их связь, хрупкая, но нерушимая, становилась их единственным оружием против силы, которая угрожала их уничтожить. Лирия, с её шрамами и решимостью, сделала выбор, который цементировал их союз, и теперь она была не просто его партнёром, а тем, кто готов стоять с ним до конца, даже если этот конец будет означать их гибель.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дрожала от неестественного напряжения, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, мерцали в зловещем сиянии синего света, исходящего от перевязанной руки Лололошки. Костёр, чьё пламя то и дело вспыхивало синим, трещал, как будто протестовал против силы, что пыталась подчинить его. Воздух гудел от статического электричества, треск которого смешивался с пронзительным звоном левитирующих камешков, круживших вокруг костра, словно пойманных в вихрь неконтролируемой магии. Запах горького дыма и едких трав, всё ещё витавший в воздухе, стал почти удушающим, а пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его бледном лице, искажённом болью и страхом. Пещера, их убежище, превратилась в арену, где искра Лололошки, вышедшая из-под контроля, угрожала разнести всё вокруг.

Лололошка сидел, привалившись к холодной стене, его тело сотрясали судороги, как будто невидимые нити дёргали его изнутри. Его кожа была бледной, почти прозрачной, холодный пот блестел на лбу, а серые глаза, широко раскрытые, были мутными, как будто он смотрел в другой мир. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение пробивалось сквозь повязку, как маяк, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как зверь, рвущийся из клетки. Его голос, хриплый и отчаянный, всё ещё эхом звучал в пещере: «Я... не хочу тебя убить...» Камешки кружились быстрее, один из них разбился о стену с хрустальным звоном, и пламя костра снова вспыхнуло синим, его язычки изогнулись, как будто тянулись к нему.

Лирия стояла на коленях рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, горели смесью страха и решимости. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, всё ещё сжимали его здоровую руку, как якорь, удерживающий его в реальности. Она сделала выбор остаться, несмотря на опасность, и теперь её разум работал с лихорадочной скоростью, перебирая всё, что она знала о травах, о магии, о выживании. Она отпустила его руку и бросилась к своему рюкзаку, её амулеты — пучки трав и кости — звякнули, как предупреждение. Её пальцы, дрожащие, но точные, рылись в свёртках, пока она не нашла небольшой пузырёк с тёмной жидкостью и горсть сушёных листьев, пахнущих уксусом и землёй. Её движения были быстрыми, но аккуратными, как у охотника, привыкшего действовать под давлением.

Она бросила листья в небольшую металлическую миску, которую всегда носила с собой, и добавила несколько капель из пузырька. Её пальцы растирали травы, высвобождая их резкий, горький аромат, который наполнил пещеру, смешиваясь с дымом костра. Она поднесла миску к огню, позволяя теплу усилить запах, и её зелёные глаза мельком взглянули на Лололошку, чьё тело снова сотрясла судорога. Она знала, что времени мало — искра в нём была как буря, и если она не остановит её сейчас, пещера станет их могилой.

— Держись, — пробормотала она, её голос был низким, но полным стальной решимости. Она налила немного воды из своей фляги в миску, смешивая её с травами, и жидкость зашипела, как будто протестовала против жара костра. Отвар был готов — тёмный, горький, с запахом, который резал горло, но Лирия знала, что это их единственный шанс.

Она вернулась к Лололошке, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль. Она опустилась на колени, её рука осторожно приподняла его голову, его холодный пот промочил её пальцы, и она почувствовала, как его тело дрожит, как будто он был на грани распада. Его серые глаза были мутными, зрачки расширены, и он бормотал что-то бессвязное — «Джейди... башни...» — его голос был слабым, как эхо из другого мира. Он попытался отстраниться, его здоровой рукой слабо отталкивая её, но Лирия сжала его плечо, её хватка была твёрдой, как сталь.

— Пей, идиот! — шипела она, её голос был резким, но в нём звучала отчаянная забота.

— Борись с этим!

Она поднесла миску к его губам, её рука дрожала, но она не позволяла себе слабости. Лололошка сопротивлялся, его голова мотнулась в сторону, и несколько капель отвара пролились на его плащ, оставляя тёмные пятна. Его глаза мелькнули паникой, как будто он не видел Лирию, а что-то другое — стеклянные башни, голос, зовущий «Джейди». Но Лирия не сдавалась. Она сжала его лицо, её пальцы впились в его щёки, и она наклонилась ближе, её зелёные глаза горели, как два маяка в темноте.

— Лололошка, — сказала она, её голос стал тише, но настойчивее.

— Ты здесь. Пей. Или я волью это в тебя силой.

Её слова пробились сквозь его бред, и он, всё ещё дрожа, открыл рот, позволяя горькой, тёплой жидкости стечь в горло. Вкус был отвратительным, как смесь земли и уксуса, и он закашлялся, его тело содрогнулось, но Лирия держала его, не давая отвернуться. Она вылила остатки отвара, её рука была твёрдой, но в её глазах мелькала тревога, как будто она боялась, что это не сработает. Камешки вокруг костра всё ещё кружились, их звон был пронзительным, а синее свечение под повязкой Лололошки пульсировало, но Лирия не отступала. Она бросила миску на пол, её амулеты звякнули, и она сжала его здоровую руку, её касание было якорем, удерживающим его в реальности.

— Ты справишься, — сказала она, её голос был полон веры, которую она заставляла себя чувствовать.

— Ты сильнее этой проклятой Искры.

Лололошка сжал её руку в ответ, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как будто он цеплялся за неё, как за спасательный круг. Пещера, с её трещащим воздухом и синим пламенем, была ареной, где Лирия, с её практичностью и силой воли, сражалась за его жизнь. Её знания, её травы, её решимость были их единственной надеждой, и она знала, что этот отвар — лишь временная мера, но это был её способ сказать: «Я не дам тебе уйти».

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дрожала от затихающего напряжения, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё пламя, всё ещё тронутое синим, трещало, как будто боролось за возвращение своего естественного света. Воздух, пропитанный едким запахом трав и горького дыма, был тяжёлым, почти осязаемым, а треск статического электричества стихал, как уходящая гроза. Камешки, кружившие вокруг костра, один за другим падали на пол, их хрустальный звон отдавался эхом по пещере, как последние ноты зловещей мелодии. Пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его бледном лице, всё ещё блестящем от холодного пота. Пещера, их убежище, всё ещё казалась ловушкой, но буря, вызванная искрой, начала утихать, подавленная горьким отваром Лирии.

Лололошка лежал, привалившись к холодной стене, его тело всё ещё дрожало, но судороги стали реже, слабее, как будто отвар Лирии приглушил ярость искры. Его кожа оставалась бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, отражая свет костра. Его перевязанная рука, всё ещё излучающая слабое синее свечение, лежала неподвижно, как будто искра, затаившись, ждала своего часа. Его серые глаза были закрыты, веки дрожали, а дыхание было рваным, как будто он балансировал между реальностью и сном. Искра в его груди пульсировала тише, но всё ещё болезненно, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть в любой момент.

Лирия сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны тревоги, но в них горела надежда, как слабый огонёк в ночи. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, всё ещё сжимали пустую металлическую миску, пахнущую горькими травами, а её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она отложила миску на пол. Её раненая нога ныла, но она игнорировала боль, её взгляд был прикован к Лололошке, к его бледному лицу, к его дрожащим векам. Она знала, что отвар не вылечит его, но он дал им время — время, чтобы удержать его здесь, в реальности, подальше от той силы, что угрожала его поглотить.

Внезапно Лололошка застонал, его тело напряглось, как будто он падал в пропасть. Его веки затрепетали, и он погрузился глубже в лихорадочный сон, где тьма взрывалась не образами, а чувствами, такими мощными, что они разрывали его изнутри. Он не видел стеклянных башен, не слышал голоса, зовущего «Джейди» — вместо этого он чувствовал падение, но не своё, а целого мира.

Это было, как будто небо рушилось, как будто земля под ногами раскалывалась, а воздух наполнялся криками и запахом гари. Его рука, горячая и дрожащая, сжимала чью-то ладонь — маленькую, тёплую, отчаянно цепляющуюся за него. Он чувствовал её, эту руку, её слабую хватку, но она выскальзывала, медленно, неотвратимо, как песок сквозь пальцы. Он пытался удержать её, его пальцы стискивали её с такой силой, что кости хрустели, но она ускользала, и с ней уходило всё — тепло, надежда, жизнь. Ледяное чувство вины и потери захлестнуло его, как волна, и он кричал — беззвучно, но всё его тело сотрясалось от рыданий, его лицо исказилось, а слёзы, горячие и солёные, текли по его щекам, смешиваясь с холодным потом.

Лирия вздрогнула, её зелёные глаза расширились, когда она увидела его слёзы, его дрожащее тело. Она бросила взгляд на его перевязанную руку, где синее свечение стало слабее, но всё ещё пульсировало, как будто искра откликалась на его боль. Она поняла, что это не просто лихорадка, не просто откат — это было что-то глубже, что-то, что связывало его с прошлым, которое он не помнил, но которое разрывало его изнутри. Она наклонилась ближе, её медные волосы выбились из-под капюшона, блестя в свете костра, и её рука легла на его лоб, холодный и влажный, как будто она могла вытащить его из этого кошмара.

— Лололошка, — прошептала она, её голос был мягким, но настойчивым, как будто она пыталась пробиться сквозь его сон.

— Ты здесь. Это не реально. Ты со мной.

Но он не слышал её, его тело содрогалось, а его губы шевелились, бормоча что-то бессвязное, как будто он пытался позвать кого-то, чьё имя он не знал. Лирия сжала губы, её зелёные глаза потемнели от тревоги, и она вспомнила слова Элдера о магах, чьи силы открывали двери в их прошлое, но ломали их разум. Она знала, что его боль — это не только искра, но и воспоминания, которые она вызывала, воспоминания о потере, которая оставила в нём шрам, объясняющий его подсознательную меланхолию, его одиночество, которое он скрывал даже от самого себя.

Она схватила его здоровую руку, её пальцы сжали его ладонь, как будто она могла удержать его, как он пытался удержать ту руку в своём сне. Её касание было тёплым, но твёрдым, и она наклонилась ещё ближе, её голос стал громче, как якорь в буре.

— Лололошка, вернись, — сказала она, её слова были полны отчаянной веры.

— Что бы ты ни видел, это прошлое. Ты здесь. Ты жив. И я не дам тебе утонуть.

Его тело снова содрогнулось, но рыдания стали тише, как будто её голос пробился сквозь тьму. Его веки затрепетали, и слёзы продолжали течь, оставляя мокрые дорожки на его бледных щеках. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась ареной, где Лирия сражалась не только с искрой, но и с призраками прошлого Лололошки, которые угрожали утянуть его в пропасть. Её рука, сжимающая его, была единственным, что связывало его с реальностью, и она знала, что её воля, её вера в него — это всё, что стоит между ним и трагедией, которую он пережил, но не мог вспомнить.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё пламя, всё ещё тронутое синими искрами, трещало, как будто боролось за своё тепло. Воздух был тяжёлым, пропитанным горьким запахом дыма, едким ароматом трав и сыростью, которая проникала в кости. Пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его бледном лице, где слёзы оставили мокрые дорожки, блестящие в свете огня. Его перевязанная рука, всё ещё излучающая слабое синее свечение, лежала неподвижно, но искра в его груди пульсировала, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть. Пещера, их убежище, всё ещё дрожала от отголосков неконтролируемой силы, но буря, вызванная искрой, начала утихать, подавленная отваром Лирии. Однако Лололошка всё ещё был на грани, его тело сотрясалось от рыданий, а разум был потерян в ледяной пропасти вины и потери.

Лололошка лежал, привалившись к холодной стене, его кожа была бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, смешиваясь со слезами, которые всё ещё текли по его щекам. Его серые глаза были закрыты, веки дрожали, как будто он пытался вырваться из кошмара, но его тело содрогалось, как будто он всё ещё чувствовал падение мира, ускользающую руку, которую он не смог удержать. Его дыхание было рваным, хриплым, а губы шевелились, бормоча что-то бессвязное, как эхо далёкой боли. Искра в его груди билась тише, но всё ещё болезненно, как будто она была связана с тем, что он видел — с трагедией, похороненной в его прошлом.

Лирия сидела на коленях рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны тревоги, но в них горела непреклонная решимость. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, всё ещё сжимали его здоровую руку, её хватка была тёплой, но твёрдой, как будто она могла силой воли вытащить его из пропасти. Её медные волосы выбились из-под капюшона, блестя в свете костра, а её лицо, бледное и напряжённое, отражало борьбу, которую она вела не с врагом, а с его внутренними демонами. Она видела его слёзы, его дрожащее тело, и её сердце сжалось от боли, но она не позволяла себе слабости. Она знала, что отвар приглушил искру, но не его кошмары, не ту вину, которая разрывала его изнутри. Она сделала выбор остаться, и теперь она должна была стать его якорем, его связью с реальностью.

Лирия придвинулась ближе, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль. Она отпустила его руку и осторожно обняла его за плечи, её касание было мягким, но уверенным, как будто она хотела окружить его своей силой. Она наклонилась к его уху, её голос был тихим, но настойчивым, как шепот ветра, пробивающийся сквозь бурю.

— Лололошка, слышишь меня? — сказала она, её слова были медленными, но полными тепла, как будто она пыталась влить в него свою веру.

— Костёр горит. Слышишь, как он трещит? Камень под тобой холодный, чувствуешь его? Я здесь. Я настоящая. Вернись.

Её голос был мягким, но в нём звучала сила, которая не допускала возражений. Она сжала его плечи, её пальцы впились в ткань его плаща, и она продолжала говорить, её слова были как ритм, как заклинание, призванное вытащить его из тьмы. Она не говорила о видениях, о стеклянных башнях или имени «Джейди» — она говорила о реальном мире, о том, что было здесь и сейчас, о том, что могло удержать его.

— Пепел падает, — продолжала она, её голос дрожал от эмоций, но оставался твёрдым.

— Он оседает на твоём плаще, видишь? Мой амулет звякает, слышишь? Это я. Я сижу рядом. Я не уйду.

Лололошка застонал, его тело снова содрогнулось, но рыдания стали тише, как будто её голос начал пробиваться сквозь его кошмар. Его веки затрепетали, и он медленно открыл глаза, его серые зрачки были мутными, но в них мелькнула тень осознания. Он видел её, её зелёные глаза, блестящие в свете костра, её медные волосы, её лицо, полное решимости и заботы. Его дыхание было всё ещё рваным, но он сжал её руку, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как будто он цеплялся за неё, как за спасательный круг.

— Лирия... — выдавил он, его голос был хриплым, едва слышным, полным боли и благодарности.

— Я... видел... я не смог её удержать...

Его слова были пропитаны виной, и слёзы снова потекли по его щекам, но Лирия покачала головой, её зелёные глаза горели, как два маяка в ночи. Она сжала его руку сильнее, её касание было тёплым, как огонь, который она защищала.

— Это не твоя вина, — сказала она, её голос был тихим, но полным силы.

— Что бы ты ни видел, это прошлое. Ты здесь. Со мной. И я не дам тебе утонуть в этом.

Она придвинулась ещё ближе, её плечо касалось его, и она продолжала говорить, её голос был ритмичным, успокаивающим, как колыбельная, но полным непреклонной веры. Она описывала пещеру — холод камня, треск костра, запах трав, — и её слова были как нить, которая тянула его обратно, в реальность. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием огня, была их убежищем, но теперь она стала ареной, где Лирия спасала его не магией, не травами, а своей человечностью, своей верой в него. Их связь, хрупкая, но нерушимая, достигла своего самого интимного момента, и её голос, пробивающийся сквозь бурю его воспоминаний, был единственным, что удерживало его от падения в пропасть.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, медленно возвращалась к тишине, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё пламя, наконец, избавилось от зловещего синего оттенка и горело тёплым, янтарным светом. Потрескивание огня было единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину, а воздух, всё ещё тяжёлый от запаха горького дыма и едких трав, казался легче, как будто буря, бушевавшая в пещере, отступила. Левитирующие камешки, которые кружились вокруг костра, один за другим падали на пол, их хрустальный звон затихал, как последние ноты угасающей мелодии. Пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его бледном лице, где слёзы и холодный пот оставили блестящие дорожки. Пещера, их убежище, всё ещё хранила следы хаоса — разбросанные осколки кристаллов, опрокинутая миска с остатками горького отвара, — но теперь она казалась не ловушкой, а хрупким убежищем, где буря, наконец, утихла.

Лололошка лежал, привалившись к холодной стене, его тело больше не сотрясали судороги, а дыхание, всё ещё слабое, начало выравниваться, становясь глубоким и ровным. Его кожа оставалась бледной, почти прозрачной, но холодный пот на лбу уже не блестел так ярко, а его серые глаза, закрытые, больше не дрожали под веками. Его перевязанная рука, всё ещё тёплая, но уже не пылающая, лежала неподвижно, и синее свечение под повязкой погасло, оставив лишь слабый намёк на его присутствие, как тлеющий уголь, затаившийся в золе. Искра в его груди пульсировала тише, почти незаметно, как будто она, истощённая, отступила, позволяя ему провалиться в глубокий, измученный сон без сновидений. Его лицо, всё ещё искажённое отголосками боли и вины, начало разглаживаться, но тень меланхолии, укоренившаяся в его чертах, осталась, как шрам, который никогда не исчезнет.

Лирия сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны усталости, но в них теплилась слабая искра облегчения. Её лицо, бледное и напряжённое, отражало страх, который она пережила, и её руки дрожали, всё ещё сжимая край его плаща. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в свете костра, а её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она наклонилась, чтобы вытереть пот с его лба. Она достала из рюкзака чистую тряпицу, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, были осторожными, почти нежными, как будто она боялась разбудить его. Она вытерла его лицо, её движения были медленными, но точными, и её зелёные глаза изучали его, как будто она искала признаки того, что он всё ещё с ней, что он не ушёл в ту пропасть, из которой она его вытащила.

— Ты всё ещё здесь, — прошептала она, её голос был тихим, почти неслышным, как будто она боялась нарушить хрупкое затишье.

— Ты сделал это, Лололошка. Ты вернулся.

Она отложила тряпицу, её рука легла на его здоровое плечо, и она осталась сидеть рядом, её фигура, скорчившаяся у костра, была неподвижной, как статуя, но полной жизни. Её раненая нога ныла, её собственное тело кричало от усталости, но она не позволяла себе расслабиться. Она смотрела на костёр, на его тёплое пламя, и её разум заполняли воспоминания — его крики, его слёзы, его бормотание о «Джейди» и ускользающей руке. Она знала, что его прошлое было трагедией, и эта мысль сжимала её сердце, но она также знала, что он был здесь, с ней, и это было победой.

Пещера вокруг них была тихой, но её стены всё ещё хранили эхо хаоса — разбросанные камешки, запах трав, следы пепла на полу. Лирия подбросила ещё одну ветку в костёр, и пламя вспыхнуло ярче, отбрасывая тёплый свет на её лицо, где усталость смешивалась с облегчением. Она посмотрела на Лололошку, на его спокойное, но измученное лицо, и её губы тронула слабая улыбка, первая за эту долгую ночь. Она вспомнила слова Элдера о магии, о цене, о доверии, и поняла, что её выбор остаться, её голос, её касание были тем, что удержало его. Их связь, хрупкая, но нерушимая, стала их силой, и теперь, в этом тихом, опустошённом затишье, она знала, что они справились — по крайней мере, на эту ночь.

— Спи, — прошептала она, её голос был мягким, но полным веры.

— Мы ещё поборемся.

Она осталась сидеть рядом, её рука всё ещё лежала на его плече, как якорь, удерживающий его в реальности. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, и в этом хрупком затишье, после бури, они оба нашли момент покоя, зная, что впереди их ждут новые битвы — с искрой, с прошлым, с законом Этерии. Но сейчас, в этот момент, они были живы, и этого было достаточно.

Подглава 4: Новый рассвет, старые шрамы

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, встретила рассвет тишиной, нарушаемой лишь слабым потрескиванием угасающего костра. Его пламя, теперь тёплое и янтарное, без намёка на зловещий синий оттенок, лизало последние обугленные ветки, отбрасывая мягкие тени на стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили. Утренний свет, пробивающийся сквозь завесу мха, был слабым, бледно-серым, словно багрово-фиолетовое небо Этерии неохотно уступало место новому дню. Пепел, всё ещё падающий снаружи, оседал на каменном полу, смешиваясь с осколками кристаллов, разбросанными во время хаоса прошлой ночи. Запах горького дыма и едких трав всё ещё витал в воздухе, но теперь он был мягче, приглушённый сыростью и холодом пещеры. Пространство, ещё недавно бывшее ареной борьбы с неконтролируемой силой, стало убежищем, хрупким, но спасительным, где затишье после бури дало надежду на передышку.

Лололошка медленно открыл глаза, его веки были тяжёлыми, как будто их придавливали камни. Его тело ныло, каждый мускул казался истощённым, словно он бежал через весь кристаллический лес. Его кожа всё ещё была бледной, но уже не прозрачной, а холодный пот на лбу высох, оставив лишь липкий след. Его перевязанная рука лежала на колене, и синее свечение под повязкой исчезло, оставив лишь слабое тепло, как напоминание о том, что искра всё ещё тлеет внутри него. Его серые глаза, теперь ясные, но усталые, медленно обвели пещеру, задерживаясь на разбросанных камешках, на опрокинутой миске с остатками горького отвара, на потухающем костре. Его разум, впервые за ночь, был чист, свободен от видений стеклянных башен, голоса, зовущего «Джейди», и ледяного чувства потери, которое разрывало его изнутри. Но эта ясность принесла с собой опустошение, как будто буря унесла часть его души.

Его взгляд упал на Лирию, и его сердце сжалось от смеси благодарности и вины. Она сидела у костра, её фигура была скорчившейся, а голова слегка склонилась, как будто она задремала, не в силах бороться с усталостью. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в утреннем свете, а её лицо, бледное и осунувшееся, было отмечено тенями усталости. Её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она слегка пошевелилась во сне, но её рука, покрытая шрамами и мозолями, лежала на рукояти арбалета, который покоился на её коленях. Её пальцы, даже в дремоте, были напряжены, готовые в любой момент сжаться, как будто она всю ночь охраняла его, ожидая, что Миротворцы или его собственная искра могут снова стать угрозой.

Лололошка смотрел на неё, и его грудь сжалась от эмоций, которые он не мог выразить. Он вспомнил её голос, пробивающийся сквозь бурю его кошмаров, её твёрдую руку, удерживающую его в реальности, её решимость остаться, несмотря на опасность. Она была его якорем, его спасением, и теперь, видя её, спящую, но всё ещё готовую защищать, он почувствовал, как их связь, хрупкая, но нерушимая, стала чем-то большим — не просто союзом выживания, а чем-то, что связывало их души.

Он осторожно пошевелился, его ботинки хрустнули по осколкам кристаллов на полу, и этот звук, слабый, но резкий, заставил Лирию вздрогнуть. Её зелёные глаза распахнулись, мгновенно настороженные, и её рука сжала арбалет, прежде чем она поняла, что это был он. Её взгляд смягчился, но усталость в её чертах осталась, и она выдохнула, её плечи слегка опустились, как будто она позволила себе расслабиться.

— Ты проснулся, — сказала она, её голос был хриплым от усталости, но в нём звучала искренняя радость.

— Чёрт возьми, Лололошка, ты напугал меня до смерти.

Он попытался улыбнуться, но его губы лишь дрогнули, и он сжал здоровую руку в кулак, чувствуя, как слабость всё ещё сковывает его тело. Его серые глаза встретились с её, и он увидел в них не только тревогу, но и преданность, которая заставила его горло сжаться.

— Ты... всю ночь, — начал он, его голос был слабым, но полным благодарности.

— Ты не ушла.

Лирия фыркнула, но её зелёные глаза мелькнули теплом, и она отложила арбалет, её пальцы расслабились, но всё ещё дрожали от усталости. Она подбросила ещё одну ветку в костёр, и пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплый свет на её лицо.

— Конечно, не ушла, — сказала она, её голос был резким, но в нём звучала забота, которую она не пыталась скрывать.

— Кто бы ещё влил в тебя этот проклятый отвар? Ты тяжёлый пациент, знаешь?

Лололошка слабо усмехнулся, и этот звук, хриплый и тихий, был первым намёком на возвращение его самого. Он посмотрел на свою перевязанную руку, где синее свечение исчезло, и почувствовал, как искра в груди пульсирует слабо, как будто она тоже устала. Его разум был чист, но обрывки видений — стеклянные башни, голос, зовущий «Джейди», ускользающая рука — всё ещё эхом звучали в нём, как далёкий звон кристаллов.

— Я... видел что-то, — сказал он, его голос был тихим, почти нерешительным.

— Это было... как будто я потерял кого-то. И это имя... Джейди. Оно не отпускает.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но она не стала расспрашивать, не стала давить. Вместо этого она придвинулась ближе, её плечо коснулось его, и она кивнула, её лицо было серьёзным, но полным понимания.

— Мы разберёмся с этим, — сказала она, её голос был твёрдым, как камень.

— Но не сейчас. Ты жив, я жива, и это уже победа. Остальное... остальное подождёт.

Лололошка кивнул, его серые глаза мелькнули благодарностью, и он почувствовал, как её присутствие, её преданность, её тёплое плечо рядом с ним стали якорем, который удерживал его в этом мире. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, и в этом тихом, обнадёживающем рассвете они оба знали, что их борьба только начинается, но они будут сражаться вместе, связанные не только общей целью, но и чем-то гораздо глубже.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была окутана мягким утренним светом, который пробивался сквозь щели, отбрасывая бледно-серые лучи на стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили. Костёр, почти догоревший, слабо потрескивал, его угли тлели, испуская тонкие струйки дыма, которые вились в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и остатками едкого аромата трав. Пепел, всё ещё падающий снаружи, оседал на каменном полу, покрывая осколки кристаллов, разбросанные в хаосе прошлой ночи. Утренний ветер шевелил завесу мха, принося с собой далёкий звон кристаллических деревьев, как напоминание о мире, который ждал их за пределами этого убежища. Пещера, ещё недавно бывшая ареной борьбы с неконтролируемой силой, теперь казалась хрупким островком покоя, где новый рассвет принёс надежду, но не стёр старые шрамы.

Лололошка сидел, привалившись к холодной стене, его тело всё ещё ныло от слабости, но разум был ясен, как будто буря, бушевавшая в нём, оставила после себя пустоту, но не разрушение. Его кожа была бледной, но уже не прозрачной, а холодный пот на лбу высох, оставив лишь липкий след. Его перевязанная рука лежала на колене, и слабое тепло под повязкой напоминало о затаившейся искре, которая, казалось, спала, но не исчезла. Его серые глаза, усталые, но ясные, смотрели на угасающий костёр, но их взгляд был далёким, как будто он всё ещё видел стеклянные башни, слышал голос, зовущий «Джейди», чувствовал ускользающую руку, которую не смог удержать.

Лирия, сидевшая напротив, медленно открыла глаза, её зелёные зрачки, мелькающие из-под капюшона, были мутными от усталости, но оживились, когда она увидела, что Лололошка проснулся. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в утреннем свете, а её лицо, бледное и осунувшееся, всё ещё хранило следы страха и напряжения. Её рука, лежавшая на рукояти арбалета, медленно расслабилась, и она выдохнула, её плечи слегка опустились, как будто она позволила себе почувствовать облегчение. Её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она подвинулась ближе к костру, подбрасывая в него ещё одну ветку. Пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплый свет на её шрамы и мозоли, которые казались картой её выживания.

Они молчали, сидя у догорающего костра, и тишина между ними была не тяжёлой, а живой, полной невысказанных эмоций. Пещера окружала их, как хрупкий кокон, а потрескивание огня и далёкий звон кристаллов создавали ритм, который, казалось, связывал их. Лирия посмотрела на Лололошку, её зелёные глаза изучали его лицо, его усталые черты, и она почувствовала, как её сердце сжимается от смеси тревоги и надежды. Она знала, что он пережил нечто большее, чем просто лихорадку, и что его видения — это не просто бред, а осколки прошлого, которые могут изменить всё.

— Что ты видел? — тихо спросила она, её голос был мягким, но настойчивым, как шепот ветра, пробивающийся сквозь лес. Она наклонилась чуть ближе, её руки легли на колени, и её взгляд был полон внимания, как будто она была готова принять любой ответ.

Лололошка сжал губы, его серые глаза метнулись к ней, а затем снова к костру, как будто пламя могло помочь ему найти слова. Он чувствовал, как обрывки видений — стеклянные башни, голос, зовущий «Джейди», ускользающая рука — кружатся в его разуме, как пепел, который невозможно поймать. Его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, их тяжесть была якорем, но слова всё равно путались, как будто его разум боялся сделать эти осколки реальными.

— Башни из стекла... — начал он, его голос был хриплым, полным смятения.

— Они были... не здесь. Не в Этерии. Небо было голубым, ярким, как... как будто оно горело. И голос... женский. Она звала меня... не Лололошка. Джейди. — Его голос дрогнул, и он сжал кулак, его взгляд стал далёким, как будто он снова падал в ту пропасть.

— Я что-то... кого-то... потерял. Я чувствовал, как их рука ускользает. И вину... такую, что она разрывает изнутри.

Лирия слушала, её зелёные глаза потемнели, но она не перебивала, её лицо было серьёзным, но полным понимания. Она видела, как его слова, рваные и неуверенные, делают его страхи реальными, и это пугало её, но она знала, что он должен говорить, должен выпустить эти осколки, чтобы они не разорвали его снова. Она подвинулась ближе, её плечо коснулось его, и она положила руку на его здоровую руку, её касание было тёплым, но твёрдым, как будто она хотела удержать его здесь, в этом моменте.

— Джейди... — повторила она тихо, как будто пробуя имя на вкус.

— Это... твоё прошлое. Не знаю, что оно значит, но оно настоящее. И эта вина... — Она замолчала, её зелёные глаза мелькнули болью, как будто она тоже знала, что такое потеря.

— Ты не можешь нести её один.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны смеси благодарности и страха. Он чувствовал, как её касание, её голос, её присутствие помогают ему удерживать эти осколки, не позволяя им разрезать его изнутри. Он сжал её руку в ответ, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как будто он боялся, что она исчезнет, как та рука в его видении.

— Я не знаю, кто я, — признался он, его голос был тихим, почти сломленным.

— Лололошка, Джейди... я не знаю, что из этого правда. Но... ты здесь. И это... это реально.

Лирия кивнула, её губы тронула слабая улыбка, первая за эту долгую ночь, и её зелёные глаза мелькнули теплом. Она подбросила ещё одну ветку в костёр, и пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплый свет на их лица. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием огня, была их убежищем, и в этом тихом разговоре у костра их связь, хрупкая, но нерушимая, стала ещё сильнее. Они делились не только страхами, но и надеждой, и Лололошка знал, что, какие бы тайны ни скрывало его прошлое, он не будет раскрывать их один.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала утренним покоем, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, мягко мерцали в бледно-сером свете, пробивающемся сквозь щели входа. Костёр, почти угасший, тлел, его угли испускали тонкие струйки дыма, которые вились в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и остатками едкого аромата трав. Пепел, всё ещё падающий снаружи, оседал на каменном полу, покрывая осколки кристаллов, разбросанные во время хаоса прошлой ночи. Утренний ветер шевелил завесу мха, принося с собой далёкий звон кристаллических деревьев, как эхо мира, который всё ещё ждал их за пределами этого убежища. Пещера, ещё недавно бывшая ареной борьбы с неконтролируемой силой, теперь была хрупким коконом, где новый рассвет приносил не только свет, но и надежду на исцеление старых шрамов.

Лололошка сидел, привалившись к холодной стене, его тело всё ещё ныло от слабости, но разум был ясен, как будто буря, бушевавшая в нём, оставила после себя пустоту, но и пространство для нового начала. Его кожа была бледной, но уже не прозрачной, а его серые глаза, усталые, но ясные, смотрели на угасающий костёр, где тлеющие угли отбрасывали тёплый свет на его лицо. Его перевязанная рука лежала на колене, и слабое тепло под повязкой напоминало о затаившейся искре, которая, казалось, спала, но не исчезла. Обрывки видений — стеклянные башни, голос, зовущий «Джейди», ускользающая рука — всё ещё эхом звучали в его разуме, но теперь они были не бурями, а тихими волнами, которые он мог осмыслить, пусть и с трудом.

Лирия сидела напротив, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны усталости, но в них горела твёрдая решимость. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в утреннем свете, а её лицо, бледное и осунувшееся, всё ещё хранило следы страха и напряжения прошлой ночи. Её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она слегка пошевелилась, подбрасывая ещё одну ветку в костёр. Пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплый свет на её шрамы и мозоли, которые рассказывали историю её выживания. Она слушала Лололошку, его рваные слова о башнях, о голосе, о потере, и её лицо оставалось серьёзным, но не осуждающим. Она не перебивала, её зелёные глаза были прикованы к нему, как будто она впитывала каждый его слово, каждый осколок его прошлого, принимая их как часть его.

Когда он замолчал, его голос, хриплый и полный смятения, затих, и тишина повисла между ними, но она была не тяжёлой, а тёплой, как дыхание костра. Лирия наклонилась чуть ближе, её руки легли на колени, и она посмотрела на него, её взгляд был мягким, но полным силы, как будто она видела не только его боль, но и его силу.

— Значит, у тебя было прошлое, — сказала она просто, её голос был тихим, но твёрдым, как камень, лежащий под ними.

— И оно, похоже, было не из лёгких. Но сейчас ты здесь. Лололошка. И ты нужен мне здесь.

Её слова были простыми, но они упали, как камни в тихую воду, создавая круги, которые коснулись его сердца. Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза расширились, и он почувствовал, как горло сжимается от эмоций. Она не назвала его видения бредом, не отмахнулась от его страхов, не отвергла имя «Джейди» или его странную силу. Она приняла его — полностью, с его искрой, с его пугающим прошлым, с его неуверенностью в том, кто он есть. Это был акт абсолютного доверия, и он почувствовал, как это доверие заполняет пустоту, оставленную бурей.

— Лирия... — начал он, его голос был хриплым, но полным благодарности.

— Я... не знаю, кто я. Джейди, Лололошка... но ты... ты заставляешь меня верить, что я могу быть здесь. С тобой.

Лирия улыбнулась, её губы дрогнули, и эта улыбка, слабая, но искренняя, осветила её усталое лицо, как луч солнца, пробившийся сквозь мрачные тучи. Она протянула руку и сжала его здоровую руку, её касание было тёплым, но твёрдым, как якорь, удерживающий его в реальности.

— Ты и есть Лололошка, — сказала она, её голос был полон убеждённости.

— Неважно, как тебя звали раньше, неважно, что ты видел. Ты тот, кто спас меня в Каменном Ручье. Тот, кто не сдался этой проклятой искре. И я верю в тебя.

Лололошка сжал её руку в ответ, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как будто он боялся, что этот момент исчезнет, как его видения. Он посмотрел на костёр, на его тлеющие угли, и почувствовал, как её слова, её доверие, её присутствие дают ему силы, которых он не знал в себе. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием огня, была их убежищем, и в этом тихом разговоре у костра их связь, хрупкая, но нерушимая, стала ещё глубже. Он знал, что его прошлое, полное боли и потерь, будет преследовать его, но с Лирией рядом он чувствовал, что может встретить его лицом к лицу.

— Спасибо, — прошептал он, его серые глаза мелькнули теплом, которого не было ещё минуту назад.

— За то, что осталась. За всё.

Лирия только кивнула, её зелёные глаза блестели в свете костра, и она подбросила ещё одну ветку в огонь, как будто подтверждая, что они будут продолжать идти вперёд, несмотря на всё. Пещера, с её далёким звоном кристаллов и мягким светом рассвета, была их убежищем, и в этом моменте принятия они оба знали, что их путь, полный опасностей и тайн, они пройдут вместе, связанные не только общей целью, но и абсолютным доверием друг к другу.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала утренним покоем, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, мягко мерцали в бледно-сером свете, пробивающемся сквозь щели входа. Костёр, почти угасший, тлел, его угли испускали тонкие струйки дыма, которые вились в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и слабым отголоском едких трав, всё ещё цепляющихся за каменные своды. Пепел, падающий снаружи, оседал на каменном полу, покрывая осколки кристаллов, разбросанные в хаосе прошлой ночи, и создавал мягкий, почти неслышный шорох, как дыхание спящего мира. Утренний ветер шевелил завесу мха, принося с собой далёкий звон кристаллических деревьев, который звучал как колыбельная, успокаивающая, но с лёгкой нотой угрозы. Пещера, ещё недавно бывшая ареной борьбы с неконтролируемой силой, теперь была хрупким убежищем, где новый рассвет принёс не только свет, но и тепло их общей решимости.

Лололошка сидел, привалившись к холодной стене, его тело всё ещё ныло от слабости, но разум был ясен, как утреннее небо, очищенное после бури. Его кожа оставалась бледной, но уже не напоминала прозрачный пергамент, а его серые глаза, усталые, но живые, смотрели на Лирию с чем-то новым — не страхом, не смятением, а чувством, которого он не знал с тех пор, как оказался в этом мире. Его перевязанная рука лежала на колене, и слабое тепло под повязкой было единственным напоминанием о затаившейся искре, которая, казалось, спала, но не исчезла. Обрывки видений — стеклянные башни, голос, зовущий «Джейди», ускользающая рука — всё ещё шептались в его разуме, но теперь они были не цепями, а тенями, которые он мог вынести, потому что рядом была она.

Лирия сидела напротив, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны усталости, но в них горело тепло, как от углей костра, которые она поддерживала всю ночь. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в утреннем свете, а её лицо, бледное и осунувшееся, хранило следы борьбы — не только с его искрой, но и с её собственной болью, её шрамами, её прошлым, которое она несла так же, как он своё. Её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она слегка пошевелилась, подбрасывая последнюю ветку в костёр. Пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплый свет на её шрамы и мозоли, которые были картой её выживания, её силы, её преданности.

Лололошка смотрел на неё, и впервые с момента появления в этом мире, полном кристаллов и магии, он почувствовал не одиночество, которое грызло его изнутри, а связь — настоящую, живую, как тёплое пламя перед ним. Её присутствие, её решимость остаться, её голос, пробившийся сквозь бурю его кошмаров, были тем, что удерживало его здесь, в этом моменте. Он сжал здоровую руку в кулак, чувствуя тяжесть кремня и стали в кармане, и его серые глаза, полные благодарности, встретились с её. Его горло сжалось, но он заставил себя говорить, и его голос, хриплый, но искренний, был полон веса, которого не могли передать никакие другие слова.

— Спасибо, — сказал он, и это слово, простое, но тяжёлое, как камень, упало в тишину пещеры, как клятва.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза мелькнули теплом, и она лишь кивнула, её губы дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке. Её лицо, всё ещё усталое, осветилось этим теплом, как будто её собственные шрамы, её собственная боль отступили под его взглядом. Она не сказала ничего сразу, позволяя его «спасибо» повиснуть в воздухе, как дым от костра, но её кивок был ответом, полным понимания, полным принятия. Она наклонилась чуть ближе, её рука легла на каменный пол рядом с ним, и её голос, когда она заговорила, был тихим, но твёрдым, как земля под их ногами.

— Мы оба несём груз, — сказала она, её зелёные глаза были прикованы к его, и в них не было ни тени сомнения.

— Твоё прошлое, мои шрамы... они тяжёлые. Но теперь это наш общий груз. И мы справимся.

Её слова были простыми, но они были как мост, соединяющий их, как нить, которая связывала их судьбы. Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от эмоций, которые он не мог выразить, но которые он знал, что она понимает. Он посмотрел на костёр, на его тлеющие угли, и почувствовал, как её слова, её присутствие, её доверие дают ему силы, которых он не знал в себе. Он сжал её руку, его пальцы, всё ещё слабые, были тёплыми, и эта хватка была не просто жестом, а обещанием — идти дальше, вместе, несмотря на всё.

— Я не знаю, кто я, — сказал он, его голос был тихим, но полным решимости.

— Джейди, Лололошка... но с тобой я чувствую, что могу найти ответ. Или хотя бы... продолжать идти.

Лирия улыбнулась, её улыбка была усталой, но искренней, и она сжала его руку в ответ, её шрамы касались его кожи, как напоминание о том, что они оба выжили, оба несли свои бремена. Она подбросила ещё одну ветку в костёр, и пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплый свет на их лица, на стены пещеры, на осколки кристаллов, которые теперь лежали неподвижно. Пещера, с её холодными стенами и далёким звоном кристаллических деревьев, была их убежищем, и в этом тихом, интимном моменте их связь стала чем-то большим — не просто союзом выживания, а обещанием нести их общий груз, их общие шрамы, их общую надежду.

— Тогда идём, — сказала она, её голос был мягким, но полным силы.

— Вместе.

Лололошка кивнул, его серые глаза мелькнули теплом, и он почувствовал, как новый рассвет, несмотря на старые шрамы, приносит не только свет, но и веру в то, что они смогут встретить всё, что ждёт их впереди.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, медленно растворялась в утреннем свете, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, теряли своё зловещее мерцание, уступая место мягкому сиянию багрового рассвета. Костёр, давно угасший, оставил лишь кучку тлеющих углей, и тонкие струйки дыма всё ещё вились в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и слабым эхом едких трав, которые спасли их этой ночью. Пепел, падающий снаружи, оседал на каменном полу, покрывая осколки кристаллов, разбросанные в хаосе прошлой бури, и создавал шорох, как шёпот уходящей ночи. Утренний ветер, холодный и резкий, шевелил завесу мха, принося с собой звон кристаллических деревьев, который звучал как призыв, как напоминание о том, что мир за пределами пещеры ждёт их — с его опасностями, тайнами и надеждами. Пещера, их убежище, была местом, где они пережили бурю, но теперь она осталась позади, и новый рассвет звал их вперёд.

Лололошка стоял у входа в пещеру, его фигура, всё ещё слабая, но твёрдая, была очерчена багровым светом, который лился с неба, окрашивая его потрёпанный плащ и спутанные тёмные волосы в оттенки крови и огня. Его кожа была бледной, но уже не напоминала пергамент, а его серые глаза, усталые, но ясные, смотрели на мир за пещерой — на кристаллический лес, где деревья сверкали, как осколки звёзд, на багрово-фиолетовое небо, которое казалось одновременно чужим и родным. Его перевязанная рука, всё ещё тёплая, лежала неподвижно, и слабое тепло под повязкой напоминало о затаившейся искре, которая, хоть и спала, была частью него. Он достал из-под рубашки свои очки-гогглы, их линзы, потёртые и исцарапанные, поймали багровый свет, отражая его, как зеркало. Он не надел их, а просто держал в руке, его пальцы сжали их оправу, как будто они были не просто предметом, а символом загадки, которую он должен был разгадать — кто он, Джейди или Лололошка, и что скрывает его прошлое.

Лирия стояла рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны усталости, но в них горела искра решимости, как отражение костра, который она поддерживала всю ночь. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в багровом свете, а её лицо, бледное и осунувшееся, всё ещё хранило следы борьбы, но теперь в её чертах была и надежда. Она наклонилась, проверяя повязку на своей раненой ноге, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, двигались быстро, но аккуратно, как у охотника, привыкшего к выживанию. Её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она выпрямилась, и её арбалет, висящий на поясе, слегка качнулся, напоминая о её готовности к любым угрозам. Она посмотрела на Лололошку, её взгляд был тёплым, но с лёгкой насмешкой, которая скрывала её собственную уязвимость.

— Готов идти дальше, Джейди? — спросила она, её голос был мягким, но с игривой ноткой, как будто она тестировала его, но в то же время подтверждала их связь.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза мелькнули теплом, и впервые за всё время в этом мире его губы тронула настоящая улыбка — не слабая, не вымученная, а искренняя, как луч света, пробившийся сквозь багровые тучи. Он сжал очки-гогглы в руке, их тяжесть была якорем, но теперь не тяжёлым, а дающим уверенность. Он знал, что его прошлое — стеклянные башни, голос, зовущий «Джейди», ускользающая рука — будет преследовать его, но он также знал, что он выбрал быть здесь, в этом мире, с ней.

— Я Лололошка, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, полным решимости.

— И да, я готов.

Лирия кивнула, её зелёные глаза засветились гордостью, и она шагнула ближе, её плечо коснулось его, как будто подтверждая, что они идут вместе. Она бросила последний взгляд на пещеру — на тлеющие угли, на разбросанные осколки кристаллов, на следы их борьбы — и её губы дрогнули в слабой улыбке. Она знала, что их путь к гробнице Гектора будет полон опасностей, но их связь, нерушимая после этой ночи, была их силой.

— Тогда пошли, — сказала она, её голос был полон веры, и она шагнула вперёд, раздвигая завесу мха.

Лололошка последовал за ней, его ботинки хрустнули по пеплу и кристаллам, и он почувствовал, как багровый свет солнца, если его можно было так назвать, согревает его лицо. Кристаллический лес простирался перед ними, его деревья сверкали, как звёзды, а далёкий звон ветра был как зов, ведущий их вперёд. Он сжал очки-гогглы в руке, не убирая их, как будто они были частью его загадки, которую он ещё раскроет. Лирия шла рядом, её арбалет слегка покачивался на поясе, а её шаги, несмотря на раненую ногу, были уверенными. Они вышли из пещеры, оставляя за собой тени и шрамы, готовые к следующему испытанию, их союз — нерушимый, их цель — ясная, их путь — общий.

Представь, что ты падаешь. Не во сне, а по-настоящему. Тьма, пустота, а затем — жестокий удар о землю в лесу, который не должен существовать. Так начинается история того, кого мы назовём Лололошкой. Он очнулся без единого воспоминания, с разбитым телом и странными очками-гогглами на лбу, которые кажутся единственной ниточкой к забытому прошлому.

Мир вокруг него — это кошмар, сошедший со страниц тёмного фэнтези. Лес сделан из кристалла, небо окрашено в багровые тона, а с него падает холодный пепел. Воздух пропитан приторно-сладким запахом «Гнили» — магической чумы, которая превращает всё живое в мерцающие, но мёртвые статуи. В его голове раздаётся холодный, механический голос, называющий его Мироходцем и ставящий задачу: «Выжить. Найти источник. Устранить».

В поисках ответов он натыкается на поле мёртвых огней — жуткое место, где из светящихся грибов-коконов вырывается тварь из корней и кристаллов. В отчаянной битве за жизнь, когда смерть уже дышит в затылок, из груди Лололошки вырывается неконтролируемый сноп синего пламени — Искра. Она испепеляет монстра, но оставляет на его руке болезненные, дымящиеся ожоги. Эта сила — его спасение и его проклятие.

Единственным знаком жизни оказывается слабый запах древесного дыма, который приводит его в умирающую деревню — Шёпот Рощи. Но вместо тёплого приёма его встречает сталь у горла. Лирия — последняя защитница деревни, девушка с волосами цвета меди и глазами, полными ярости и отчаяния. Она видит в нём лишь очередное порождение Гнили, пока не замечает его «чистые» ожоги. Так начинается их хрупкий, напряжённый союз, рождённый из общего врага и взаимного недоверия.

В убогой хижине, которая служит и домом, и лазаретом для её умирающего наставника, Лирия раскрывает правду. Миром правит Варнер — маг, обещавший спасение, но принёсший рабство. Его «порядок» — это тирания, высасывающая жизнь из земли и людей. Но Лололошка доказывает, что он — нечто большее, чем просто оружие. Когда ломается жизненно важный фильтр для воды, его руки сами, ведомые забытыми инстинктами, чинят сложный механизм. В нём живёт не только разрушительная Искра, но и гений инженера. Этот поступок растапливает лёд в сердце Лирии, превращая сделку в партнёрство. Их первый совместный бой с «Собирателем» — тварью, собирающей «урожай» для Варнера, — и первая попытка Лололошки контролировать свою Искру, чтобы спасти Лирию, окончательно скрепляют их союз.

Но побег из Шёпота Рощи приводит их в самое сердце тьмы — в Каменный Ручей, город-клетку, где царит «Закон Этерии». Здесь нет жизни — только серые, безликие жители, марширующие под взором всевидящих глаз на плакатах. Здесь запрещены эмоции, а любое проявление индивидуальности карается «очисткой» — жутким ритуалом, превращающим человека в идеальную кристаллическую статую. На глазах у Лололошки и Лирии молодую женщину казнят за то, что она пела колыбельную своему ребёнку.

Этот акт чудовищной несправедливости ломает что-то в Лололошке. Его растерянность сменяется ледяной, всепоглощающей яростью. Его Искра рвётся наружу, желая сжечь этот город дотла, и лишь отчаянные мольбы Лирии удерживают его. Используя свой инженерный ум, он устраивает диверсию, и они сбегают из города, но увиденное оставляет на его душе незаживающий шрам.

Цена за побег и использование Искры оказывается высока. В укрытии пещеры Лололошку накрывает магический откат. Его тело горит и замерзает одновременно, а разум проваливается в лихорадочный бред. Впервые он видит осколки своей памяти: гигантские башни из стекла под чистым голубым небом, рёв незнакомых машин и тёплый женский голос, зовущий его другим именем — «Джейди». Его сила выходит из-под контроля, превращая их убежище в ловушку. Но Лирия не сбегает. Она остаётся, борется за него, её голос становится его якорем в буре воспоминаний. Она вытаскивает его из кошмара, где он снова и снова переживает потерю кого-то, чью руку он не смог удержать.

Он приходит в себя, опустошённый, но изменившийся. Их союз, закалённый огнём, страхом и взаимной заботой, становится нерушимым. Он принимает своё новое имя — Лололошка, но не забывает о загадке «Джейди». Теперь их цель — гробница древнего мага Гектора — не просто квест. Это первый шаг к отмщению. Это их общая клятва, данная на руинах мира, который они поклялись спасти.

Подглава 1: Хрупкое равновесие

Холод пробирал до костей, словно каменный пол пещеры высасывал тепло из тела Лололошки, пока он лежал, скорчившись, на тонкой подстилке из плаща. Он очнулся не от звука, не от света, а от этого въедливого, безжалостного мороза, который проникал сквозь одежду, сквозь кожу, оседая где-то в глубине, где ещё тлела искра, но уже не грела. Его веки, тяжёлые, как свинец, медленно дрогнули, и он открыл глаза, встретившись с тусклой серостью пещеры. Костёр, их спасительный маяк прошлой ночи, превратился в жалкую горстку тлеющих углей, покрытых пеплом, словно саваном. Тонкая струйка дыма вилась вверх, растворяясь в холодном воздухе, пропитанном сыростью и слабым, почти выветрившимся запахом горьких трав. Пещера была тиха — мертвенно, оглушительно тиха, и только слабый звон кристаллических деревьев за завесой мха напоминал, что мир снаружи всё ещё существует.

Лололошка лежал неподвижно, его дыхание было мелким, каждый вдох отдавался тупой болью в рёбрах, как будто его грудь сжимала невидимая рука. Его тело чувствовалось чужим, тяжёлым, словно кто-то заменил его кости свинцом, а мышцы — рваными нитями. Разум был кристально ясен, острый, как осколок кристалла, но эта ясность лишь подчёркивала пустоту, звенящую внутри, как эхо в заброшенной шахте. Буря, что разрывала его прошлой ночью — искра, видения, голос, зовущий

«Джейди» — ушла, оставив после себя лишь эту глухую, ноющую усталость, как после долгой лихорадки. Он попытался пошевелиться, и его пальцы, дрожащие, как сухие листья на ветру, вцепились в край плаща. Магическое похмелье, подумал он, и эта мысль, горькая, как отвар Лирии, заставила его губы дрогнуть в слабой, почти незаметной гримасе.

Он медленно, с усилием, поднял перевязанную руку, и движение отозвалось жжением, которое пробежало от запястья до плеча, как раскалённая проволока. Повязка, грубая и пропитанная запахом трав, была туго затянута, но под ней не было того зловещего синего свечения, которое ещё вчера пугало их обоих. Он замер, прислушиваясь к своим ощущениям, но магия, что горела в нём, как факел, исчезла, оставив лишь приземлённую, человеческую боль — ноющее жжение ожогов, пульсирующее в такт его сердцу. Это было странно, почти пугающе — чувствовать себя обычным, без того жуткого, но живого огня, который делал его чем-то большим... или меньшим. Он не знал. Его пальцы, дрожа, коснулись края повязки, но он не стал её разматывать, боясь увидеть, что скрывается под ней — не магию, а шрамы, которые станут ещё одним напоминанием о цене, которую он заплатил.

Собрав силы, Лололошка опёрся руками о холодный камень, и его ладони, скользкие от пота, едва не сорвались. Он стиснул зубы, чувствуя, как мир качнулся, как будто пол пещеры превратился в палубу корабля в шторм. Его ноги дрожали, когда он, наконец, поднялся, и пещера поплыла перед глазами, стены и угли костра слились в размытое пятно. Он сделал глубокий вдох, и холодный воздух резанул горло, но помог удержать равновесие. Его взгляд, всё ещё мутный, скользнул к Лирии, которая спала неподалёку, скорчившись у стены, её рука лежала на рукояти арбалета, как будто даже во сне она была готова защищать. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в слабом свете, и её лицо, бледное и осунувшееся, казалось почти хрупким. Но Лололошка знал, что это обман — она была их якорем, их силой, и её присутствие, даже во сне, напоминало ему, что он не один.

Он перевёл взгляд на вход в пещеру, где багровые лучи рассвета, словно пролитая кровь, окрашивали завесу мха и каменные стены. Этот свет не нёс тепла, не нёс надежды — он был суровым, болезненным, как напоминание о том, что новый день не будет лёгким. Лололошка сжал кулак, чувствуя, как ожоги под повязкой пульсируют, и подумал, что вчерашняя решимость, пылавшая в нём, когда он назвал себя Лололошкой, теперь казалась далёкой, как звезда в багровом небе. Но он знал, что должен идти дальше — не ради себя, не ради искры, а ради неё, ради их общей клятвы, ради гробницы Гектора, которая ждала их впереди.

Пещера, всё ещё окутанная холодной тишиной, дышала утренним светом, который пробивался сквозь завесу окаменевшего мха, отбрасывая багровые блики на стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили. Тлеющие угли костра, едва живые, испускали слабый дым, который растворялся в сыром воздухе, пропитанном остатками горького аромата трав. Шелест пепла, падающего снаружи, и далёкий звон кристаллических деревьев, принесённый ветром, были единственными звуками, нарушающими эту хрупкую тишину. Лололошка стоял, прислонившись к холодной стене, его дыхание было тяжёлым, а тело дрожало от слабости, как будто каждый шаг к этой точке выжал из него последние силы. Его серые глаза, ясные, но усталые, всё ещё смотрели на багровый рассвет за входом, где свет, словно запёкшаяся кровь, напоминал о суровости мира, ждущего их снаружи.

Слабый скрип сапог по каменному полу заставил его вздрогнуть. Лирия, разбуженная его движением, уже была на ногах, её фигура, скорчившаяся у стены, распрямилась с привычной решимостью. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, поймали багровый свет, а её зелёные глаза, острые, как клинок, внимательно изучали его — не с жалостью, а с холодной, почти суровой оценкой. Она видела его бледность, тёмные круги под глазами, дрожь в руках, которые всё ещё цеплялись за стену, чтобы удержать равновесие. Её лицо, осунувшееся от усталости, оставалось непроницаемым, но в её взгляде мелькнуло что-то, что Лололошка уже научился читать — беспокойство, скрытое за стальной решимостью.

Она шагнула к нему, её движения были экономными, но точными, как у охотника, привыкшего к выживанию. Её сапоги едва слышно скрипнули по камням, и она остановилась в шаге от него, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она наклонилась к своему рюкзаку. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, быстро нашли флягу с очищенной водой, и она, не глядя на него, протянула её. Плеск воды внутри фляги был едва слышен, но этот звук, такой простой и живой, резанул тишину, как нож. Лололошка принял флягу, его дрожащие пальцы коснулись её, и он почувствовал холод металла, контрастирующий с теплом её руки. Он поднёс флягу к губам, и первый глоток, холодный и чистый, обжёг горло, возвращая его к реальности. Его серые глаза мельком взглянули на неё, и в этот момент он заметил, как её рука, теперь свободная, вернулась к рюкзаку, чтобы достать свёрток с сушёным мясом — припасы Сайласа, их последнего союзника, чья тень всё ещё висела над ними.

Лирия развернула грубую ткань, и шелест материи был почти неуловимым в тишине пещеры. Она протянула ему кусок мяса, её движения были такими же чёткими, как будто она выполняла ритуал. Лололошка принял еду, его пальцы, всё ещё слабые, сжали жёсткое, солёное мясо, и он почувствовал укол совести, вспомнив Сайласа, его жертву, его припасы, которые теперь поддерживали их жизнь. Он поднял взгляд, и их глаза встретились — её зелёные, суровые, но полные молчаливого вопроса: «Ты выдержишь?». Его серые, усталые, но твёрдые, ответили без слов: «Да». Этот момент, краткий, но тяжёлый, как камень, был их диалогом, их клятвой, их признанием того, что они нужны друг другу.

Лирия отвернулась, чтобы собрать свои вещи, её движения были быстрыми, но Лололошка заметил, как её правая нога слегка подогнулась, и она, на мгновение, опёрлась на стену, её пальцы сжали холодный камень, чтобы скрыть хромоту. Её лицо дрогнуло — мимолётная гримаса боли, которую она тут же подавила, выпрямившись с привычной решимостью. Лололошка смотрел на неё, и его сердце сжалось от понимания: она была так же уязвима, как он, но её стойкость была выбором, таким же, как его решимость идти дальше. Он сжал флягу в руке, его пальцы всё ещё дрожали, но хватка была крепче, чем минуту назад. Пещера, с её багровым светом и тлеющими углями, была их убежищем, но этот момент — её забота, его благодарность, их молчаливое понимание — был их силой, их обещанием продолжать путь вместе, несмотря на боль, шрамы и тени прошлого.

Пещера, тесная и холодная, словно сжимала их в своих каменных объятиях, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в багровом свете, пробивающемся сквозь завесу мха. Костёр, оживлённый Лирией, трещал, его слабое пламя отбрасывало дрожащие тени на неровный пол, где пепел и осколки кристаллов смешивались в хаотичный узор. Воздух был тяжёлым, пропитанным сыростью и слабым, горьковатым запахом трав, всё ещё цепляющимся за их одежду. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня и далёким звоном кристаллических деревьев снаружи, казалась оглушающей, как будто пещера ждала, затаив дыхание, их следующего шага. Лололошка сидел, привалившись к стене, его серые глаза, усталые, но ясные, следили за пламенем, но его мысли были где-то далеко, за пределами этого убежища.

Лирия, сидевшая напротив, развернула старую, потрёпанную карту, её края были измяты, а поверхность испещрена пометками Сайласа — неровными линиями, выцветшими чернилами, пятнами, которые могли быть водой, а могли быть кровью. Карта, лежащая на каменном полу между ними, была артефактом их пути, её шрамы рассказывали историю потерь и выживания. Лирия наклонилась над ней, её шрамованные пальцы, всё ещё твёрдые несмотря на рану на ноге, уверенно провели по маршруту, вычерченному углём. Её движения были точными, как у охотника, знающего свою цель, но её лицо, бледное и осунувшееся, скрывало усталость за маской прагматизма.

— Путь займёт дня три, если не будет проблем, — сказала она, её голос был ровным, деловым, но в нём чувствовалась тяжесть, как будто она заранее взвешивала каждый возможный риск. Она подняла взгляд, её зелёные глаза мелькнули в свете костра, ожидая его реакции.

Лололошка смотрел на карту, но линии маршрута, изгибы и пометки расплывались перед его глазами, как будто бумага превращалась в стеклянные башни, высокие и хрупкие, под голубым небом, которого он никогда не видел. В его ушах эхом звучал голос, зовущий «Джейди», и синее пламя, которое горело в его груди прошлой ночью, вспыхнуло в памяти, заставив его сердце сжаться. Он моргнул, пытаясь вернуться в пещеру, к карте, к Лирии, но его пальцы, сжатые в кулаки, дрожали, а перевязанная рука пульсировала ноющей болью, как напоминание о том, что его сила — это не дар, а угроза. Он чувствовал, как страх, холодный и липкий, поднимается из глубины, сжимая горло, как будто кто-то затягивал петлю.

Тишина между ними стала тяжёлой, почти осязаемой, и Лирия, заметив его расфокусированный взгляд, медленно отложила карту, её движения были осторожными, как будто она боялась спугнуть его. Её зелёные глаза сузились, изучая его, и в них не было ни насмешки, ни раздражения — только серьёзное, почти суровое внимание, как будто она видела не просто напарника, а человека, балансирующего на краю пропасти.

Лололошка сглотнул, его горло было сухим, несмотря на воду, которую он только что пил. Он открыл рот, но слова, тяжёлые, как камни, застревали, не желая выходить. Он опустил взгляд на свои руки, на грубую повязку, скрывающую ожоги, и, наконец, выдавил, его голос был тихим, сдавленным, полным неподдельного страха:

— Лирия... что, если я не смогу? — Он поднял глаза, и в них мелькнула тень отчаяния, как будто он смотрел не на неё, а в ту пропасть, что открылась в его разуме прошлой ночью.

— Что, если Искра снова выйдет из-под контроля?

Его слова повисли в воздухе, как дым от костра, и пещера, с её дрожащими тенями и далёким звоном кристаллов, стала ещё теснее, ещё холоднее. Лирия замерла, её взгляд, пронзительный, как клинок, был прикован к нему, и в её глазах не было ни капли сомнения, только понимание, что этот страх — реальнее любой угрозы снаружи. Она видела не просто напарника, а человека, чья сила могла уничтожить их обоих, и её молчание, тяжёлое и внимательное, было громче любых слов.

Тишина в пещере стала почти осязаемой, словно воздух сгустился под весом слов Лололошки, его вопроса, полного страха и отчаяния, который всё ещё висел между ними, как дым от угасающего костра. Стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, ловили багровый свет рассвета, и дрожащие тени от слабого пламени костра, казалось, застыли, ожидая ответа. Лололошка смотрел на Лирию, его серые глаза, полные уязвимости, были прикованы к её лицу, а его перевязанная рука, сжатая в кулак, дрожала от напряжения. Пещера, их хрупкое убежище, казалась слишком тесной для его страха, который, как яд, растекался в тишине.

Лирия не ответила сразу. Её зелёные глаза, острые и внимательные, изучали его, словно она взвешивала не только его слова, но и его душу. Её лицо, бледное и осунувшееся, оставалось непроницаемым, но в её взгляде не было ни тени жалости или раздражения — только глубокое, почти суровое понимание. Она сидела неподвижно, её шрамованные пальцы всё ещё касались потрёпанной карты, лежащей на каменном полу, но её взгляд не отпускал его, как будто она видела каждую трещину в его решимости.

Медленно, с методичной точностью, она начала сворачивать карту. Шорох пергамента, сухой и резкий, разрезал тишину пещеры, как удар клинка. Её движения были экономными, но полными силы, как будто она не просто сворачивала лист, а ставила точку в его сомнениях. Карта, с её пятнами и пометками Сайласа, исчезла в её рюкзаке, и этот жест, простой, но решительный, был как сигнал: время для колебаний закончилось. Пещера, с её холодными стенами и тлеющими углями, словно выдохнула, и тени, дрожавшие на стенах, отступили под её уверенностью.

Лирия подняла глаза, и её взгляд, твёрдый, как сталь, вонзился в его. В нём не было ни капли сомнения, ни намёка на слабость — только абсолютная, непоколебимая вера. Она наклонилась чуть ближе, её голос, низкий и твёрдый, разрезал тишину, как лезвие:

— Тогда я буду рядом, чтобы вернуть тебя. Как прошлой ночью.

Она замолчала, позволяя словам осесть, как камни в глубокой воде. Её зелёные глаза не отпускали его, и в этой короткой, но тяжёлой паузе Лололошка почувствовал, как его страх, холодный и липкий, начинает отступать под её взглядом. Она выпрямилась, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, и её голос, всё такой же твёрдый, завершил:

— А теперь идём. Я веду.

Это не было предложением или просьбой — это была констатация, факт, не подлежащий обсуждению. Лирия встала, её правая нога слегка дрогнула, и на мгновение её лицо исказилось мимолётной гримасой боли, но она тут же выпрямилась, игнорируя рану. Её пальцы сжали ремень арбалета, висящего на поясе, и она шагнула к выходу пещеры, её сапоги скрипнули по каменному полу, а багровый свет рассвета поймал её силуэт, сделав его резким, почти монументальным. Она не оглянулась, но её осанка, её решительный шаг говорили яснее слов: она ждала, что он последует за ней.

Лололошка смотрел на неё, его серые глаза, всё ещё усталые, но теперь тёплые, мелькнули благодарностью. Её слова, её уверенность, её готовность взять на себя бремя лидерства были не просто поддержкой — они были якорем, который удерживал его от падения в пропасть собственных страхов. Он сжал кулак, чувствуя, как ноющая боль в перевязанной руке становится терпимой, и сделал шаг вперёд, готовый следовать за ней, зная, что их путь, какой бы трудный он ни был, они пройдут вместе.

Тишина в пещере стала почти осязаемой, словно воздух сгустился под весом слов Лололошки, его вопроса, полного страха и отчаяния, который всё ещё висел между ними, как дым от угасающего костра. Стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, ловили багровый свет рассвета, и дрожащие тени от слабого пламени костра, казалось, застыли, ожидая ответа. Лололошка смотрел на Лирию, его серые глаза, полные уязвимости, были прикованы к её лицу, а его перевязанная рука, сжатая в кулак, дрожала от напряжения. Пещера, их хрупкое убежище, казалась слишком тесной для его страха, который, как яд, растекался в тишине.

Лирия не ответила сразу. Её зелёные глаза, острые и внимательные, изучали его, словно она взвешивала не только его слова, но и его душу. Её лицо, бледное и осунувшееся, оставалось непроницаемым, но в её взгляде не было ни тени жалости или раздражения — только глубокое, почти суровое понимание. Она сидела неподвижно, её шрамованные пальцы всё ещё касались потрёпанной карты, лежащей на каменном полу, но её взгляд не отпускал его, как будто она видела каждую трещину в его решимости.

Медленно, с методичной точностью, она начала сворачивать карту. Шорох пергамента, сухой и резкий, разрезал тишину пещеры, как удар клинка. Её движения были экономными, но полными силы, как будто она не просто сворачивала лист, а ставила точку в его сомнениях. Карта, с её пятнами и пометками Сайласа, исчезла в её рюкзаке, и этот жест, простой, но решительный, был как сигнал: время для колебаний закончилось. Пещера, с её холодными стенами и тлеющими углями, словно выдохнула, и тени, дрожавшие на стенах, отступили под её уверенностью.

Лирия подняла глаза, и её взгляд, твёрдый, как сталь, вонзился в его. В нём не было ни капли сомнения, ни намёка на слабость — только абсолютная, непоколебимая вера. Она наклонилась чуть ближе, её голос, низкий и твёрдый, разрезал тишину, как лезвие:

— Тогда я буду рядом, чтобы вернуть тебя. Как прошлой ночью.

Она замолчала, позволяя словам осесть, как камни в глубокой воде. Её зелёные глаза не отпускали его, и в этой короткой, но тяжёлой паузе Лололошка почувствовал, как его страх, холодный и липкий, начинает отступать под её взглядом. Она выпрямилась, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, и её голос, всё такой же твёрдый, завершил:

— А теперь идём. Я веду.

Это не было предложением или просьбой — это была констатация, факт, не подлежащий обсуждению. Лирия встала, её правая нога слегка дрогнула, и на мгновение её лицо исказилось мимолётной гримасой боли, но она тут же выпрямилась, игнорируя рану. Её пальцы сжали ремень арбалета, висящего на поясе, и она шагнула к выходу пещеры, её сапоги скрипнули по каменному полу, а багровый свет рассвета поймал её силуэт, сделав его резким, почти монументальным. Она не оглянулась, но её осанка, её решительный шаг говорили яснее слов: она ждала, что он последует за ней.

Лололошка смотрел на неё, его серые глаза, всё ещё усталые, но теперь тёплые, мелькнули благодарностью. Её слова, её уверенность, её готовность взять на себя бремя лидерства были не просто поддержкой — они были якорем, который удерживал его от падения в пропасть собственных страхов. Он сжал кулак, чувствуя, как ноющая боль в перевязанной руке становится терпимой, и сделал шаг вперёд, готовый следовать за ней, зная, что их путь, какой бы трудный он ни был, они пройдут вместе.

Подглав 2: Глаза в лесуКристаллический лес, отредактированный магией и гнилью, обступил их со всех сторон, его деревья, похожие на застывшие осколки звёзд, отбрасывали резкие, неровные тени под багровым солнцем, которое висело низко над горизонтом. Воздух был пропитан запахом озона, острым и металлическим, смешанным с приторно-сладким дыханием гнили, исходящей от корней, покрытых фиолетовыми прожилками. Листья, если их можно было так назвать, звенели под порывами холодного ветра, издавая хрустальный звон, который то замирал, то вспыхивал, как тревожная мелодия. Лололошка шагал за Лирией, его ботинки хрустели по пеплу и мелким кристаллам, каждый шаг отдавался слабостью в ногах, но он заставлял себя идти, вцепившись взглядом в её спину, в её уверенные, хоть и слегка хромающие движения.

Лирия остановилась резко, её фигура напряглась, как у охотника, почуявшего добычу. Она опустилась на одно колено, игнорируя боль в своей раненой ноге, и её мозолистые пальцы, покрытые шрамами, начали разгребать землю у подножия кристаллического дерева. Лололошка замер, его серые глаза следили за ней, пока она выкапывала корень, похожий на обугленную ветку, чёрную и узловатую, с тонкими фиолетовыми прожилками, которые пульсировали, как вены. Она повернула корень в руках, её движения были точными, почти хирургическими, и её голос, низкий и деловой, прорезал тишину леса.

— Видишь фиолетовые прожилки? — сказала она, указывая на корень.

— Это гниль. Если съешь — отравишься за час. Но вот здесь, у основания, — она срезала заражённую часть ножом, обнажая белую, почти живую мякоть, — он чистый. Это можно есть.

Лололошка кивнул, его взгляд был прикован к её рукам, к тому, как уверенно они работали, отделяя жизнь от смерти. Он почувствовал укол стыда за свою беспомощность, но тут же подавил его, сосредоточившись на её уроке. Он присел рядом, стараясь запомнить каждую деталь — цвет, текстуру, запах корня, который был одновременно едким и странно сладким. Лирия, не глядя на него, протянула ему чистую часть корня, и он принял её, чувствуя, как её знания становятся их общей силой.

Они двинулись дальше, лес вокруг них становился гуще, деревья смыкались, их кристаллические ветви переплетались, образуя арки, которые отбрасывали радужные блики на землю. Вскоре они вышли к небольшому ручью, его вода казалась чистой, искрящейся под багровым светом, но Лололошка, уже шагнувший к нему с флягой, замер, когда Лирия схватила его за запястье. Её хватка была твёрдой, но не грубой, и она указала на тонкую, почти невидимую радужную плёнку на поверхности воды, а затем на мелкие кристаллические частицы, осевшие у берега, как пыль.

— Кристальная пыль, — сказала она, её голос был резким, как щелчок арбалетного болта.

— Выпьешь — и через час твои лёгкие превратятся в камень.

Лололошка сглотнул, его горло сжалось от одной мысли, и он отступил, его взгляд метнулся к воде, которая теперь казалась не спасением, а ловушкой. Лирия, не теряя времени, повела его выше по течению, где ручей пробивался через заросли тёмно-зелёного мха, мягкого, как бархат, но с лёгким серебристым отливом. Она опустилась на колени, её пальцы аккуратно раздвинули мох, обнажая чистую воду, которая текла под ним, как скрытая жила. Она набрала воду во флягу, её движения были плавными, но точными, и протянула её Лололошке.

— Мох фильтрует пыль, — сказала она коротко.

— Пей только такую.

Он принял флягу, его пальцы, всё ещё дрожащие от слабости, сжали её, и он сделал глоток, чувствуя, как холодная вода смывает сухость в горле. Он смотрел на Лирию, её профиль, освещённый багровым светом, и впервые понял, что этот лес, такой враждебный и чужой, был её домом, её миром, который она знала так же, как он знал свою искру — инстинктивно, но с болью.

Внезапно Лирия замерла, её тело напряглось, как струна, и она опустилась к земле, её зелёные глаза сузились, изучая что-то на земле. Лололошка последовал её взгляду и увидел следы — не просто отпечатки лап, а глубокие, неровные царапины, окружённые пятнами кристаллической слизи, которая слабо мерцала, как тлеющие угли. Лирия провела пальцем по краю следа, её лицо стало жёстким, и её голос понизился до шёпота, полного напряжения.

— Кристальный падальщик, — сказала она.

— Охотится на слабых. Судя по свежести следа, он где-то рядом. Идём тише.

Она поднялась, её движения стали ещё более осторожными, и Лололошка, чувствуя, как его сердце забилось быстрее, последовал за ней, стараясь ступать бесшумно. Лес, который ещё минуту назад казался просто опасным, теперь ожил, превратившись в паутину угроз, где каждый звук, каждый шорох мог быть последним. Он смотрел на Лирию, на её уверенные, но осторожные шаги, и чувствовал, как его уважение к ней растёт. Его искра, его магия были ничем по сравнению с её знаниями, которые были их единственным шансом выжить. Он начал вглядываться в землю, вслушиваться в звон кристаллических листьев, пытаясь уловить то, что видела она, становясь не просто спутником, а учеником в этом враждебном, но удивительно сложном мире.

Кристаллический лес, окружавший их, отступил в тень, его звонкие листья затихли под холодным ветром, оставляя лишь слабый, почти призрачный перезвон, как эхо далёкой мелодии. Маленький костёр, разведённый Лирией с мастерской осторожностью, горел почти без дыма, его слабое пламя отбрасывало тёплый, дрожащий свет на их лица, создавая хрупкий островок уюта в этом враждебном мире. Пепел и мелкие кристаллы, усеивающие землю, блестели в свете огня, а воздух, пропитанный запахом озона и сладковатой гнили, казался чуть мягче в этом крошечном круге тепла. Лололошка сидел, скрестив ноги, жуя чистую мякоть корня, который Лирия научила его находить. Его слабость отступила, но не исчезла, и каждый глоток, каждый кусок еды возвращал ему крупицы сил, позволяя мыслям уйти дальше простого выживания. Он смотрел на Лирию, сидящую напротив, её шрамованные пальцы методично чистили нож, лезвие которого поблёскивало в свете костра, и чувствовал, что этот момент покоя — редкий дар, который они вырвали у леса.

Лололошка сглотнул, его серые глаза, всё ещё усталые, но теперь внимательные, следили за её движениями, за тем, как её руки, привыкшие к борьбе, двигались с такой уверенностью. Тишина между ними была не тяжёлой, а мягкой, как мох у ручья, и он решился нарушить её, его голос был тихим, почти робким, как будто он боялся спугнуть этот момент.

— Расскажи... — начал он, и его слова повисли в воздухе, как дым от костра.

— Какой была ваша деревня? До... всего этого.

Лирия замерла, её пальцы остановились на рукояти ножа, и на мгновение её лицо, обычно суровое, стало непроницаемым, как каменная стена пещеры. Она качнула головой, её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, дрогнули в свете огня, и её голос, низкий и резкий, был полон отказа.

— Это было давно, — сказала она, её взгляд метнулся к костру, как будто пламя могло прогнать призраков прошлого.

— Неважно.

Лололошка не отвёл глаз, его лицо, бледное и осунувшееся, было полно искренности. Он наклонился чуть ближе, его голос стал мягче, но настойчивее, как будто он протягивал руку через пропасть.

— Мне важно, — сказал он тихо.

— Я хочу знать.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза, обычно острые, как лезвие, на мгновение смягчились, и она вздохнула, её плечи слегка опустились, как будто она отпустила что-то тяжёлое. Она отложила нож, её пальцы легли на колени, и она посмотрела на огонь, но её взгляд был далёким, как будто она видела не пламя, а другой мир, давно утерянный.

— Элдер... — начала она, её голос был скомканным, неохотным, но с каждым словом становился теплее, как будто воспоминания разжигали в ней новый огонь.

— Он всегда пах травами. Учил меня их названиям, пока я не могла бегать быстрее его. — Она слабо улыбнулась, её губы дрогнули, и её глаза, блестящие в свете костра, оживились.

— Помню, как деревня собиралась на праздник урожая.

Запах печёного хлеба, яблок, дым от большого костра... все смеялись. Дети носились, скрипели старые качели, а вечером старики пели под гитару, такие песни, что даже звёзды, казалось, слушали.

Она замолчала, её пальцы невольно сжались, и её голос стал тише, но ярче, как будто она погружалась глубже в воспоминания.

— Элдер показывал мне травы у реки. Говорил, что эта лечит лихорадку, а та — яд, если не знать, как её готовить. Он всегда улыбался, даже когда ругал меня за то, что я убегала слишком далеко. — Её улыбка стала горькой, и она посмотрела на свои руки, на шрамы, которые были не только от леса, но и от прошлого.

— Тогда всё было... живым. Деревня дышала. Мы все были вместе.

Её голос оборвался, как будто она наткнулась на стену, и она замолчала, её зелёные глаза потемнели, отражая пламя, но в них была тень глубокой, почти осязаемой печали. Лес вокруг них, с его звенящими кристаллами и шорохами, казалось, затих, уважая её скорбь. Лололошка смотрел на неё, его серые глаза, полные тихого понимания, не отрывались от её лица. Он не говорил ничего, не пытался её утешить словами — он просто сидел рядом, его дыхание было ровным, но тяжёлым, как будто он разделял её боль. Её рассказ, полный тепла и жизни, заставил его собственную потерю памяти казаться меньше, но её осознанная утрата, её ясные воспоминания о мире, который исчез, легли на его сердце, как новый груз.

Тишина между ними стала их языком, их способом сказать друг другу, что они понимают. Костёр трещал, отбрасывая тёплый свет на их лица, и в этом хрупком моменте покоя они были не просто выжившими, а двумя людьми, связанными общей утратой, общей борьбой и общей надеждой, что, возможно, что-то из того, что они потеряли, ещё можно вернуть.

Кристаллический лес окружал их своей обманчивой тишиной, его стеклянные деревья переливались в багровом свете, отбрасывая острые, как лезвия, тени на покрытую пеплом землю. Звон листьев, колышимых ветром, был мягким, почти убаюкивающим, и шаги героев, размеренные и осторожные, сливались с этим ритмом, создавая иллюзию покоя после их тихого разговора у костра. Лололошка шёл за Лирией, его ботинки хрустели по мелким кристаллам, и он, всё ещё ощущая слабость, старался подражать её плавным движениям, вглядываясь в землю, как она учила. Лес казался знакомым, почти безопасным — до тех пор, пока Лирия не замерла.

Её остановка была резкой, инстинктивной, как у зверя, почуявшего хищника. Она застыла на полушаге, её тело напряглось, как натянутая тетива арбалета, и её правая рука, почти невесомо, легла на рукоять оружия, висящего на поясе. Лололошка, шедший в двух шагах позади, остановился, его серые глаза расширились, и он почувствовал, как холодный укол страха пробежал по спине. Он не видел, что привлекло её внимание, но её реакция, внезапная и звенящая, как треснувший кристалл, заставила его сердце забиться быстрее.

Лирия не смотрела на него. Её зелёные глаза, холодные и сфокусированные, были прикованы к стволу ближайшего кристаллического дерева. Его кора, гладкая и переливающаяся, как тёмное стекло, была изуродована свежей, грубой царапиной — не рваной, как от когтей, а ровной, глубокой бороздой, в которой поблёскивали металлические крупицы. Из раны медленно сочилась густая, смолистая жидкость, чёрная с багровым отливом, как кровь этого странного леса. Лололошка, проследив за её взглядом, почувствовал, как его дыхание стало поверхностным, а лес, только что казавшийся спокойным, превратился в лабиринт теней, где каждый шорох мог быть смертельным.

Лирия, не издав ни звука, опустилась на одно колено, её движения были плавными, отточенными, как у охотника, знающего цену ошибке. Её пальцы, шрамованные и твёрдые, зависли над землёй, не касаясь её, но её глаза, острые, как лезвие, изучали едва заметные следы: примятый мох, сломанную веточку, глубокий отпечаток тяжёлого сапога, почти скрытый пеплом. Она выпрямилась, её лицо было непроницаемым, но в её взгляде, теперь обращённом к Лололошке, горела смертельная серьёзность. Её голос, низкий и резкий, как щелчок затвора арбалета, прорезал тишину леса, но был едва громче шёпота:

— Они здесь. Миротворцы. Патруль.

Эти слова упали, как камни в неподвижную воду, и лес, с его звенящими кристаллами и шорохом ветра, внезапно ожил, превратившись в западню. Каждый звук — далёкий треск ветки, слабый звон листьев — теперь казался шагом врага. Лололошка смотрел не на царапину, а на Лирию, её напряжённую фигуру, её руку, сжимающую арбалет, и чувствовал, как уют их недавнего разговора рушится под тяжестью новой реальности. Покой закончился. Они были не одни.

Кристаллический лес, только что казавшийся обманчиво спокойным, превратился в лабиринт теней, где каждый звон листьев, каждый шорох ветра нёс угрозу. Лирия, чьё тело всё ещё было напряжено, как натянутая тетива, не дала Лололошке ни секунды на раздумья. Её сапог с резким движением ударил по тлеющим углям их маленького костра, и шипение гаснущего огня, смешанное с запахом влажной земли и едкого дыма, разорвало тишину, как выстрел. Она тут же нагнулась, её шрамованные пальцы сгребли горсть мокрого мха и земли, засыпав угли, пока последние искры не исчезли под слоем сырости. Запах прелой листвы и озона от кристаллов ударил в ноздри, и лес, словно почуяв её действия, затаил дыхание.

Не глядя на Лололошку, Лирия схватила его за рукав, её хватка была жёсткой, как команда, а не жест поддержки. Она потянула его за собой, почти втаскивая в густые заросли окаменевшего кустарника, чьи ветви, твёрдые, как камень, и острые, как осколки стекла, цеплялись за их одежду, царапали кожу, оставляя жгучие следы. Лололошка, спотыкаясь, последовал за ней, его сердце колотилось так громко, что ему казалось, будто его стук разносится по всему лесу. Заросли сомкнулись над ними, их колючие ветви образовали тесный, удушающий купол, пропуская лишь тонкие лучи багрового света, которые резали глаза, как лезвия.

Лирия, не теряя ни мгновения, прижала его к земле, её рука, тяжёлая и твёрдая, надавила ему на плечо, заставляя опуститься. Их лица оказались в нескольких сантиметрах от влажной, холодной земли, пропитанной запахом прелой листвы и металлическим привкусом кристаллической пыли. Она приложила палец к губам, её зелёные глаза, широко раскрытые, горели адреналином, и её голос, резкий и низкий, как удар, прорезал тишину одним словом:

— Тихо.

Это не была просьба — это был приказ, от которого у Лололошки перехватило дыхание. Он замер, прижавшись к земле, чувствуя, как холодная сырость пропитывает его одежду, как колючие ветки впиваются в спину, царапая кожу даже через плащ. Его сердце колотилось так сильно, что он боялся, что его услышат, и он сжал зубы, стараясь дышать медленно, почти не дыша, как она учила. Лирия, лежащая рядом, прижала ухо к земле, её лицо было сосредоточенным, как у охотника, выслеживающего зверя. Её дыхание было едва слышным, но её глаза, острые и внимательные, ловили каждый звук, каждую вибрацию.

Мир сузился до этого тесного, колючего пространства. Запах сырости и озона, холод земли под щекой, жёсткие ветки, впивающиеся в кожу, — всё это стало их реальностью. Лес, окружавший их, больше не был просто фоном: каждый треск ветки, каждый далёкий крик птицы, каждый звон кристаллических листьев звучал как шаги врага, как дыхание смерти. Лололошка, стиснув кулаки, чувствовал, как его перевязанная рука пульсирует болью, но страх, холодный и липкий, был сильнее. Он смотрел на Лирию, на её напряжённую фигуру, и понимал, что они не просто беглецы — они дичь, загнанная в угол, и любое движение, любой звук может стать последним. Они лежали в полной неподвижности, и мучительное, звенящее от напряжения ожидание сковало их, как кристаллы сковали этот лес.

Тишина в зарослях, где затаились Лололошка и Лирия, была хрупкой, как тонкий кристалл, готовый треснуть от малейшего звука. Их дыхание, едва слышное, смешивалось с запахом прелой листвы и едкого озона, а колючие ветви окаменевшего кустарника впивались в кожу, как когти. Лес, окружавший их, казался застывшим, но затем его разорвал новый звук — тяжёлый, монотонный хруст, ритмичный, как механический пульс. Это был не шорох шагов, не треск веток под ногами человека, а методичный, безжалостный стук, как будто сама земля дрожала под чьей-то неумолимой поступью. Звук приближался, и с каждым ударом сердце Лололошки билось всё быстрее, заглушая всё, кроме этого жуткого ритма.

Сквозь редкие просветы в колючих ветвях он увидел их. Трое. Их фигуры, высокие и угловатые, двигались с неестественной синхронностью, как части единого механизма. Их тёмная, матовая броня поглощала багровый свет леса, не отражая ни единого блика, словно была вырезана из самой тьмы. Шлемы, гладкие и безликие, скрывали лица, делая их не людьми, а функцией, воплощением порядка, лишённого жизни. Они не шли по тропе — они прокладывали путь напролом, их тяжёлые сапоги с равнодушной жестокостью дробили хрупкие кристаллические цветы, ломали ветви, оставляя за собой полосу разрушения. Каждый их шаг сопровождался хрустом, который резал слух, как звук ломающихся костей.

Центральный Миротворец держал в руке устройство — гладкую, чёрную сферу, размером с кулак. Она негромко гудела, низким, почти неслышимым тоном, который вибрировал в воздухе, как далёкий рой насекомых. С каждым их шагом сфера вспыхивала тревожным, болезненным фиолетовым светом, пульсируя в ритме их движения. Этот свет, холодный и чужеродный, ощупывал лес, как живое существо: когда он касался кристаллических деревьев, их собственное слабое свечение на миг тускнело, как будто жизнь в них подавлялась. Лололошка смотрел на сферу, и его горло сжалось от ужаса — это был не просто сканер, это была сила, которая высасывала саму суть этого мира, оставляя за собой пустоту.

Патруль приближался, их шаги, синхронные до жути, звучали всё ближе, и фиолетовый свет сферы, как глаз неведомого зверя, скользнул по зарослям, где прятались герои. Лололошка замер, его сердце на мгновение остановилось, когда этот свет, холодный и безжалостный, осветил колючие ветви над ними, окрасив их в болезненный, лиловый оттенок. Он почувствовал, как его перевязанная рука, всё ещё ноющая от ожогов, дрогнула, как будто искра внутри него отозвалась на этот свет, и он стиснул зубы, боясь даже выдохнуть. Он повернул голову к Лирии, лежащей рядом, её лицо, прижатое к земле, было напряжено, но в её зелёных глазах, широко раскрытых, горела не просто осторожность, а смесь ненависти и застарелого ужаса. Она знала, что это за устройство, знала, чего оно ищет, и этот страх, так не похожий на её обычную стойкость, был страшнее самого патруля.

Миротворцы прошли в нескольких метрах от их укрытия, их шаги, тяжёлые и ритмичные, дробили землю, оставляя за собой полосу раздавленных кристаллов и смятого мха. Фиолетовый свет сферы мигнул ещё раз, ощупав лес, и затем начал слабеть, как будто их цель осталась позади. Хруст шагов начал удаляться, но каждый звук всё ещё резал слух, как лезвие, и лес, казалось, затаил дыхание, боясь выдать их присутствие. Лололошка смотрел на Лирию, на её сжатые кулаки, на её лицо, где ненависть боролась с ужасом, и чувствовал, как его собственный страх, холодный и липкий, сковывает его. Они избежали патруля, но эта встреча, это зрелище безликой, безжалостной силы, оставило в нём ощущение, что они не просто беглецы — они добыча, которую этот мир, подчинённый Варнеру, никогда не отпустит.

Подглава 3: Игра в пряткиВ колючих зарослях, где прятались Лололошка и Лирия, воздух был густым от напряжения, пропитанным запахом прелой листвы и едкого озона, исходящего от кристаллических деревьев. Их дыхание, едва слышное, смешивалось с холодом влажной земли, а острые, как стекло, ветки впивались в кожу, не позволяя пошевелиться. Ритмичный хруст шагов Миротворцев, тяжёлый и безжалостный, начал затихать, и Лололошка почувствовал, как его грудь, сдавленная страхом, готова была выдохнуть с облегчением. Но в этот момент всё изменилось. Низкий гул чёрной сферы, который до этого был едва заметным фоном, стал громче, резче, как рой рассерженных ос. Фиолетовый свет, пульсирующий в её ядре, вспыхнул ярче, его вспышки ускорились, превращаясь в тревожный, почти непрерывный ритм. Шаги патруля замедлились, их синхронность нарушилась, и лес, казалось, затаил дыхание вместе с героями.

Лололошка почувствовал это мгновенно — странное, неприятное притяжение, словно невидимая нить натянулась от его груди к сфере в руке Миротворца. Его Искра, спящая до этого момента, ожила, как зверь, почуявший охотника. Она не горела, не бушевала, как прошлой ночью, а тянула, медленно и мучительно, как будто её выдирали из его тела. Его руки, прижатые к земле, задрожали, мелкая дрожь пробежала по спине, и холодный пот выступил на лбу, стекая по виску и смешиваясь с запахом сырости. Он сжал челюсти так, что зубы скрипнули, пытаясь загнать эту силу глубже, подавить её, спрятать, но чем сильнее он сопротивлялся, тем острее становилось ощущение, как будто его сердце билось в такт с фиолетовым светом.

Его перевязанная рука, всё ещё ноющая от ожогов, внезапно вспыхнула обжигающей болью, как будто кто-то вонзил раскалённое лезвие в его плоть. Он стиснул кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и через силу сдержал рвущийся стон. Под грубой тканью повязки, прямо на глазах, проступило слабое, но заметное синее свечение, как будто его Искра, несмотря на все его усилия, рвалась наружу, отвечая на зов сферы. Он зажмурился, его дыхание стало рваным, почти болезненным, и он сосредоточился на одной мысли: "Не выдай нас. Не выдай нас". Но каждый удар сердца, каждый всплеск боли в руке казался предательством, криком, который мог привлечь врага.

Лирия, лежащая рядом, заметила это. Её зелёные глаза, широко раскрытые, вспыхнули ужасом, когда она увидела синее свечение, пробивающееся сквозь повязку. Её лицо, прижатое к земле, было напряжено, но она не позволила панике взять верх. Её губы беззвучно шевельнулись, формируя одно слово: "Держись". В её взгляде, полном отчаянной надежды, было всё — страх за них обоих, вера в его силу, и немой приказ не сдаваться. Она не могла помочь ему, не могла заглушить его Искру, но её взгляд, твёрдый и горящий, был единственным якорем, удерживающим его от пропасти.

В этот момент центральный Миротворец, чья фигура в тёмной, поглощающей свет броне казалась вырезанной из самой ночи, остановился. Его шлем, гладкий и безликий, медленно повернулся в сторону их укрытия, как будто он почувствовал что-то. Чёрная сфера в его руке вспыхнула ярче, её фиолетовый свет стал почти непрерывным, заливая заросли холодным, болезненным сиянием, от которого кристаллические ветви вокруг них на миг потускнели. Лололошка замер, его сердце остановилось, и он почувствовал, как его Искра, несмотря на всю его волю, дрогнула, как будто отвечая на этот безмолвный зов. Миротворец сделал шаг в их сторону, его тяжёлый сапог хрустнул по земле, и этот звук, резкий и оглушительный, был как приговор. Лес, с его звенящими кристаллами и затаившимся дыханием, смотрел на них, и взгляд безликого шлема, холодный и неотвратимый, приковался к их укрытию.

В колючих зарослях, где Лололошка и Лирия затаились, время, казалось, остановилось. Фиолетовый свет сферы Миротворца заливал лес болезненным сиянием, её низкий гул нарастал, как рой разъярённых насекомых, а синхронные шаги патруля замедлились до полной неподвижности. Лололошка, прижатый к холодной, влажной земле, боролся с собственной Искрой, которая рвалась наружу, вспыхивая слабым синим свечением под повязкой. Его лицо, искажённое болью, покрылось потом, а дыхание стало рваным, почти невыносимым. Безликий шлем центрального Миротворца, повернувшийся к их укрытию, смотрел прямо на них, как глаз смерти, и каждая пульсация сферы была как удар молота по их хрупкой надежде остаться незамеченными.

Глаза Лирии, зелёные и острые, как клинки, в долю секунды оценили всё: застывшую фигуру врага, учащающийся ритм фиолетового света, слабое свечение на руке Лололошки. В её взгляде не было паники — только холодный, расчётливый блеск, как у хищника, готового нанести удар. Её рука, шрамованная и твёрдая, скользнула к рюкзаку с отточенной точностью, не издав ни звука. Её пальцы, словно зная каждый шов, нащупали маленький, туго завязанный кожаный мешочек, не роясь, не теряя времени. Это не было случайным предметом — это было оружие, заготовленное для такой минуты.

Не вставая, не нарушая тишины, Лирия сжала мешочек в ладони и одним плавным, выверенным движением бросила его. Он пролетел по низкой дуге, бесшумно скользнув под колючими ветвями, и приземлился в гуще кустов в десяти метрах от них, в противоположной стороне от патруля. Момент удара был едва заметным — лёгкий шорох, заглушённый звоном кристаллических листьев, — но затем мешочек лопнул, и из него вырвалось облачко мерцающей, серебристой пыльцы, похожей на измельчённый лунный свет. Она зависла в воздухе, мягко сияя, и лес, словно вдохнув её, дрогнул от всплеска магической энергии, чистой и дикой.

Фиолетовый свет сферы в руке Миротворца на миг погас, как будто задохнулся, а затем вспыхнул с новой силой, но теперь его гул, резкий и хаотичный, был направлен туда, где осела пыльца. Все три фигуры, как один механизм, синхронно повернули свои безликие шлемы в сторону ложной цели. Их броня, поглощающая свет, дрогнула, и они, не издав ни звука, изменили курс, их тяжёлые сапоги хрустнули по земле, направляясь к кустам, где мерцала пыльца. Лололошка, всё ещё дрожа от напряжения, смотрел на Лирию, и в его серых глазах, полных боли, вспыхнуло восхищение. Её хитрость, её знание этого мира только что спасли их от неминуемой гибели, и в этот момент он понял, что её ум — их самый сильный щит.

Мешочек, брошенный Лирией, ударился о землю в гуще кустов, и в тот же миг облако серебристой пыльцы лунного мотылька взорвалось в воздух, как рой крошечных звёзд, вспыхнув холодным, потусторонним светом. Этот свет, мягкий и мерцающий, словно лунные блики на воде, озарил поляну, залив её сиянием, которое на миг заглушило багровый оттенок кристаллического леса. Тишина, царившая в их укрытии, где Лололошка и Лирия затаились среди колючих ветвей, была разорвана новым звуком — высоким, пронзительным визгом, исходящим из чёрной сферы в руке центрального Миротворца.

Фиолетовый свет детектора, до этого пульсирующий в тревожном ритме, взорвался яростным, почти сплошным сиянием, его гудение превратилось в резкий, хаотичный вой, как будто устройство задыхалось от перегрузки. Тонкая стрелка на его корпусе, едва заметная в свете, дёрнулась и указала прямо на место, где осела пыльца, её серебристое сияние всё ещё висело в воздухе, как призрачная завеса. Лололошка, прижатый к холодной, влажной земле, почувствовал, как его собственная Искра, всё ещё тлеющая под повязкой, затихла, словно подавленная этим всплеском чужой энергии. Его судорожный вдох, сдерживаемый до предела, наконец вырвался, и он ощутил, как пот, стекающий по виску, смешался с запахом прелой листвы.

Три фигуры Миротворцев, их тёмная, поглощающая свет броня неподвижная, как статуи, синхронно повернули свои безликие шлемы к ложной цели. В их движениях не было ни тени сомнения, ни намёка на анализ — только слепое, механическое подчинение сигналу сферы. Центральный Миротворец, чья рука всё ещё сжимала устройство, сделал короткий, рубящий жест, как будто отдавая команду машине. В тот же миг все трое сорвались с места, их тяжёлые сапоги с хрустом врезались в подлесок, дробя кристаллические ветки и хрупкие цветы с равнодушной жестокостью. Они двигались к поляне, где серебристая пыльца всё ещё оседала, полностью игнорируя заросли, где секунду назад их детектор указывал на героев.

Лололошка, всё ещё дрожа от напряжения, смотрел на их удаляющиеся спины, их тёмные силуэты, растворяющиеся в багровом свете леса. Его сердце, колотившееся так громко, что казалось, его услышат, начало замедляться, и он перевёл взгляд на Лирию. Её зелёные глаза, острые и внимательные, следили за патрулём, её лицо оставалось напряжённым, но в уголках её губ мелькнула едва заметная тень удовлетворения. Она не расслабилась, её рука всё ещё лежала на рукояти арбалета, готовая к любому повороту, но её взгляд говорил ясно: их уловка сработала. Хруст шагов Миротворцев затихал, растворяясь в звоне кристаллических листьев, и лес, словно выдохнув, вернул свою звенящую тишину, но для героев это был сигнал: их время истекает.

Хруст тяжёлых сапог Миротворцев затих за кристаллическими деревьями, их тёмные силуэты растворились в багровом свете леса, уведённые ложным сиянием пыльцы. Тишина, вернувшаяся в лес, была хрупкой, как тонкий лёд, и Лирия не дала ей затянуть их. Её зелёные глаза, острые и внимательные, метнулись к Лололошке, и её короткий, властный кивок в сторону чащи был яснее любого приказа. Она не ждала его реакции — её тело уже двигалось, как тень, готовая раствориться в лесу.

Они сорвались с места. Лирия скользила впереди, её движения были плавными, кошачьими, словно она была частью этого искажённого мира. Её сапоги касались только мягкого мха, обходя хрустящие кристаллы и сухие ветки. Она пригибалась под низкими, острыми как стекло ветвями, её фигура почти сливалась с переливающимися тенями кристаллических деревьев. Лололошка, всё ещё ослабленный, чувствовал, как адреналин бьёт в виски, подстёгивая его тело следовать за ней. Он старался ступать точно в её следы, его ботинки приглушённо шуршали по мху, но каждый шаг отдавался дрожью в натруженных мышцах. Его дыхание, рваное и сдавленное, было единственным звуком, который он не мог контролировать, и он стиснул зубы, заставляя себя дышать тише, как она учила.

Они остановились за стволом гигантского кристаллического дерева, его кора, холодная и гладкая, как стекло, отражала их напряжённые силуэты. Лирия прижалась к стволу, её грудь едва заметно поднималась, но её взгляд, острый и цепкий, сканировал лес, выискивая малейший намёк на движение. Лололошка, тяжело дыша, прислонился рядом, его перевязанная рука пульсировала болью, но он не замечал её. Его серые глаза, полные усталости, остановились на Лирии. Её профиль, освещённый слабым багровым светом, был напряжён, как у хищника, готового к прыжку. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, слегка дрожали на ветру, но её лицо, суровое и сосредоточенное, было воплощением силы. В этот момент он увидел не просто спутницу, а стратега, воина, спасителя, чья хитрость и знание леса только что вырвали их из лап смерти. Его взгляд, полный неподдельного восхищения, задержался на ней, и он понял, что без неё он был бы уже потерян — схвачен или мёртв.

Лирия, не глядя на него, слегка кивнула, её глаза всё ещё изучали лес. Этот жест был сигналом: пора двигаться дальше. Они снова двинулись, углубляясь в чащу, где кристаллические деревья смыкались плотнее, а их звонкие листья создавали естественную завесу звуков. Их шаги, всё ещё осторожные, но теперь более уверенные, сливались с шорохом ветра. Лес, только что бывший ловушкой, стал их укрытием, его тени и переливы света скрывали их от глаз врага. Напряжение, сковывавшее их в зарослях, медленно спадало, сменяясь звенящей от адреналина усталостью. Они оторвались, ускользнув из хватки Миротворцев, но оба знали, что эта передышка — лишь короткий вдох перед новым рывком.

в Миротворцев давно затих, растворившись в глубине чащи, где серебристая пыльца всё ещё оседала, обманув их безупречную машину. Лирия и Лололошка, наконец, остановились, когда её острый взгляд, обшаривший лес, не нашёл ни малейшего признака угрозы. Она тяжело опёрлась о ствол кристаллического дерева, его гладкая, холодная кора слабо мерцала под её ладонью. Её грудь тяжело вздымалась, дыхание, всё ещё рваное от бега, вырывалось облачками пара в холодном воздухе. Впервые за этот день её обычная стойкость дала трещину: её плечи слегка опустились, а лицо, бледное и осунувшееся, выдавало свинцовую усталость, которая накатывала вслед за отступившим адреналином.

Лололошка, стоявший в шаге от неё, чувствовал, как его собственные ноги дрожат от напряжения, а перевязанная рука пульсировала тупой болью, словно напоминая о его уязвимости. Он смотрел на Лирию, ожидая её привычного сигнала двигаться дальше, но вместо этого её рука медленно разжалась, и он заметил, что она держит. Пустой, разорванный кожаный мешочек лежал на её ладони, его края были истрёпаны, а на шрамованных пальцах Лирии ещё мерцали слабые следы серебристой пыльцы, словно крошечные звёзды, угасающие в полумраке леса. Её взгляд, обычно острый и решительный, застыл на этом маленьком предмете, и в её глазах мелькнула тень чего-то глубокого, почти осязаемого — не просто усталость, а утрата.

Лололошка открыл было рот, чтобы сказать "спасибо", но слова замерли на губах, когда он увидел её лицо. Её зелёные глаза, поднявшиеся к нему, были лишены триумфа, который он ожидал увидеть после их спасения. Вместо этого в них была только тяжёлая, сдержанная печаль. Она заговорила, её голос был тихим, почти шёпотом, лишённым её обычной твёрдости, как будто она обращалась не к нему, а к самой себе.

— Этой пыльцы почти не осталось, — сказала она, её пальцы слегка сжали пустой мешочек, и её взгляд на миг стал далёким, как будто она видела не лес, а тёплые вечера у костра с отцом.

— Элдер собирал её годами.

Она замолчала, позволяя весу этих слов осесть в холодном воздухе. Её губы дрогнули, но она продолжила, её голос стал ещё тише, но твёрже.

— Мы не сможем повторить этот трюк.

Лололошка смотрел на неё, и в его груди сжалось что-то тяжёлое, как будто её слова легли на него новым грузом. Он понял, что это был не просто мешочек с пыльцой, не просто уловка. Это было наследие её отца, часть её прошлого, которую она берегла, как память, и которую она без колебаний пожертвовала, чтобы спасти их обоих. Его серые глаза, полные усталости, но теперь и глубокого понимания, встретились с её взглядом. Он не нашёл слов, но медленно кивнул, и в этом кивке была не только благодарность, но и разделённая тяжесть их положения. Они выиграли эту схватку, но цена была выше, чем он мог себе представить.

Лес вокруг них, с его звенящими кристаллами и холодным ветром, казался теперь не просто убежищем, а напоминанием о том, что каждая победа в этом мире отнимает что-то невосполнимое. Они стояли молча, их дыхание синхронизировалось в тишине, и это молчание стало их способом сказать друг другу, что они всё ещё вместе, несмотря на всё, что они теряют.

Подглава 4: Новые шрамы, старые клятвы

Ночь опустилась на кристаллический лес, укутав его в холодную тьму, пронизанную слабым, переливчатым сиянием деревьев, чьи листья тихо звенели под порывами ветра. Герои нашли укрытие в нише между корней гигантского дерева, чья кора, гладкая и холодная, отражала багровый свет звёзд. Маленький, почти бездымный костёр, разведённый Лирией с привычной осторожностью, горел в центре их убежища, его слабое пламя отбрасывало дрожащие тени на их лица, создавая иллюзию тепла и безопасности посреди враждебного мира. Запах прелой листвы и едкого озона смешивался с лёгким дымком, а далёкие шорохи леса — шаги ночных существ, звон кристаллов — звучали приглушённо, как будто лес уважал их короткую передышку.

Лололошка сидел, прислонившись к корню, его бледное лицо, освещённое пламенем, было усталым, но его серые глаза, ясные и осмысленные, смотрели на огонь с глубокой задумчивостью. Его перевязанная рука лежала на колене, всё ещё ноющая, но уже не такая тяжёлая, как несколько часов назад. Он долго молчал, его взгляд блуждал по языкам пламени, как будто он искал в них слова, которые могли бы выразить то, что он чувствовал. Наконец, он поднял голову, его глаза встретились с глазами Лирии, сидящей напротив, и его голос, тихий, но твёрдый, нарушил тишину.

— Ты спасла нас, — сказал он, его слова были простыми, но полными искренности.

— Снова.

Лирия, чистившая болт для арбалета, замерла, её шрамованные пальцы остановились на гладком металле. Она медленно подняла голову, её зелёные глаза, серьёзные и глубокие, как лесная чаща, посмотрели на него с лёгким укором. Она качнула головой, словно отгоняя его слова, и её голос, спокойный, но твёрдый, как камень, прозвучал в ответ.

— Нет, — сказала она, её взгляд не отпускал его, заставляя его почувствовать вес её слов.

— Мы спасли друг друга.

Она сделала паузу, позволяя этим словам осесть, её пальцы медленно отложили болт, и она наклонилась чуть ближе к костру, её лицо, освещённое тёплым светом, было лишено обычной суровости.

— Твоя Искра привлекла их, — продолжила она, её голос был ровным, но в нём чувствовалась учительская мудрость.

— Моя хитрость увела. Одно без другого не сработало бы.

Она посмотрела на него в упор, её глаза, горящие в свете пламени, были полны убеждённости.

— Это не ты — проблема, а я — решение. И не наоборот. Мы — команда. Мы работаем вместе.

Лололошка слушал её, его серые глаза расширились, отражая не только огонь, но и понимание, которое медленно разливалось в его груди. Он понял, что она не просто отвергает его благодарность — она предлагает ему равенство, партнёрство, где его Искра, его слабость, не проклятие, а часть их общей силы. Его лицо, до этого напряжённое, смягчилось, и в его взгляде мелькнула тень облегчения, смешанного с новой ответственностью. Он не ответил словами, а лишь медленно кивнул, его губы слегка дрогнули, как будто он хотел улыбнуться, но вместо этого его кивок стал их новой, негласной клятвой.

Тени от костра танцевали на их лицах, подчёркивая их усталость, но и их единство. Лес вокруг них, с его звенящими кристаллами и далёкими шорохами, отступил, давая им этот момент — момент, когда они перестали быть просто выжившими, бегущими от угрозы, и стали командой, где слабости одного компенсируются силой другого. Это было их обещание, их новая правда, которая будет держать их вместе, несмотря на все грядущие испытания.

Ночь в кристаллическом лесу была холодной, её тьма пронизана слабым сиянием деревьев, чьи листья звенели, как далёкие колокольчики, под порывами ветра. Маленький костёр, укрытый в нише между корней гигантского дерева, горел едва заметно, его тёплый свет отражался на лицах Лололошки и Лирии, создавая хрупкий островок уюта. Запах сухого мха и едкого озона смешивался с лёгким дымком, а тишина, окружавшая их, была мягкой, но хрупкой, как стекло, готовое треснуть от малейшего звука. Лололошка сидел, прислонившись к корню, его серые глаза, всё ещё усталые, но ясные, следили за танцем пламени. Лирия, сидя напротив, грела руки над огнём, её движения были медленными, почти ленивыми, как будто она позволяла себе редкий момент покоя.

Её рукав, потрёпанный и выцветший, соскользнул с запястья, и в свете костра Лололошка заметил это — старый, уродливый шрам на её предплечье. Он был не похож на его собственные, "чистые" магические ожоги: неровные, стянутые края, восковой, почти мёртвый цвет кожи, как будто что-то выжгло не только плоть, но и саму жизнь. Шрам выглядел грязным, болезненным, как память, которую невозможно стереть. Лололошка замер, его взгляд приковался к отметине, и, не удержавшись, он спросил, его голос был тихим, осторожным, как будто он боялся нарушить их хрупкое доверие.

— Откуда это?

Лирия отдёрнула руку, её пальцы быстро натянули рукав, скрывая шрам, как будто он был не просто отметиной, а открытой раной. Её лицо, обычно суровое, окаменело, и она посмотрела в огонь, её зелёные глаза отражали пламя, но были пустыми, как будто она видела что-то совсем другое. Тягучая, тяжёлая пауза повисла между ними, и Лололошка уже подумал, что она не ответит. Но затем она заговорила, её голос был ровным, почти безэмоциональным, и от этой сдержанности её слова казались ещё страшнее.

— Это от Варнера, — сказала она, не отрывая взгляд от огня.

Она замолчала, её пальцы под плащом сжались, и Лололошка почувствовал, как воздух между ними стал гуще, как будто её слова принесли с собой холод её воспоминаний. Она продолжила, её голос был таким же ровным, но каждое слово падало, как камень в глубокую воду.

— Это было давно. Когда гниль только появилась. Варнер пришёл к нам как спаситель. Сказал, что может выжечь её своей магией. — Её губы дрогнули, но она подавила это, её лицо осталось неподвижным.

— Это были его первые "эксперименты". Я была одной из тех, на ком он учился.

Она сделала паузу, и в этой тишине Лололошка услышал, как его собственное сердце стучит в груди. Он видел, как её взгляд стал далёким, как будто она снова оказалась там, в том кошмаре.

— Я была ребёнком, — продолжила она, её голос стал чуть тише, но всё таким же мёртвым.

— Помню запах палёной плоти. Мой собственный крик. И его глаза — холодные, пустые, как будто он смотрел не на человека, а на задачу, которую нужно решить. Он не лечил. Он изучал.

Её слова оборвались, и тишина, наступившая за ними, была оглушающей, как будто лес вокруг них затаил дыхание. Её рука под плащом сжалась в кулак, так сильно, что костяшки побелели, и она наконец подняла глаза на Лололошку. В её взгляде, горящем в свете костра, не было слёз, не было слабости — только холодное, выдержанное годами пламя мести, которое пылало так ярко, что казалось, оно может сжечь весь этот мир. Она заговорила снова, её голос был твёрдым, как приговор.

— Он не лечил. Он изучал. На нас. На детях.

Лололошка смотрел на неё, его серые глаза расширились от ужаса, смешанного с глубокой, почти физической эмпатией. Он чувствовал, как её слова вонзаются в него, как будто шрам на её руке был теперь и на его душе. Он понял, что её борьба — это не просто выживание, не просто защита дома. Это была вендетта, выкованная в боли и памяти, которую она несла все эти годы. Он не нашёл слов, чтобы ответить, но его взгляд, полный шока и понимания, говорил за него. Их общая цель — гробница Гектора — теперь обрела новый, мрачный смысл: это был не просто путь к ответам, а шанс остановить чудовище, чьи действия оставили на Лирии не только шрамы, но и клятву, которую она никогда не нарушит.

Тишина, наступившая после рассказа Лирии, была тяжёлой, как будто воздух в нише между корнями кристаллического дерева сгустился, впитав её боль и ненависть. Маленький костёр, горевший между ними, трещал тихо, его слабое пламя отбрасывало дрожащие тени на их лица, выхватывая из полумрака её зелёные глаза, всё ещё горящие холодным огнём мести, и его серые, полные шока и сочувствия. Лололошка смотрел на Лирию, её напряжённую фигуру, её руку, спрятанную под плащом, где скрывался шрам, который был не просто отметиной, а свидетельством её искалеченного детства. Его взгляд опустился на собственную перевязанную руку, где под грубой тканью тлели его магические ожоги, и в его груди родилась мысль, ясная и болезненная: он не помнил своего прошлого, не знал, откуда его шрамы или его Искра, но её боль, её история были языком, который он понимал без воспоминаний.

Он медленно, с почти благоговейной осторожностью, протянул свою здоровую руку к ней. Лирия заметила его движение, её тело инстинктивно напряглось, готовое отпрянуть, но она осталась на месте, её взгляд, острый и настороженный, встретился с его. В его глазах не было жалости, только глубокое, молчаливое понимание, и это удержало её. Его пальцы, тёплые от близости костра, замерли в воздухе, не касаясь её, как будто спрашивая разрешения. Она не шевельнулась, и он, словно боясь спугнуть этот момент, очень легко, почти невесомо, коснулся кончиками пальцев края её шрама, который она так поспешно скрыла.

Её кожа под его пальцами была холодной, рубцовая ткань — жёсткой, восковой, как будто жизнь покинула её в том месте, где огонь Варнера оставил свой след. Контраст между её холодной, мёртвой кожей и теплом его пальцев был разительным, почти болезненным. Лирия вздрогнула, но не от боли — от неожиданной нежности, которой она не знала годами. Её зелёные глаза, всё ещё блестящие в свете костра, расширились, и в них мелькнула тень уязвимости, которую она так тщательно прятала. Лололошка смотрел на неё, его серые глаза были полны скорби, как будто её боль стала его собственной, и его голос, тихий и дрожащий от искреннего сочувствия, нарушил тишину.

— Мне жаль, — сказал он, и эти два слова, простые и тяжёлые, повисли в воздухе, как дым от костра.

Лирия не отстранилась. Её грудь медленно поднялась, и она выдохнула, длинно и тихо, как будто с этим выдохом ушла часть того груза, который она несла годами. На её глазах, впервые за долгое время, выступили слёзы, но они не пролились — она держала их, как держала всё в своей жизни. Её взгляд, теперь мягче, но всё ещё полный силы, встретился с его, и она слегка кивнула, принимая его жест, его слова, его понимание. Этот кивок был больше, чем согласие — это было признание их общей боли, их общих шрамов, которые, хоть и разные, связывали их теперь сильнее, чем любая клятва.

Тени от костра продолжали танцевать на их лицах, а лес вокруг, с его звенящими кристаллами и далёкими шорохами, отступил, давая им этот момент. Они больше не были просто партнёрами, выживающими в этом враждебном мире. Они стали семьёй, связанной не кровью, а общей болью, общей борьбой и молчаливым обещанием идти вперёд, неся свои шрамы как знамя.

Тишина, окружавшая нишу между корнями кристаллического дерева, была глубокой, но живой, пропитанной теплом маленького костра, чьё пламя трепетало, отбрасывая золотистые отблески на лица Лололошки и Лирии. Их дыхание, всё ещё тяжёлое от пережитого, синхронизировалось с треском углей, а звон кристаллических листьев за пределами их укрытия казался далёким, как эхо другого мира. Лололошка медленно убрал руку, его пальцы, всё ещё хранившие тепло её кожи, дрожали от эмоций, которые он не мог выразить словами. Он смотрел на Лирию, на её лицо, которое только что было открытым, уязвимым, но теперь преображалось. Её зелёные глаза, всё ещё блестящие от непролившихся слёз, загорелись новым светом — не болью, а решимостью, твёрдой, как кристалл, который окружал их. Лёд её прошлого, растопленный его прикосновением, сменился сталью, и она больше не была жертвой — она была воином, готовым к бою.

Лирия выпрямилась, её плечи расправились, и она посмотрела на Лололошку прямо, её взгляд, острый и ясный, пронзил его, как стрела. Её голос, до этого тихий и сдержанный, обрёл силу, в нём зазвенели стальные нотки, как будто она выковывала каждое слово прямо здесь, у костра.

— Лололошка, — произнесла она его имя, и в этот раз в нём не было ни тени привычной насмешки, ни отстранённости. Это было признание, имя союзника, равного.

— Мы остановим его.

Она сделала паузу, её глаза не отпускали его, и в этой паузе было что-то торжественное, как будто она готовила его к словам, которые изменят всё. Её голос стал ниже, каждое слово падало, как удар молота, выковывающего их общую цель.

— Ради Элдера, — сказала она, и её взгляд на миг стал далёким, как будто она видела лицо отца, его добрую улыбку, его руки, пахнущие травами.

— Ради Элары.

Её голос дрогнул, но не от слабости, а от силы, от памяти о деревне, о людях, которые пели у костра и провожали закаты. Она медленно подняла руку, её рукав соскользнул, обнажая уродливый шрам, и её глаза, горящие в свете пламени, остановились на нём.

— Ради всех, кого он изуродовал.

Её слова были не просто обещанием — они были приговором, вынесенным Варнеру, чьи холодные глаза и жестокие эксперименты оставили на ней этот след. Каждое имя, каждая причина, произнесённая ею, была как клятва, высеченная в камне, и её голос, твёрдый и непреклонный, звучал как гимн их общей борьбе.

Лололошка смотрел на неё, его серые глаза отражали пламя костра, но в них горел тот же огонь, что и в её взгляде. Он не помнил своего прошлого, не знал, кто оставил его шрамы, кто дал ему Искру, но её боль, её цель стали его собственными. Её решимость передалась ему, как искра, зажигающая сухую траву, и он почувствовал, как его собственная неуверенность, его амнезия, превращаются в чистый лист, на котором он теперь писал их общую историю. Он не произнёс ни слова, но его взгляд, полный твёрдой, непреклонной решимости, ответил ей. Он медленно кивнул, и этот кивок был его подписью под её клятвой, его обещанием идти с ней до конца.

Их взгляды встретились над огнём, и в этот момент пламя костра стало не просто источником тепла, а алтарём, у которого они скрепили свой союз. Лес вокруг них, с его звенящими кристаллами и холодным ветром, отступил, и в этом крошечном убежище они были не просто беглецами, не просто партнёрами — они были воинами, объединёнными общей болью, общей целью и нерушимой клятвой остановить Варнера, чего бы это ни стоило.

Рассвет разливался над кристаллическим лесом, его холодный, бледно-золотой свет пробивался сквозь утреннюю дымку, окрашивая переливающиеся деревья в мягкие оттенки янтаря и пепла. Лололошка и Лирия поднимались на вершину последнего холма, их шаги были медленными, тяжёлыми, отпечатавшимися в мягкой, влажной земле. Их одежда, порванная и запылённая, висела на них, как напоминание о пройденных испытаниях. Лицо Лололошки, осунувшееся от усталости, было бледным, под глазами залегли тени, а его перевязанная рука, всё ещё ноющая от магического похмелья, опиралась на грубый посох, вырезанный из кристаллической ветви. Лирия, хромая сильнее, чем обычно, держалась рядом, её плащ, истрёпанный колючими зарослями, развевался на холодном ветру, пахнущем озоном и сырой землёй. Их тела были измотаны, но в их глазах горел огонь, выкованный в огне пережитых опасностей и общей клятвы.

Когда они достигли вершины, лес расступился, открывая бескрайний вид. Под ними простирался кристаллический лес, его деревья сверкали, как осколки звёзд, пойманные в ловушку земли, их звонкие листья дрожали под ветром, создавая хрупкую, звенящую мелодию. Впереди, в дымке рассвета, проступали тёмные, величественные силуэты — руины гробницы Гектора. Это были не просто обломки прошлого: циклопические каменные арки, поросшие светящимся мхом, возвышались над землёй, их изъеденные временем края всё ещё хранили величие древних строителей. Полуразрушенные башни, словно кости давно умершего гиганта, тянулись к небу, а в склоне далёкой горы зиял тёмный провал — вход в гробницу, манящий и зловещий, как пасть, готовая поглотить всё, что осмелится войти.

Лололошка стоял, опираясь на посох, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, но его серые глаза, устремлённые на руины, были ясными и твёрдыми. Его тело, ослабленное днями бегства и борьбой с собственной Искрой, ныло от усталости, но внутри него рос новый стержень, выкованный их общей клятвой. Страх перед его силой, перед её непредсказуемостью, сменился принятием: его Искра была не проклятием, а оружием, которое он научится держать. Он чувствовал себя слабее физически, чем когда-либо, но сильнее духом, чем мог себе представить.

Рядом стояла Лирия, её хромота была заметна, но её поза излучала уверенность, как будто каждый шаг, несмотря на боль, был вызовом миру. Её рука, сжимающая рукоять арбалета, лежала не в защитном жесте, а в готовности к бою, её пальцы были напряжены, но спокойны. Её зелёные глаза, устремлённые на гробницу, не искали в ней страха или тайн — они видели цель, ясную и непреклонную. Её ненависть к Варнеру, её жажда мести теперь были не только её личной войной, но и частью их общей миссии, где ответственность за Лололошку и за их цель уравновешивала её гнев.

Они стояли плечом к плечу, их силуэты, маленькие на фоне грандиозного пейзажа, были высечены в утреннем свете, как фигуры древних героев. Ветер, холодный и резкий, трепал их волосы, унося с собой запах озона и пыли их пути. Они не обменялись ни словом, ни взглядом — их молчание было красноречивее любых слов. Они больше не были затравленными беглецами, не были жертвами или одиночками. Их шрамы, их потери, их клятва у огня сделали их чем-то большим — мстителями, судьями, ищущими ответы и готовыми принести расплату. Лес, руины, гробница — всё это было лишь началом, и их взгляды, устремлённые на горизонт, обещали, что они дойдут до конца.

Камера медленно отъезжала, оставляя их две фигуры, маленькие, но несгибаемые, на фоне бескрайнего, опасного мира, где их ждала гробница Гектора и все её тайны. Конец эпизода.

Подглава 1: Сад Геометрии

Рассвет пробивался сквозь густую пелену кристального леса, его бледный, холодный свет рассеивал ночную тьму, окрашивая переливающиеся деревья в оттенки серого и бледно-золотого. Лололошка и Лирия покидали своё укрытие — узкую нишу под корнями гигантского дерева, чья кора, гладкая и холодная, всё ещё хранила следы их тепла. Воздух был резким, пропитанным запахом озона и влажной земли, от которой тянуло сыростью. Их движения были быстрыми, отточенными, без лишних жестов, как у людей, для которых дорога давно стала второй кожей. Они не задерживались, не оглядывались назад — каждый шаг был частью выверенного ритуала.

Лололошка, всё ещё ощущая остаточную слабость в мышцах, медленно разминал перевязанную руку, его пальцы скользили по грубой ткани, под которой тлело ровное, почти комфортное тепло его Искры. Он больше не боролся с ней, как раньше, а прислушивался к ней, как мастер, проверяющий свой инструмент перед работой. Его лицо, осунувшееся от усталости, было спокойным, но в серых глазах горела новая уверенность, выкованная их общей клятвой. Он взглянул на Лирию, которая уже стояла над расстеленной картой, прижатой к плоскому камню. Её хромота была заметна, но не замедляла её: она двигалась с той же деловой точностью, что и всегда. Её мозолистый, шрамованный палец уверенно вёл по потрёпанному пергаменту, вычерчивая маршрут через лес к гробнице Гектора. Её зелёные глаза, сузившиеся от сосредоточенности, не поднимались от карты — она была полностью поглощена задачей, её лицо, освещённое слабым светом утра, было воплощением дисциплины.

Без слов, без лишних жестов, Лирия свернула карту, её движения были резкими, но аккуратными, как у человека, привыкшего экономить силы. Она достала из рюкзака их скудные припасы: небольшой кусок сушёного мяса, твёрдого, как дерево, и бурдюк с остатками воды, холодной и отдающей металлом. Она разломила мясо ровно пополам, её пальцы двигались с привычной точностью, и протянула половину Лололошке. Он взял свою долю, их пальцы на миг соприкоснулись, и в этом жесте не было ничего, кроме молчаливого доверия. Они ели быстро, стоя, жуя жёсткое мясо и запивая его глотками воды, их взгляды не встречались, но их действия были синхронными, как у единого механизма. Это молчание, комфортное и тёплое, было их языком — языком людей, которые знали друг друга лучше, чем могли бы выразить словами.

Закончив, они собрали свои рюкзаки, проверили оружие — Лирия поправила арбалет на плече, Лололошка затянул ремень с ножом. Без единого слова они двинулись вперёд, их шаги, размеренные и неумолимые, хрустели по мягкому мху, заглушая звон кристаллических листьев. Лес, всё ещё окутанный утренней дымкой, был их дорогой и их врагом, но они шли, как будто родились для этого пути. Впереди их ждал долгий, трудный день, и их молчаливая решимость была единственным, что отделяло их от цели — гробницы Гектора, скрытой где-то за горизонтом.

Кристальный лес, окружавший Лололошку и Лирию, был знакомым — его звонкие листья, поблёскивающие под утренним солнцем, шуршали под порывами ветра, а запах озона и влажной земли сопровождал их шаги. Они шли уже несколько часов, их движения были размеренными, погруженными в монотонный ритм дороги. Лололошка смотрел под ноги, стараясь ступать по мягкому мху, избегая хрустящих кристаллических веток, а Лирия, слегка хромая, вела их вперёд, её взгляд то и дело возвращался к карте, сжатой в её руке. Но что-то в этом ритме сбилось. Лололошка замедлил шаг, его взгляд зацепился за дерево впереди — его ствол, вместо привычного хаотичного изгиба, закручивался в идеальную, математически выверенную спираль, словно вычерченную циркулем. Он остановился, его серые глаза сузились, пытаясь понять, не обманывает ли его зрение. Дерево выглядело не как часть леса, а как экспонат, созданный чьей-то холодной, расчётливой волей.

Он оглянулся, и его дыхание стало чуть глубже, когда он заметил, что аномалия не ограничивается одним деревом. Чем дальше они продвигались, тем больше лес менялся, словно кто-то наложил на него невидимую сетку, подчиняя его законы строгой геометрии. Стволы деревьев изгибались под неестественно правильными углами — ровно 90 или 45 градусов, их изломы были такими точными, что казались нарисованными. Ветви, вместо того чтобы расти в хаотичном порядке, тянулись строго перпендикулярно стволам, образуя решётчатые узоры, напоминающие клетки или механизмы. Впереди, в нескольких шагах, два дерева сплелись в идеальную арку, их ветви сомкнулись под точным углом, создавая проход, который был слишком симметричным, чтобы быть природным. Лололошка почувствовал, как по его спине пробежал холодок — не от страха, а от глубокого, почти инстинктивного чувства, что этот лес больше не принадлежит природе.

Лирия, до этого поглощённая маршрутом, остановилась рядом, её движение было резким, как будто она тоже почувствовала перемену. Её зелёные глаза, обычно острые и уверенные, медленно обвели пространство вокруг, и на её лице, всегда таком непроницаемом, появилось выражение замешательства, переходящее в глубокое беспокойство. Она шагнула к ближайшему дереву, чей ствол изгибался в идеальный полукруг, и её пальцы, шрамованные и мозолистые, коснулись его поверхности. Кора была неестественно гладкой, лишённой привычной шероховатости, как будто её отполировали до зеркального блеска. Лирия замерла, её дыхание стало тише, и она произнесла, почти шёпотом, слова, которые повисли в воздухе, как тяжёлый туман:

— Это неправильно. Лес... он не должен так расти.

Её голос, обычно твёрдый, дрогнул, и это было страшнее любого крика. Она знала этот лес, знала его хаотичную, живую душу, но то, что окружало их сейчас, было её противоположностью — стерильной, мёртвой симметрией. Они стояли посреди этого жуткого сада, где тишина была не природной, а искусственной, как в музее, где каждый экспонат расставлен по линейке. Звон кристаллических листьев, прежде живой и мелодичный, стал монотонным, почти механическим, как тиканье часов, отсчитывающих не время, а что-то более зловещее. Лололошка почувствовал, как его Искра, тлеющая под повязкой, слабо шевельнулась, словно отзываясь на эту чуждую логику, и это усилило его тревогу. Они вошли в место, где природа была переписана холодным, математическим разумом, и каждый шаг вперёд обещал раскрыть ещё больше тайн этого "Сада Геометрии".

Лололошка и Лирия вышли из геометрического лабиринта кристального леса, где стволы изгибались под неестественными углами, а ветви сплетались в решётчатые узоры, на открытое пространство. Их шаги, до этого приглушённые мягким мхом, теперь отдавались лёгким эхом, когда они ступили на твёрдую, зеркально-гладкую поверхность. Перед ними раскинулась река, но она была не похожа ни на одну реку, которую они видели. Её русло, словно прочерченное гигантской линейкой, уходило к горизонту в идеально прямой линии, разрезая пейзаж с хирургической точностью. Лололошка замер, его серые глаза расширились, пытаясь осмыслить этот невозможный вид, а его дыхание стало чуть глубже, как будто он пытался вдохнуть смысл этого зрелища.

Они подошли ближе, и детали только усилили чувство противоестественности. Берега реки не были ни землёй, ни галькой, ни песком — это были плиты из тёмного кристалла, отполированные до такого блеска, что в них отражалось багровое небо и геометрические силуэты деревьев, создавая калейдоскопическую, почти галлюциногенную картину. Вода текла медленно, беззвучно, её поверхность была гладкой, как стекло, и в ней, как в зеркале, отражался весь этот искажённый мир — идеальные арки леса, угловатые тени, и даже их собственные фигуры, искажённые и размытые, словно призраки. Вдалеке, где река должна была извиваться, следуя природным законам, она совершала резкий, неестественный поворот — ровно под углом в 90 градусов, словно это был канал, вычерченный на архитектурном плане. Лололошка почувствовал, как его Искра, тлеющая под повязкой, слабо шевельнулась, как будто отзываясь на эту чуждую логику, и это усилило его тревогу.

Лирия, стоявшая рядом, смотрела на реку с нескрываемым отвращением. Её зелёные глаза, обычно острые и внимательные, сузились, а её губы сжались в тонкую линию. Она медленно опустилась на колено, её шрамованная рука коснулась края кристаллической плиты, и её пальцы скользнули по её поверхности, гладкой и холодной, как кожа мёртвого существа. Её лицо, обычно непроницаемое, исказилось, и она произнесла, почти шёпотом, слова, полные холодной ненависти:

— Он даже реку... заставил подчиняться.

Её голос, тихий и резкий, повис в воздухе, как обвинение, и Лололошка почувствовал, как её слова резонируют с его собственным беспокойством. Но в нём было и что-то ещё — другая, глубинная часть его сознания, та, что когда-то была Мироходцем, инженером, невольно отозвалась на этот вид. Внутренний монолог вспыхнул в его голове, как искра: он думал о титанических усилиях, о невероятной магии и технологии, которые потребовались, чтобы переписать законы природы, заставить реку течь по прямой, подчинить её математической воле. Это было чудовищно, но в то же время... величественно. Он моргнул, потрясённый этой мыслью, и тут же почувствовал укол вины, поймав взгляд Лирии. Её отвращение было моральным компасом, а его мимолётное восхищение — предательством, которое он сам себе не мог простить.

Они стояли на берегу этой невозможной реки, окружённые стерильной тишиной, где не было ни плеска воды, ни пения птиц — только монотонный звон кристаллических листьев, теперь похожий на механическое тиканье. Их реакции, такие разные, объединялись в одном: понимании, что создатель этого места обладал не только огромной силой, но и разумом, чуждым всему живому. Лес, река, сам воздух вокруг них были пропитаны этой холодной, математической волей, и каждый шаг вперёд обещал ещё большее погружение в этот искажённый мир, где природа стала чертежом, а жизнь — подчинённым уравнением.

Лололошка и Лирия стояли на берегу геометрически идеальной реки, её зеркальная поверхность отражала багровое небо и неестественные арки леса, создавая иллюзию бесконечного, стерильного мира. Холодный воздух, пропитанный запахом озона, был неподвижен, и только монотонный звон кристаллических листьев нарушал тишину. Внезапно из леса, из-под симметричных арок, показалось движение. На берег вышло стадо оленей, но их появление заставило Лололошку замереть, а Лирию — напрячься, её рука инстинктивно легла на рукоять арбалета. Эти существа не были оленями в привычном смысле. Их тела, лишённые шерсти, были покрыты гладкими, переливающимися кристаллическими пластинами, подогнанными друг к другу с ювелирной точностью, словно мозаика, играющая оттенками аметиста и сапфира. Их рога, вместо кости, представляли собой сложные, симметричные фракталы, каждый изгиб которых следовал математическим законам, а внутри них пульсировал слабый, холодный свет, как от далёкой звезды. Но страшнее всего были их глаза — тёмные, гладкие кабошоны, пустые и лишённые отражений, как чёрные зеркала, в которых не было жизни.

Олени двигались с жуткой, неестественной синхронностью, их шаги были абсолютно одинаковыми, как у заводных механизмов. Они шли по строго выверенному маршруту, их кристальные копыта едва касались гладких плит берега, не оставляя следов. Дойдя до края реки, они одновременно опустили головы, касаясь воды, и пили — или делали вид, что пьют, — их движения были лишены грации, лишены жизни, как у марионеток, подчинённых невидимым нитям. Затем, так же синхронно, они подняли головы и развернулись, возвращаясь в лес, их фрактальные рога слегка мерцали в багровом свете. Лололошка почувствовал, как холод пробежал по его спине, а его Искра, тлеющая под повязкой, шевельнулась, словно отзываясь на эту мёртвую, механическую красоту.

И вдруг один из оленей споткнулся. Его нога зацепилась за невидимое препятствие, и на одно ужасное мгновение его идеальная синхронность разбилась. Его тело дёрнулось, движения стали хаотичными, паническими, как у живого существа, пытающегося вырваться из клетки. Он вскинул голову, его кристальные пластины задрожали, издавая тонкий, стеклянный звон. В его глазах, пустых и тёмных, на долю секунды вспыхнула искра — дикий, животный ужас, крик запертой души, которая всё ещё помнила, что значит быть живой. Лололошка затаил дыхание, его сердце сжалось от этой мимолётной вспышки жизни. Но затем тело оленя замерло, его сотрясла сильная дрожь, как от электрического разряда. Фрактальные рога ярко вспыхнули, и он снова стал автоматом, его движения выровнялись, он вернулся в строй, шагая в унисон с остальными, как будто невидимая система стёрла этот сбой, как ошибку в коде.

Лирия, стоявшая рядом, прикрыла рот рукой, её зелёные глаза, обычно суровые, были полны смеси жалости и отвращения. Её пальцы, всё ещё сжимавшие арбалет, дрожали, и её лицо, освещённое холодным светом реки, исказилось, как будто она видела нечто, переходящее все границы её понимания. Она знала ужасы этого мира, но это — превращение живого в машину, в марионетку без воли — было хуже смерти. Лололошка смотрел на оленей, и его разум, привыкший анализировать, невольно пытался понять механизм, стоящий за этим кошмаром. Он видел не только трагедию, но и сложность системы, которая могла так точно контролировать жизнь, и это пугало его ещё больше. Его Искра снова шевельнулась, как будто отзываясь на эту магию, и он почувствовал, как холодный ужас сковывает его грудь. Это было не просто рабство — это было вечное, осознанное заключение, где душа оставалась живой, но лишённой свободы.

Они стояли молча, окружённые стерильной тишиной, где звон кристальных листьев и механические шаги оленей сливались в жуткую симфонию. Это зрелище было страшнее любых монстров, потому что оно не убивало — оно отбирало саму суть жизни, превращая её в холодный, безупречный порядок.

Лололошка и Лирия продолжали идти вдоль геометрически идеальной реки, её зеркальная поверхность отражала багровое небо и кристальные арки леса, но после зрелища кристаллических оленей каждый шаг казался им осторожнее, как будто земля под ногами могла в любой момент предать. Атмосфера была пропитана тревогой, а монотонный звон кристаллических листьев звучал как напоминание о том, что этот мир болен до самого своего основания. Лололошка, идущий чуть позади, внезапно почувствовал, как его сапог увяз в земле, издав чавкающий, неприятный звук, словно он наступил в лужу густой смолы. Он остановился, посмотрел вниз и нахмурился: почва, ещё недавно твёрдая и покрытая мхом, теперь была вязкой, тёмной, с маслянистым блеском, как гудрон. Он с усилием вытащил ногу, и чёрная субстанция медленно потянулась за его сапогом, прежде чем с неохотой оторваться, оставив на коже тонкий, радужный налёт.

Лирия, заметив его заминку, обернулась и подошла ближе, её хромота не замедлила её движений, но её зелёные глаза сузились, когда она увидела землю под его ногами. Они оба смотрели, как эта вязкая поверхность начала медленно двигаться, словно живая, но лишённая всякой естественности. Из неё, как в кошмарном сне, начали надуваться большие, тёмные пузыри, их радужные оболочки переливались нефтяными оттенками. Они не лопались с привычным хлопком, а беззвучно "схлопывались" внутрь себя, оставляя на земле идеально круглые, матовые чёрные пятна, которые, казалось, активно поглощали свет — ни один блик, ни один отблеск багрового неба не отражался на их поверхности, как будто они были дырами в реальности.

Лололошка, движимый любопытством инженера, наклонился и подобрал длинную кристаллическую ветку, её края были острыми, как стекло. Он осторожно ткнул ею в одно из чёрных пятен, его движения были медленными, почти научными. Ветка коснулась пятна, и на несколько сантиметров её конец просто исчез, словно отрезанный невидимым лезвием. Никакого сопротивления, никакого звука — просто пустота. Лололошка в ужасе отдёрнул ветку, его серые глаза расширились, а сердце забилось быстрее, как будто он заглянул в бездну. Лирия, стоявшая рядом, схватила его за плечо и резко оттащила назад, её лицо было бледнее обычного, а в её взгляде смешались узнавание и застарелый страх, как будто она видела это раньше в кошмарах, рассказанных её отцом.

— Не трогай, — сказала она, её голос был тихим, но дрожал от напряжения.

— Это Первичная материя.

Лололошка посмотрел на неё, его брови нахмурились, а в его взгляде читалось замешательство, смешанное с нарастающим ужасом.

— Первичная материя? Что это? — спросил он, его голос был хриплым, как будто слова застревали в горле.

Лирия не ответила сразу. Её взгляд скользнул по вязкой земле, по чёрным пятнам, которые казались глазами, смотрящими из пустоты. Она глубоко вдохнула, её голос стал тише, но в нём звучал страх, передающий древние, почти мифические знания.

— Элдер говорил, что это... изнанка реальности, — начала она, её слова звучали как пересказ страшной легенды, которая вдруг оказалась правдой.

— Пустота, из которой всё сделано. Когда Варнер слишком сильно сжимает ткань мира своей геометрией, она рвётся. И эта дрянь... она просачивается наружу.

Лололошка смотрел на неё, затем на чёрные пятна, на геометрический лес за их спинами, на реку с её неестественным углом, и его разум, привыкший искать логику, впервые отказался её находить. Он видел не просто искажения, а швы и разрывы на теле реальности, как будто кто-то разрезал мир скальпелем и оставил его истекать этой чёрной, поглощающей свет субстанцией. Его Искра, тлеющая под повязкой, слабо шевельнулась, как будто отзываясь на эту пустоту, и это чувство было хуже боли — это был страх перед чем-то, что не подчинялось никаким законам.

Они осторожно обошли зону с "протечками", каждый шаг по "нормальной" земле теперь казался хрупким, ненадёжным, как будто они шли по тонкой корке над бездной. Лололошка бросил последний взгляд на чёрные пятна, и ему показалось, что они медленно расширяются, как пятна чернил на бумаге. Лирия, не оглядываясь, ускорила шаг, её хромота не замедляла её решимости. Они оба понимали, что Варнер не просто строит новый мир — он разрушает старый до самого основания, рискуя выпустить наружу нечто, что может поглотить всё.

Подглава 2: Библиотека выжженных слов

Багровое солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в глубокие, тревожные оттенки фиолетового и оранжевого, которые смешивались с дымкой, поднимавшейся над кристальным лесом. Лололошка и Лирия шли молча, их шаги, тяжёлые от многочасового пути, хрустели по мягкой земле, а плечи ныли под весом рюкзаков. Их одежда, покрытая пылью и пятнами от вязкой "первичной материи", казалась тяжелее, чем обычно, а усталость, пропитавшая их мышцы, делала каждый шаг испытанием. Лололошка массировал перевязанную руку, чувствуя под повязкой слабое тепло Искры, которое теперь было скорее успокаивающим, чем пугающим. Лирия, слегка хромая, держала карту в руке, но её взгляд блуждал по горизонту, выискивая любое место, которое могло бы стать укрытием на ночь, подальше от геометрических кошмаров, что они оставили позади.

Лирия остановилась первой, её острые зелёные глаза прищурились, уловив что-то в лучах закатного света. Она медленно подняла руку, указывая на вершину невысокого холма, поросшего обычным лесом — не тем искажённым, геометрическим, а живым, с хаотично растущими деревьями, чьи листья шелестели под ветром, как знакомая, почти забытая мелодия. На вершине холма, среди зарослей плюща и мха, вырисовывался тёмный силуэт. Это были не просто скалы — это были руины, рукотворные, древние, словно выросшие из земли вместе с холмом.

Они подошли ближе, и руины раскрылись перед ними во всей своей меланхоличной красоте. Это была башня, или то, что от неё осталось — высокая, изящная конструкция из белого камня, теперь почерневшего от времени и покрытого зелёными нитями плюща. Её стены, всё ещё высокие, несмотря на разрушения, были прорезаны большими арочными окнами, пустыми, как глазницы черепа, через которые проглядывало закатное небо, пылающее оранжевым и фиолетовым. Лучи солнца, пробиваясь сквозь эти окна, отбрасывали длинные, дрожащие тени на землю, и в этих тенях угадывались очертания былого величия — тонкие колонны, резные узоры, давно стёртые ветром и дождём. Воздух здесь пах влажной землёй, старым камнем и чем-то живым, настоящим, в отличие от стерильного озона геометрического леса. Шелест листьев, обычных, не кристальных, был мягким, почти успокаивающим, но в нём чувствовалась и тень заброшенности.

Лололошка, стоя рядом с Лирией, смотрел на руины с усталой надеждой в серых глазах. Его голос, хриплый от долгого молчания, прозвучал тихо, но в нём была искренняя вера в передышку.

— Думаешь, там безопасно? — спросил он, его взгляд скользил по тёмным окнам.

— Выглядит... старым. Варнер вряд ли сюда добрался.

Лирия, прищурившись, осматривала руины с привычной осторожностью, её рука лежала на рукояти арбалета, готовая к любому движению. Она медленно кивнула, её лицо оставалось сосредоточенным, но в её голосе появилась нотка облегчения, как будто лес вокруг напомнил ей о чём-то родном.

— Старое — не всегда безопасное, — ответила она, её тон был деловым, но мягче, чем обычно.

— Но стены лучше, чем ничего. По крайней мере, здесь лес снова дышит правильно. — Она сделала шаг вперёд, её хромота была заметна, но не останавливала её.

— Посмотрим. Двигайся осторожно.

Их усталость, тяжёлая, как груз на плечах, на мгновение отступила, сменяясь искрой цели. Надежда найти укрытие на ночь придала им сил, и они начали медленный подъём по склону холма, их длинные тени скользили по древним камням, освещённым последними лучами солнца. Руины возвышались над ними, молчаливые и загадочные, как стражи забытого прошлого, обещающие не только убежище, но и тайны, которые ждали своего часа.

Лололошка и Лирия осторожно шагнули через обрушившуюся арку, их тени, длинные и дрожащие, скользили по неровным камням, освещённым последними лучами заходящего солнца. Внутри башни царил полумрак, прорезанный тонкими столбами пыльного света, льющегося через высокие арочные окна, чьи пустые проёмы смотрели на мир, как глазницы древнего стража. Воздух был тяжёлым, пропитанным вековой пылью, холодным озоном, исходящим от кристальной гнили, что пробивалась сквозь трещины в камне, и едким, горьким запахом жжёной бумаги, который цеплялся за горло, как воспоминание о давней катастрофе. Их шаги, приглушённые мягким слоем пыли на полу, отдавались слабым эхом в огромном, круглом помещении, чьи стены изгибались, словно обнимая утраченное прошлое.

Они остановились, их глаза привыкали к полумраку. Вдоль стен, от пола до высокого, потрескавшегося потолка, тянулись полки, вырезанные прямо в камне, — бесконечные ряды ниш, которые должны были хранить книги, свитки, знания. Но полки были пусты, их тёмные углубления зияли, как раны, а в воздухе висела тишина, такая глубокая, что она казалась осязаемой. Лололошка подошёл к одной из полок, его пальцы скользнули по холодной поверхности, собирая серую пыль, смешанную с сажистыми пятнами. Он нахмурился, его серые глаза сузились, когда он заметил тёмные, выжженные следы, как будто огонь лизал камень, оставляя за собой лишь пепел.

— Здесь был пожар, — сказал он тихо, скорее для себя, его голос растворился в тишине, как капля в воде.

Лирия, стоявшая чуть дальше, осматривала другую полку. Её движения были медленными, но внимательными, её шрамованная рука замерла, когда она заметила, что некоторые ниши не совсем пусты. В них стояли ряды тонких каменных плит, гладких, безупречно обработанных, но лишённых каких-либо надписей или узоров. Она взяла одну в руки — плита была холодной, тяжёлой, её вес казался неестественным, как будто она впитала в себя что-то большее, чем просто камень. Лирия посмотрела на Лололошку, её зелёные глаза были полны мрачной уверенности.

— Это не всё сгорело, — сказала она, её голос был твёрд, но в нём чувствовалась горечь.

— Что-то... заменили.

Их внимание привлёк центр зала, где на возвышении возвышался массивный каменный постамент, окружённый россыпью белых мраморных осколков, блестящих в пыльном свете, как кости. На постаменте виднелись следы креплений, словно здесь когда-то стояла статуя, но теперь он был пуст, как алтарь, лишённый своего божества. Лололошка наклонился и поднял один из осколков — гладкий, изогнутый, похожий на фрагмент плаща или руки. Он повернулся к Лирии, его лицо было задумчивым, но в голосе звучала искренняя попытка понять.

— Это была библиотека. Или архив, — сказал он, взвешивая осколок в руке.

— А это, наверное, был памятник... какому-нибудь учёному. Или магу.

Лирия обвела взглядом пустые полки, каменные плиты, разбитый постамент. Её лицо, освещённое тёплым светом заката, было суровым, но в её глазах мелькнула тень печали, как будто она видела не только руины, но и их историю.

— Библиотека, в которой уничтожили слова, — произнесла она, её голос стал ниже, почти обвиняющим.

— Варнер боится не только магии. Он боится знаний, которые не может контролировать.

Они стояли в центре зала, окружённые оглушающей тишиной, нарушаемой лишь слабым свистом ветра, который врывался через пустые окна, заставляя пыль кружиться в лучах света. Ощущение святилища, некогда полного жизни и идей, но теперь осквернённого, было почти осязаемым. Лололошка почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не от холода, а от странного чувства, что это место не совсем пустое. Ему казалось, что в тишине между полками, в тенях, затаилось что-то ещё — не угроза, но эхо утраченного, которое всё ещё шептало в этих стенах, ожидая, чтобы его услышали.

Полумрак библиотеки, пронизанный тонкими столбами закатного света, казался ещё тяжелее после слов Лирии о замене. Лололошка, заинтригованный её мрачной уверенностью, медленно подошёл к одной из каменных полок, где ровными рядами, как надгробия, стояли тонкие плиты. Он протянул руку, его пальцы коснулись одной из них, и он вздрогнул от её неожиданной тяжести. Плита была холодной, её поверхность — гладкой, но не отполированной, а словно лишённой жизни, как будто камень впитал в себя смерть того, что он заменил. Лололошка с усилием вытащил плиту из ниши, её вес заставил его напрячь мышцы, и он поднёс её к ближайшему столбу света, пылинки которого кружились в багровом сиянии, как пепел.

В свете он увидел буквы. Это были не чернила, не резьба — буквы были выжжены в камне, их края слегка оплавились, уходя вглубь, словно раскалённое клеймо прошлось по поверхности, оставив следы насилия. Лололошка медленно, почти шепотом, прочёл, его голос эхом разнёсся по пустому залу, отражаясь от стен:

— Хаос — это болезнь. Порядок — это лекарство.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как сама плита. Лирия, стоявшая неподалёку, резко повернулась, её зелёные глаза вспыхнули отвращением. Она подошла ближе, её хромота не замедлила её шагов, и посмотрела на плиту, её лицо исказилось, как будто она вдохнула яд.

— Ложь, — сказала она, её голос был низким, полным сдерживаемого гнева.

— Наш мир был хаотичным, но живым. Его "лекарство" — это смерть.

Лололошка кивнул, его серые глаза всё ещё изучали плиту, как будто он пытался понять, как далеко заходит эта ложь. Он отложил её и взял другую, такую же холодную и тяжёлую. Его пальцы скользнули по выжженным буквам, и он снова прочёл, его голос стал тише, но в нём появилась нотка ужаса:

— Эмоции — это слабость. Логика — это сила.

Лирия, не говоря ни слова, шагнула к другой полке, её движения были резкими, почти яростными. Она вытащила ещё одну плиту, её руки дрожали от напряжения, когда она поднесла её к свету. Буквы, выжженные в камне, казались ранами. Она прочла, её голос был хриплым, как будто каждое слово

царапало ей горло:

— Прошлое — это ошибка. Будущее — это функция.

Она с силой поставила плиту обратно в нишу, её звон от удара о камень разнёсся по залу, как протест. Лирия повернулась к Лололошке, её глаза горели гневом.

— Он хочет, чтобы мы забыли, кем были, — сказала она, её голос дрожал от ярости.

— Чтобы стали такими же, как те олени. Пустыми. Послушными.

Лололошка, всё ещё держа вторую плиту, почувствовал, как его сердце сжалось. Он подошёл к другой полке, его движения стали медленнее, как будто он боялся того, что найдёт. Он вытащил ещё одну плиту, самую тяжёлую, и поднёс её к свету. Буквы, выжженные глубже, чем на других, казались приговором. Он прочёл, его голос стал почти шёпотом, но каждое слово падало, как удар молота:

— Воля — это иллюзия. Цель — это всё.

Он поднял взгляд на пустой постамент в центре зала, где когда-то стояла статуя — учёного, поэта, того, кто воплощал волю, эмоции, хаос. Его разум, привыкший анализировать, сложил картину воедино, и его голос, когда он заговорил, был полон холодного осознания:

— Они уничтожили статую... того, кто воплощал всё это, — он кивнул на плиту.

— И заменили его книги... этим. Это не просто пропаганда. Это... перепрограммирование. Он пытается переписать саму суть мышления.

Лирия кивнула, её кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. Она обвела взглядом бесконечные ряды каменных плит, тысячи одинаковых, мёртвых "книг", каждая из которых повторяла холодные догмы Варнера. Это была не библиотека, а мавзолей мысли, где знания были сожжены, а их пепел заменён этими монолитами лжи. Воздух, пропитанный запахом гари и пыли, казался удушающим, как сама идеология, выжженная в камне.

— Мы должны найти то, что он не смог уничтожить, — сказала Лирия, её голос стал твёрже, как вызов этому месту.

— Должно же было что-то остаться.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза загорелись искрой решимости. Они начали более целенаправленный поиск, их руки скользили по полкам, по полу, по трещинам в камне, в надежде найти хоть малейший след старого мира — что-то, что Варнер пропустил, что могло бы стать их оружием против его идеологии. Тишина зала, нарушаемая лишь их шагами и шорохом пыли, казалась теперь не просто гнетущей, а полной скрытого обещания — обещания, что даже в этом месте смерти мысли всё ещё могло быть спрятано эхо жизни.

Лололошка и Лирия двигались вдоль бесконечных полок разрушенной библиотеки, их шаги отдавались глухим эхом в пустом зале, освещённом лишь тонкими столбами багрового света, пробивавшегося сквозь арочные окна. Пыль, поднятая их движением, кружилась в воздухе, оседая на их одежде, как пепел надежды. Лололошка методично вытаскивал одну каменную плиту за другой, его пальцы, покрытые серой пылью, скользили по выжженным догмам Варнера, каждая из которых была холодным ударом по их решимости. «Порядок — это истина. Хаос — это ложь». «Единство — это сила.

Индивидуальность — это слабость». С каждым новым лозунгом его лицо мрачнело, а надежда, зажжённая словами Лирии, угасала, сменяясь гнетущим чувством поражения. Лирия, напротив, двигалась с яростной целеустремлённостью, её зелёные глаза обшаривали не только плиты, но и сами полки, трещины в стенах, неровности в камне, словно она искала не просто артефакт, а саму душу этого места. Её хромота не замедляла её, но её дыхание становилось тяжелее, как будто воздух библиотеки, пропитанный запахом гари и озона, давил на неё всё сильнее.

Внезапно Лирия замерла в самом тёмном углу зала, где свет заката едва достигал нижних полок. Её взгляд упал на одну плиту, стоявшую чуть неровно, словно её ставили в спешке или небрежности. Она опустилась на колено, её шрамованная рука осторожно потянулась к плите, и она вытащила её, чувствуя, как её тяжесть легла на её ладони. На лицевой стороне, как и ожидалось, была выжжена очередная догма: «Память — это якорь. Забвение — это крылья». Лирия нахмурилась, её губы сжались, но затем её пальцы скользнули по обратной стороне плиты, и она замерла. Поверхность не была гладкой, как у других плит, — она была шероховатой, покрытой неровными, грубыми царапинами, словно кто-то в отчаянии пытался оставить след.

— Лололошка, — позвала она тихо, её голос дрожал от сдерживаемого волнения. Он обернулся, заметив её застывшую фигуру, и быстро подошёл, его шаги ускорились, как будто он почувствовал, что они на пороге чего-то важного.

Лирия поднесла плиту к ближайшему столбу света, где пылинки кружились, как звёзды в миниатюрной вселенной. Она медленно перевернула её, и в багровом сиянии они увидели это — слова, нацарапанные грубо, но чётко, острым осколком, возможно, кристалла. Это был не выжженный, мёртвый шрифт Варнера, а живой, дрожащий, человеческий почерк, полный боли и отчаянной решимости. Лололошка наклонился ближе, его серые глаза расширились, и он прошептал:

— Что это?

Лирия, её пальцы медленно вели по царапинам, начала читать, её голос был тихим, но каждое слово звучало, как удар сердца, отражаясь от стен зала:

— Они сжигают наши души, чтобы построить свой рай. Но даже в камне останется эхо.

Она замолчала, её дыхание сбилось, а взгляд опустился ниже, где буквы становились мельче, более торопливыми, почти отчаянными. Её голос сорвался, когда она прочла подпись:

— Последний библиотекарь.

Тишина, наступившая после её слов, была оглушающей, как будто сам зал затаил дыхание. Они стояли неподвижно, глядя на плиту, которую Лирия всё ещё держала в руках. Это были не просто слова — это было завещание, крик души, которая видела, как её мир, её знания, её жизнь сжигают, и всё же нашла в себе силы оставить этот последний, непокорный след. Лололошка осторожно коснулся нацарапанных букв, его пальцы ощутили неровности камня, и ему показалось, что он касается руки того, кто это написал — человека, который, как и они, отказался подчиниться. Его сердце сжалось от скорби, но в этой скорби была искра вдохновения: они не были первыми, кто бросил вызов Варнеру.

Лирия прижала плиту к груди, как величайшую драгоценность, её глаза блестели от слёз, но это были слёзы не только скорби, но и гордости, и яростной решимости. Она посмотрела на пустой постамент в центре зала, на разбросанные осколки статуи, и прошептала, обращаясь к безымянному библиотекарю, чьё эхо они нашли:

— Мы услышали тебя. Твоё эхо... мы не дадим ему замолчать.

Её голос, дрожащий, но полный силы, растворился в тишине, но теперь эта тишина казалась другой — не гнетущей, а живой, как будто стены библиотеки, несмотря на всё, что они пережили, откликнулись на её слова. Лололошка смотрел на Лирию, на плиту в её руках, и чувствовал, как их борьба обретает новый смысл. Это была не просто месть или поиск ответов — это была борьба за таких, как этот библиотекарь, за тех, кто оставил свои следы в камне, чтобы их голоса не были забыты. Они обменялись взглядом, полным молчаливого согласия, и их поиск, теперь заряженный новой целью, стал ещё более решительным. Где-то среди этих полок, среди этих мёртвых догм, всё ещё могло скрываться что-то живое — ключ, который Последний библиотекарь спрятал для тех, кто придёт после него.

Лололошка медленно отступил от Лирии, всё ещё сжимающей плиту с посланием Последнего библиотекаря, её слова — «Мы не дадим ему замолчать» — эхом отдавались в его голове. Он обвёл взглядом круглый зал, освещённый угасающими лучами закатного света, которые падали через арочные окна, высвечивая бесконечные ряды каменных плит, пустой постамент и сажистые пятна на полках. Это место было не просто руинами — оно было местом преступления, где знания, истории, души целого народа были сожжены и заменены холодными догмами. Гнев, который он впервые почувствовал в Каменном Ручье, видя "очистку", вспыхнул снова, но теперь он был другим — не горячим, не хаотичным, а холодным, сфокусированным, как лезвие. Его разум, привыкший анализировать, видел не только утрату, но и намерение: Варнер не просто уничтожал, он переписывал саму суть мира, выжигая всё, что делало людей людьми.

Его шаги, медленные и тяжёлые, привели его к одной из полок, где его взгляд зацепился за плиту, выделявшуюся среди других. Она была чуть больше, её выжженные буквы казались глубже, как будто их вбивали в камень с особой силой. Лололошка вытащил её, его мышцы напряглись под её тяжестью, и поднёс к свету. Слова, выжженные в камне, были как приговор: «Воля одного — закон для всех». Эта фраза резонировала с его собственной борьбой — с голосом в голове, с амнезией, с Искрой, которая так долго казалась чужой. Она была квинтэссенцией тирании Варнера, его стремления подавить всякую свободу, всякий выбор. Лололошка сжал губы, его серые глаза сузились, а сердце билось ровно, но мощно, как барабан, отмеряющий начало битвы.

— Лололошка, что ты?.. — окликнула Лирия, её голос был полон тревоги, когда она заметила его напряжённую позу, его застывший взгляд, устремлённый на плиту. Она сделала шаг к нему, её хромота не замедлила её, но он не ответил.

Он медленно поднял перевязанную руку, ту самую, что столько раз приносила ему боль и страх, ту, что была источником его сомнений. Но сейчас он не боялся. Он не пытался сдержать Искру, как делал это раньше, борясь с ней, как с врагом. Вместо этого он призвал её, позволил гневу — гневу за Последнего библиотекаря, за сожжённые книги, за кристаллических оленей, за весь этот мир, задушенный порядком, — стать её топливом. Он вспомнил слова, нацарапанные на обратной стороне плиты, и почувствовал, как тепло в его руке превращается в жар, а жар — в силу.

Под повязкой вспыхнуло яркое, чистое синее свечение, пробиваясь сквозь ткань, как звезда, рвущаяся из тьмы. Свет озарил его руку, плиту, часть зала, отбрасывая дрожащие тени на стены. Лололошка коснулся камня, его пальцы легли на выжженные буквы, и в момент контакта раздался низкий, вибрирующий гул, как будто сама реальность протестовала. По поверхности плиты побежали синие трещины, похожие на молнии, разбегающиеся по стеклу. Они множились, ускорялись, и затем, с сухим, резким треском, плита рассыпалась в мелкую серую пыль, которая медленно осела на пол, как пепел сгоревшего прошлого.

Лололошка стоял, тяжело дыша, его рука всё ещё слабо светилась, а в груди пульсировало странное, горькое удовлетворение. Он смотрел на горстку пыли у своих ног, и впервые за всё время он не чувствовал ни боли, ни отката от своей силы. Это был катарсис — не опустошение, а освобождение. Он не боролся с Искрой, а направил её, сделал её своей, и в этом акте он почувствовал себя не жертвой, а воином.

Лирия смотрела на него с широко раскрытыми глазами, её лицо отражало сложную смесь эмоций. Сначала в её взгляде был страх — страх за него, за то, что его сила может выйти из-под контроля. Затем шок от того, что он только что сделал. И, наконец, её губы дрогнули, и в её зелёных глазах мелькнула тень одобрения, почти гордости. Она видела, что он сделал выбор — не просто выжить, не просто бежать, а дать отпор. Она шагнула ближе, её взгляд скользнул от пыли на полу к его всё ещё светящейся руке, и она кивнула, едва заметно, но этот жест был полон значения.

Они стояли молча над горсткой пыли, окружённые тишиной библиотеки, которая теперь казалась не такой гнетущей. Их взгляды встретились, и в этом молчании было признание: игра изменилась. Они не просто искали ответы или уцелевшие знания — они начали разрушать ложь Варнера, и этот маленький акт протеста был первым ударом. Лололошка почувствовал, как его Искра, всё ещё тёплая под повязкой, отозвалась на его решимость, как будто она тоже признала его своим хозяином. Лирия, не говоря ни слова, положила руку на плиту с посланием библиотекаря, и её взгляд обещал, что они продолжат эту борьбу — за эхо, которое нельзя заставить замолчать.

Подглава 3: Ночь в святилище

Глубокая ночь опустилась на разрушенную библиотеку, её высокие арочные окна зияли чёрными провалами, через которые лунный свет лился холодными, серебристыми потоками. Лололошка и Лирия расположились у крошечного костра в центре зала, его тёплый, живой свет отбрасывал дрожащие тени на почерневшие каменные полки. Лирия дремала, прислонившись к одной из колонн, её рука лежала на арбалете, пальцы слегка сжимали рукоять даже во сне. Лололошка сидел напротив, его серые глаза были прикованы к языкам пламени, но его мысли блуждали вокруг плиты "Последнего библиотекаря", стоявшей рядом, прислонённой к постаменту. Её нацарапанные слова всё ещё звучали в его голове, смешиваясь с горьким удовлетворением от разрушенной догмы Варнера. Тишина зала, нарушаемая лишь треском огня и слабым свистом ветра, казалась почти умиротворяющей,

убаюкивающей после дня, полного открытий и потрясений.

Внезапно Лололошка замер. Его уши уловили звук — странный, ритмичный скрежет, доносящийся снаружи. Это был не шорох листьев, не шаги человека, не рычание зверя. Это был монотонный, настойчивый звук, как будто кто-то методично скрёб камнем о камень. Он затаил дыхание, его взгляд метнулся к окнам, но в темноте ничего не было видно. Сердце ускорило ритм, а рука инстинктивно легла на перевязанную ладонь, где тлела Искра. Он осторожно толкнул Лирию, его движение было лёгким, но настойчивым. Она проснулась мгновенно, её зелёные глаза широко раскрылись, сразу сфокусировавшись, как у хищника, почуявшего угрозу. Она посмотрела на него, её брови вопросительно приподнялись.

— Слышишь? — прошептал Лололошка, его голос был едва слышен, заглушённый треском костра.

Лирия наклонила голову, прислушиваясь. Её лицо напряглось, когда она уловила тот же звук — ритмичный, механический, неестественный. Она медленно поднялась, её рука крепче сжала арбалет, и кивнула в сторону одного из арочных окон, выходящего на склон холма.

— Да... — прошептала она, её голос был полон тревоги.

— Что это?

Они бесшумно, словно тени, подкрались к окну, двигаясь в унисон, их шаги были лёгкими, чтобы не потревожить тишину. Лололошка прижался к холодной каменной стене, его сердце билось так громко, что он боялся, что оно выдаст их. Они выглянули наружу, и то, что они увидели, заставило кровь застыть в их жилах.

В холодном свете луны, усиленном слабым сиянием кристальных деревьев, стояло стадо оленей-автоматов. Их кристаллические тела переливались аметистовыми и сапфировыми оттенками, но теперь они были другими. Их пустые, тёмные глаза, которые раньше казались просто безжизненными, теперь светились ровным, зловещим фиолетовым светом — тем же цветом, что и сфера Миротворцев, которую Лололошка помнил слишком хорошо. Олени стояли полукругом перед входом в библиотеку, их фрактальные рога слабо пульсировали в такт монотонному скрежету, который они издавали, методично скребя землю и камни своими кристаллическими копытами. Их движения были синхронными, как у машин, и в этой синхронности была пугающая целеустремлённость. Они не пытались войти, не проявляли агрессии — они просто стояли, их светящиеся глаза были устремлены на вход, как будто они ждали. Или блокировали.

Лололошка почувствовал, как холодный ужас сковал его грудь. Его разум, привыкший анализировать, сложил картину воедино: всплеск его Искры, когда он уничтожил плиту, не остался незамеченным. Это был маяк, сигнал, который привёл их сюда. Эти олени не были просто жертвами — они были частью системы, стражами, дронами, запрограммированными на поиск и контроль. Он посмотрел на Лирию, её лицо было бледным в лунном свете, но её глаза горели холодной, стратегической решимостью. Она встретила его взгляд, и её шепот был полон мрачного осознания:

— Они пришли за тобой. Твоя Искра... она позвала их.

Лололошка сглотнул, его горло пересохло. Он снова выглянул в окно, на неподвижные фигуры оленей, их фиолетовые глаза, которые, казалось, смотрели прямо сквозь него.

— Они не нападают, — прошептал он, его голос дрожал, но он пытался сохранять спокойствие.

— Просто стоят.

Лирия кивнула, её взгляд скользнул по полукругу оленей, оценивая их позиции, как генерал перед битвой.

— Им и не нужно, — ответила она, её шепот был острым, как клинок.

— Они — клетка. Теперь мы заперты здесь. И они сообщат Миротворцам, где мы.

Они медленно отступили от окна, их шаги были осторожными, чтобы не нарушить тишину, которая теперь казалась угрожающей. У костра, чей свет теперь казался слабым и уязвимым перед тьмой, они остановились. Лололошка посмотрел на горстку пыли — всё, что осталось от плиты, которую он уничтожил, — и почувствовал укол вины, смешанный с решимостью. Лирия положила руку на арбалет, её пальцы сжали рукоять, но её взгляд был устремлён на Лололошку, полный молчаливого вопроса: что дальше? Их убежище, их святилище, превратилось в тюрьму, окружённую неживыми стражами, и ночь, которая обещала отдых, теперь сулила лишь нарастающий ужас.

Лололошка и Лирия отступили от окна, их тени растворились в полумраке библиотеки, где тлеющие угли их крошечного костра отбрасывали слабый, мерцающий свет на каменные полки. Они укрылись за одной из них, прижавшись к холодному камню, их дыхание было едва слышным, чтобы не выдать их присутствия. Снаружи, в лунном свете, пронизанном зловещим сиянием кристаллических деревьев, продолжался монотонный, сводящий с ума скрежет — ритмичное трение кристаллических копыт о камни. Этот звук, как тиканье часов, отсчитывал их время, вгрызаясь в нервы, словно напоминание о том, что их убежище превратилось в ловушку. Лололошка сжал перевязанную руку, чувствуя слабое тепло Искры, и его взгляд метался между тёмными окнами и Лирией, чья фигура напряжённо застыла рядом, её арбалет был наготове.

Лирия, чьё зрение было острее, медленно подалась вперёд, её зелёные глаза прищурились, когда она решилась ещё раз взглянуть в окно. Она не смотрела на стадо оленей-автоматов в целом — её взгляд остановился на одном из них, стоявшем ближе всех к входу. Его кристаллическое тело переливалось в лунном свете, но её внимание приковали его глаза — не просто пустые, тёмные кабошоны, а горящие ровным, зловещим фиолетовым светом. Она вгляделась глубже, и её дыхание сбилось. Внутри этих глаз, словно в глубине бездонного колодца, медленно вращался сложный рунический узор, пульсирующий в такт скрежету копыт. И в центре этого узора она узнала его — символ, который она видела на пропагандистских плакатах в Каменном Ручье: стилизованный глаз, заключённый в шестерёнку, холодный и всепроникающий.

Лирия резко отшатнулась от окна, её спина ударилась о каменную стену, и она прижалась к ней, её лицо побледнело ещё сильнее, а дыхание стало прерывистым, как будто она вдохнула яд. Её глаза, полные ужаса и отвращения, метнулись к Лололошке, который смотрел на неё с нарастающей тревогой.

— Лирия, что там? Что ты увидела? — прошептал он, его голос был едва слышен, заглушённый скрежетом снаружи.

Она сглотнула, её горло пересохло, и её шепот, сдавленный и полный мрачного осознания, резанул тишину:

— Глаза... В их глазах... тот же знак, что и на плакатах. Глаз Варнера.

Она сделала паузу, её взгляд скользнул по тёмному залу, как будто она искала подтверждение своим словам в тенях. Затем она посмотрела на Лололошку, её голос стал ещё тише, но каждое слово было как удар:

— Он не просто управляет ими. Он смотрит их глазами. Он использует их. Как своих шпионов. Они патрулируют лес, ищут... аномалии.

Её взгляд упал на его перевязанную руку, где под тканью всё ещё ощущалось слабое тепло Искры. Она продолжила, её голос дрожал от понимания:

— Твоя Искра... для них она как огонь в тёмной ночи. Как маяк. Твой протест... он не просто привлёк их. Он прокричал на весь лес, где ты находишься.

Лололошка замер, его сердце сжалось, как будто кто-то стиснул его ледяной рукой. Он посмотрел в темноту за окнами, где фиолетовое сияние глаз оленей казалось теперь не просто зловещим, а всепроникающим. Его разум, привыкший искать логику, сложил картину воедино. Он вспомнил "Сад Геометрии", реку под прямым углом, кристаллических оленей — всё это было не просто демонстрацией силы. Это была инфраструктура. Сеть. Деревья, животные, сама земля — всё могло быть частью системы наблюдения Варнера, его глазами и ушами, которые следили за каждым движением, каждым всплеском магии. Мир перестал быть просто опасным — он стал всевидящим, и они находились в самом его центре.

Он сжал кулаки, чувствуя, как тепло Искры под повязкой стало почти обжигающим, как будто она тоже осознавала, что выдала их. Его внутренний голос, всегда пытавшийся анализировать, теперь кричал о паранойе: каждое кристаллическое дерево за окном, каждый камень, каждый шорох мог быть частью этой системы. Он посмотрел на Лирию, её лицо было суровым, но в её глазах горела холодная решимость, как у человека, который уже сталкивался с безнадёжностью и всё равно искал выход.

— Что теперь? — прошептал он, его голос дрожал, но в нём была искра отчаяния, смешанного с решимостью.

Лирия не ответила сразу. Она снова посмотрела в окно, на неподвижные фигуры оленей, чьи глаза пульсировали фиолетовым светом, как маяки в ночи. Её шепот был твёрдым, но в нём чувствовалась тяжесть:

— Они ждут. Они знают, что мы здесь. И скоро придут Миротворцы.

Они отступили глубже в зал, подальше от окон, их тени смешались с полумраком. Тлеющие угли костра теперь казались жалкими против холодного света луны и зловещего сияния снаружи. Скрежет копыт продолжался, монотонный и неумолимый, как тиканье часов, отсчитывающих время до неизбежного. Их убежище, их святилище, стало клеткой под неусыпным взглядом Варнера, и ночь, которая должна была принести покой, превратилась в ожидание чего-то гораздо более страшного.

Глубокая ночь окутала библиотеку, её каменные стены казались ещё холоднее в слабом свете луны, льющемся через арочные окна. Тлеющие угли костра, едва заметные в центре зала, отбрасывали слабое, уязвимое тепло, которое растворялось в запахе вековой пыли и едкого озона, пропитавшего воздух. Лололошка и Лирия замерли за массивной каменной полкой в самом тёмном углу, их тела вжались в холодный камень, словно пытаясь стать его частью. Монотонный скрежет кристаллических копыт о камни снаружи не прекращался, его ритм был как пульс механического сердца, неумолимый и бесконечный. Лололошка чувствовал, как пот стекает по его спине, холодный и липкий, а его сердце билось так громко, что он боялся, что этот звук выдаст их. Его перевязанная рука, где тлела Искра, была плотно прижата к груди, как будто он мог физически подавить её тепло, её пульсацию, её предательский зов.

Внезапно скрежет стал ближе. Один из оленей-автоматов отделился от стада и подошёл к разрушенной арке входа. Он не вошёл, но остановился прямо на пороге, его кристаллическое тело отражало лунный свет, а фрактальные рога слабо пульсировали холодным, фиолетовым сиянием. Его голова медленно повернулась, и два луча света из его глаз, словно прожекторы, начали методично обшаривать зал. Лучи двигались с механической точностью, скользя по каменному полу, по пустым полкам, по разбросанным осколкам мраморной статуи. Пылинки, попавшие в их путь, вспыхивали, как крошечные звёзды, и тут же гасли, поглощённые тьмой. Лололошка вжался в стену ещё сильнее, его дыхание стало поверхностным, почти неощутимым, а пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он чувствовал, как Искра под повязкой шевельнулась, её тепло стало почти обжигающим, и он мысленно умолял её замолчать, боясь, что даже малейшая её пульсация выдаст их.

Лирия, стоявшая рядом, была неподвижна, как статуя. Её зелёные глаза, прищуренные и острые, следили за движением лучей света, её рука лежала на арбалете, но пальцы не сжимали рукоять — она знала, что любой звук, любое движение станет их концом. Её взгляд мельком скользнул к Лололошке, и она увидела его напряжённое лицо, его сжатые кулаки, его борьбу. Она понимала, что их судьба зависела от его самоконтроля, и её собственное сердце билось ровно, но тяжело, как будто она силой воли удерживала их обоих от паники.

Лучи света ползли всё ближе, их фиолетовое сияние окрасило край полки, за которой они прятались, в холодный, неживой цвет. Луч замер буквально в метре от их укрытия, освещая трещины в каменном полу, и в этот момент скрежет копыт снаружи прекратился. Тишина, наступившая следом, была оглушающей, как будто весь мир затаил дыхание. Лололошка закрыл глаза, его разум кричал, чтобы не двигаться, не дышать, не существовать. Он чувствовал, как Искра пытается вырваться, её тепло пульсировало в такт его бешено бьющемуся сердцу, и он стиснул зубы, представляя, как запирает её в клетку внутри себя. Лирия посмотрела на него, её глаза были полны молчаливого приказа: "Держись".

Она медленно, почти незаметно, покачала головой, её взгляд говорил яснее слов: "Ничего. Не дыши".Время растянулось в вечность. Луч света дрожал, как будто олень прислушивался, выискивал малейший намёк на движение. Пылинки, попавшие в его сияние, казались замороженными в воздухе, как звёзды в мёртвом космосе. Лололошка чувствовал, как его лёгкие горят от сдерживаемого дыхания, как пот заливает глаза, но он не смел даже моргнуть. Лирия, напротив, была неподвижна, её дыхание было таким лёгким, что казалось, она слилась с камнем за спиной. Её взгляд был прикован к оленю, её разум анализировал каждое его движение, каждую паузу, как стратег, готовый к любому исходу.

Наконец, после бесконечных секунд, олень отвернулся. Его лучи света медленно ушли, скользнув по полу и растворившись в темноте. Он сделал шаг назад, его кристаллические копыта снова начали скрести землю, и монотонный скрежет возобновился, как будто ничего не произошло. Олень вернулся к стаду, и его фиолетовые глаза снова уставились на вход, продолжая свою безмолвную стражу.

Лололошка позволил себе сделать судорожный, беззвучный выдох, его тело обмякло, но он всё ещё прижимался к стене, боясь пошевелиться. Лирия медленно опустила плечи, её рука всё ещё лежала на арбалете, но её взгляд был устремлён на Лололошку. Она видела его борьбу, его страх, и в её глазах мелькнула тень уважения — он выдержал. Они обменялись взглядами, полными молчаливого облегчения, но это облегчение было хрупким, как тонкий лёд. Они понимали, что это была лишь проверка, проба их невидимости. Олени всё ещё были там, их фиолетовые глаза всё ещё следили, и их убежище оставалось клеткой. Скрежет копыт продолжался, как напоминание, что время работает против них, и что эта ночь — лишь затишье перед неизбежной угрозой.

Лололошка и Лирия сидели в тени массивной каменной полки, их тела были прижаты к холодной стене библиотеки, где мрак почти полностью поглотил слабое мерцание тлеющих углей их костра. Монотонный скрежет кристаллических копыт о камни снаружи не прекращался, его ритм был как неумолимый метроном, отсчитывающий их уязвимость. Холодный лунный свет и зловещее фиолетовое сияние глаз оленей-автоматов проникали через арочные окна, отбрасывая дрожащие тени на пол. Лололошка чувствовал, как его сердце всё ещё колотится, не успев оправиться от недавнего ужаса, когда луч света оленя едва не выдал их укрытие. Но теперь к этому страху примешивалось новое ощущение — низкий, тревожный гул в груди, где тлела его Искра. Она не вспыхивала, как тогда, когда он разрушил плиту, но ворочалась, как живое существо, реагируя на чужеродную магию снаружи. Жар под повязкой на его руке становился всё сильнее, и паника начала сжимать его горло, как невидимая рука. Он инстинктивно попытался подавить Искру, загнать её глубже, но её пульсация только усилилась, словно протестуя.

Его разум метнулся к воспоминаниям — к пещере, где он потерял контроль, и адская боль отката разрывала его изнутри. Он вспомнил, как его тело стало марионеткой, подчинённой этой силе, и страх, что это повторится, охватил его. Но затем в его голове всплыли слова Лирии, произнесённые ещё в Каменном Ручье: "Мы — команда. Твоя Искра — часть нас". Он посмотрел на неё, сидящую рядом, её ровное, едва слышное дыхание было как якорь в этом хаосе. Её зелёные глаза, прищуренные и внимательные, следили за тьмой, но в них не было паники — только холодная, сосредоточенная решимость. И в этот момент в его голове зазвучала новая мысль, тихая, но настойчивая: Если я буду бороться с ней, она вырвется. Как дикий зверь в клетке. Может... может, не нужно бороться?

Лололошка закрыл глаза, его ладони сильнее вжались в холодный, шершавый камень стены за спиной. Он чувствовал его неровности, его твёрдость, его реальность, и это ощущение стало его первым якорем. Он начал медленно дышать, как учила Лирия во время их тренировок по концентрации. Вдох — глубокий, медленный, через нос, наполняя лёгкие холодным воздухом, пропитанным пылью и озоном. Выдох — длинный, почти беззвучный, отпуская напряжение. Он пытался синхронизировать своё дыхание с пульсацией Искры, которая всё ещё гудела в его груди, как далёкий гром. Вдох... выдох... Он представлял, как этот ритм становится мостом между ним и его силой, между его страхом и её хаосом.

Он сосредоточился на холоде камня под пальцами, на его грубой текстуре, которая казалась такой настоящей в этом мире, где всё было искажено. Он мысленно привязал к этому ощущению свою Искру, как будто заземляя её, направляя её энергию в твёрдость камня, а не в хаотичный всплеск. Рядом он слышал дыхание Лирии — ровное, спокойное, как маяк в бурю. Её присутствие стало вторым якорем, точкой стабильности, которая напоминала ему, что он не один. Он цеплялся за эту мысль, за её непоколебимую силу, за её веру в него.

В его голове зазвучал внутренний диалог, не приказ, а разговор, мягкий, как будто он уговаривал напуганное животное. Тише... я знаю, ты их чувствуешь. Я тоже. Этот свет, этот скрежет... они чужие. Но сейчас нужно быть тихими. Мы в безопасности. Успокойся. Он не требовал, не давил, а говорил с Искрой, как с частью себя, которой он только учился доверять. Он представлял её как поток, текущий внутри него, и вместо того чтобы запирать его, он направлял его, позволяя течь медленно, ровно, как река, а не буря.

Медленно, очень медленно, тревожный гул в его груди начал стихать. Пульсация Искры стала ровнее, как дыхание спящего зверя. Жар, который обжигал его руку, сменился знакомым, мягким теплом, как от тлеющего угля. Лололошка почувствовал, как его тело расслабляется, как напряжение в мышцах отступает, оставляя за собой невероятную усталость, но и триумф. Он смог. Он не победил Искру, не подавил её — он договорился с ней, нашёл хрупкое равновесие. Его глаза открылись, и он увидел слабое синее свечение под повязкой, которое на мгновение проступило, но тут же угасло, как будто Искра тоже признала этот момент.

Лирия всё это время молча наблюдала за ним. Она видела его напряжённое лицо, сжатые челюсти, его медленное, сосредоточенное дыхание. Она заметила, как его плечи постепенно опустились, как его кулаки разжались, и как слабое синее сияние, которое начало было проступать под повязкой, исчезло. Она не знала, что именно он делал, но видела результат. Её губы дрогнули в едва заметной улыбке, и она медленно положила руку ему на плечо — жест молчаливого одобрения, полный тепла и поддержки. Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были усталыми, но в них горела искра гордости. Он кивнул, едва заметно, и в этом жесте было признание: он прошёл важный урок, и они оба знали, что это только начало.

Скрежет копыт снаружи продолжался, но теперь он казался чуть менее угрожающим, как будто их маленькая победа над внутренним хаосом дала им передышку. Они всё ещё были в ловушке, всё ещё под взглядом Варнера, но Лололошка чувствовал, что теперь у него есть нечто большее — не просто сила, а начало её контроля. И с этим знанием ночь, какой бы долгой она ни была, уже не казалась такой безнадёжной.

Ночь тянулась, как бесконечная пропасть, её тишина была пропитана монотонным скрежетом кристаллических копыт, который эхом отдавался в разрушенной библиотеке. Лололошка сидел, прислонившись к холодной каменной стене, его тело было истощено после ментальной борьбы с Искрой. Его дыхание, всё ещё ровное, но тяжёлое, выдавалось лёгкими облачками пара в холодном воздухе. Его серые глаза, подёрнутые усталостью, смотрели в темноту, где слабое сияние луны и зловещий фиолетовый свет глаз оленей смешивались в тревожной игре теней. Лирия сидела рядом, её фигура была напряжённой, как натянутая тетива. Её зелёные глаза не отрывались от тёмных проёмов арочных окон, её рука лежала на арбалете, готовая к любому движению. Тлеющие угли их костра, почти угасшие, отбрасывали слабое тепло, которое казалось жалким против холода ночи и угрозы снаружи.

Время текло мучительно медленно, каждый скрежет копыт был как удар по натянутым нервам. Лололошка чувствовал, как его тело дрожит от усталости, но его разум всё ещё был настороже, цепляясь за хрупкое равновесие, которое он только что обрёл с Искрой. Его перевязанная рука лежала на колене, и он ощущал слабое, тёплое присутствие силы, теперь спокойной, как спящий зверь. Лирия, не поворачивая головы, бросала на него короткие взгляды, её лицо было суровым, но в её глазах мелькала тень облегчения — она знала, что он справился с самым сложным.

Внезапно звук снаружи изменился. Скрежет стал менее ритмичным, его монотонность нарушилась, как будто механизм начал давать сбой. Лололошка напрягся, его сердце снова ускорило ритм, а Лирия медленно подняла руку, призывая к тишине. Скрежет замедлился, затем затих совсем, оставив после себя оглушающую тишину, которая казалась ещё более угрожающей. Они обменялись взглядами, полными тревожного ожидания, и медленно, бесшумно подползли к краю полки, чтобы выглянуть в окно.

В холодном свете луны они увидели, как фиолетовое сияние в глазах оленей-автоматов начало мерцать, словно свечи, задуваемые ветром. На мгновение стадо замерло в полной неподвижности, их кристаллические тела казались статуями, застывшими в геометрическом лесу. Затем один из оленей, стоявший ближе всех к входу, встряхнул головой, его фрактальные рога дрогнули, издав тихий, растерянный звук — почти живой, как будто он очнулся от долгого сна. Его движения стали менее механическими, более естественными, словно что-то внутри него пробудилось. По этому сигналу всё стадо, синхронно, но уже без жуткой точности, развернулось и начало отступать в лес. Их шаги теперь были не машинным хрустом, а обычным стуком копыт, мягким и неровным. Через минуту их силуэты растворились в темноте, и только слабое сияние кристаллических деревьев напоминало о их присутствии.

Лололошка медленно выдохнул, его дыхание было дрожащим, как будто он только сейчас осознал, что сдерживал его всё это время. Напряжение, сковывавшее его тело, хлынуло наружу, и он буквально сполз по стене, его ноги подогнулись от усталости. Он сел на пол, его голова откинулась назад, касаясь холодного камня, и на его лице появилась слабая, усталая улыбка. Он посмотрел на свою перевязанную руку, где Искра теперь была лишь мягким теплом, и почувствовал, как внутри него разливается горькое, но глубокое удовлетворение. Он смог. Он удержал её, не позволил ей выдать их, и это была его победа — не над врагом, а над самим собой.

Лирия, всё ещё стоя у окна, долго смотрела в темноту, её глаза обшаривали лес, убеждаясь, что угроза действительно миновала. Удовлетворившись, она повернулась к Лололошке и медленно подошла, её хромота была едва заметна в её уверенных движениях. Она опустилась на колено рядом с ним, её лицо, освещённое первыми лучами рассвета, пробивавшимися через окна, было усталым, но мягким, лишённым её обычной суровости. Она посмотрела на него, её взгляд был полон нового

уважения.

— Ты справился, — сказала она тихо, её голос был лишён привычной резкости, в нём звучала искренняя поддержка.

Лололошка слабо кивнул, его голос был хриплым от усталости:

— Я... я не боролся с ней. Я говорил с ней.

Лирия наклонила голову, её глаза сузились, но не от недоверия, а от интереса. Она понимала, что он открыл нечто важное, и её губы дрогнули в лёгкой улыбке.

— Значит, Элдер был прав, — произнесла она, её голос стал чуть теплее.

— Силу не нужно ломать. Её нужно... приручать.

Она положила руку ему на плечо, её шрамованные пальцы сжали его ткань куртки — жест, который был не просто поддержкой, а признанием его как равного, не только в бою, но и в этом странном, опасном танце с магией. Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны усталости, но в них горела искра гордости. Он чувствовал, как их связь, их команда, стала крепче этой ночью.

Они сидели в тишине, наступающий рассвет заливал зал мягким, золотистым светом, который казался благословением после долгой, угрожающей ночи. Тишина, которая теперь окружала их, была не гнетущей, а живой, полной обещания. Угроза миновала, они выжили, и они стали сильнее. Лололошка чувствовал, как его тело ноет от усталости, но его разум был ясен, как никогда. Он знал, что эта ночь изменила его, и что их путь, каким бы опасным он ни был, теперь освещён маленькой, но значимой победой.

Подглава 4: Эхо в камне

Первые лучи рассвета пробивались сквозь высокие арочные окна библиотеки, разрезая полумрак зала тонкими золотыми полосами. Пылинки, поднявшиеся в воздух, танцевали в этом мягком свете, как крошечные искры надежды, оседая на холодных каменных полках. Костёр, почти угасший, оставил лишь горстку тлеющих углей, чьё слабое тепло растворялось в прохладе утра. Лололошка и Лирия сидели, прислонившись к шершавой каменной стене, их тела были истощены долгой ночью, полной страха и напряжения. Тишина, наступившая после ухода кристаллических оленей, была не гнетущей, а благословенной, как глубокий вдох после долгого погружения под воду. Запах остывающего камня, смешанный с лёгкой горчинкой пепла, наполнял воздух, создавая ощущение хрупкого, но драгоценного покоя.

Лололошка смотрел на свою перевязанную руку, где под тканью ощущалось ровное, почти успокаивающее тепло Искры. Его серые глаза, подёрнутые усталостью, были задумчивы, а лицо — бледное, но с едва заметной улыбкой, как будто он всё ещё переживал внутренний триумф. Лирия сидела рядом, её шрамованная рука покоилась на колене, а взгляд был устремлён на тлеющие угли, но её поза была расслабленной, впервые за эту ночь. Молчание между ними было не неловким, а наполненным пережитым — общей борьбой, общей победой.

Лололошка нарушил тишину первым, его голос был тихим, хриплым от усталости, но полным задумчивости:

— Она... Искра... она чувствовала их, — начал он, его взгляд не отрывался от повязки.

— Эту фиолетовую магию. Её тянуло к ней, как мотылька на огонь. Я сначала испугался, хотел снова... запереть её.

Он сделал паузу, его пальцы невольно сжались, как будто он всё ещё ощущал тот тревожный гул в груди. Он посмотрел на Лирию, ища в её лице подтверждение, что его слова имеют смысл.

— Но потом я подумал... это же часть меня, — продолжил он, его голос стал чуть увереннее, как будто он пытался объяснить не только ей, но и себе.

— Глупо воевать с собственной рукой. Я попытался... не знаю... договориться.

Лирия повернула голову, её зелёные глаза внимательно изучали его. Она не перебивала, её лицо было серьёзным, но в её взгляде не было ни тени осуждения. Она слушала, как будто каждое его слово было важным, как будто она видела в нём не просто новичка, а человека, который нащупал что-то глубокое, почти священное. Лололошка продолжил, его голос стал тише, но в нём чувствовалась искренняя попытка осмыслить:

— Я сосредоточился на твоём дыхании. На холодном камне под пальцами. Пытался показать ей, что мы здесь, в реальности, а не там, в этом... гуле. Я говорил ей, что нужно быть тихой. И она... послушалась.

Он замолчал, его плечи опустились, как будто этот рассказ выжал из него последние силы. Его взгляд упал на плиту "Последнего библиотекаря", всё ещё стоявшую рядом, и он почувствовал, как внутри него шевельнулась тихая гордость — не за разрушение, а за этот маленький, но значимый шаг к контролю.

Лирия молчала, её глаза всё ещё были прикованы к нему, но теперь в них появилось новое, глубокое уважение. Она видела, как он боролся, как его лицо напрягалось в темноте, как он медленно, но верно находил путь к своей силе. Она вспомнила слова своего отца, Элдера, о том, как магия требует не только силы, но и мудрости, и в этот момент она поняла, что Лололошка, сам того не осознавая, прикоснулся к этой мудрости. Она наклонилась чуть ближе, её голос был тихим, но весомым, лишённым привычной резкости:

— Ты учишься.

Лололошка посмотрел на неё, его брови слегка приподнялись, как будто он не ожидал такой лаконичной, но значимой похвалы. Его голос был хриплым, полным сомнения:

— Думаешь, это сработает снова?

Лирия сделала паузу, её взгляд стал задумчивым, как будто она мысленно вернулась к урокам своего отца. Она медленно кивнула, её слова были простыми, но полными убеждённости:

— Элдер говорил, что любая сила подобна дикому животному. Можно держать его в клетке, и однажды оно её сломает. А можно... заслужить его доверие. Похоже, ты нашёл правильный путь. Но он будет долгим.

Она поднялась, её хромота была едва заметна в её уверенных движениях. Она протянула ему руку, её шрамованные пальцы были открыты в жесте поддержки. Лололошка посмотрел на неё, его лицо всё ещё было бледным от усталости, но в его глазах зажглась искра благодарности. Он принял её руку, и она помогла ему встать, её хватка была твёрдой, но тёплой. Этот простой жест был больше, чем помощь — это было признание их новой динамики. Она всё ещё была лидером, но теперь она видела в нём не просто спутника, а равного партнёра, который начинает свой путь к пониманию собственной силы.

Они стояли в центре зала, окружённые мягким светом рассвета, который заливал библиотеку золотыми лучами. Пылинки, танцующие в воздухе, казались живыми, как эхо их победы. Запах остывающего камня и пепла теперь был не гнетущим, а успокаивающим, как напоминание о том, что они пережили ночь и стали сильнее. Тишина, наступившая после ухода оленей, была их союзником, давая им пространство для рефлексии и восстановления. Лололошка и Лирия обменялись взглядом, полным молчаливого понимания, и в этот момент они знали, что готовы продолжить — искать ответы, скрытые в этих стенах, и бороться за эхо, которое нельзя заставить замолчать.

Утренний свет заливал разрушенную библиотеку, его золотые лучи пробивались сквозь высокие арочные окна, рассеивая полумрак и высвечивая танцующие пылинки, которые кружились в воздухе, как звёзды в миниатюрной вселенной. Каменные полки, покрытые следами пожара и пылью веков, казались менее угрожающими в этом мягком сиянии, а запах остывшего камня и лёгкой горечи пепла стал почти умиротворяющим. Лололошка и Лирия, отдохнувшие после долгой ночи, приступили к методичному осмотру зала. Лирия двигалась вдоль стен, её шрамованные пальцы скользили по трещинам и швам в поисках тайных ходов или скрытых ниш, её зелёные глаза были прищурены от сосредоточенности. Лололошка, всё ещё под впечатлением от слов "Последнего библиотекаря", вернулся к месту, где он уничтожил каменную плиту Варнера. Он опустился на корточки, его пальцы осторожно перебирали серую пыль и мелкие осколки, надеясь найти хоть что-то, что могло уцелеть в этом осквернённом святилище.

Его внимание привлек один осколок, крупнее остальных, скрытый под слоем пыли. Это был не холодный, гладкий камень догм Варнера, а фрагмент чего-то другого — возможно, мраморной стелы или древней таблички. Его поверхность была покрыта изящной, витиеватой резьбой, вырезанной с такой тонкостью, что она казалась живой даже спустя века. Лололошка осторожно сдул пыль, и солнечный луч, скользнувший по осколку, высветил символы, которые отличались от грубых, выжженных букв пропаганды. Они были мягкими, текучими, как будто вырезаны рукой, полной благоговения. Он поднёс осколок ближе к свету, его серые глаза сузились, когда он начал разбирать древние знаки, и его голос, тихий и полный трепета, нарушил тишину зала:

— ...ибо время — не река, а океан возможностей, и каждый выбор создаёт новую волну, что расходится в вечности...

Он замолчал, перечитывая слова про себя, его пальцы невольно сжали осколок. Эта фраза, такая простая и одновременно глубокая, резонировала с чем-то внутри него — с его амнезией, с его борьбой за контроль над Искрой, с его ощущением, что он стоит на перекрёстке бесконечных путей. Эти слова были полной противоположностью холодному фатализму догм Варнера, которые отрицали выбор, волю, саму суть свободы. Лололошка поднял взгляд на Лирию, которая, услышав его голос, подошла ближе, её шаги были лёгкими, но настороженными.

— Что это значит? — спросил он, его голос был полон любопытства, смешанного с благоговением.

Лирия опустилась на одно колено рядом с ним, её зелёные глаза внимательно изучали осколок. Её губы дрогнули в лёгкой, почти ностальгической усмешке, как будто она узнала что-то знакомое.

— Старая философия, — сказала она, её голос был мягким, но в нём чувствовалась глубина.

— Учения о Голосе Времени. Элдер любил цитировать эти строки.

Лололошка нахмурился, его взгляд метнулся от осколка к её лицу.

— Голос Времени? — переспросил он, его голос стал чуть резче, как будто он пытался ухватить ускользающую истину.

Лирия кивнула, её лицо стало серьёзным, а взгляд — задумчивым, как будто она вспоминала уроки своего отца.

— Идея о том, что нет одного предначертанного пути, — объяснила она, её слова были медленными, но весомыми.

— Мир — это бесконечный выбор. Каждый шаг, каждое решение создаёт новую возможность, новую волну. Варнер ненавидит эту философию больше всего на свете. Для него есть только одна правильная временная линия — его. Один закон. Один порядок. Всё остальное — хаос, который нужно выжечь.

Она сделала паузу, её взгляд скользнул по рядам каменных плит, чьи выжженные догмы — «Воля — это иллюзия», «Память — это якорь» — теперь казались ещё более мёртвыми в свете утреннего солнца. Лололошка посмотрел на обломок в своей руке, затем на бесконечные ряды догм, и его разум сложил картину воедино. Это была не просто борьба за власть или свободу — это была война идей, война за саму природу реальности. Философия "Голоса Времени" утверждала, что каждый выбор имеет значение, что каждый человек может создавать будущее, в то время как Варнер стремился заковать мир в единственную, неизменную форму. Лололошка понял, почему "Последний библиотекарь" боролся до конца, почему он оставил своё послание в камне. Они защищали не просто книги, а саму возможность выбора, саму суть свободы.

Он осторожно провёл пальцами по резьбе, чувствуя её мягкие, текучие линии, такие живые по сравнению с грубыми, оплавленными буквами догм. Его сердце сжалось от благоговения, смешанного с решимостью. Этот осколок был больше, чем улика — он был знаменем, символом того, за что они борются. Лололошка бережно убрал его в свой рюкзак, его движения были медленными, почти ритуальными. Он посмотрел на Лирию, и в его глазах горела новая искра — не только силы, но и понимания.

— Это больше, чем слова, — сказал он тихо, его голос был полон убеждённости.

— Это... ответ. Почему он боится знаний. Почему он боится нас.

Лирия кивнула, её взгляд был твёрдым, но в нём мелькнула тень гордости за него. Она поднялась, её шрамованная рука легла на рукоять арбалета, но её поза была спокойной, как будто она чувствовала, что они только что нашли нечто большее, чем оружие.

— Тогда держи это знамя крепко, — сказала она, её голос был мягким, но в нём чувствовалась сила.

— Потому что Варнер сделает всё, чтобы его уничтожить.

Они стояли в центре зала, окружённые утренним светом, который теперь казался не просто красивым, а символичным, как будто само время откликнулось на их находку. Тишина библиотеки, наполненная эхом их слов, была не гнетущей, а живой, как будто стены всё ещё хранили отголоски древней мудрости. Лололошка и Лирия обменялись взглядом, полным молчаливого согласия, и в этот момент они знали, что их борьба только что обрела новый, более глубокий смысл.

Утренний свет заливал разрушенную библиотеку, его золотые лучи струились сквозь высокие арочные окна, высвечивая изящные трещины в каменных полках и танцующие в воздухе пылинки, которые казались живыми в этом мягком сиянии. Тишина зала, пропитанная запахом остывшего камня и лёгкой горчинкой пепла, была не гнетущей, а торжественной, как будто сами стены ждали, что произойдёт дальше. Лололошка стоял в центре зала, его пальцы всё ещё сжимали обломок мраморной стелы с резьбой о "Голосе Времени". Его серые глаза, подёрнутые усталостью, но горящие новой ясностью, медленно скользили по изящным, витиеватым символам, а затем переместились к рядам холодных, выжженных плит Варнера, чьи догмы — «Порядок — это лекарство», «Логика — это сила» — теперь казались ему не просто пропагандой, а оковами, наложенными на саму суть реальности. Он видел не просто разные носители информации, а две противоборствующие вселенные: одну, полную возможностей и свободы, и другую, задушенную единственным, неизменным путём.

Лололошка медленно поднялся на ноги, его движения были размеренными, но в них чувствовалась новая уверенность. Он повернулся к Лирии, которая стояла неподалёку, её шрамованная рука покоилась на рукояти арбалета, а зелёные глаза внимательно следили за ним. В его взгляде не было гнева, только холодное, ясное понимание, которое он теперь готов был озвучить. Его голос, твёрдый и спокойный, нарушил тишину зала, отражаясь от каменных стен:

— Теперь я понимаю, — начал он, его слова были медленными, как будто он взвешивал каждое из них.

— Все эти догмы... "Порядок — это лекарство", "Логика — это сила"... Он боится не хаоса. Он боится выбора.

Он сделал шаг вперёд, обведя рукой зал, его жест охватил и плиты Варнера, и обломок в его руке, и даже тлеющие угли их костра, где всё ещё стояла плита "Последнего библиотекаря".

— Каждая книга, которую он сжёг, — продолжил он, его голос стал чуть громче, но всё ещё был полон сдержанной силы, — это не просто история. Это была другая возможность. Другой путь. Другая волна в океане, о которой здесь написано. А он хочет, чтобы осталась только одна. Его.

Лирия смотрела на него, её лицо было суровым, но в её глазах зажглось глубокое уважение. Она видела, как он изменился за эту ночь, как его личная борьба с Искрой и его амнезией переросла в осознание чего-то большего. Она медленно кивнула, её движения были такими же размеренными, как его слова, и в её голосе, когда она заговорила, не было привычной резкости, только стальная решимость:

— Именно поэтому мы должны его остановить, — сказала она, её слова были простыми, но в них чувствовалась непреклонность.

— Не только ради мести за прошлое. А ради того, чтобы у этого мира... было будущее. Любое. Но не то, которое он выжигает на камне.

Лололошка посмотрел на плиту "Последнего библиотекаря", её грубо нацарапанные слова всё ещё горели в его памяти: «Они сжигают наши души, чтобы построить свой рай». Он почувствовал, как его сердце сжалось от боли, но эта боль была не разрушительной, а созидательной. Он повернулся к Лирии, его голос стал тише, но в нём была новая сила:

— Ради него, — сказал он, указывая на плиту.

— И ради всех, у кого отняли право выбирать.

Лирия сделала шаг ближе, её взгляд был твёрдым, но в нём мелькнула тень тепла, как будто она видела в нём не только спутника, но и того, кто разделяет её миссию на самом глубоком уровне. Они стояли посреди этого мавзолея мысли, окружённые рядами плит, которые теперь казались не просто символами угнетения, а вызовом, который они приняли. Их первая клятва, данная в пылу боли и мести, была личной, полной гнева. Эта новая клятва не была произнесена вслух, но скреплена их общим пониманием, их молчаливым согласием. Они больше не были просто мстителями — они стали защитниками свободы воли, хранителями права каждого человека создавать свои волны в океане времени.

Лололошка бережно убрал обломок с надписью о "Голосе Времени" в свой рюкзак, рядом с плитой "Последнего библиотекаря". Эти реликвии были их знаменем, их связью с теми, кто боролся до них. Он застегнул рюкзак, его движения были медленными, почти ритуальными, как будто он закреплял этот момент в своей памяти. Лирия положила руку на своё оружие, её поза была готова к движению, но её взгляд был устремлён на Лололошку. Они обменялись решительным взглядом, в котором не было нужды в словах. Пора было двигаться дальше, покинуть этот зал, но теперь они несли с собой не только надежду, но и ясное понимание того, за что они сражаются.

Утренний свет, заливающий библиотеку, теперь казался не просто светом, а символом их прозрения. Тишина зала была не тишиной смерти, а тишиной перед новым началом. Они повернулись к выходу, их шаги были лёгкими, но уверенными, и стены библиотеки, казалось, шептались за их спинами, храня эхо их новой клятвы.

Утренний свет струился сквозь арочные окна библиотеки, его золотые лучи мягко касались потрескавшихся каменных полок, высвечивая следы пожара и танцующие в воздухе пылинки. Запах остывшего пепла и холодного камня наполнял зал, создавая атмосферу торжественной тишины, как будто само время остановилось, чтобы стать свидетелем этого момента. Лололошка и Лирия собрали свои скудные пожитки, их рюкзаки были готовы к новому пути. Лирия стояла у разрушенной арки выхода, её шрамованная рука покоилась на рукояти арбалета, а зелёные глаза внимательно осматривали геометрический лес снаружи, убеждаясь, что угроза не вернулась. Лололошка, однако, задержался в центре зала, его взгляд был прикован к плите "Последнего библиотекаря", прислонённой к пустому постаменту. Нацарапанные слова — «Они сжигают наши души, чтобы построить свой рай. Но даже в камне останется эхо» — горели в его памяти, как маяк, указывающий путь.

Он замер, его серые глаза, подёрнутые усталостью, но полные решимости, изучали плиту. В его груди шевельнулось чувство, которое он не мог выразить словами — смесь благоговения, ответственности и тихой скорби. Он чувствовал, что не может просто уйти, оставив этот зал, это святилище, без ответа. Лирия, обернувшись, заметила его неподвижность и остановилась, её взгляд смягчился, как будто она понимала, что сейчас произойдёт нечто важное. Она не сказала ни слова, лишь молча наблюдала, её присутствие было тёплой, но ненавязчивой поддержкой.

Лололошка медленно подошёл к догорающему костру, где тлеющие угли всё ещё хранили слабое тепло. Он опустился на корточки, его пальцы осторожно коснулись пепла, и он выбрал уголёк — маленький, ещё тёплый, но уже не обжигающий, оставляющий на коже мягкий, чёрный след. Он сжал его в руке, чувствуя его хрупкость, его тепло, как будто этот уголёк был последним дыханием огня, который они разожгли в эту ночь. Его движения были медленными, почти ритуальными, как будто он готовился к священнодействию.

Он вернулся к плите и опустился на одно колено перед ней, словно перед надгробием. Его взгляд скользил по дрожащим, нацарапанным словам, оставленным неизвестным человеком, который вложил в них всю свою веру, всю свою борьбу. В его голове звучал внутренний монолог, тихий, но ясный: Ты не знал, найдут ли твои слова кого-то. Ты писал их в темноте, в одиночестве, зная, что можешь не дожить до рассвета. Но мы здесь. Мы нашли тебя. Он чувствовал связь через время, как будто этот безымянный библиотекарь протянул ему руку из прошлого, и теперь Лололошка должен был ответить.

Сжимая уголёк, он начал писать, его рука двигалась медленно, старательно, подражая неровному, но полному жизни стилю оригинальной надписи. Уголь оставлял хрупкий, чёрный след на холодной поверхности камня, контрастирующий с вечными, нацарапанными словами. Он вывел всего два слова, простых, но тяжёлых, как клятва: «Эхо услышано».

Лололошка отстранился, его взгляд задержался на плите. Две надписи теперь жили на ней: одна — вечная, вырезанная в камне, крик из прошлого, полный отчаяния и надежды; другая — временная, хрупкая, написанная углем, ответ из настоящего, полный решимости. Он провёл пальцем по своему следу, оставляя на коже чёрную полосу, как метку этого момента. Его сердце сжалось от смеси скорби и гордости. Он не забрал плиту с собой — она должна была остаться здесь, в этом святилище, как памятник, как свидетельство того, что жертва библиотекаря не была напрасной.

Он поднялся, его движения были тяжёлыми от усталости, но в них чувствовалась новая сила. Он повернулся к Лирии, которая всё это время молча наблюдала, её зелёные глаза были полны глубокого понимания. Она посмотрела на плиту, затем снова на него, и её губы дрогнули в лёгкой, но искренней улыбке.

— Теперь он не один, — сказала она тихо, её голос был мягким, но в нём звучала непреклонная вера.

Лололошка кивнул, его голос был твёрд, несмотря на усталость:

— И мы тоже.

Они обменялись взглядом, полным молчаливого согласия, как будто их души скрепили ещё одну, не произнесённую вслух клятву. Лололошка убрал уголёк в карман, как напоминание об этом моменте, и они вместе направились к выходу. Утренний свет, заливающий зал, теперь казался не просто светом, а обещанием нового начала. Они вышли из библиотеки, оставляя за спиной этот диалог сквозь время, но унося с собой его эхо — эхо, которое они поклялись нести дальше, чтобы оно никогда не замолчало.

Утреннее солнце поднималось над горизонтом, его яркие лучи заливали разрушенную библиотеку, превращая её из тёмного мавзолея в величественный памятник, чьи потрескавшиеся стены сияли, как древний храм. Золотой свет струился сквозь арочные окна, высвечивая пылинки, которые кружились в воздухе, словно звёзды, приветствующие новый день. Лололошка и Лирия стояли у выхода, их рюкзаки были собраны, оружие наготове, но их взгляды задержались на башне, которая теперь казалась не руинами, а свидетельством их преображения. Запах свежего утреннего воздуха, смешанный с лёгкой горчинкой пепла, наполнял их лёгкие, и в этом дыхании было ощущение нового начала. Они обменялись молчаливым взглядом, полным решимости, и, не говоря ни слова, кивнули друг другу, словно скрепляя невидимую клятву. Они повернулись спиной к библиотеке, оставляя за собой её эхо, и начали спускаться с холма.

Геометрический лес встретил их знакомой, но всё ещё чуждой картиной: деревья, изогнутые под идеальными углами, их кристаллические ветви сверкали в утреннем свете, а река, текущая по прямой линии, отражала небо с неестественной чёткостью. Но теперь Лололошка и Лирия смотрели на этот мир другими глазами. Там, где раньше был страх перед неестественным порядком или невольное восхищение его странной красотой, теперь в их взглядах читались холодный анализ и сдержанный гнев. Они шли молча, их шаги были ровными, но твёрдыми, как будто каждый из них был заявлением о том, что они не сломлены.

Лололошка остановился, его взгляд зацепился за дерево-спираль, чьи ветви закручивались в идеальной математической гармонии. Он смотрел на него, его серые глаза сузились, и его голос, тихий, но полный убеждённости, нарушил тишину:

— Раньше я видел в этом... странную красоту, — сказал он, указывая на дерево.

— Теперь я вижу насилие.

Лирия остановилась рядом, её рука легла на рукоять ножа, висевшего на поясе. Она кивнула, её зелёные глаза были прищурены, но в них не было ненависти — только холодная ясность.

— Каждое такое дерево, каждый прямой угол — это шрам на теле мира, — ответила она, её голос был твёрдым, но в нём чувствовалась глубокая боль.

— И мы знаем, кто его оставил.

Они продолжили идти, их шаги отдавались мягким эхом среди кристаллических деревьев, но теперь этот лес не казался им непроницаемой стеной. Он был вызовом, картой их борьбы, напоминанием о том, что они противостоят не просто врагу, а целой системе, которая стремилась задушить саму суть жизни. Они вышли на край леса, где дорога, ведущая к гробнице Гектора, открывалась перед ними, уходя в даль, где горизонт растворялся в дымке.

Лололошка остановился, его взгляд устремился вдаль, туда, где их ждала следующая цель. Его разум, теперь ясный и острый, перебирал всё, что они узнали в библиотеке. Раньше гробница Гектора была для него просто точкой на карте, смутной надеждой найти ответы на вопросы о себе, о своей амнезии, о своей Искре. Но теперь он видел её иначе. Воскресить Гектора — это значило не просто найти сильного союзника. Это значило вернуть в мир силу, которая воплощала другую философию — философию выбора, хаоса, жизни, ту самую, что пела о "нескладных песнях", как говорила Элара в Каменном Ручье. Он чувствовал, как его Искра, тёплая и спокойная под повязкой, отозвалась на эту мысль, как будто соглашаясь с его решимостью.

Лирия остановилась рядом, её взгляд тоже был устремлён на дорогу. Она повернулась к нему, её лицо было суровым, но в её глазах горело полное доверие.

— Путь будет долгим, — сказала она, её голос был спокойным, но в нём чувствовалась непреклонность.

Лололошка кивнул, его серые глаза встретили её взгляд, и в его голосе была новая сила, рождённая их открытиями:

— Знаю. Но теперь я понимаю, куда мы идём. И зачем.

Лирия посмотрела на него, и её губы дрогнули в лёгкой, но искренней улыбке. Она сделала шаг ближе, её слова были тихими, но полными силы:

— Мы идём возвращать этому миру его песни. Даже если они будут нескладными.

Её слова, отсылка к Эларе и её идее "живого хаоса", повисли в воздухе, как обещание. Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось от тепла, от чувства, что они не просто союзники, а носители одной мечты. Они обменялись решительным взглядом, их дух был силён, несмотря на измотанные тела и скудные припасы. Они сделали первый шаг на дорогу, их фигуры были маленькими в огромном, искажённом мире, но их шаги были уверенными, как будто они несли с собой свет библиотеки, её эхо, её клятву.

Лес окружал их, его кристаллические деревья сверкали в утреннем свете, но теперь они казались не такими угрожающими. Воздух был чистым, напоённым запахом земли и смолы, и в нём чувствовалось дыхание нового начала. Дорога уходила вдаль, к гробнице Гектора, но теперь это была не просто цель, а война за душу реальности. Лололошка и Лирия шли вперёд, их силуэты растворялись в дымке горизонта, но их эхо, как и эхо "Последнего библиотекаря", продолжало звучать.

Конец эпизода.

Подглава 1: Порог Древних

Лололошка и Лирия пробирались через последние ряды кристаллических деревьев "Сада Геометрии", их шаги были осторожными, но уверенными, а дыхание — тяжёлым от долгого пути. Звон ветвей, отражавших солнечный свет в резких, неестественных углах, постепенно затихал, как будто лес отпускал их из своей хватки. Они вышли на открытое пространство, и воздух мгновенно изменился. Густой, пропитанный металлическим привкусом озон сменился прохладной, чистой свежестью, пахнущей влажным камнем, вековым мхом и чем-то ещё — тонким, почти электрическим ароматом, который не был ни гнилью, ни разрушением, а скорее эхом дремлющей, древней магии. Тишина, окружившая их, была не гнетущей, как в искажённом лесу, а торжественной, как в священном месте, где само время затаило дыхание.

Они остановились, их взгляды невольно устремились вверх. Перед ними возвышались руины гробницы Гектора — не просто развалины, а циклопические арки из тёмного, почти чёрного камня, которые вздымались в небо так высоко, что их вершины растворялись в низких, медленно плывущих облаках. Камни были гладкими, но не полированными, а словно выточенными самим временем, их поверхность покрывали ковры серебристо-зелёного мха, который пульсировал мягким, ровным светом, как дыхание спящего великана. Каждая арка была массивной, но изящной, её изгибы казались одновременно естественными и рассчитанными с математической точностью. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь облака, играли на мхе, создавая иллюзию, что руины живые, что они дышат в унисон с миром. Тишина была абсолютной, но в ней чувствовалась скрытая энергия, как будто сами камни ждали, чтобы их тайны были разгаданы.

Лирия, движимая своим чутьём, сделала шаг вперёд и осторожно коснулась одной из арок. Её шрамованные пальцы погрузились в светящийся мох, и она замерла, её зелёные глаза расширились от удивления. Мох был тёплым, живым, его текстура была мягкой, но упругой, как кожа живого существа. Под её пальцами текла чистая, спокойная энергия, не похожая на хаотичную магию её народа или на холодную, выжженную силу Варнера. Это была сила, которая не боролась с природой, а сосуществовала с ней, как старый лес, что хранит свои секреты.

Лололошка, стоявший чуть позади, был захвачен другим аспектом руин. Его взгляд инженера, привыкший видеть порядок в хаосе, остановился на основании арки. Он подошёл ближе и провёл рукой по холодному камню, его пальцы проследили линии вырезанных рун. Эти символы были не похожи на грубые, властные метки Варнера, которые он видел в библиотеке. Они были изящными, невероятно сложными, переплетались друг с другом, образуя узоры, напоминающие одновременно корни древнего дерева, звёздные карты и электрические схемы, которые он видел в своих странных видениях. Каждая руна была частью большего целого, как шестерёнка в механизме, и он чувствовал, что эти линии не просто украшение — они были ключом к чему-то грандиозному.

Лирия, всё ещё касаясь мха, повернулась к нему, её голос был тихим, но полным благоговения:

— Чувствуешь? Здесь... тихо. По-настоящему тихо. Как будто сам мир затаил дыхание.

Лололошка не отрывал взгляда от рун, его пальцы замерли на одной из них, и его голос, полный трепета, ответил:

— Это не просто камни, Лирия. Это... механизм. Огромный, древний механизм. Каждая руна — часть схемы.

Они повернулись к главному входу — тёмному, идеально круглому проёму в скале, над которым сплетались две гигантские арки, образуя арку, похожую на портал в иной мир. Из темноты веяло холодом и запахом вечности, как будто само время хранилось за этим порогом. Их лица, покрытые пылью и усталостью, были озарены светом мха, и в их глазах горел одинаковый огонь — смесь трепета, решимости и предвкушения. Они достигли цели, но оба понимали, что это лишь начало. Лололошка поправил рюкзак, его перевязанная рука, где тлела Искра, казалась чуть теплее, как будто откликалась на энергию этого места. Лирия сжала рукоять арбалета, её поза была готова к любому испытанию.

Они обменялись взглядом, полным молчаливого согласия, и сделали первый шаг в тень входа, переступая порог, за которым их ждали тайны Гектора и его механического сердца.

Лололошка и Лирия переступили порог круглого проёма, ведущего в гробницу Гектора, и тень арок поглотила их, отрезая от утреннего света. Воздух внутри стал ещё холоднее, его чистота теперь была почти осязаемой, пропитанной густым запахом светящегося мха и того же электрического озона, который они почувствовали снаружи, но здесь он был сильнее, как будто сама атмосфера была заряжена древней силой. Тишина, окружавшая их, казалась живой, её нарушал лишь мягкий звук их шагов по каменному полу, покрытому тонким слоем пыли. Лирия, как более опытная в исследовании магических мест, инстинктивно вышла вперёд. Её шрамованная рука сжимала небольшой нож, который она держала перед собой, как компас, её зелёные глаза внимательно изучали темноту, выискивая малейшие признаки опасности.

Она сделала несколько осторожных шагов, её дыхание было ровным, но напряжённым, когда внезапно её рука, державшая нож, резко остановилась в воздухе, словно наткнулась на невидимую преграду. Раздался тихий, высокий звон, похожий на удар металла по хрусталю, и в месте контакта воздух задрожал, как марево над раскалённой дорогой. По невидимой поверхности пробежали тонкие, серебристые искры, вспыхнувшие и тут же угасшие, словно статическое электричество, растворяющееся в темноте. Лирия замерла, её брови нахмурились, и она убрала нож, осторожно коснувшись преграды кончиками пальцев. Поверхность была гладкой, холодной, как стекло, выкованное изо льда, и абсолютно непроницаемой. По её руке пробежала лёгкая, щекочущая вибрация, как будто барьер был не просто стеной, а живым механизмом, который откликался на её прикосновение.

Лололошка, стоявший чуть позади, шагнул ближе, его серые глаза загорелись любопытством.

— Что это? Силовой щит? — спросил он, его голос был полон интереса, но в нём чувствовалась лёгкая настороженность.

Лирия не отрывала руки от барьера, её пальцы медленно скользили по невидимой поверхности, как будто она пыталась нащупать её границы. Её лицо было сосредоточенным, зелёные глаза сузились, изучая слабое мерцание, которое сопровождало её движения.

— Не совсем, — ответила она тихо, её голос был полон благоговения и лёгкого разочарования.

— Это... живая магия. Я чувствую, как она пульсирует. Очень старая и очень сложная. Не похоже ни на что из того, что я знаю.

Она отступила на шаг и достала из рюкзака небольшой кожаный мешочек, развязав его быстрым движением. Внутри была пыльца, не та, что она использовала для отвлечения врагов, а другая — тонкая, почти светящаяся, предназначенная для взаимодействия с магией. Лирия бросила горсть в сторону барьера, и пыльца, вместо того чтобы осесть на пол, прилипла к невидимой стене, на мгновение очертив её идеально ровную, гладкую поверхность. Затем, словно подчиняясь невидимой команде, пыльца вспыхнула зелёными огоньками, которые сгорели без дыма, оставив после себя лишь слабый запах жжёной травы. Лирия покачала головой, её лицо стало ещё более серьёзным.

— Она поглощает энергию, — сказала она, её голос был твёрд, но в нём чувствовалась нотка разочарования.

— Грубой силой тут не пройти. Это не замок, который нужно взломать. Это... уравнение, которое нужно решить.

Лололошка внимательно слушал её, но его взгляд уже скользил по сторонам, к аркам, окружавшим вход. Его инженерный ум, привыкший видеть системы там, где другие видели хаос, начал работать. В его голове зазвучал внутренний монолог, ясный и чёткий: Уравнение... Она права. Это не стена. Это результат. А причина... причина должна быть где-то здесь. В схеме. Он подошёл к ближайшей арке, его пальцы коснулись холодного камня, где изящные, переплетающиеся руны образовывали сложные узоры, похожие на электрические схемы, которые он видел в своих странных видениях. Эти линии были не просто украшением — они были частью чего-то большего, частью механизма, который ждал своего часа. Его серые глаза сузились, и он начал внимательно изучать узоры, его пальцы медленно скользили по рунам, как будто он мог почувствовать их логику через прикосновение.

Лирия наблюдала за ним, её брови слегка приподнялись, но она не прерывала его. Она видела, как его взгляд изменился — он не просто смотрел, он видел, и это было нечто, чего она, несмотря на всю свою магическую интуицию, не могла. В этот момент их разные подходы — её интуитивное чутьё и его аналитический разум — начали складываться в единое целое, как две части одного ключа. Они ещё не знали, как открыть этот барьер, но оба чувствовали, что стоят на пороге разгадки, и что эта загадка потребует от них всего, что они могут дать.

Тень круглого проёма гробницы Гектора окутывала Лололошку и Лирию, и холодный воздух, пропитанный запахом озона и векового мха, казался густым, почти осязаемым. Невидимый барьер, остановивший их, всё ещё мерцал слабыми серебристыми искрами там, где Лирия коснулась его пальцами. Она отступила на шаг, её зелёные глаза сузились, но в них не было ни страха, ни досады — только сосредоточенная решимость. Она не собиралась сдаваться. Лирия опустилась на колени, её движения были плавными, почти ритуальными, и достала из рюкзака небольшой кожаный мешочек, завязанный тонким шнурком. Она развязала его, и на её ладонь высыпался пучок сухих трав: серебристая полынь, испускавшая тонкий, горьковатый аромат; листья лунного плюща, хрупкие и почти прозрачные; и высушенные цветы шепчущего колокольчика, чьи лепестки всё ещё хранили слабый голубоватый отблеск. Лололошка молча наблюдал, стоя чуть поодаль, его серые глаза внимательно следили за её действиями, но он не вмешивался, давая ей пространство.

Лирия достала кремень и огниво, и с лёгким щелчком высекла искру. Травы не вспыхнули ярким пламенем, а начали медленно тлеть, испуская густой, серебристо-белый дым, который поднимался в воздух спиралями, наполняя пространство сладковато-пряным ароматом. Она поднялась, держа тлеющий пучок перед собой, её лицо было сосредоточенным, а взгляд — устремлённым к невидимой стене. Она начала шептать слова на древнем, гортанном языке своего народа — не заклинание, а скорее песню, мягкую и мелодичную, как будто она обращалась к живому существу, пытаясь найти с ним общий язык. Её голос, тихий, но глубокий, эхом отражался от каменных арок, создавая ощущение, что само пространство прислушивается.

Густой дым поплыл к барьеру, его серебристые завитки медленно обтекали невидимую поверхность, словно вода, ласкающая стекло. На мгновение показалось, что ритуал работает: дым не рассеивался, а словно завис, очерчивая идеально ровные контуры барьера, его гладкую, непроницаемую форму. Лирия чуть наклонилась вперёд, её глаза загорелись надеждой, а её голос стал чуть громче, вплетая в песню нотки убеждения, как будто она уговаривала магию открыться.

Но затем дым, не найдя отклика, не найдя той "жизни", с которой можно было бы говорить, начал медленно и безвольно рассеиваться. Его серебристые спирали распались, растворяясь в холодном воздухе, не оставив на барьере ни следа. Серебристые искры, которые мерцали на поверхности, даже не дрогнули, оставаясь такими же равнодушными и неподвижными. Травы в руках Лирии дотлевали, превращаясь в серый пепел, который осыпался на каменный пол. Она опустила руку, её лицо стало серьёзным, а в её глазах мелькнуло глубокое разочарование, смешанное с удивлением. Она смотрела на свои пальцы, всё ещё покрытые пеплом, затем на барьер, и её голос, когда она заговорила, был тихим, но твёрдым:

— Не работает.

Лололошка шагнул ближе, его голос был мягким и уважительным, как будто он не хотел нарушить её сосредоточенность:

— Не сработало?

Лирия покачала головой, её взгляд снова вернулся к невидимой стене, но теперь в нём было новое понимание.

— Это не природная магия, — сказала она, её слова были медленными, как будто она раскладывала свои мысли по полочкам.

— В ней нет... души. Нет хаоса. Она холодная. Логичная. Как те деревья в лесу. Как будто её создал не маг, а часовщик.

Она аккуратно затушила остатки трав, смахнув пепел с ладоней, и убрала мешочек обратно в рюкзак. Этот жест был не просто завершением ритуала — это было признание, что её методы, её ключ, здесь бессильны. Она повернулась к Лололошке, который всё это время внимательно изучал руны на арке, его пальцы скользили по их сложным, переплетающимся узорам. В её взгляде не было досады, только прагматизм и доверие. Она сделала шаг в сторону, освобождая ему пространство, и её голос, когда она заговорила, был спокойным, но полным убеждённости:

— Ты был прав. Это не стена. Это механизм. И мой ключ к нему не подходит. — Она кивнула на руны, которые он рассматривал.

— Похоже, теперь твоя очередь, инженер.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза вспыхнули искрой решимости. Он кивнул, не говоря ни слова, и вернулся к рунам, его пальцы снова коснулись холодного камня. Лирия отступила ещё на шаг, её поза была расслабленной, но её взгляд был прикован к нему, как будто она знала, что их надежда теперь лежит в его уникальном уме. Атмосфера вокруг них была пропитана мистикой, но теперь она смешивалась с предвкушением — загадка была поставлена, и Лололошка готов был принять этот вызов.

Тень круглого проёма гробницы Гектора обволакивала Лололошку и Лирию, а холодный воздух, пропитанный запахом озона и светящегося мха, казался почти живым, пульсирующим в такт невидимому барьеру, который остановил их продвижение. Лирия отступила, её шрамованная рука всё ещё сжимала потухший пучок трав, а в её зелёных глазах читалось признание того, что её методы здесь бессильны. Она посмотрела на Лололошку, её голос, назвавший его "инженером", был полон доверия, и теперь все надежды были возложены на него. Лололошка сделал шаг к невидимой стене, его серые глаза сузились, но он не протянул руку, чтобы коснуться её, как сделала Лирия. Вместо этого он просто стоял и смотрел, его поза была неподвижной, но в его взгляде горела искра сосредоточенности. Лирия наблюдала за ним, стоя чуть поодаль, её лицо выражало смесь надежды и любопытства, как будто она чувствовала, что сейчас произойдёт нечто необычное.

Лололошка закрыл глаза на мгновение, его дыхание стало медленным и глубоким, как будто он отключался от внешнего мира, чтобы погрузиться в свой собственный. Он не пытался призвать Искру, не искал её хаотичную силу. Вместо этого он активировал нечто иное — свой аналитический, инженерный разум, который видел не магию, а системы, не чары, а схемы. Когда он открыл глаза, мир перед ним преобразился, и для читателя эта трансформация стала осязаемой, как будто они заглянули в его восприятие.

Невидимый барьер перестал быть просто преградой. Для Лололошки он раскрылся как сложная, трёхмерная сеть из тончайших, пульсирующих синим светом силовых линий, образующих идеальную гексагональную решётку, похожую на пчелиные соты, но бесконечно более сложную. Линии переплетались в воздухе, создавая многослойную структуру, которая казалась одновременно хрупкой и непроницаемой. По этим линиям текли крошечные искорки энергии, как электрические импульсы, движущиеся по проводам. Лололошка видел не просто решётку — он видел её узлы, точки пересечения, где синий свет пульсировал ярче, словно маяки в сложной машине. Его взгляд скользнул дальше, к аркам, окружавшим вход, и он заметил, что от каждой руны, вырезанной на камне, тянулась толстая силовая линия, соединяющая их с барьером. Это была не магия в привычном смысле — это была система, механизм, ждущий, чтобы его поняли и запустили.

Он начал двигаться вдоль барьера, его глаза отслеживали потоки энергии, а пальцы невольно чертили в воздухе невидимые линии, как будто он уже рисовал схему, которую видел в своём разуме. Его движения были точными, почти механическими, как у мастера, работающего над сложным устройством. Лирия, наблюдавшая за ним, заметила эту странную сосредоточенность, её брови слегка приподнялись, и она тихо спросила:

— Лололошка? Ты что-то видишь?

Он не повернулся к ней, его голос был отстранённым, но в нём чувствовалась холодная уверенность, как у хирурга, проводящего операцию:

— Я не просто вижу. Я... читаю это. — Он сделал паузу, его пальцы замерли в воздухе, как будто он схватил одну из силовых линий.

— Это не стена, Лирия. Это замок. Невероятно сложный, многоуровневый замок. Руны на стенах — это его ключи. Но они... выключены. Или работают неправильно. Энергия не доходит до центрального узла.

Лирия шагнула ближе, её взгляд метнулся от его лица к рунам на арках, которые он изучал. Её глаза расширились от благоговения, смешанного с лёгким испугом, как будто она впервые осознала, насколько иначе он видит мир. Она молчала, позволяя ему продолжать, и её молчание было знаком полного доверия.

Лололошка повернулся к ближайшей арке, его пальцы снова коснулись холодного камня, прослеживая изящные, переплетающиеся руны. Его разум работал с невероятной скоростью, раскладывая систему на части: Каждая руна — это источник питания. Они должны замыкать цепь, направлять энергию к центральному узлу. Но что-то прерывает поток. Может, порядок? Или частота? Он видел не просто магию — он видел сломанный механизм, который нужно починить, и эта задача, в отличие от хаотичной силы его Искры, была ему понятна.

Он повернулся к Лирии, его серые глаза горели холодным, аналитическим огнём, но в них была и искра возбуждения, как будто он нашёл своё призвание.

— Нужно перенаправить потоки, — сказал он, больше для себя, чем для неё.

— Замкнуть цепь.

Лирия посмотрела на него, её голос был тихим, но полным уважения:

— Ты... можешь это сделать?

Лололошка кивнул, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала абсолютная, спокойная уверенность:

— Думаю, да. Это... это я понимаю.

Он вернулся к рунам, его взгляд снова устремился к сложным узорам, которые для него были не просто символами, а частью огромной, древней машины. Лирия отступила, её поза была расслабленной, но её глаза не отрывались от него. Атмосфера вокруг них изменилась — мистическая тайна барьера теперь смешивалась с ощущением научной точности, как будто они стояли на пороге не магии, а открытия. Лололошка был готов принять вызов, и его инженерный разум уже видел путь к разгадке.

Тень круглого проёма гробницы Гектора обволакивала Лололошку и Лирию, а холодный воздух, пропитанный озоном и запахом древнего мха, казался заряженным ожиданием. Невидимый барьер, переливающийся слабыми серебристыми искрами, стоял перед ними, как вызов, который Лирия не смогла преодолеть своими методами. Её слова — «Теперь твоя очередь, инженер» — всё ещё звучали в ушах Лололошки, и он чувствовал, как её доверие ложится на его плечи тяжёлым, но вдохновляющим грузом. Он стоял перед барьером, его серые глаза были слегка расфокусированы, как будто он смотрел одновременно в два мира — реальный и тот, что открывался только его инженерному уму. Лирия наблюдала за ним, стоя чуть поодаль, её зелёные глаза выражали смесь надежды, любопытства и лёгкого беспокойства.

Лололошка повернулся к ней, его голос был тихим, почти гипнотическим, как будто он говорил из глубины своего разума:

— Я вижу её... Лирия, это не стена. Это замок. Очень сложный, многоуровневый замок. Руны на стенах — это ключи, но они... выключены. Энергия не доходит до центрального узла.

Лирия наклонилась чуть ближе, её брови приподнялись, и в её голосе прозвучало изумление:

— Ты... ты видишь магию?

Лололошка покачал головой, его взгляд всё ещё был устремлён на невидимую сеть силовых линий, которые он видел так ясно, как чертёж на столе.

— Нет. Я вижу механизм, — ответил он, и в его словах была абсолютная уверенность.

Движимый новым пониманием, он сделал то, чего раньше избегал. Он медленно протянул к барьеру свою перевязанную руку — ту самую, под которой тлела его хаотичная Искра, источник его страхов и неконтролируемой силы. Лирия инстинктивно напряглась, её рука невольно дёрнулась к арбалету, ожидая вспышки синего пламени, которое могло разнести всё вокруг. Но Лололошка не колебался. Его пальцы коснулись невидимой поверхности, и в этот момент произошло нечто неожиданное.

Вместо яростного, синего огня, которое Лирия ожидала увидеть, его рука вспыхнула мягким, ровным, чистым белым светом. Он был прохладным, не горячим, как его обычная Искра, и не разрушал, а освещал, заливая пространство вокруг мягким сиянием, как лунный свет на воде. Под повязкой, скрывавшей его руку, проступили не хаотичные, рваные трещины энергии, а чёткие, симметричные узоры, похожие на микросхемы или схемы звёздного неба. Эти линии пульсировали в такт с барьером, как будто вступая в диалог. Лололошка замер, его дыхание стало глубже, и он почувствовал, как его разум сливается с механизмом. Это не была борьба, как с его синей Искрой, полной гнева и боли. Это был диалог на языке логики, математики, гармонии. Он ощущал структуру барьера, его узлы, его потоки энергии, как будто читал открытую книгу.

В его голове зазвучал внутренний монолог, ясный и чёткий: Две силы. Две Искры. Одна — синяя, дикая, рождённая из эмоций, из боли, из хаоса. Другая — белая, упорядоченная, аналитическая. Она всегда была во мне. И это место, этот механизм... он отзывается на неё. Он понял, что гробница

Гектора, её магия, её логика — это его территория, его язык, его предназначение.

Он убрал руку, и белый свет медленно угас, оставив в воздухе лёгкое послевкусие прохлады. Лололошка посмотрел на свою ладонь, всё ещё чувствуя эхо этого странного, нового ощущения. Затем он повернулся к Лирии, которая смотрела на него с широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, страх и благоговение. Её губы слегка дрожали, как будто она пыталась подобрать слова.

— Что... что это было? — прошептала она, её голос был едва слышен.

— Это не твоя Искра.

Лололошка посмотрел на свою руку, затем снова на неё. Его голос был полон тихого изумления, как будто он сам только что осознал правду:

— Это она. Но... другая её часть. Спокойная.

Он повернулся к рунам на арке, его взгляд теперь был не просто сосредоточенным, а озарённым новым пониманием. Он знал, каким инструментом должен работать — не хаотичной силой, а этой новой, упорядоченной Искрой, которая видела не магию, а систему. Лирия сделала шаг ближе, её шок сменился глубоким уважением. Она, эксперт по магии, видела нечто, что выходило за рамки её знаний, и это делало Лололошку в её глазах ещё более уникальным.

Атмосфера вокруг них изменилась, мистическая тайна барьера теперь переплеталась с ощущением открытия. Лололошка шагнул к рунам, его пальцы снова коснулись холодного камня, но теперь он знал, что ищет. Его белая Искра, его инженерный разум, были ключом, который мог открыть этот замок. И он был готов начать.

Подглава 2: Механизм в движении

Тень круглого проёма гробницы Гектора всё ещё окутывала Лололошку и Лирию, а холодный воздух, пропитанный озоном и древним мхом, казалось, вибрировал от напряжения. Белый свет, вспыхнувший из руки Лололошки, только что угас, но его глаза всё ещё горели холодным, аналитическим огнём, как будто он видел не просто барьер, а целый мир, скрытый за ним. Лирия смотрела на него с благоговением, её зелёные глаза отражали смесь шока и доверия, но она молчала, давая ему пространство для следующего шага. Лололошка резко отступил от невидимого барьера, его движения были быстрыми, почти лихорадочными, как будто его разум не мог удержать то, что он только что увидел. Его взгляд метнулся по сторонам и остановился на остатках их ночного костра, где среди серого пепла лежал большой, плоский камень, гладкий, как лист бумаги. Без единого слова он подошёл к нему, опустился на колени и схватил самый крупный уголёк, ещё хранивший лёгкое тепло.

Его рука начала двигаться по поверхности камня с невероятной скоростью, но каждый штрих был безошибочно точен, как будто уголёк был продолжением его разума. Скрежет угля по камню раздавался в тишине, резкий и ритмичный, наполняя воздух запахом жжёного дерева и пепла. Лололошка не просто рисовал — он создавал схему, сложную и многослойную, как чертёж древнего механизма. На сером камне начали появляться концентрические круги, гексагональные решётки, переплетающиеся линии, похожие на провода в электрической цепи. Он воспроизводил символы рун, которые видел на арках, их изящные, почти математические узоры, и от каждой руны тянул "потоки" к центральной части схемы, где должен был находиться главный узел. Это не была хаотичная зарисовка — это была карта, точная, как инженерный проект, и пугающе сложная.

Лололошка был полностью поглощён процессом, его лицо выражало сосредоточенность, граничащую с одержимостью. Его рука двигалась сама, ведомая памятью "белой Искры", которая всё ещё пульсировала в его разуме. Он бормотал себе под нос, его голос был тихим, но полным странной уверенности: "Разрыв цепи... инверсия потока... нужен стабилизатор на третьем узле..." Эти термины, которых он сам не понимал, вырывались из него, как эхо другого мира, другой жизни, где он, возможно, был не магом, а инженером.

Лирия медленно подошла, её шаги были осторожными, чтобы не нарушить его концентрацию. Она встала за его спиной, её взгляд сначала скользнул по хаотичным, на первый взгляд, линиям на камне. Но по мере того, как рисунок обретал форму, её глаза расширились от изумления. Она, знаток магии, привыкшая к природным, живым энергиям, видела в этой схеме нечто совершенно иное — безупречную, пугающую логику, как будто перед ней был не рисунок, а живое устройство. Её голос, когда она заговорила, был тихим, почти благоговейным:

— Что... что это?

Лололошка закончил последний штрих, его рука замерла, и он отбросил уголёк, который с лёгким стуком упал в пепел. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась, но его глаза горели ясностью. Он провёл пальцем по схеме, его голос был твёрдым, но в нём чувствовалась нотка удивления собственным открытием:

— Это он. Замок. — Он указал на линии, соединяющие руны.

— Вот здесь — руны на стенах. Это источники питания. Вот это, — его палец переместился к гексагональной решётке, — сам барьер, его структура. А вот тут, — он указал на пустое место в центре схемы, — должен быть главный узел, распределитель. Но энергия до него не доходит. Цепь разорвана

в трёх местах.

Лирия наклонилась ближе, её взгляд скользил по схеме, пытаясь осмыслить её сложность. Она не понимала деталей, но чувствовала, что перед ней — не просто рисунок, а ключ к разгадке. Её голос был полон уважения:

— Ты знаешь, как?

Лололошка поднял глаза на неё, затем посмотрел на руны, вырезанные на арках, и снова на свою схему. Лихорадочный блеск в его глазах сменился спокойной, инженерной сосредоточенностью. Он взглянул на свои руки, испачканные углём, и на его лице мелькнула тень уверенной улыбки.

— Я не знаю, — сказал он, его голос был тих, но полон убеждённости.

— Но мои руки... кажется, знают.

Он поднялся, его взгляд снова устремился к рунам на стенах, которые теперь казались не просто символами, а частью огромной, древней машины, которую он был готов привести в движение. Лирия выпрямилась, её лицо выражало абсолютное доверие. Атмосфера вокруг них была пропитана напряжением и предвкушением — они стояли на пороге открытия, и Лололошка, с его "белой Искрой" и инженерным гением, был готов замкнуть цепь.

Тень круглого проёма гробницы Гектора окружала Лололошку и Лирию, а холодный воздух, пропитанный озоном и запахом светящегося мха, казался заряженным ожиданием. Лололошка стоял над плоским камнем, на котором угольком была нарисована сложная схема магического замка — гексагональные решётки, потоки энергии и руны, соединённые линиями, словно электрическая цепь. Его серые глаза, всё ещё мерцающие отголосками "белой Искры", внимательно изучали чертёж. Лирия стояла рядом, её зелёные глаза следили за ним с абсолютным доверием, но в них мелькала искра азарта, как будто она чувствовала, что они на пороге разгадки. Лололошка поднял уголёк и указал на три точки на схеме — три руны, выделенные более толстыми линиями.

— Вот. И вот. И ещё вот здесь, — сказал он, его голос был твёрдым, но полным сдержанного возбуждения.

— Это три точки разрыва. Руны на арках — это не просто источники питания. Некоторые из них — переключатели. Они должны быть активированы, чтобы перенаправить энергию.

Лирия посмотрела на схему, затем перевела взгляд на гигантские арки, уходящие в небо, их тёмные камни покрыты светящимся мхом. Её брови слегка нахмурились.

— Но их здесь сотни, — сказала она, её голос был деловым, но в нём чувствовалась нотка сомнения.

— Как мы найдём нужные?

Лололошка указал на детали в своей схеме, его палец остановился на одной из рун.

— Они отличаются, — объяснил он.

— Смотри, у этой руны есть дополнительный контур, вот здесь. А эта соединена с двумя потоками сразу. Я не знаю, как они выглядят в реальности, но я знаю их "сигнатуру" в схеме.

Лирия кивнула, её взгляд стал острым, как у охотника. Они начали методичный поиск, разделившись, чтобы охватить как можно больше арок. Лололошка держал в голове образ "сигнатуры" первой руны, его глаза внимательно осматривали каменные поверхности, а Лирия, с её острым зрением и природной наблюдательностью, двигалась вдоль арок, проводя рукой по холодному, шершавому камню. Её пальцы счищали мягкий, светящийся мох, который осыпался, оставляя за собой тонкий аромат влажной земли и озона. Она двигалась быстро, её шаги были лёгкими, но целенаправленными, как будто она искала следы зверя.

— Лололошка, сюда! — внезапно крикнула она, её голос эхом отразился от каменных стен.

Он подбежал к ней и увидел, как она стоит у основания одной из арок, почти у самой земли. Под густым ковром мха, который она частично счистила, была вырезана руна, в точности повторяющая узор из его схемы — сложный, переплетающийся рисунок с дополнительным контуром, похожим на звезду. Но это была не просто вырезка: центральная часть руны выступала из камня, как нажимная плита, готовая к активации. Лололошка присел рядом, его пальцы коснулись холодной поверхности, и он кивнул, его лицо озарилось лёгкой улыбкой.

— Первая, — сказал он, его голос был полон удовлетворения.

Вдохновлённые успехом, они продолжили поиск. Лололошка сверился со своей схемой и указал на верхнюю часть другой арки, где, по его расчётам, должна была находиться вторая руна.

— Она где-то там, выше, — сказал он, его взгляд устремился к вершине арки, где камни исчезали в дымке облаков.

Лирия, не теряя времени, оценила выступы в камне и начала взбираться, её ловкие движения были точными, как у скалолаза. Она цеплялась за шершавые края, её пальцы находили опору там, где, казалось, её не было. Добравшись до высоты нескольких метров, она остановилась, её рука смахнула ещё один слой мха, открывая вторую руну. Эта была другой — не кнопка, а диск, встроенный в камень, с вырезанными линиями, которые можно было повернуть. Лирия посмотрела вниз на Лололошку и крикнула:

— Нашла! Это диск, как ты и говорил!

Лололошка кивнул, его глаза сверкнули азартом. Но третий ключ оказался сложнее. Согласно схеме, он должен был быть где-то на уровне земли, но ни одна из видимых рун не соответствовала его "сигнатуре". Они начали прочесывать пространство вокруг арок, их шаги хрустели по сухой траве и мелким камням. Лололошка вдруг остановился, его взгляд зацепился за едва заметное свечение, пробивавшееся из-под корней старого дерева, оплетающих упавший обломок арки. Он опустился на колени, его руки начали разгребать влажную землю, пахнущую сыростью и травой. Лирия присоединилась к нему, её сильные пальцы помогли оттащить тяжёлый камень, открыв третью руну — серию маленьких ползунков, встроенных в плиту, каждый из которых был покрыт тонким слоем пыли.

Они отступили, тяжело дыша, и посмотрели на три найденных "ключа". Первая руна — нажимная плита у основания арки. Вторая — поворотный диск на высоте. Третья — серия ползунков на откопанном обломке. Они не спешили их активировать, их взгляды встретились, полные напряжённого предвкушения.

— Ты уверен, что знаешь, что делать? — спросила Лирия, её голос был твёрд, но в нём чувствовалась лёгкая тревога.

— Что, если мы сделаем что-то не так?

Лололошка посмотрел на свою схему, затем на руны, его глаза горели уверенностью, но его пальцы, всё ещё испачканные углём и землёй, слегка дрожали от азарта.

— Схема не врёт, — ответил он.

— Их нужно активировать одновременно. Или в очень быстрой последовательности. Ты готова?

Лирия кивнула, её лицо стало решительным. Она заняла позицию у первой руны — нажимной плиты, её рука замерла над ней, готовая к действию. Лололошка встал у третьей — ползунков на откопанном обломке, его пальцы уже касались холодного камня. Вторая руна, высоко на арке, ждала своего часа. Их поиск завершился, и теперь начиналась фаза активации. Атмосфера вокруг них была пропитана азартом и напряжением — они были на пороге разгадки, и их слаженная работа должна была привести древний механизм в движение.

Тень круглого проёма гробницы Гектора окутывала Лололошку и Лирию, а воздух, пропитанный озоном и ароматом светящегося мха, дрожал от напряжения. Они стояли на своих позициях, готовые к первому шагу в активации древнего механизма. Лирия замерла у нажимной плиты у основания одной из арок, её шрамованная рука была готова к действию. Лололошка стоял у откопанного обломка с ползунками, его пальцы слегка дрожали от азарта, но его взгляд был твёрдым. Поворотный диск, высоко на другой арке, ждал своего часа. Они переглянулись через расстояние, их лица были напряжёнными, но полными решимости.

Лололошка крикнул, чтобы Лирия услышала через гулкий воздух руин:

— Сначала ты! Нажми и держи! Потом я! А потом...

Лирия, уже готовая, крикнула в ответ, её голос был уверенным:

— Я знаю! Диск! Готова, когда скажешь!

Лололошка сделал глубокий вдох, его глаза на мгновение закрылись, и он снова "включил" свой инженерный взгляд. Мир вокруг преобразился: он видел потоки энергии, пульсирующие синие линии, соединяющие руны с невидимым барьером. Его сердце билось быстрее, но разум оставался холодным и ясным. Он крикнул:

— Сейчас!

Лирия со всей силы надавила на каменную плиту. Раздался глубокий, щелкающий звук, как будто тяжёлый засов встал на место. Плита ушла в стену, и по арке, где стояла Лирия, пробежала волна белого света, стремительно устремившаяся к главному входу. Камень под её ногами слегка задрожал, а воздух наполнился тонким, высоким гудением, как от натянутой струны.

Лололошка, видя этот поток в своём "зрении", мгновенно среагировал. Его пальцы быстро задвигали ползунки на откопанном обломке, выстраивая их в комбинацию, которую он видел в своей схеме. Каждый ползунок щёлкал, вставая на место, и с каждым движением гудение усиливалось. От обломка к входу устремилась вторая волна света, более яркая, чем первая, её сияние отражалось в светящемся мхе, создавая иллюзию звёздного неба.

— Лирия, давай! — крикнул Лололошка, его голос был полон напряжения.

Лирия, уже взобравшаяся на арку, обхватила каменный диск обеими руками. Она с усилием повернула его, и с громким, скрежещущим звуком, от которого задрожали её кости, диск встал на место. Третья волна света, самая яркая, вспыхнула, устремившись к входу, как молния, разрезающая тьму.

В этот момент три световые волны встретились у невидимого барьера. Раздался оглушительный, низкий, скрежещущий гул, идущий из-под земли, словно само сердце руин пробудилось. Земля под ногами героев задрожала так сильно, что Лирия едва удержалась на арке, а Лололошка схватился за свой обломок, чтобы не упасть. Воздух стал тяжёлым, наполненным вибрацией, которая ощущалась в груди, как удары огромного колокола. Невидимый барьер не исчез, но идеально круглый проём входа, который до этого казался просто дырой в скале, ожил. Каменная стена вокруг него оказалась гигантской, многослойной диафрагмой. С оглушительным скрежетом, от которого закладывало уши, несколько внешних каменных сегментов начали медленно раздвигаться в стороны, как лепестки механического цветка. Каждый сегмент двигался с тяжёлой, величественной точностью, выбрасывая облака древней пыли, пахнущей озоном и вечностью.

Когда движение прекратилось, гул стих, оставив после себя звенящую тишину. Вход в гробницу стал шире, но не открылся полностью. Вместо этого перед героями появился новый слой гладкого чёрного камня, на котором были вырезаны другие руны — ещё более сложные, светящиеся слабым золотистым светом, как звёзды на ночном небе. Их узоры были настолько запутанными, что даже Лололошка, привыкший к схемам, почувствовал, как его разум напрягается, пытаясь их осмыслить.

Лирия спустилась с арки, её движения были быстрыми, но её глаза были широко раскрыты от благоговения и шока. Она остановилась рядом с Лололошкой, её голос был тихим, но полным изумления:

— Невероятно...

Лололошка смотрел на новые руны, его инженерный азарт смешивался с лёгким отчаянием. Он провёл рукой по волосам, оставляя на них следы угля, и его голос был полон осознания:

— Это не просто замок. Это... сейф. С несколькими уровнями защиты. Мы открыли только первый.

Лирия повернулась к нему, её лицо выражало смесь восхищения и тревоги. Она посмотрела на новый слой камня, затем на Лололошку, и её голос стал твёрже:

— Но мы ведь справились с этим, да? Значит, справимся и с остальным.

Лололошка кивнул, но его взгляд был прикован к новым рунам. Их золотистое свечение казалось живым, как будто они бросали ему вызов. Атмосфера вокруг них была пропитана трепетом перед мощью древнего механизма и предвкушением новой, ещё более сложной загадки. Они сделали первый шаг, но путь внутрь гробницы Гектора только начинался.

Лололошка стоял перед новым слоем чёрного камня, где золотые руны, словно звёзды, светились в полумраке гробницы Гектора. Их сложные, переплетающиеся узоры манили его, но в то же время казались непостижимо сложными, даже для его инженерного взгляда. Тень арок, окружавших вход, отбрасывала длинные полосы тьмы, а воздух, пропитанный озоном и запахом светящегося мха, был тяжёлым от напряжения. Лирия стояла чуть поодаль, её зелёные глаза внимательно следили за ним, но она молчала, давая ему пространство. Лололошка закрыл глаза, его дыхание стало медленным, сосредоточенным, как будто он пытался отсечь звуки ветра, шорох мха и даже биение собственного сердца. Он снова призвал свой "инженерный взгляд", пытаясь "прочитать" новую схему, увидеть потоки энергии, которые связывали золотые руны с барьером. Его разум напрягся, и...

...мир исчез. Холод камня под ногами сменился твёрдой, гладкой поверхностью, а запах мха и озона растворился, уступив место стерильному аромату пластика и лёгкому металлическому привкусу работающей электроники. Лололошка почувствовал тепло, исходящее от яркой настольной лампы, заливающей светом его руки. Он посмотрел вниз, и его сердце замерло. Это были не его привычные руки, покрытые пылью и угольной крошкой. Они были облачены в тонкие, ярко-синие нитриловые перчатки, плотно облегающие кожу, с лёгким натяжением, которое ощущалось как вторая кожа. Перед ним, на металлическом столе, лежала сложнейшая микросхема, похожая на миниатюрный город из серебряных дорожек, крошечных резисторов и мерцающих кристаллов. Его пальцы, сжимавшие тонкий пинцет, двигались с отточенной годами скоростью и точностью, устанавливая переливающийся, почти живой кристалл в центр схемы.

Щелчок — почти беззвучный, но абсолютно чёткий — раздался, когда кристалл встал на место, замыкая цепь. Лололошка почувствовал, как по его телу пробежала волна чистого, профессионального удовлетворения, как будто он только что решил задачу, над которой работал месяцы. Он слышал тихий гул электроники, ощущал тепло лампы на своём лице, чувствовал лёгкое сопротивление перчаток при каждом движении. Его разум был ясным, свободным от голосов Мироходца, от хаоса синей Искры. В его голове звучали только его собственные мысли, спокойные и уверенные: Идеально. Контакты замкнуты. Теперь система стабильна. Это не была магия — это была технология, но она ощущалась так же знакомо, так же правильно, как потоки энергии, которые он видел в рунах Гектора.

— Лололошка! Ты в порядке? — резкий голос Лирии вырвал его из видения, как удар грома.

Он резко открыл глаза, его дыхание сбилось, и он чуть не упал, схватившись за холодный камень арки. Синие перчатки исчезли, перед ним снова были золотые руны, мерцающие в полумраке. Но на долю секунды, всего на мгновение, он увидел их не как магические символы, а как ту самую микросхему — серебряные дорожки, кристаллы, идеально выверенные узлы. Его сердце колотилось, а руки дрожали, но не от страха, а от внезапного осознания. Он посмотрел на свои ладони, всё ещё испачканные углём и землёй, и его голос, когда он заговорил, был растерянным, но полным озарения:

— Я... я не знаю. Я видел... другую жизнь. Где я делал то же самое. Не с магией. С... технологией.

Лирия подошла ближе, её лицо было полно беспокойства, но её зелёные глаза искрились любопытством.

— Что ты видел? — спросила она, её голос был тихим, но настойчивым.

— Ты замер на несколько минут. Я думала, ты... ушёл куда-то.

Лололошка покачал головой, его взгляд вернулся к золотым рунам. Теперь он видел их иначе — острее, яснее. Они были не просто символами, а схемой, знакомой ему до боли. Его пальцы невольно сжались, как будто всё ещё держали пинцет, и он почувствовал эхо того профессионального удовлетворения, которое испытал в видении.

— Я собирал... что-то, — сказал он, его голос стал твёрже, как будто он пытался ухватиться за ускользающую правду.

— Микросхему. Как эту, — он кивнул на руны.

— Это было... так же. Те же принципы. Замыкание цепи. Стабилизация потоков. Я знал, что делаю. И я знал, что это правильно.

Лирия посмотрела на руны, затем на него, её брови приподнялись. Она, знаток магии, чувствовала, что стоит на пороге чего-то, что выходит за рамки её понимания.

— Ты был... инженером? — спросила она, её голос был полон благоговения.

— В другой жизни?

Лололошка не ответил сразу. Он снова посмотрел на свои руки, затем на золотые руны, и его "инженерный взгляд" стал ещё острее, как будто видение не просто показало ему прошлое, а пробудило в нём мышечную память, спящую уверенность. Магия Гектора, эти руны, этот механизм — всё это было продолжением того, кем он был. Не магией, а технологией, основанной на тех же логических принципах, которые он знал в другой жизни.

— Может быть, — сказал он наконец, его голос был тих, но полон решимости.

— Но я знаю, как это починить.

Он шагнул к рунам, его пальцы коснулись холодного камня, и теперь он видел не просто схему, а знакомую задачу, которую он уже решал когда-то. Атмосфера вокруг них была пропитана смесью мистики и научной точности, как будто древние руины и высокотехнологичная лаборатория слились воедино. Лирия отступила, её взгляд был прикован к нему, и она чувствовала, что перед ней стоит не просто Лололошка, а кто-то, кто только что прикоснулся к своей истинной сути.

Тьма гробницы Гектора, пропитанная запахом озона и светящегося мха, окружала Лололошку и Лирию, а золотые руны на новом слое чёрного камня мерцали, словно звёзды, бросая вызов их пониманию. Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза были расфокусированы, как будто он всё ещё находился в другом мире, в той стерильной лаборатории, где его руки в синих перчатках собирали микросхему. Его тело было напряжено, лоб покрыт испариной, а дыхание — тяжёлым и неровным. Лирия, стоявшая рядом, заметила его странное состояние, и её зелёные глаза наполнились тревогой. Она шагнула ближе, её голос резкий, но полный беспокойства, разорвал тишину:

— Лололошка! Вернись! Что с тобой?

Он не реагировал, его взгляд был устремлён на золотые руны, но, казалось, он смотрел сквозь них. Лирия нахмурилась, её рука осторожно, но настойчиво легла на его плечо, слегка встряхнув его. Это прикосновение подействовало, как разряд тока. Лололошка вздрогнул, его грудь судорожно поднялась, и он сделал глубокий, хриплый вдох, как будто вынырнул из-под воды. Его глаза моргнули, фокусируясь на лице Лирии, но его руки всё ещё дрожали, а на лбу блестели капли пота.

— Я... я в порядке, — пробормотал он, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть остатки видения. Его голос был хриплым, неуверенным, но в нём уже загоралась искра чего-то нового. Он посмотрел на свои ладони, всё ещё испачканные углём и землёй, как будто ожидая снова увидеть синие перчатки.

Лирия не отступала, её взгляд был требовательным, но полным заботы:

— Ты видел что-то. Опять. Что это было?

Лололошка не ответил сразу. Он повернулся к огромному механизму гробницы — к золотым рунам, к многослойной диафрагме входа, к потокам энергии, которые он всё ещё смутно видел своим "инженерным взглядом". Его разум, только что вернувшийся из видения, был полон обрывков воспоминаний — стерильного света лампы, щелчка кристалла, вставшего на место, чувства профессиональной гордости. Его взгляд медленно прояснялся, растерянность сменялась благоговением и глубоким, почти шокирующим пониманием. Он видел не магию. Он видел схемы, такие же, как в его видении, но в грандиозном, монументальном масштабе. Это не были заклинания. Это была физика, логика, технология.

Он повернулся к Лирии, и в его глазах горел огонь открытия, как будто он только что нашёл ключ к самой сути мира.

— Этот Гектор... он был не просто магом, — сказал он, его голос был тих, но полон силы.

— Он был как я. Или... кем я был. — Он запнулся, пытаясь подобрать слова, которые могли бы передать масштаб его открытия. — Он был инженером.

Лирия нахмурилась, её взгляд метнулся к рунам, затем обратно к нему.

— Но это магия, — возразила она, её голос был твёрд, но в нём чувствовалась нотка сомнения.

— Я чувствую её. Она живая.

Лололошка покачал головой, его рука указала на всю гробницу — на руны, на диафрагму, на светящийся мох, который, казалось, пульсировал в такт невидимым потокам.

— Нет, — сказал он, его голос набирал уверенность, как будто он сам начинал верить в свои слова. — Это выглядит как магия. Это работает как магия. Но в своей основе... — Он сделал паузу, его взгляд обвёл грандиозные арки, каменные сегменты, золотые узоры.

— Это не магия. Это механическое сердце. Огромный, живой механизм, который работает по законам логики, а не по воле духов или природы.

Фраза "механическое сердце" повисла в воздухе, как эхо, идеально описывая всё, что они видели. Лирия замерла, её глаза расширились, и она медленно повернулась к руинам, как будто впервые их увидела. Она вспомнила "Сад Геометрии", кристаллических оленей, их идеальные, но живые формы. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но полным осмысления:

— Варнер тоже использует логику. Порядок. Но он... искажает жизнь. Превращает её в механизм.

Лололошка кивнул, его лицо стало серьёзным, но в его глазах горела искра понимания.

— А Гектор... он не искажал, — закончил он её мысль.

— Он строил. Он создавал механизмы, которые похожи на жизнь. Это... полная противоположность.

Они стояли в тишине, окружённые величественными руинами, и их слова, казалось, отражались от каменных арок, усиливая осознание. Гектор был не просто магом, а гениальным творцом, чьи механизмы были настолько совершенны, что казались живыми. Варнер, их враг, использовал порядок, чтобы подчинять и разрушать, превращая жизнь в машину. Гектор же создавал машины, которые жили. И Лололошка, с его прошлым, с его "белой Искрой", был единственным, кто мог понять этот замысел и, возможно, запустить это "механическое сердце".

Атмосфера вокруг них стала почти осязаемой, тишина гробницы была пропитана благоговением и тяжестью открытия. Лирия посмотрела на Лололошку, её взгляд был полон уважения, но теперь в нём появилось и что-то новое — надежда, что он, с его уникальной связью с прошлым, сможет разгадать эту головоломку. Лололошка повернулся к золотым рунам, его пальцы коснулись холодного камня, и он знал, что его следующее действие будет не просто решением задачи, а шагом к пониманию самого себя и мира, в котором он оказался.

Подглава 3: Последний ключ

Тьма гробницы Гектора, пронизанная слабым золотистым свечением новых рун, окружала Лололошку и Лирию, а воздух дрожал от напряжения, как перед грозой. Они стояли на своих позициях, готовые к новой попытке активировать сложный механизм, который Лололошка теперь понимал как "механическое сердце". Его схема, нарисованная углём на плоском камне, лежала у его ног, но он знал, что её точность теперь под вопросом. Лирия, стоя у нажимной плиты, сжала кулаки, её зелёные глаза были полны решимости. Лололошка, у ползунков на откопанном обломке, сверился с узорами в своём "инженерном взгляде", где золотые руны всё ещё мерцали, как знакомая микросхема из его видения. Его сердце колотилось, но разум оставался холодным и сосредоточенным.

— Лирия, готова? — крикнул он, его голос был полон сдержанной энергии.

— Помни: нажать и держать. Как только загорится...

Лирия кивнула, её лицо было напряжено, но уверенно.

— Готова, — ответила она, её голос был твёрд, как сталь.

Лололошка сделал глубокий вдох, его глаза на мгновение закрылись, чтобы снова увидеть потоки энергии, связывающие руны с барьером. Затем он крикнул:

— Давай!

Лирия со всей силы надавила на каменную плиту. Раздался глубокий, резкий щелчок, и плита ушла в стену. По арке пробежала волна белого света, стремительно устремившаяся к главному входу. Камень под её ногами слегка задрожал, а воздух наполнился низким, почти неуловимым гудением.

Лололошка, видя этот поток в своём "зрении", мгновенно среагировал. Его пальцы быстро задвигали ползунки на обломке, выстраивая их в комбинацию, которую он вычислил. Каждый щелчок ползунка сопровождался усиливающимся гулом, и вторая волна света, ярче первой, устремилась к входу, отражаясь в светящемся мхе, как молния в ночи.

— Лирия, диск! — крикнул он, его голос дрожал от напряжения.

Лирия, уже взобравшаяся на арку, с усилием повернула каменный диск. Скрежет металла о камень эхом разнёсся по руинам, и третья волна света, ослепительно яркая, устремилась к барьеру. Но как только три волны встретились, всё изменилось. Вместо ожидаемого открытия входа раздался низкий, угрожающий гул, и каменные плиты, на которых были вырезаны руны, начали медленно двигаться. Они вращались, сдвигались, меняли угол наклона, как части гигантской головоломки. Золотые руны на новом слое чёрного камня замигали, их узоры начали перестраиваться, образуя новые, ещё более сложные конфигурации.

Лололошка замер, его глаза расширились от ужаса.

— Что происходит?! — крикнул он, его голос сорвался.

— Схема меняется!

Лирия, всё ещё держась за арку, чтобы не упасть от дрожи земли, посмотрела на меняющиеся руны, её лицо было напряжено.

— Быстрее! — крикнула она.

— Нам нужно успеть, пока они не перестроились!

Лололошка лихорадочно посмотрел на свою схему, затем на руны, его разум работал на пределе, пытаясь пересчитать новую последовательность. Его "инженерный взгляд" уловил новые потоки энергии, которые теперь текли хаотично, как будто система тестировала их.

— Лирия, ещё раз! — крикнул он, указывая на другую плиту, которая теперь заняла место первой.

— Нажимай! Я беру ползунки!

Лирия спрыгнула с арки и бросилась к новой плите, её движения были быстрыми, но точными. Она надавила на неё, и снова раздался щелчок, но на этот раз свет был не белым, а золотистым, и он двигался медленнее, как будто система сопротивлялась. Лололошка, не теряя времени, переставил ползунки в новой комбинации, его пальцы дрожали от спешки. Гул усилился, но что-то было не так. Когда Лирия повернула диск, раздался оглушительный треск, как будто что-то сломалось. Одна из рун на арке внезапно погасла, её золотое свечение исчезло, оставив лишь мёртвый, тёмный камень.

Земля под их ногами задрожала сильнее, и из-под пола, у основания входа, с шипением вырвался горячий пар, наполнив воздух едким запахом металла и раскалённого камня. Каменные сегменты диафрагмы, которые они открыли ранее, начали медленно закрываться, угрожая запереть их внутри. Лололошка отшатнулся от ползунков, его лицо исказилось разочарованием.

— Чёрт! — выкрикнул он, его голос был полон досады.

— Мы заблокировали что-то!

Лирия, быстро осмотревшаяся, заметила, как пар начал скапливаться у потолка, а одна из плит на полу слегка сдвинулась, открыв узкую щель, из которой доносился зловещий металлический лязг, как будто что-то внутри гробницы готовилось активироваться. Её голос, несмотря на хаос, оставался решительным:

— Неважно, — сказала она, её глаза горели упрямством.

— Мы знаем, что делать. Нужно найти способ перезагрузить систему. Иначе мы здесь застрянем.

Лололошка кивнул, его взгляд метнулся к погасшей руне, затем к своей схеме, которая теперь была бесполезна. Его разум лихорадочно искал решение, но его руки, всё ещё испачканные углём, сжались в кулаки. Он чувствовал, как время ускользает, а механизм, словно живое существо, проверяет их на прочность. Лирия подошла к нему, её рука легла на его плечо, и этот жест был полон поддержки.

— Мы справимся, — сказала она тихо, но твёрдо.

— Ты уже понял его логику. Найди способ.

Атмосфера вокруг них была пропитана напряжением — скрежет камней, шипение пара, пульсирующий свет оставшихся рун создавали ощущение, что гробница жива и наблюдает за ними. Они стояли на пороге новой, ещё более сложной задачи, и их ошибка только повысила ставки. Лололошка глубоко вдохнул, его "инженерный взгляд" снова вспыхнул, и он знал, что должен найти способ исправить эту ловушку для разума, прежде чем она захлопнется навсегда.

Тьма гробницы Гектора, пронизанная золотым свечением рун, дрожала от напряжения, как натянутая струна. Лололошка и Лирия стояли перед последним барьером — массивной каменной плитой, которая должна была скользнуть в паз, чтобы завершить активацию механизма. Время истекало: низкий, угрожающий гул, доносящийся из глубин руин, становился всё громче, а пар, шипящий из щелей в полу, наполнял воздух едким запахом металла и раскалённого камня. Лирия, упираясь плечом в плиту, напрягала все свои силы, её мышцы дрожали от усилия, а лицо исказилось от напряжения. Камень не поддавался, издавая лишь глухой, скрежещущий звук, как будто насмехался над её попытками. Она отступила, тяжело дыша, её зелёные глаза сверкнули разочарованием.

— Бесполезно, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы, вытирая пот со лба. — Её заклинило. Века сделали своё дело.

Лололошка, стоя рядом, смотрел на плиту, его "инженерный взгляд" был активен, позволяя ему видеть тонкие потоки энергии, застрявшие в механизме. Его сердце колотилось, а в голове звучал тиканье невидимого таймера. Он бросил взгляд на свою схему, всё ещё лежащую на камне, но знал, что она уже не поможет. Его глаза сузились, когда он заметил, как золотые руны на плите начали тускнеть, как будто механизм готовился заблокироваться навсегда.

— Таймер... Лирия, у нас почти не осталось времени! — его голос был полон паники, но в нём звучала и решимость.

— Если мы не сдвинем её сейчас, вся система заблокируется!

Лирия посмотрела на него, её лицо было напряжено, но она ждала его решения. Лололошка перевёл взгляд на свою перевязанную руку, и в его голове вспыхнула мысль. Грубая сила не работала, но он вспомнил своё видение — стерильную лабораторию, синие перчатки, точный щелчок кристалла, встающего на место. Он вспомнил ночь, когда впервые "говорил" с Искрой, чувствуя её не как хаос, а как инструмент. Его губы сжались в тонкую линию, и он шагнул вперёд.

— Отойди! — сказал он, его голос был неожиданно твёрд.

Лирия отступила, её глаза расширились от тревоги.

— Что ты собираешься делать? — спросила она, её голос дрожал.

— Не смей использовать...

Лололошка посмотрел на неё, и в его серых глазах была спокойная, почти пугающая уверенность.

— Я не собираюсь ничего ломать, — сказал он.

— Я собираюсь это настроить.

Он подошёл к плите, его движения были медленными, но точными. Он положил перевязанную руку на холодный, шершавый камень, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Он призвал не синюю, хаотичную Искру, полную гнева, а белый свет логики, который впервые почувствовал в гробнице. Его разум сосредоточился, и он ощутил, как энергия внутри него начала пульсировать, не разрушительная, а созидательная.

Его рука вспыхнула ровным, чистым белым светом, прохладным, как лунное сияние. Но этот свет не просто освещал — он проникал в камень, как тончайший инструмент. Лололошка "чувствовал" структуру плиты, видел в своём "инженерном взгляде" крошечные трещины, где механизм заклинило — песчинки, застрявшие в пазах, и деформированный зубец, блокирующий движение. Он не ударил, не толкнул. Вместо этого он направил короткий, точный импульс-вибрацию, как хирург, выполняющий ювелирную операцию.

Раздался высокий, чистый, почти музыкальный гул, как звон хрустального бокала. Каменная плита начала вибрировать, её поверхность на мгновение стала полупрозрачной, и белый свет просочился в трещины, подсвечивая внутренние механизмы, как рентген. Лололошка, не открывая глаз, чувствовал, как его энергия находит нужную частоту, синхронизируясь с древним устройством. Его лицо было сосредоточенным, но на губах мелькнула тень улыбки — он знал, что делает.

С громким, освобождающим щелчком заклинивший механизм поддался. Плита, словно по маслу, скользнула в паз, и в тот же миг по всему залу пробежала волна золотого света. Все руны вспыхнули одновременно, их сияние было таким ярким, что Лирия инстинктивно прикрыла глаза. Оглушительный скрежет наполнил воздух, и гигантская диафрагма у входа начала медленно, но неотвратимо раскрываться. Каменные сегменты двигались с тяжёлой, величественной грацией, открывая тёмный проход вглубь гробницы, из которого веяло холодом и запахом древнего металла.

Лололошка открыл глаза, тяжело дыша, его рука больше не светилась. Он отступил, его грудь вздымалась, но в его глазах была смесь изнеможения и триумфа. Лирия смотрела не на открывшийся проход, а на него. Её зелёные глаза были широко раскрыты, полны абсолютного, безграничного изумления и уважения. Она шагнула к нему, её голос был тих, но полон эмоций:

— Как... как ты это сделал?

Лололошка посмотрел на свои руки, затем на открывшийся вход. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась новая уверенность:

— Я не просто открыл дверь, — сказал он, его взгляд был устремлён в темноту гробницы.

— Я понял, как она работает.

Лирия кивнула, её лицо озарила лёгкая улыбка. Она не сказала больше ничего, но её взгляд говорил о многом — о доверии, о восхищении, о том, что она видела в нём не просто спутника, а того, кто способен изменить правила игры. Атмосфера вокруг них была пропитана триумфом, но тёмный проход впереди звал их дальше, обещая новые загадки и опасности. Они сделали шаг навстречу неизвестности, зная, что их победа — лишь начало пути вглубь механического сердца Гектора.

Тьма гробницы Гектора пульсировала напряжением, золотые руны на арках, земле и высоких уступах вспыхивали, как звёзды в предсмертной агонии. Лололошка и Лирия, покрытые пылью и потом, стояли на пороге финального испытания. Механизм, освобождённый Лололошкой от заклинившей плиты, перезагрузился, и теперь весь зал ожил: руны мигали, каменные плиты дрожали, а низкий, угрожающий гул, словно сердцебиение древнего зверя, отсчитывал последние минуты. Лололошка, стоя у своей схемы, нарисованной углём на плоском камне, активировал свой "инженерный взгляд". Его серые глаза горели, улавливая потоки энергии, связывающие руны в новую, хаотичную, но логичную сеть. Лирия, с арбалетом в руках, стояла рядом, её зелёные глаза сверкали азартом.

— Чёрт! — выдохнул Лололошка, его голос дрожал от напряжения. — Они все активны! Их нужно нажать почти одновременно! Мы не успеем добежать!

Лирия вскинула арбалет, её движения были быстрыми, точными, как у хищника перед прыжком.

— Тебе и не нужно, — ответила она, её голос был острым, как лезвие. — Просто говори, куда целиться.

Лололошка кивнул, его разум работал на пределе, анализируя потоки энергии. Он стал дирижёром этого смертельного оркестра, его голос разрезал гул зала:

— Лирия, арка слева, третья руна снизу! Сейчас!

Лирия, не целясь, вскинула арбалет. Свист болта разорвал воздух, и он с глухим стуком ударил точно в центр нажимной руны. Та вспыхнула золотым светом, и по арке пробежала волна энергии, сопровождаемая низким гудением. Лололошка, не теряя ни секунды, указал на следующую цель:

— Правая сторона, поворотный диск, второй сверху!

Лирия подхватила с земли плоский камень, её рука метнулась вперёд, как кнут. Камень, вращаясь, как диск, с громким скрежетом ударил в поворотный механизм. Диск провернулся, и вторая руна загорелась, добавив в зал ещё одну волну света. Лирия не останавливалась: она побежала к низкому уступу, её ноги легко касались земли, и, подпрыгнув, она вцепилась в край камня. Одним движением она подтянулась и надавила на руну, спрятанную в нише. Третья вспышка озарила зал, но гул таймера становился всё громче, а руны начали мигать быстрее, угрожая погаснуть.

— Быстрее! — крикнул Лололошка, его голос был хриплым от напряжения. — Осталось три! Одна передо мной, одна напротив, одна наверху!

Лирия спрыгнула с уступа, её арбалет уже был заряжен. Она посмотрела на Лололошку, её лицо было сосредоточено, но в её глазах горела абсолютная вера в него.

— Я поняла! — крикнула она.

— Назови момент!

Лололошка сжал кулаки, его "инженерный взгляд" уловил, как потоки энергии сходятся к последним трём рунам. Таймер гудел, как сирена, а воздух дрожал от вибрации. Он сделал глубокий вдох и начал обратный отсчёт:

— Три... два... один... ДАВАЙ!

Он ударил ладонью по руне перед собой, его рука вспыхнула белым светом, усиливая импульс. В тот же миг Лирия, не целясь, выпустила болт в дальнюю руну на противоположной стороне зала. Болт с треском вонзился в центр, и руна вспыхнула золотым сиянием. Одновременно её другая рука метнула камень вверх, к руне на высокой арке. Камень, вращаясь, ударил в поворотный механизм с идеальной точностью, и третья руна загорелась. Все три вспышки произошли почти одновременно, и зал на мгновение замер в оглушающей тишине.

Гул таймера смолк. Все активированные руны вспыхнули ослепительным золотым светом, залившим руины, как солнечный взрыв. По каменным аркам пробежала волна энергии, и гигантская диафрагма у входа с оглушительным скрежетом начала раскрываться. Каменные сегменты двигались медленно, но неотвратимо, открывая тёмный проход вглубь гробницы, из которого веяло холодом и запахом древнего металла. Пыль оседала, а свет рун постепенно угасал, оставляя после себя только эхо их триумфа.

Лололошка и Лирия стояли, тяжело дыша, покрытые пылью и потом. Их взгляды встретились, и на их лицах появилась смесь усталости, адреналина и чистого, незамутнённого триумфа. Лирия опустила арбалет, её губы дрогнули в лёгкой улыбке.

— Мы сделали это, — выдохнула она, её голос был полон облегчения.

Лололошка кивнул, его грудь всё ещё вздымалась, но в его глазах горела гордость. Он посмотрел на открывшийся проход, затем снова на Лирию.

— Вместе, — сказал он тихо, но с такой силой, что это слово прозвучало как клятва.

Они шагнули ближе к входу, их силуэты вырисовывались на фоне тёмного прохода. Атмосфера была пропитана их победой, но тьма впереди обещала новые испытания. Они доказали, что их партнёрство — это сила, способная одолеть даже древний механизм Гектора, и теперь их ждала тайна, скрытая в глубинах гробницы.

Эхо последнего удара камня и болта затихло в руинах гробницы Гектора, оставив после себя оглушающую тишину. Гул таймера, который только что наполнял воздух тревожным ритмом, смолк, как будто само время замерло в ожидании. Золотые руны, разбросанные по аркам, земле и высоким уступам, вспыхнули ровным, ослепительным светом, заливая руины сиянием, словно солнечный взрыв. Лололошка и Лирия стояли, тяжело дыша, их одежда и лица были покрыты пылью и потом, а сердца всё ещё колотились от адреналина. Они смотрели на главный вход — гигантскую каменную диафрагму, чьи сегменты пока оставались неподвижными. Ни один из них не смел пошевелиться, как будто любое движение могло нарушить хрупкий момент триумфа.

Тишину разорвал тихий, едва слышный щелчок, идущий из глубин механизма. Затем ещё один. И ещё. Щелчки нарастали, сливаясь в низкий, ритмичный гул, который вскоре перерос в мощную, низкочастотную вибрацию. Она поднималась из-под земли, заставляя мелкие камни дрожать и подпрыгивать, а Лололошку и Лирию — инстинктивно напрячься, чтобы удержать равновесие. Золотой свет от рун начал стекаться по невидимым силовым линиям, очерчивая сложные, многослойные контуры диафрагмы, как будто пробуждая её к жизни. Воздух стал тяжёлым, пропитанным запахом озона и древнего камня, а вибрация отдавалась в груди героев, как удары огромного сердца.

С оглушительным, протяжным скрежетом, от которого закладывало уши, гигантская диафрагма пришла в движение. Внешние, самые массивные каменные "лепестки" начали медленно, с невероятной мощью, втягиваться в стены, их края скользили с тяжёлым, почти музыкальным гулом. Пыль, накопленная за тысячелетия, взметнулась облаками, танцуя в лучах золотого света, как звёзды в ночном небе. Затем в движение пришёл второй слой сегментов, вращаясь в противоположном направлении, их узоры — сложные, как шестерни древнего механизма — открывали новые, ещё более замысловатые контуры. Третий слой, самый тонкий и изящный, раскрывался с лёгким, но мощным скрипом, словно лепестки механического цветка, распускающегося после вечного сна.

Из открывающегося проёма вырвалось облако древней пыли, клубящееся в золотом сиянии, а следом — порыв холодного воздуха, пропитанного запахом озона, металла и чего-то неуловимого, почти живого — запаха дремлющей, но не мёртвой магии-технологии. Лололошка почувствовал, как этот холодный ветер коснулся его лица, пробирая до костей, но в то же время наполняя его странным чувством благоговения. Лирия, стоя рядом, невольно сделала шаг назад, её глаза были широко раскрыты, отражая золотое сияние.

Скрежет затих, и диафрагма замерла, полностью открыв идеально круглый, абсолютно тёмный проход, ведущий вглубь скалы. Золотое свечение рун медленно угасло, оставив руины в естественном свете, который теперь казался бледным и тусклым по сравнению с только что увиденным зрелищем. Тишина, наступившая после движения механизма, была почти осязаемой, как будто сами руины затаили дыхание.

Лирия выдохнула, её голос был тихим, почти шёпотом, полным трепета:

— Сила... какой силой он обладал...

Лололошка, всё ещё глядя в тёмный проход, покачал головой. Его голос был спокойным, но в нём звучали нотки глубокого уважения и предвкушения:

— Не силой, Лирия. Умом. Это сила гения.

Они повернулись друг к другу, и их взгляды встретились. На их лицах, покрытых пылью и потом, появились улыбки — не весёлые, а усталые, но полные гордости и триумфа. Они сделали это. Вместе.

Путь внутрь гробницы был открыт, и тьма впереди манила их, обещая новые тайны и испытания.

Атмосфера вокруг них была пропитана величественным торжеством, как будто сами руины признали их победу. Лололошка шагнул ближе к проходу, его рука невольно сжалась в кулак, а Лирия, поправляя арбалет на плече, последовала за ним. Они стояли на пороге неизведанного, их сердца бились в унисон, готовые к тому, что ждало их в глубинах механического сердца Гектора.

Тишина, наступившая после оглушительного скрежета открывшейся диафрагмы, окутала руины гробницы Гектора, как тяжёлый занавес. Лололошка и Лирия стояли перед идеально круглым проходом, ведущим вглубь скалы. Холодный ветер, вырвавшийся из тёмной пасти гробницы, коснулся их лиц, неся с собой запах вековой пыли, озона и чего-то ещё — тонкий, почти неуловимый аромат смазки и металла, как будто они стояли у порога древней мастерской, нетронутой тысячелетиями. Тепло дневного света за их спинами контрастировало с ледяным дыханием гробницы, а их тени, длинные и резкие, вытягивались на каменных арках позади, словно свидетели их триумфа.

Лололошка, всё ещё тяжело дыша, смотрел в темноту прохода. Его грудь вздымалась, а испачканные углём и пылью руки дрожали от только что утихшего адреналина. Лирия, стоя рядом, поправляла ремень арбалета на плече, её лицо было покрыто пылью, а волосы растрепались, но в её позе чувствовалась непреклонная решимость. Они молчали, но их взгляды говорили о многом — о напряжении, которое они только что пережили, о гордости за их слаженную работу, о предвкушении того, что ждало впереди.

Темнота внутри гробницы не была абсолютной. Из глубины коридора исходило слабое, ровное белое свечение — тот же холодный, чистый свет, который Лололошка видел в своей руке, когда впервые осознал силу своей "белой Искры". Свет поднимался снизу, отражаясь от гладких стен прохода, и отбрасывал их тени на стены руин, создавая драматичный, почти театральный эффект. Лололошка невольно шагнул ближе, его серые глаза уловили это свечение, и в них вспыхнул знакомый огонь — не яростное синее пламя, а спокойный, уверенный белый свет, отражение его инженерного гения.

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза отражали тот же белый свет, и на мгновение усталость, боль от старых ран, всё отступило. Она смотрела на него не как на спутника, которого нужно защищать, а как на равного партнёра, который только что совершил невозможное. Её губы дрогнули в едва заметной улыбке, полной гордости. Она шагнула ближе и, не говоря ни слова, протянула руку, её пальцы легко смахнули пятно сажи с его щеки. Этот простой, интимный жест был красноречивее любых слов — он говорил о доверии, о связи, которая родилась в пылу их совместной борьбы.

Лололошка посмотрел на неё, и его лицо смягчилось. Его глаза, освещённые белым светом из гробницы, выражали благодарность и глубокое уважение. Он не отшатнулся от её прикосновения, а лишь слегка кивнул, как будто принимая этот момент их единства.

Лирия первой нарушила тишину, её голос был тихим, но твёрдым, как сталь:

— Готов, инженер?

Лололошка улыбнулся — усталой, но искренней улыбкой. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась новая, непреклонная уверенность:

— Готов, следопыт.

Они обменялись последним понимающим взглядом, в котором не было нужды в лишних словах. Лирия достала свой фонарь, её пальцы ловко зажгли его, и тёплый, золотистый свет вспыхнул, отбрасывая мягкие отблески на её лицо. Лололошка последовал её примеру, зажигая свой фонарь, и его свет смешался с холодным белым сиянием, льющимся из гробницы. Два света — тёплый и холодный — слились в единое целое, как их собственное партнёрство, соединяющее инстинкт и логику, силу и разум.

Плечом к плечу, они сделали первый шаг из света дня в манящую темноту гробницы Гектора. Холодный воздух окутал их, а звук их шагов эхом отразился от гладких стен прохода. Атмосфера была пропитана торжественным предвкушением, как будто сами руины признавали их победу и приглашали вглубь, к сердцу древнего механизма. Их фонари освещали путь, но белый свет впереди манил, обещая раскрыть тайны, которые Гектор спрятал за своими вратами.

Подглава 4: Наследие инженера

Лололошка и Лирия переступили порог гробницы Гектора, оставив за спиной тёплый свет дня. Холодный воздух, струящийся из тёмного прохода, окутал их, словно дыхание древнего механизма. Он был густым, пропитанным запахом озона, холодного металла и машинного масла, которое, несмотря на прошедшие века, казалось, всё ещё висело в воздухе, как память о работе, никогда не завершённой. Их фонари, испускающие тёплый золотистый свет, выхватывали из темноты гладкие стены коридора, а слабое, ровное белое свечение, исходившее из глубины, манило вперёд, как маяк в ночи. Шаги героев гулко отдавались от каменных стен, эхо возвращалось к ним, усиливая ощущение, что они вторгаются в святая святых.

Коридор был идеально ровным, его стены, отполированные до зеркального блеска, казались вырезанными не человеческими руками, а машиной, чья точность превосходила всё, что они видели. Лирия, держа фонарь в одной руке и арбалет в другой, первой заметила, что стены не так просты. Она поднесла фонарь ближе, её зелёные глаза сузились, пытаясь разобрать узоры.

— Это... письмена? — тихо спросила она, её голос был полон любопытства, но в нём чувствовалась нотка неуверенности.

Лололошка остановился рядом, его фонарь осветил стену, и он провёл пальцами по одной из линий. Его прикосновение было осторожным, почти благоговейным, как будто он боялся нарушить хрупкую связь с этим местом. Линии не были ни фресками, ни магическими письменами. Это были чертежи — невероятно сложные, детализированные схемы механизмов, переплетённые с математическими формулами и астрономическими картами. Лололошка замер, его "инженерный взгляд" ожил, и он увидел не просто узоры, а схемы потоков энергии, узлы соединений, конструкции, которые были одновременно знакомыми и чуждыми. Его сердце забилось быстрее, а губы дрогнули в лёгкой улыбке.

— Это не письмена, — сказал он, его голос был полон восторга.

— Это... чертежи. Проекты. Гектор не просто строил — он проектировал миры.

Коридор вывел их в огромный, круглый зал, и их фонари, казавшиеся такими яркими в узком проходе, теперь терялись в его грандиозных масштабах. Свет их фонарей выхватывал из темноты детали, которые заставили их обоих замереть. В центре зала, где они ожидали увидеть саркофаг, возвышался не гроб, а гигантский, частично разобранный механизм, похожий на металлическое сердце. Его поверхность, покрытая тонкими пластинами из неизвестного сплава, переливалась в свете фонарей, а от него во все стороны тянулись кабели и трубки, исчезавшие в полу и стенах. По периметру зала стояли верстаки, усеянные инструментами, которые Лололошка и Лирия никогда не видели — странные устройства с тонкими, как иглы, наконечниками, кристаллические линзы, сложенные в стопки, и свитки, испещрённые теми же схемами, что покрывали стены. Свет из глубины зала, тот самый белый, холодный свет, исходил от механизма, пульсируя, как сердцебиение.

Лирия остановилась на пороге, её фонарь слегка дрогнул в руке. Её голос был шёпотом, полным изумления:

— Это... это не гробница.

Лололошка шагнул вперёд, его взгляд сиял, как будто он оказался дома. Он обвёл зал глазами, и его голос, когда он заговорил, был полон благоговения и восторга:

— Нет. Это лучше. Это... мастерская. Лаборатория.

Он подошёл к центральному механизму, его пальцы замерли в сантиметре от холодной, гладкой поверхности. Он чувствовал, как энергия внутри устройства пульсирует, почти живая, но подчинённая строгой логике. Лирия последовала за ним, её шаги были осторожными, как будто она боялась нарушить святость этого места. Она посмотрела на Лололошку, затем на механизм, и её голос стал тише:

— Но зачем хоронить себя в лаборатории?

Лололошка повернулся к ней, его глаза горели, но в них была не только радость открытия, но и тень задумчивости. Он провёл рукой по воздуху, словно пытаясь уловить невидимые потоки энергии.

— Может, он не умер, — сказал он, его голос был полон гипотезы, которая только что родилась в его голове.

— Может, он... просто спит. И ждёт, когда кто-то придёт и... закончит его работу.

Лирия посмотрела на механизм, затем на стены, покрытые чертежами, и её лицо стало серьёзнее. Она, привыкшая к магии природы, к живым энергиям, чувствовала мощь этого места, но не могла до конца понять его. Однако она видела, как Лололошка, стоящий перед механизмом, казался частью этой лаборатории, как будто его разум был создан для того, чтобы разгадать её тайны.

— Ты понимаешь это место, — сказала она тихо, её голос был полон уважения.

— Как будто ты уже был здесь.

Лололошка не ответил сразу. Он смотрел на "механическое сердце", и его разум наполнялся образами из его видения — стерильной лаборатории, синих перчаток, щелчка кристалла. Это место было не просто гробницей — это было святилище технологии, созданное гением, чьи идеи опередили время. Он чувствовал себя дома, в окружении схем и механизмов, которые его разум понимал на инстинктивном уровне. Их миссия изменилась: они пришли не просто найти союзника, а, возможно, пробудить величайшее творение Гектора.

Атмосфера зала была пропитана тайной и благоговением, как будто само пространство хранило память о гениальности своего создателя. Лололошка и Лирия стояли посреди этого святилища, их фонари отбрасывали тёплые отблески на холодный металл, а белый свет механизма манил их ближе, обещая ответы на вопросы, которые они ещё не успели задать.

Тьма главного зала гробницы Гектора, пронизанная слабым белым свечением "механического сердца", окружала Лололошку и Лирию, пока они осторожно обходили центральный механизм. Их фонари отбрасывали тёплые отблески на холодные металлические пластины и сложные узоры, вырезанные на стенах. Воздух был густым, пропитанным запахом озона, машинного масла и холодного камня, а тишина — такой глубокой, что их шаги звучали как эхо в заброшенном храме. Лололошка, его глаза всё ещё сияли от восторга лаборатории, внимательно осматривал центральный механизм, когда его взгляд упал на панель управления, встроенную в основание. В центре панели, словно драгоценный камень, покоился большой, идеально огранённый кристалл, тёмный и неподвижный. Но когда луч его фонаря случайно скользнул по граням кристалла под определённым углом, тот на мгновение вспыхнул внутренним белым светом, как звезда, пробудившаяся ото сна.

— Лирия, смотри! — воскликнул Лололошка, его голос был полон возбуждения, но сдерживаемого, как будто он боялся нарушить хрупкую магию момента.

Лирия подошла ближе, её фонарь осветил кристалл, и она нахмурилась, её зелёные глаза внимательно изучали его.

— Что это? Ещё один ключ? — спросила она, её голос был осторожным, но полным любопытства.

Лололошка покачал головой, его пальцы невольно потянулись к кристаллу, но остановились в сантиметре от поверхности.

— Не думаю, — сказал он, его голос стал тише, но в нём чувствовалась уверенность.

— Это похоже на... линзу. Или проектор.

Движимый интуицией, он направил луч своего фонаря прямо в центр кристалла. Тот мгновенно ожил, его грани загорелись мягким, ровным белым светом, и низкий, мелодичный гул начал исходить изнутри, как будто кристалл пел свою древнюю песню. Лирия отступила на шаг, её рука инстинктивно легла на арбалет, но её глаза были прикованы к кристаллу, который теперь пульсировал, как живое сердце.

Внезапно из вершины кристалла вырвался столб света, устремившийся вверх и сформировавший в воздухе над механизмом трёхмерное, полупрозрачное изображение. Оно мерцало, словно сотканное из света, и постепенно обрело чёткие очертания. Это был человек — не седобородый старец, которого они могли ожидать от легенды о великом маге, а молодой мужчина, лет тридцати, с короткими тёмными волосами и острым, живым взглядом. Он был одет не в мантию мага, а в простую рабочую одежду инженера — потёртую куртку, испачканную маслом, и перчатки, заправленные за пояс. Его глаза горели умом и энтузиазмом, а руки двигались быстро, жестикулируя, указывая на части механизма, которые в голограмме были целыми и работали, испуская тот же белый свет, что и кристалл.

— ...пойми, принцип прост! — раздался его голос, чистый, энергичный, полный страсти, как будто он говорил с невидимым учеником или коллегой.

— Мы не создаём энергию из ничего, это вульгарно! Мы лишь открываем канал к "сердцебиению" самой реальности, к Первичной материи, и используем её пульсацию! Этот кристалл — не источник, а резонатор, камертон! Он настраивает хаос на частоту порядка...

Лололошка и Лирия стояли, затаив дыхание, заворожённые этим зрелищем. Они были невольными свидетелями урока, данного тысячи лет назад, но их сердца бились в унисон с энергией этого момента. Голограмма Гектора двигалась, его руки указывали на воображаемые схемы, его голос был живым, почти осязаемым, наполняя зал теплом, которое контрастировало с холодом камня и металла. Он не выглядел как тёмный маг или властелин, а как изобретатель, влюблённый в свою работу, человек, чей разум горел идеями, способными изменить мир.

Лололошка слушал, его глаза расширялись с каждым словом. Он понимал. Гектор не просто использовал логику — он нашёл способ управлять хаосом Первичной материи, той самой силы, которую они видели в лесу, той силы, что текла в его собственной "белой Искре". Слова о резонаторе, о частоте порядка, эхом отдавались в его разуме, соединяя его видение из лаборатории с этим местом. Это было не просто открытие — это была инструкция, ключ к пониманию "механического сердца".

Лирия, стоя рядом, не понимала технических терминов, но она видела человека. Она видела страсть в его глазах, энергию в его жестах, искреннюю веру в то, что он делал. Это не был тиран, как Варнер, искажающий жизнь ради порядка. Это был творец, чьи механизмы были продолжением жизни, её отражением. Её рука сжала ремень арбалета, но её взгляд был мягким, полным уважения к этой легенде, которая теперь казалась такой живой.

Голограмма внезапно замерцала и начала гаснуть, когда Лололошка, не осознавая, слегка сдвинул фонарь, прервав луч света. Кристалл потемнел, и зал снова погрузился в тишину, но теперь она была другой — наполненной присутствием Гектора, его слов, его гениальности. Лирия повернулась к Лололошке, её голос был тихим, почти шёпотом:

— Это... был он?

Лололошка кивнул, его взгляд всё ещё был прикован к кристаллу, а его голос был полон благоговения:

— Да. И он только что дал нам... инструкцию.

Они стояли посреди лаборатории, окружённые чертежами и инструментами, а "механическое сердце" тихо гудело, словно ожидая их следующего шага. Атмосфера была пропитана чудом и связью времён, как будто Гектор, через тысячелетия, протянул им руку, чтобы они завершили его работу. Лололошка чувствовал, как его собственная "белая Искра" откликнулась на эти слова, и он знал, что их миссия только что обрела новую цель — не просто пробудить механизм, а понять и воплотить гениальность его создателя.

Тишина, наступившая после исчезновения голограммы Гектора, окутала главный зал лаборатории, как мягкий покров. Белое свечение "механического сердца" пульсировало в центре, отбрасывая холодные отблески на стены, покрытые сложными чертежами, и на инструменты, лежащие на верстаках. Воздух был пропитан запахом озона и металла, а слабое эхо их шагов всё ещё гуляло по залу, усиливая ощущение, что они находятся в святилище, созданном гением. Лололошка, вдохновлённый словами Гектора, подошёл к центральному механизму. Его глаза сияли, отражая белый свет, а пальцы легко скользили по холодным металлическим трубкам, словно он искал в них ответы. Он не пытался чинить устройство — он изучал его, его движения были почти благоговейными, как будто он прикасался к чему-то священному. Его разум был полностью поглощён, он находился в своём мире, где схемы и потоки энергии говорили с ним на языке, который он понимал лучше слов.

Лирия стояла чуть поодаль, её фонарь был опущен, а взгляд прикован к Лололошке. Она не двигалась, её шрамованная рука всё ещё сжимала ремень арбалета, но её лицо смягчилось, отражая глубокую задумчивость. Она смотрела на сложные чертежи, вырезанные на стенах — линии, переплетающиеся в узоры, которые для неё были чуждыми, почти враждебными своей холодной точностью. Она видела гигантское "механическое сердце", его трубки и кристаллы, пульсирующие, как живое существо, но подчинённое логике, а не дыханию леса или шепоту ветра. Для Лирии магия всегда была чем-то тёплым, живым, связанным с природой, но здесь она видела другую красоту — красоту гармонии, сложности, гениальности замысла.

Её мысли унеслись назад, к их путешествию. Она вспомнила, как Лололошка с лёгкостью починил фильтр для воды, как он нарисовал карту замка, опираясь на одни лишь инстинкты, как он увидел структуру барьера, который для неё был просто невидимой стеной. Раньше она считала это странностью, полезной аномалией, даром, который делает его ценным, но не определяет его. Теперь, увидев голограмму Гектора — его страсть, его энергию, его гениальность, — она поняла, что ошибалась. Это не аномалия. Это дар, который делает Лололошку тем, кто он есть.

Она медленно подошла к нему, её шаги были почти беззвучными на гладком каменном полу. Лололошка, всё ещё поглощённый механизмом, не заметил её, его пальцы продолжали скользить по холодной поверхности, а глаза внимательно изучали сочленения и кристаллы. Лирия остановилась рядом, её взгляд скользнул по "сердцу", затем по чертежам на стенах, и, наконец, остановился на нём. Её голос, когда она заговорила, был тихим, почти благоговейным, как будто она боялась нарушить святость этого момента:

— Я никогда не понимала этого. Все эти шестерёнки, схемы... — она сделала паузу, её глаза скользнули по залу, словно пытаясь вместить его величие.

— Для меня магия — это дыхание леса, шёпот ветра, сила земли.

Лололошка оторвался от механизма, его серые глаза встретились с её взглядом, и в них мелькнуло удивление.

— Лирия? — спросил он, его голос был мягким, но в нём чувствовалась лёгкая растерянность.

Она не ответила сразу. Её взгляд вернулся к "механическому сердцу", затем снова к нему, и в её зелёных глазах загорелось глубокое, искреннее прозрение.

— Но теперь я понимаю, — продолжила она, её голос стал твёрже, но всё ещё был полон тепла.

— Увидев его... услышав его... я понимаю, почему ты смог открыть эти врата. Почему ты видишь то, чего не вижу я.

Она сделала паузу, подбирая слова, которые могли бы выразить её мысли. Её лицо смягчилось, и она посмотрела на Лололошку с такой интенсивностью, что он невольно замер.

— Вы... похожи. Ты и Гектор, — сказала она наконец, её голос был полон убеждённости.

— Эта страсть, этот... огонь в глазах, когда ты смотришь на эти схемы. Это не просто навык. Это — кто ты есть.

Лололошка ошеломлённо смотрел на неё, его дыхание на мгновение сбилось. Сравнение с Гектором — легендарным создателем этой лаборатории, гением, чьи идеи опередили время, — было высшей похвалой, которую он мог представить. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не пришли. Его глаза, всё ещё отражавшие белый свет механизма, наполнились смесью удивления и благодарности.

Лирия шагнула ближе и положила свою шрамованную руку ему на плечо. Этот жест был твёрдым, но тёплым, как будто она закрепляла их связь, их партнёрство.

— Твоя Искра, твои видения, твой этот... инженерный взгляд, — продолжила она, её голос стал тише, но каждая фраза была весомой, как клятва.

— Это не проклятие и не болезнь. Это — то, кто ты есть. И именно это нам сейчас нужно.

Она убрала руку, но её взгляд остался прикованным к нему. В этот момент все оставшиеся барьеры между ними рухнули. Лирия больше не видела в Лололошке загадку, которую нужно разгадать, или оружие, которое нужно контролировать. Она видела партнёра, гения, равного ей, человека, чья уникальность была их общей силой. Лололошка, всё ещё ошеломлённый, кивнул, его губы дрогнули в лёгкой, благодарной улыбке.

Атмосфера вокруг них была пропитана теплом их связи, контрастирующим с холодной, механической красотой лаборатории. Белый свет "механического сердца" продолжал пульсировать, как будто одобряя их единство. Они стояли посреди святилища Гектора, готовые к следующему шагу, и их партнёрство, теперь скреплённое глубоким взаимным уважением, стало их величайшим оружием в предстоящей задаче.

Тишина лаборатории Гектора, нарушаемая лишь слабым пульсирующим гулом "механического сердца", обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли посреди зала, окружённого сложными чертежами и инструментами. Воодушевлённый словами Лирии, Лололошка чувствовал, как его "белая Искра" откликается на атмосферу этого места, словно он был создан для того, чтобы разгадать его тайны. Он подошёл к одной из стен, покрытой вырезанными в камне схемами, чьи линии переплетались, как паутина, соединяя механизмы, кристаллы и невидимые потоки энергии. Лирия последовала за ним, её фонарь отбрасывал тёплый свет на холодный камень, высвечивая детали, которые для неё были загадкой, но для Лололошки — языком, на котором он говорил свободно. Она молча подала ему кусок угля, и он начал делать пометки на полу, его движения были быстрыми, но точными, как у хирурга.

Лололошка погрузился в работу, его "инженерный взгляд" ожил, превращая хаотичные линии в понятную техническую документацию. Он водил пальцами по вырезанным в камне схемам, чувствуя холод камня под подушечками пальцев, а его разум стремительно анализировал потоки энергии, узлы соединений и функции, скрытые за узорами. Его голос, тихий и сосредоточенный, нарушал тишину, пока он бормотал себе под нос:

— Так... это основной контур питания... он идёт отсюда... к центральному процессору... нет, не процессор, а... резонатор, как он сказал... — Он сделал паузу, его пальцы замерли на одной из линий, ведущей к сложному узлу.

— А это... система жизнеобеспечения?

Лирия, стоя рядом, внимательно следила за его движениями, её фонарь освещал нужные участки, когда он указывал. Она не понимала терминов, но видела, как его глаза сияют, как будто он видел не просто камень, а саму суть этого места. Её присутствие было молчаливой поддержкой, её дыхание было ровным, но внимательным, как будто она боялась пропустить момент, когда он найдёт ответ.

Лололошка внезапно замер, его взгляд остановился на центральной части схемы, где был изображён саркофаг — не просто гроб, а сложное устройство, окружённое десятками линий, ведущих к механизму под полом, обозначенному как "энергетическое ядро". Его дыхание сбилось, а рука, державшая уголёк, задрожала. Он резко отшатнулся от стены, его серые глаза расширились от шока, как будто он только что увидел нечто, перевернувшее его мир.

— Лирия... — выдохнул он, его голос дрожал от волнения.

Она шагнула ближе, её лицо стало встревоженным.

— Что? Что ты увидел? — спросила она, её голос был полон напряжения.

Лололошка указал на схему, его пальцы дрожали, но его взгляд горел азартом открытия.

— Это... это не гроб. И никогда им не был, — сказал он, поворачиваясь к ней.

— Это стазисная капсула. Невероятно сложная. Она соединена с ядром под нами. Вся эта гробница, весь этот механизм... это гигантская система жизнеобеспечения!

Лирия нахмурилась, её зелёные глаза метнулись к саркофагу в центре зала, затем обратно к Лололошке. Она пыталась осмыслить его слова, её разум привык к магии природы, а не к таким концепциям.

— Стазис? — переспросила она.

— Значит, он... не мёртв?

Лололошка покачал головой, его голос стал твёрже, но в нём всё ещё звучал восторг.

— Не совсем. Он... в спячке, — сказал он, его слова набирали силу, как будто он сам начинал верить в своё открытие. — А "воскрешение", о котором говорят легенды, — это не магический ритуал. Это... — Он сделал паузу, подбирая слова, чтобы передать масштаб своего прозрения. — Это сложный технологический процесс "холодного запуска". Перезагрузка системы. Мы должны не оживить мёртвого, а разбудить спящего!

Они оба повернулись к саркофагу в центре зала. Теперь он выглядел иначе — не как последнее пристанище, а как высокотехнологичный кокон, хранящий в себе величайшего инженера эпохи. Белый свет, пульсирующий от "механического сердца", отражался на его гладкой поверхности, придавая ему почти живой вид. Лирия шагнула ближе, её рука невольно сжала ремень арбалета, но её взгляд был полон благоговения.

— Но... как? — спросила она тихо.

— Что нам нужно сделать?

Лололошка снова повернулся к схеме, его глаза лихорадочно бегали по линиям, как будто он искал последнюю часть головоломки. Его голос стал тише, но в нём чувствовалась решимость:

— Я... я почти понял. Нужен ключ. Не физический. Энергетический. Нужен... чистый, стабильный источник энергии, чтобы запустить последовательность пробуждения.

Он замолчал, его взгляд медленно опустился к своей перевязанной руке, где под тканью покоилась его "белая Искра". Лирия, проследив за его взглядом, мгновенно поняла. Её глаза расширились, но в них не было страха — только твёрдая уверенность.

— Ты, — сказала она тихо, её голос был полон веры.

— Ключ — это ты.

Атмосфера зала была пропитана напряжением и восторгом, как будто сам воздух дрожал от значимости их открытия. Свет фонарей Лирии выхватывал из темноты сложные узоры схем, а слабое гудение "механического сердца" звучало как приглашение к действию. Лололошка и Лирия стояли перед саркофагом, их тени сливались на каменном полу, и они знали, что их миссия только что обрела новую, грандиозную цель — не просто найти наследие Гектора, а вернуть его к жизни.

Тишина лаборатории Гектора, пропитанная слабым гулом "механического сердца", была почти осязаемой, как предгрозовой воздух. Лололошка и Лирия стояли посреди зала, окружённые чертежами и инструментами, которые, казалось, хранили эхо гениальности своего создателя. Их взгляды были прикованы к центральному сооружению — стазисной капсуле, ранее принятой за саркофаг. Теперь, в свете фонарей и слабого белого сияния, исходящего от механизма, она выглядела иначе: её гладкая поверхность из неизвестного чёрного металла была испещрена тончайшими золотыми и серебряными линиями, которые, словно вены, сходились к центральной панели управления. Капсула не была гробом — она была коконом, хранящим жизнь, и её присутствие наполняло зал ощущением ожидания, как будто само время замерло в предвкушении их следующего шага.

Лололошка, всё ещё переполненный азартом своего открытия, медленно подошёл к капсуле. Его шаги были осторожными, но уверенными, как будто он чувствовал, что этот момент был предназначен именно ему. Лирия следовала за ним, её фонарь отбрасывал тёплые отблески на холодный металл, а её зелёные глаза внимательно следили за каждым его движением. Они остановились перед панелью управления — сложным интерфейсом из полупрозрачных кристаллов, переливающихся, как застывшие капли света. Под кристаллами виднелись рунические схемы, которые Лололошка теперь узнавал как технические чертежи. В центре панели зияло углубление, по форме напоминающее человеческую ладонь, словно приглашающее к контакту.

Лололошка глубоко вдохнул, его серые глаза встретились с взглядом Лирии. Она кивнула, её лицо было серьёзным, но полным доверия. Ведомый инстинктом и знанием из своего видения, Лололошка медленно протянул перевязанную руку и, с замиранием сердца, положил её в углубление. Его пальцы точно легли в выемки, и в этот момент панель ожила. Кристаллы вспыхнули мягким белым светом, а руны под ними начали пульсировать, как будто в них текла кровь. По всему залу раздался тихий, мелодичный гул, и "механическое сердце" под полом отозвалось, его вибрация отдавалась в груди героев. Световые импульсы пробежали по кабелям, соединяющим капсулу с ядром, и Лололошка почувствовал, как его "белая Искра" соединяется с системой.

В его разум хлынул поток информации — протоколы запуска, системные требования, отчёты о состоянии капсулы. Он видел всё: сложные энергетические контуры, частоты резонанса, требования к питанию. И затем он понял главное. Для "холодного запуска" стазисной системы требовался колоссальный, единовременный всплеск чистой энергии. Такой, который могла дать только его другая, синяя, хаотичная Искра — та сила, которую он так долго учился подавлять, боясь её разрушительной мощи. Его сердце замерло, а в груди разлился холодный страх, смешанный с пониманием.

Лололошка резко отдёрнул руку, как от ожога. Белый свет на панели погас, гул затих, и зал снова погрузился в тишину. Он посмотрел на свою руку, всё ещё дрожащую под повязкой, затем на Лирию. Его лицо было смесью восторга от понимания и леденящего ужаса перед тем, что это понимание означало.

Лирия, увидев его выражение, шагнула ближе, её голос был полон тревоги:

— Лололошка? Что не так? Ты же знаешь, что делать?

Он медленно поднял на неё взгляд, и в его серых глазах мелькнуло отражение синего пламени — того самого, что он так боялся. Его голос был тихим, но тяжёлым, как будто каждое слово давалось ему с трудом:

— Знаю. Но... цена...

Лирия нахмурилась, её рука невольно сжала ремень арбалета.

— Какая цена? — спросила она, её голос стал резче, но в нём чувствовалась искренняя забота.

Лололошка сделал глубокий вдох, его взгляд снова упал на свою руку, где под повязкой скрывалась его самая большая сила и самый большой страх.

— Чтобы запустить это "сердце", — сказал он, его голос дрожал, но в нём звучала решимость, — мне нужно отдать ему своё. Полностью. Без контроля. Я должен выпустить всё.

Лирия замерла, её глаза расширились, когда она осознала смысл его слов. Она знала, что синяя Искра Лололошки была не просто силой — это был хаос, который он едва научился обуздывать. Высвободить её полностью означало рискнуть не только собой, но и всем вокруг, включая её, лабораторию и, возможно, весь мир. Зал, казалось, сжался вокруг них, а слабое свечение "механического сердца" стало единственным источником света, подчёркивая тяжесть момента. Лололошка стоял перед выбором: использовать свою самую опасную силу, чтобы разбудить Гектора, или отступить, сохранив контроль, но оставив их миссию незавершённой.

Его взгляд, полный внутренней борьбы, застыл на капсуле, а затем снова вернулся к Лирии. Она смотрела на него, её лицо было напряжённым, но в её глазах горела непреклонная вера. Атмосфера была пропитана напряжением, контрастом между холодным, логичным светом системы и предчувствием горячего, хаотичного синего пламени, которое могло всё изменить. Лололошка сжал кулак, его сердце билось в такт пульсации механизма, и он знал, что его решение определит не только их судьбу, но и судьбу мира, который они пытались спасти.

Подглава 1: Шаги в прошлое

Тишина, обволакивающая главный зал лаборатории Гектора, была не просто отсутствием звука — она была живой, осязаемой, как тяжёлый занавес, сотканный из веков ожидания. Она не давила, а словно приглашала замереть, прислушаться, вдохнуть её. Лололошка стоял на пороге зала, его грудь медленно вздымалась, а дыхание вырывалось облачками пара в холодном воздухе, пропитанном запахом озона — резким, стерильным, с едва уловимой металлической ноткой, от которой во рту оставался горьковатый привкус. Его фонарь, зажатый в левой руке, отбрасывал тёплый золотистый свет, но он казался слабым, почти ничтожным против холодного, белого сияния, исходившего от "механического сердца" в центре зала. Этот свет пульсировал, как дыхание спящего гиганта, отбрасывая длинные, зыбкие тени Лололошки и Лирии на гладкие каменные стены, покрытые сложными чертежами, которые, казалось, шептались между собой на языке, понятном только гению.

Лололошка чувствовал, как холод воздуха пробирается под его поношенную куртку, касаясь кожи ледяными пальцами. Его рюкзак, тяжёлый от инструментов и скудных припасов, впивался в плечи, напоминая о физической усталости, которая накатывала волнами после их триумфа над головоломкой.

Но усталость тела была ничем по сравнению с вихрем мыслей, кружившихся в его голове. Он только что пережил момент откровения — его "белая Искра", некогда чуждая и пугающая, теперь была не врагом, а инструментом, частью его самого, как дыхание или биение сердца. Он чувствовал её сейчас, под повязкой на правой руке, тепло, которое пульсировало в такт с белым светом механизма, как будто они были связаны невидимыми нитями. Это тепло было одновременно утешительным и тревожным, потому что, несмотря на его новое понимание, Искра оставалась загадкой — мощной, но непредсказуемой, как река, которую он только начал учиться направлять.

Он поднял взгляд, и его серые глаза, отражавшие холодное сияние, скользнули по залу. Стены, отполированные до зеркального блеска, были испещрены чертежами, которые он теперь узнавал как технические схемы — не просто узоры, а карты потоков энергии, конструкции механизмов, которые опережали всё, что он знал о мире. Пылинки, поднятые их шагами, танцевали в лучах фонарей, мерцая, как звёзды в ночном небе. На полу, под их ногами, виднелись следы древнего мха, который, несмотря на отсутствие света, светился слабым, призрачным зелёным светом, словно питался энергией самого зала. Лололошка ощутил, как его пальцы невольно сжались вокруг фонаря, а сердце забилось быстрее — не от страха, а от благоговения. Это место не было гробницей. Это было святилище, храм, посвящённый гениальности человека, чьи идеи пережили тысячелетия.

Рядом с ним стояла Лирия, её фигура была чуть напряжена, но в этой напряжённости не было страха — только привычная настороженность следопыта, которая никогда её не покидала. Её фонарь, поднятый чуть выше, чем у Лололошки, отбрасывал свет на её лицо, высвечивая следы пыли и пота, которые покрывали её кожу, как карта их недавней борьбы. Её зелёные глаза, обычно острые и внимательные, теперь были мягче, их взгляд был устремлён не на зал, а на него. Лололошка заметил это краем глаза, и его сердце дрогнуло от тепла, которое этот взгляд нёс. Её шрамованная рука лежала на арбалете, но пальцы не сжимали рукоять, а лишь слегка касались её, как будто этот жест был не угрозой, а ритуалом, напоминанием о её роли — защищать их обоих. Её волосы, выбившиеся из косы, обрамляли лицо, и в свете фонаря они казались почти золотыми, как нити, сотканные из света.

Лололошка почувствовал, как его собственная рука невольно поднялась к повязке на правой руке. Ткань была грубой, изношенной, но под ней он ощущал тепло Искры, которое теперь казалось не просто энергией, а частью его самого. Он вспомнил слова Гектора из голограммы — о резонаторе, о "сердцебиении реальности", о порядке, который можно извлечь из хаоса. Эти слова эхом отдавались в его разуме, соединяя его собственные видения — стерильную лабораторию, синие перчатки, щелчок кристалла — с этим местом. Он был здесь не случайно. Он был частью этого замысла, частью наследия Гектора, и это осознание наполняло его одновременно гордостью и тревогой. Что, если он не справится? Что, если его Искра, несмотря на весь его прогресс, снова выйдет из-под контроля?

Его мысли прервал тихий скрип — Лирия слегка поправила ремень арбалета, и этот звук, такой обыденный, вернул его в момент. Он повернулся к ней, и их взгляды встретились. В её глазах не было вопросов, только глубокое, непреклонное доверие, которое она выразила в их последнем разговоре. Это доверие было как якорь, удерживающий его от погружения в сомнения. Она не сказала ни слова, но её взгляд говорил всё: она была здесь, с ним, готова к тому, что ждало их впереди, будь то чудо или опасность. Лололошка ответил ей лёгким кивком, и уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. Они понимали друг друга без слов, их связь, выкованная в пылу испытаний, была крепче любых клятв.

Зал вокруг них, казалось, дышал. Низкочастотный гул "механического сердца" был едва уловимым, но он отдавался в их костях, как пульс древнего существа. Лололошка сделал шаг вперёд, его сапоги мягко коснулись каменного пола, покрытого тонким слоем пыли, которая взметнулась под его ногами, искрясь в свете фонаря. Лирия последовала за ним, её шаги были почти беззвучными, как у хищника, но в её движениях чувствовалась не угроза, а синхронность с ним. Они двигались как единое целое, их тени сливались на стенах, образуя одну длинную, зыбкую фигуру, словно они были не двумя людьми, а частью чего-то большего.

Лололошка остановился перед центральной капсулой, которая теперь, после его открытия, выглядела не как саркофаг, а как высокотехнологичный кокон. Её чёрная поверхность, гладкая, как обсидиан, была испещрена тонкими золотыми и серебряными линиями, которые пульсировали в такт с белым светом механизма. Он чувствовал, как его Искра откликается на этот ритм, как будто они были частью одной симфонии. Его пальцы невольно сжались, и он ощутил, как тепло под повязкой стало сильнее, почти обжигающим. Он знал, что этот зал — не просто лаборатория, а место, где его судьба должна была пересечься с судьбой Гектора. Но что ждало их внутри? Ответы или новая, ещё более сложная головоломка?

Лирия остановилась рядом, её фонарь осветил капсулу, и в этом свете Лололошка заметил, как её лицо на мгновение смягчилось, отражая благоговение. Она не понимала механизмов, как он, но чувствовала их величие, их значимость. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но твёрдым, как

сталь:

— Это место... оно как храм, — сказала она, её взгляд скользнул по стенам, затем вернулся к нему.

— Но храм не богов, а разума. Твоего разума, Лололошка.

Он повернулся к ней, его глаза расширились от неожиданности. Её слова, простые, но искренние, ударили в самое сердце. Он хотел ответить, но горло сжалось, и вместо слов он лишь кивнул, его взгляд был полон благодарности. Она улыбнулась — лёгкой, почти незаметной улыбкой, которая была предназначена только для него. Этот момент, короткий, но бесконечно значимый, укрепил их связь ещё сильнее.

Они стояли на пороге главного зала, их фонари отбрасывали тёплый свет в холодную тьму, а белое сияние "механического сердца" манило их вперёд. Зал, казалось, ждал их, его тишина была не пустотой, а приглашением — шагнуть в неизвестность, в галерею отголосков прошлого, где каждая схема, каждый кристалл хранил память о гении Гектора. Лололошка чувствовал, как его Искра пульсирует в такт с механизмом, и знал, что их миссия только начинается. Они обменялись ещё одним взглядом, полным решимости и тревоги, и сделали шаг вперёд, в сердце лаборатории, туда, где их ждали тайны, способные изменить всё.

Лололошка переступил порог главного зала лаборатории Гектора, и его дыхание замерло, словно воздух вокруг него стал слишком плотным, чтобы вдохнуть. Зал был огромен, его круглые стены поднимались к высокому куполообразному потолку, который, казалось, растворялся в тенях, усыпанных вставками из тёмного кристалла, мерцающего, как звёздное небо в безлунную ночь. Белый свет, исходящий от "механического сердца" в центре, пульсировал, как живое существо, отбрасывая зыбкие отблески на гладкие, почти зеркальные панели из чёрного металла, покрывающие стены. Эти панели, холодные и безупречные, отражали свет фонарей Лололошки и Лирии, создавая иллюзию, что зал бесконечен, как космос, заключённый в каменные объятия. Пылинки, потревоженные их шагами, взметались в воздух, искрясь в лучах света, словно крошечные звёзды, застывшие в танце. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с этим светом, а его "белая Искра", скрытая под повязкой на правой руке, отзывается теплом, как будто она была частью этого места, частью его симфонии.

Тишина зала была не просто отсутствием звука — она была оглушающей, торжественной, как молчание перед великим откровением. Она не давила, а обволакивала, словно само время застыло в этом святилище, охраняя память о гениальности своего создателя. Лишь слабый, низкочастотный гул "механического сердца" нарушал её, но он был едва уловим, ощущался скорее телом, чем ушами, как вибрация, проникающая в кости. Шаги Лололошки, мягкие и осторожные, отзывались эхом, которое возвращалось к нему, усиленное гладкими стенами, как шепот прошлого. Его сапоги касались пола, отполированного до зеркального блеска, и каждый шаг поднимал тонкий слой вековой пыли, которая оседала на его одежде, оставляя ощущение, что он вторгается в музей, закрытый для всех, кроме него. Воздух был прохладным, но не сырым, пропитанным стерильным запахом озона, смешанным с едва уловимым ароматом старого металла и машинного масла, как будто механизмы этого зала всё ещё хранили тепло рук, работавших над ними тысячелетия назад. Во рту Лололошки появился металлический привкус, то ли от озона, то ли от переполняющей его смеси благоговения и усталости.

Он остановился, его взгляд скользнул по залу, и в этот момент он почувствовал себя одновременно чужаком и тем, кто вернулся домой. Его "инженерный взгляд" ожил, и стены, покрытые чёрными панелями, перестали быть просто стенами. Они были холстами, на которых Гектор оставил свои мысли — сложные чертежи, выгравированные с такой точностью, что каждая линия казалась живой, пульсирующей в такт с "механическим сердцем". Лололошка видел потоки энергии, узлы соединений, схемы, которые были одновременно знакомыми и чуждыми, как воспоминания из сна. Это место было не просто лабораторией — это был храм разума, где каждая деталь, каждый кристалл, каждый инструмент на верстаках был алтарём, посвящённым науке, опередившей время. Его пальцы невольно потянулись к одной из панелей, и он ощутил холод металла, гладкого, как стекло, но тёплого там, где свет "механического сердца" касался поверхности. Это ощущение вызвало в нём странное чувство дежавю, как будто он уже стоял здесь, уже касался этих стен, уже видел эти схемы в другой жизни.

Лирия, шедшая чуть позади, двигалась с привычной грацией следопыта, её шаги были почти беззвучными, но скрип её кожаного ремня и слабый щелчок арбалета, когда она поправила его на плече, напомнили Лололошке о её присутствии. Он повернулся, и его взгляд поймал её силуэт в свете фонаря. Её лицо, покрытое пылью и следами их недавней борьбы, было напряжённым, но не от страха — её зелёные глаза, обычно острые, как клинки, теперь были широко раскрыты, отражая белый свет механизма. Она выглядела как человек, ступивший в чужой мир, где её инстинкты, привыкшие к шороху листвы и запаху земли, были бесполезны. Её рука лежала на арбалете, но пальцы не сжимали его, а лишь слегка касались, как будто она искала в этом жесте опору. Лололошка заметил, как её взгляд скользнул по залу, задержался на верстаках, усеянных странными инструментами — тонкими, как иглы, устройствами, кристаллическими линзами, свитками, испещрёнными формулами. Её брови слегка нахмурились, и он понял, что для неё этот зал был не только величественным, но и пугающим своей стерильностью, своей оторванностью от жизни, к которой она привыкла.

— Что это за место? — прошептала Лирия, её голос был таким тихим, что, казалось, она боится нарушить покой зала. Её слова эхом отразились от стен, но вместо того чтобы раствориться, они словно впитались в тишину, став частью её.

Лололошка повернулся к ней, его губы дрогнули в лёгкой, почти бессознательной улыбке. Он чувствовал, как его "белая Искра" резонирует с этим местом, наполняя его спокойствием и чувством принадлежности, которое он не мог объяснить. Его взгляд вернулся к "механическому сердцу", чей свет отражался в чёрных панелях, создавая иллюзию, что зал дышит вместе с ним.

— Это... идеально, — ответил он, его голос был таким же тихим, но в нём звучала искренняя убеждённость. Он сам не до конца понимал, почему выбрал это слово, но оно казалось единственно правильным.

— Это как... как будто я уже был здесь. Как будто это место ждало меня.

Лирия посмотрела на него, и её лицо смягчилось. Она не понимала механизмов, не видела потоков энергии, которые он видел, но она видела его — его глаза, сияющие, как кристаллы на верстаках, его плечи, расправленные, несмотря на усталость, его руку, сжимающую фонарь с такой силой, что костяшки побелели. Она шагнула ближе, её сапоги подняли ещё одно облачко пыли, и в её движении была не только настороженность, но и поддержка. Она не сказала ничего, но её взгляд, полный доверия, говорил больше слов. Лололошка почувствовал, как тепло её присутствия разгоняет холод, который начал сковывать его грудь. Их связь, выкованная в испытаниях, была сильнее, чем когда-либо, и в этот момент он знал, что, что бы ни ждало их впереди, они встретят это вместе.

Он сделал ещё один шаг к центру зала, к стазисной капсуле, которая теперь казалась сердцем этого места. Её чёрная поверхность, испещрённая золотыми и серебряными линиями, пульсировала в такт с "механическим сердцем", как будто они были единым организмом. Лололошка чувствовал, как его Искра отзывается на этот ритм, тепло под повязкой становилось сильнее, почти обжигающим. Он остановился, его взгляд скользнул по капсуле, затем по верстакам, где лежали инструменты, такие же загадочные, как и сам зал. Они были не просто предметами — они были продолжением разума Гектора, его руками, которые создавали этот мир. Лололошка чувствовал себя так, словно стоял в музее, посвящённом его собственному забытому "я", и это чувство было одновременно пугающим и притягательным.

Лирия остановилась рядом, её фонарь осветил капсулу, и в этом свете Лололошка заметил, как её лицо на мгновение дрогнуло, отражая смесь восхищения и дискомфорта. Она не понимала этого места, но она понимала его значение — не для неё, а для Лололошки. Её голос, когда она заговорила снова, был мягким, но твёрдым, как будто она хотела закрепить их связь в этом чуждом мире:

— Это место... оно твоё, — сказала она, её глаза встретились с его.

— Я не знаю, как оно работает, но я вижу, как ты смотришь на него. Как будто ты часть этого.

Лололошка почувствовал, как его горло сжалось от её слов. Он хотел ответить, но вместо этого лишь кивнул, его взгляд вернулся к капсуле. Он чувствовал, как зал смотрит на него, как будто каждая панель, каждый кристалл, каждый чертеж ждал его следующего шага. Тишина была не просто тишиной — она была ожиданием, и Лололошка знал, что их путешествие в этом зале только начинается. Они стояли на пороге великого открытия, и их тени, слившиеся в одну в свете "механического сердца", были свидетельством их единства перед лицом тайн, которые им предстояло разгадать.

Зал лаборатории Гектора, окружённый зеркальными чёрными панелями, казался живым организмом, чьё дыхание отражалось в слабом, пульсирующем свете "механического сердца". Лололошка стоял в центре, его серые глаза скользили по сложным чертежам, выгравированным на стенах, как по страницам книги, которую он знал наизусть, но не помнил, где её читал. Его фонарь, зажатый в левой руке, отбрасывал тёплый золотистый свет, который тонул в холодном, белом сиянии, исходящем от центрального механизма. Воздух был густым, пропитанным стерильным запахом озона, смешанным с тонким, почти неуловимым ароматом старого металла и машинного масла, которые, казалось, хранили тепло рук, работавших здесь тысячелетия назад. Во рту Лололошки оставался металлический привкус, как будто сам воздух был насыщен электричеством, а его кожа, покрытая тонким слоем пыли, чувствовала холод гладкого каменного пола под ногами. Его правая рука, скрытая под грубой повязкой, пульсировала теплом "белой Искры", которая, казалось, откликалась на ритм зала, как струна, настроенная на мелодию древнего инструмента.

Лирия, стоявшая чуть позади, казалась тенью в этом святилище технологии. Её движения были осторожными, почти кошачьими, но в них чувствовалась напряжённость следопыта, привыкшего к шороху листвы и запаху земли, а не к стерильной тишине и металлическому блеску. Её фонарь, поднятый чуть выше, чем у Лололошки, отбрасывал отблески на её лицо, высвечивая следы пыли и пота, которые покрывали её кожу, как карта их недавних испытаний. Её зелёные глаза, обычно острые и внимательные, теперь были широко раскрыты, отражая белый свет механизма, и в них читалась смесь любопытства и настороженности. Её шрамованная рука лежала на арбалете, но пальцы не сжимали рукоять, а лишь слегка касались её, как будто этот жест был якорем, удерживающим её в этом чуждом мире. Лололошка заметил, как её взгляд скользнул по верстакам, усеянным странными инструментами — тонкими, как иглы, устройствами, кристаллическими линзами, свитками, испещрёнными формулами. Она была здесь чужой, но её любопытство, её инстинкт исследователя, начинал брать верх над дискомфортом.

Лололошка чувствовал, как его собственное сердце бьётся в такт с пульсацией "механического сердца". Его разум был переполнен — схемы на стенах, слова Гектора из голограммы, его собственные видения стерильной лаборатории и синих перчаток — всё это сливалось в единый поток, который он пытался осмыслить. Он чувствовал себя дома, в окружении механизмов и чертежей, которые говорили с ним на языке, который он понимал на инстинктивном уровне. Но в то же время он боялся — боялся прикоснуться, боялся нарушить хрупкое равновесие этого места. Его "белая Искра" была инструментом, но она всё ещё была загадкой, и он не знал, что произойдёт, если он позволит ей выйти за пределы его контроля.

Его мысли прервало движение Лирии. Она, словно ведомая невидимым зовом, шагнула к одной из чёрных панелей на стене. Её шаги были почти беззвучными, но слабый скрип её кожаного ремня и щелчок арбалета, когда она поправила его, эхом отозвались в тишине зала. Лололошка повернулся к ней, его брови нахмурились, и он невольно выдохнул:

— Лирия, осторожно...

Она не обернулась, но её рука, поднятая к панели, замерла на мгновение, как будто она услышала его предостережение. Её пальцы, покрытые тонким слоем пыли, медленно коснулись гладкой поверхности. Панель была холодной, но не ледяной, а скорее тёплой, как нагретый солнцем камень, и Лололошка заметил, как её брови слегка приподнялись от удивления. Она повернула голову к нему, её глаза встретились с его, и она тихо сказала:

— Оно... тёплое.

В момент её прикосновения панель ожила. Мягкий, мелодичный гул, похожий на пение кристалла, разнёсся по залу, и по поверхности панели пробежала рябь света, как будто кто-то бросил камень в спокойную воду. Лололошка почувствовал, как воздух вокруг него изменился — он стал теплее, наполнился новым запахом, не стерильным озоном, а чем-то живым, как аромат земли после летней грозы. Его кожа ощутила лёгкое покалывание, как от статического электричества, и он невольно сделал шаг назад, его сердце забилось быстрее.

На панели начали формироваться образы — не просто картинки, а живая, движущаяся сцена, сотканная из света. Световые частицы, мерцающие, как звёзды, закружились в вихре, собираясь в фигуры, которые становились всё чётче. Это был Гектор — не тот молодой инженер из голограммы, а мужчина, чуть постарше, с усталыми, но горящими глазами. Он стоял в этом же зале, окружённый теми же верстаками, но они были живыми, полными движения — инструменты работали, кристаллы сияли, а "механическое сердце" пульсировало ярче, чем сейчас. Гектор говорил, его голос был приглушённым, как шёпот, исходящий из панели, но Лололошка не мог разобрать слов. Он видел, как Гектор указывает на чертежи, как его руки двигаются с уверенностью мастера, как он улыбается, словно видел будущее, которое создавал.

Лололошка стоял, затаив дыхание, его глаза были прикованы к панели. Он чувствовал, как его "белая Искра" резонирует с этим зрелищем, как будто она была частью этой сцены, частью этого прошлого. Но в его груди зародилась и другая эмоция — лёгкая зависть, смешанная с восхищением. Лирия, которая ещё недавно была чужой в этом мире технологий, так легко активировала панель, просто коснувшись её, в то время как он, инженер, боялся сделать шаг. Он смотрел на её руку, всё ещё лежащую на панели, и видел, как её пальцы слегка дрожат, но не от страха, а от изумления. Её лицо, освещённое мягким светом изображения, было полно благоговения, её губы слегка приоткрылись, а глаза отражали мерцание сцены, как звёзды в ночном озере.

— Что это?.. — выдохнула она, её голос был едва слышен, но в нём чувствовался шок.

Лололошка шагнул ближе, его собственный фонарь дрожал в руке, отбрасывая неровные тени на пол. Он смотрел на панель, на движущуюся фигуру Гектора, и его разум наполнился вихрем мыслей. Это была не просто картинка — это было воспоминание, запечатлённое в свете, как будто само время решило заговорить с ними. Он чувствовал, как его Искра откликается на этот свет, как будто она была ключом, который мог открыть ещё больше тайн. Но страх, глубоко укоренившийся в нём, всё ещё удерживал его от действия. Он хотел прикоснуться к панели, как Лирия, хотел почувствовать эту связь, но что-то внутри него — память о синем пламени, о хаосе, который он едва научился контролировать — заставляло его медлить.

— Это... воспоминание, — сказал он тихо, его голос был полон убеждённости, но дрожал от эмоций.

— Это не просто фреска. Это... как будто он оставил нам свои мысли, свою жизнь.

Лирия повернулась к нему, её рука всё ещё лежала на панели, и в её глазах он увидел не только удивление, но и поддержку. Она не понимала технологий, как он, но её инстинкт следопыта позволил ей сделать этот шаг, и теперь она смотрела на него, как будто приглашая последовать за ней. Её взгляд, тёплый и непреклонный, был как маяк в этом море света и теней.

Зал вокруг них, казалось, ожил вместе с панелью. Свет от неё отражался в чёрных стенах, создавая иллюзию, что они стоят в центре галактики, окружённые звёздами. Гул "механического сердца" стал чуть громче, как будто оно одобряло их открытие. Лололошка чувствовал, как его страх отступает, сменяясь желанием прикоснуться, узнать, понять. Он сделал шаг вперёд, его рука поднялась к панели, но замерла в сантиметре от поверхности. Его сердце билось в такт с механизмом, и он знал, что этот зал, эти воспоминания, этот свет — всё это было частью его судьбы. Лирия, стоя рядом, не сказала ничего, но её присутствие было достаточно, чтобы дать ему силы сделать следующий шаг в галерею отголосков прошлого.

Тишина главного зала лаборатории Гектора была подобна застывшему дыханию, напряжённой паузе перед откровением, которое могло изменить всё. Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза были прикованы к чёрной панели на стене, где световые частицы, вызванные прикосновением Лирии, всё ещё кружились в вихре, словно звёзды, собирающиеся в созвездие. Его фонарь, зажатый в левой руке, дрожал, отбрасывая неровные тени на гладкий каменный пол, покрытый тонким слоем пыли, которая поднималась с каждым их движением, искрясь в холодном белом свете "механического сердца". Воздух был густым, пропитанным стерильным запахом озона и старого металла, но теперь в нём появился новый оттенок — тёплый, почти живой, как аромат земли после летней грозы. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала, откликаясь на мелодичный гул, исходящий от панели. Его сердце билось быстрее, и во рту появился металлический привкус, как будто сам воздух был насыщен ожиданием.

Лирия стояла рядом, её рука всё ещё касалась панели, пальцы слегка дрожали от изумления. Её лицо, освещённое мягким светом, исходившим от стены, было напряжённым, но в её зелёных глазах, отражавших мерцание световых частиц, читалось не только любопытство, но и глубокая, почти болезненная тоска. Лололошка заметил, как её другая рука, лежащая на арбалете, невольно сжалась, а затем медленно поднялась к груди, где под одеждой скрывался старый шрам — память о мире, который она потеряла. Её дыхание было неровным, и он понял, что для неё это не просто чудо технологии, а прикосновение к прошлому, которое она знала только через боль и рассказы.

Свет на панели, до этого хаотичный, начал упорядочиваться, как будто кто-то невидимый собирал осколки времени. Частицы света закружились быстрее, формируя образы, которые становились всё чётче, пока не сложились в живую, движущуюся сцену, сотканную из света, словно воспоминание, вырванное из забвения. Лололошка почувствовал, как его дыхание замерло, а сердце сжалось от смеси благоговения и необъяснимого узнавания. Перед ними, на вершине холма, покрытого сочной зеленью, стояли двое молодых людей. Их фигуры были полупрозрачными, сотканными из света, но такими живыми, что казалось, они могли обернуться и заметить наблюдателей.

Один из них был Гектор — Лололошка узнал его сразу, несмотря на то, что этот Гектор был моложе, чем в голограмме, виденной ранее. Его тёмные волосы были слегка растрепаны ветром, а простая рабочая куртка, испачканная маслом, сидела на нём так, словно он родился в ней. Его глаза, глубокие и вдумчивые, сияли сдержанным энтузиазмом, а улыбка, мягкая и искренняя, выдавала человека, который видел не только мир перед собой, но и его возможности. Рядом с ним стоял другой молодой человек — высокий, с широкими плечами и харизматичной уверенностью в каждом жесте. Его светлые волосы отливали золотом в тёплом солнечном свете, а глаза, яркие и амбициозные, горели огнём, который мог зажечь целые города. Это был Варнер — имя, которое Лололошка знал как синоним ужаса, но здесь, в этом воспоминании, он был не монстром, а юношей, полным надежд и мечтаний.

За их спинами раскинулся Арнир — не тот мёртвый, пропитанный багровой Гнилью город, который Лололошка видел в своих кошмарах, а живой, цветущий, дышащий. Его крыши сверкали под солнцем, как драгоценные камни, улицы кишели людьми, а река, извивающаяся в долине, отражала небо, чистое и голубое, без единого следа алого тумана. Поля вокруг города были зелёными, усеянными цветами, а воздух, казалось, был пропитан запахом свежескошенной травы и тёплой земли. Лололошка почувствовал, как его кожа согревается, как будто он сам стоял на том холме, ощущая мягкий ветер, который приносил ароматы жизни, а не смерти. Шум ветра, шелестящего в траве, смешивался с далёким гулом города и пением птиц, создавая симфонию, которая контрастировала с мёртвой тишиной лаборатории.

Варнер повернулся к Гектору, его рука указала на город, и его голос, звонкий и полный страсти, разнёсся над холмом:

— Однажды мы сделаем его ещё лучше, Гектор. Наша магия, наш ум... мы изменим мир!

Его слова были полны амбиций, его глаза сияли, как звёзды, и в его жестах чувствовалась уверенность человека, который верил, что будущее принадлежит ему. Гектор, стоящий рядом, улыбнулся — не ярко, как Варнер, а мягко, с лёгкой задумчивостью. Его плечи касались плеча друга, и в этом жесте была искренняя близость, как будто они делили не только мечты, но и саму жизнь.

— Не изменим, а поможем ему расти, друг мой, — ответил Гектор, его голос был тише, но в нём звучала мудрость, которая контрастировала с пылом Варнера.

— Мир уже совершенен. Мы лишь должны направить его, как садовник направляет ветви дерева.

Их смех, лёгкий и искренний, как звон колокольчиков, разнёсся над холмом, и Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось. Он смотрел на Варнера — человека, чьё имя стало синонимом разрушения, — и видел в нём не монстра, а юношу, полного надежд, чья харизма могла вдохновить толпы. Он видел Гектора, чья страсть к созиданию была так похожа на его собственную, и это узнавание вызвало в нём волну эмоций — благоговение, смешанное с лёгкой тоской. Как этот человек, стоящий на холме, полный мечтаний, стал тем, кто принёс Гниль? Как эта дружба, такая живая и тёплая, превратилась в семя будущей войны?

Лололошка повернулся к Лирии, и его взгляд поймал её лицо, освещённое светом панели. Её глаза были широко раскрыты, но в них не было того же восторга, что в его собственных. Вместо этого он увидел боль — глубокую, почти физическую, как будто воспоминание вскрыло старую рану. Её рука, всё ещё лежащая на панели, дрожала, а другая невольно коснулась груди, где под одеждой скрывался шрам. Её губы сжались в тонкую линию, и Лололошка понял, что для неё этот образ был не просто историей, а взглядом на мир, который она потеряла, на человека, который стал её кошмаром.

— Это... он? — прошептал Лололошка, его голос был едва слышен, но в нём чувствовался шок.

Лирия кивнула, её взгляд не отрывался от панели, и когда она заговорила, её голос был полон горечи:

— Да... таким он был.

Её слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Лололошка смотрел на неё, и его разум боролся с когнитивным диссонансом. Варнер, которого он знал из рассказов Лирии, был монстром, чья жажда порядка уничтожила всё живое. Но здесь, в этом воспоминании, он был другом, идеалистом, человеком, чьи мечты были такими же яркими, как солнце над Арниром. Лололошка чувствовал, как в его груди зарождается сочувствие — не к монстру, а к человеку, который когда-то стоял на этом холме, смеясь вместе с Гектором. Он видел в Гекторе ту же страсть к созиданию, которая горела в нём самом, и это заставляло его чувствовать себя частью чего-то большего, частью истории, которая началась задолго до его рождения.

Изображение на панели внезапно замерцало, и световые частицы начали растворяться, как звёзды на рассвете. Смех Гектора и Варнера оборвался, и сцена исчезла, оставив панель снова тёмной и гладкой. Тишина лаборатории вернулась, но теперь она была другой — тяжёлой, наполненной чувством утраченного рая. Лололошка почувствовал, как холод зала снова обволакивает его, а запах озона вытеснил тёплый аромат травы. Его "белая Искра" всё ещё пульсировала, но теперь в ней чувствовалась лёгкая дрожь, как будто она тоже ощутила трагедию, скрытую в этом воспоминании.

Лирия убрала руку с панели, её пальцы всё ещё дрожали, и она посмотрела на Лололошку. Её глаза были влажными, но в них горела решимость. Она не сказала ничего, но её взгляд говорил всё: они видели не просто прошлое, а ключ к пониманию их врага, их миссии, их самих. Лололошка кивнул, его собственный взгляд был полон смеси шока и решимости. Зал вокруг них, казалось, затаил дыхание, его чёрные панели хранили ещё больше воспоминаний, готовых раскрыться. Они стояли на пороге галереи отголосков, и каждый шаг вперёд обещал открыть новые тайны, которые могли либо спасти их, либо уничтожить всё, что они знали.

Тишина лаборатории Гектора, тяжёлая и торжественная, обволакивала Лололошку и Лирию, как древний покров, сотканный из веков забвения. Свет от "механического сердца" в центре зала пульсировал, отбрасывая холодные, белые отблески на гладкие чёрные панели, покрывающие стены, которые теперь казались не просто стенами, а окнами в утонувшее прошлое. Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к панели, где только что угас образ Гектора и Варнера, смеющихся на холме над процветающим Арниром. Его фонарь, зажатый в левой руке, дрожал, отбрасывая неровные тени на пол, где пыль, потревоженная их шагами, искрилась, как звёзды в ночном небе. Воздух был холодным, пропитанным стерильным запахом озона и старого металла, но теперь в нём чувствовалась едва уловимая теплота, как эхо аромата травы и земли из только что увиденного воспоминания. Во рту Лололошки оставался металлический привкус, смешанный с горькой нотой, которую вызвала не только атмосфера зала, но и тяжесть увиденного — дружба двух людей, чья судьба привела к катастрофе.

Его "белая Искра", скрытая под грубой повязкой на правой руке, пульсировала, как будто откликаясь на ритм зала, на его свет, на его тишину. Лололошка чувствовал себя одновременно дома и чужаком, словно он был гостем в музее, посвящённом его собственному забытому "я". Его разум всё ещё переваривал образ Варнера — не монстра, а юноши, чьи глаза сияли мечтами, и Гектора, чья спокойная мудрость так напоминала его собственную страсть к созиданию. Это видение было как удар, вскрывший трещину в его понимании мира. Как человек, полный надежд, стал тем, кто принёс Гниль? И почему он, Лололошка, чувствовал такую странную связь с Гектором, как будто их разумы были выкованы из одного металла?

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза, обычно острые, теперь были затуманены болью. Её шрамованная рука, всё ещё касавшаяся панели, медленно опустилась, и Лололошка заметил, как её пальцы невольно сжались в кулак, а затем расслабились, словно она пыталась удержать себя от погружения в воспоминания, которые были для неё не просто историей, а личной трагедией. Её другая рука коснулась груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Её плечи были напряжены, но в её движениях не было страха, только сдержанная решимость следопыта, привыкшего искать следы даже в самых тёмных местах.

Лололошка повернулся к ней, его взгляд поймал её глаза, и он увидел в них отражение той же боли, что чувствовал сам. Они не сказали ничего, но их молчание было красноречивее слов. Он понимал, что они только что прикоснулись к чему-то священному и запретному, к галерее воспоминаний, которые хранили не просто прошлое, а саму суть тех, кто создал этот мир. Его взгляд скользнул по стенам, по чёрным панелям, которые теперь казались не просто поверхностями, а зеркалами, отражающими чужие души. Он понял — этот зал был не просто лабораторией, а галереей отголосков, где каждая панель хранила фрагмент жизни Гектора и, возможно, Варнера.

— Здесь... всё это, — прошептал Лололошка, его голос был едва слышен, как будто он боялся нарушить покой зала.

— Это не просто чертежи. Это их жизни.

Лирия кивнула, её взгляд всё ещё был прикован к панели, которая теперь снова была тёмной и гладкой. Она сделала шаг к следующей панели, её движения были медленными, почти ритуальными, как будто она ступала по священной земле. Лололошка последовал за ней, его сапоги мягко касались пола, поднимая тонкие облачка пыли, которые искрились в свете их фонарей. Он чувствовал, как его "белая Искра" откликается на каждое их движение, как будто она была ключом, который мог открыть эти воспоминания, но страх — страх перед тем, что они могли увидеть, — удерживал его от прикосновения.

Лирия остановилась перед следующей панелью, её пальцы снова коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её лицо напряглось, но в её глазах загорелось любопытство. Панель ожила, и снова раздался мелодичный гул, похожий на пение кристалла. Световые частицы закружились, формируя новую сцену, и зал наполнился новым запахом — раскалённого металла, озона и чего-то едкого, как запах расплавленного воска. Лололошка почувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а воздух стал теплее, как будто воспоминание принесло с собой тепло жизни.

На панели появилась мастерская — не та стерильная лаборатория, в которой они стояли, а живая, полная движения. Верстаки были завалены инструментами, кристаллы сияли, испуская искры, а в центре стоял Гектор, его руки двигались с точностью мастера, собирая сложный механизм, похожий на уменьшенную версию "механического сердца". Его лицо было сосредоточенным, но в уголках его губ играла лёгкая улыбка, как будто он находил радость в каждом движении. Рядом с ним стоял Варнер, его светлые волосы были слегка растрепаны, а глаза горели нетерпением. Он указывал на механизм, его голос был громким, полным энтузиазма:

— Это изменит всё, Гектор! Если мы сможем стабилизировать поток, мы дадим людям не просто магию, а силу, которая сделает их равными богам!

Гектор покачал головой, его голос был тише, но твёрд, как сталь:

— Не богам, Варнер. Людям. Мы должны дать им инструменты, а не короны. Сила без контроля — это хаос.

Их спор был живым, но в нём не было злобы — только разница в видении, как будто два садовника спорили о том, как лучше вырастить одно и то же дерево. Лололошка смотрел на них, и его сердце сжалось от узнавания. Он видел в Гекторе ту же страсть к созиданию, которая горела в нём самом, ту же любовь к порядку, к логике, к созданию чего-то, что могло бы служить миру. Но в Варнере он видел другое — огонь, который мог как согреть, так и сжечь всё вокруг. Этот огонь был знаком Лололошке, потому что он чувствовал его в своей синей Искре, в той части себя, которую он боялся

выпустить.

Лирия, стоя рядом, смотрела на сцену с напряжённой неподвижностью. Её рука, лежащая на арбалете, сжалась, и Лололошка заметил, как её плечи слегка дрожат. Он понял, что для неё это воспоминание было не просто историей, а болезненным напоминанием о мире, который она знала только через разрушения, причинённые Варнером. Он хотел сказать что-то, но его горло сжалось, и вместо слов он лишь коснулся её плеча, его пальцы мягко легли на её куртку. Она повернулась к нему, её глаза были влажными, но в них горела решимость. Она кивнула, как будто говоря: "Я справлюсь", и они вместе шагнули к следующей панели.

Новая сцена ожила с тем же мелодичным гулом, и теперь зал наполнился запахом старых книг, пыли и воска от свечей. На панели появился зал Совета Магов — высокий, с витражными окнами, через которые лился тёплый, золотистый свет. Гектор и Варнер стояли перед круглым столом, окружённые фигурами в мантиях, чьи лица были скрыты тенями. Варнер говорил, его голос был полон страсти, но теперь в нём чувствовалась нотка раздражения:

— Вы не понимаете! Мы можем сделать магию доступной для всех, не только для избранных! Мы можем построить новый мир!

Гектор, стоя рядом, положил руку на его плечо, его голос был спокойным, но твёрдым:

— Мир не нужно перестраивать, Варнер. Его нужно исцелить. Если мы дадим людям слишком много силы, они не будут готовы.

Сцена была напряжённой, и Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от предчувствия. Он видел, как трещина между Гектором и Варнером, едва заметная в предыдущих воспоминаниях, начинает расти. Он видел в Гекторе родственную душу, человека, который, как и он, хотел использовать свой дар для созидания, а не для разрушения. Но в Варнере он видел человека, чья страсть к переменам была слишком велика, чтобы её можно было контролировать. Это был не монстр, а человек, чьи мечты стали его проклятием.

— Он был... таким, — прошептал Лололошка, его голос дрожал от эмоций.

— Как он стал... тем, кем стал?

Лирия посмотрела на него, её лицо было бледным, но её голос был твёрд, хотя и полон горечи:

— Он хотел спасти мир. Но решил, что знает, как это сделать лучше всех.

Её слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Лололошка чувствовал себя вуайеристом, подглядывающим за интимными моментами чужой жизни, но эти моменты были не просто историей — они были ключом к пониманию их врага, их миссии, их самих. Он смотрел на панели, которые всё ещё ждали их прикосновений, и знал, что каждая новая сцена будет раскрывать всё больше, но и ранить глубже. Они шли по галерее воспоминаний, и каждый шаг был как страница в трагической книге, которую они не могли закрыть. Зал, окружённый чёрными панелями, был не просто лабораторией — это была галерея отголосков, где прошлое говорило с настоящим, и Лололошка и Лирия были его безмолвными свидетелями, несущими бремя знаний, которые могли изменить всё.

Подглава 2: Рождение гения и приход тьмы

Тишина лаборатории Гектора, тяжёлая и торжественная, словно древний гобелен, сотканный из молчания веков, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре огромного зала, окружённого чёрными панелями, которые теперь казались не просто стенами, а хранилищами чужих жизней. Свет от "механического сердца" пульсировал, отбрасывая холодные, белые отблески на гладкие поверхности, но в воздухе всё ещё витал слабый отголосок тёплого аромата травы и земли из предыдущего воспоминания, как будто прошлое пыталось удержаться в настоящем. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала, откликаясь на ритм зала, как струна, настроенная на мелодию, которую он не мог до конца понять. Во рту оставался металлический привкус, смешанный с горькой нотой, вызванной не только озоном, но и тяжестью увиденного — дружбы Гектора и Варнера, чья чистота и надежда были обречены на трагедию.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к панели, где угас образ двух друзей на холме. Его фонарь, зажатый в левой руке, дрожал, отбрасывая неровные тени на пол, покрытый тонким слоем пыли, которая искрилась, как звёзды, упавшие на землю. Его разум был переполнен — образы процветающего Арнира, смех Варнера, мудрые слова Гектора — всё это кружилось в его голове, как осколки сна, который он не помнил, но чувствовал. Он ощущал себя одновременно свидетелем и участником, как будто этот зал был не просто галереей воспоминаний, а зеркалом, отражающим его собственное забытное прошлое. Его "белая Искра" была не просто силой — она была ключом, связующим его с этим местом, с Гектором, с его гениальностью.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза отражали холодное сияние "механического сердца", но в них не было того же благоговения, что у Лололошки. Вместо этого он видел в них боль, сдержанную, но глубокую, как рана, которая никогда не заживала. Её шрамованная рука, всё ещё лежащая на арбалете, слегка дрожала, и Лололошка заметил, как её пальцы невольно коснулись груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Её движения были осторожными, но в них чувствовалась решимость следопыта, привыкшего искать следы даже в самых чужих местах. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой поддержки, был как якорь, удерживающий его от погружения в вихрь эмоций.

Они молча двинулись к следующей панели, их шаги были почти беззвучными, но каждый из них поднимал тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете их фонарей. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с пульсацией механизма, и его "белая Искра" отзывалась на каждое их движение, как будто она была частью этого зала, частью его истории. Лирия остановилась перед следующей панелью, её пальцы, покрытые пылью, медленно коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её брови слегка приподнялись от неожиданного тепла, исходящего от металла. Он хотел предостеречь её, но его голос замер в горле, и вместо этого он лишь шагнул ближе, его взгляд был прикован к панели.

Панель ожила, и мелодичный гул, похожий на пение кристалла, наполнил зал. Световые частицы закружились, как стайка металлических колибри, собираясь в новую сцену, и воздух стал теплее, наполнившись запахом раскалённого металла, озона и машинного масла. Лололошка почувствовал, как его кожа согревается, как будто он сам стоял в той мастерской, которую они теперь видели. Зал, мёртвый и холодный в настоящем, ожил на панели, превратившись в бурлящее сердце творчества.

Перед ними была лаборатория Гектора, но не та, в которой они стояли, а живая, полная движения и света. Верстаки были завалены инструментами — тонкими, как иглы, устройствами, кристаллическими линзами, свитками, испещрёнными формулами. В воздухе парили голографические чертежи, переливающиеся, как радуга в каплях дождя, а искры от сварки, которую держал Гектор, рассыпались вокруг, как звёзды. Маленькие механические дроны, похожие на металлических насекомых, жужжали, подавая ему инструменты с точностью, которая казалась почти живой. Гектор стоял в центре, его тёмные волосы были растрёпаны, а рабочая куртка, испачканная маслом, сидела на нём как вторая кожа. Его руки двигались с уверенностью мастера, собирая прототип "механического сердца" — сложное устройство из кристаллов и металлических трубок, которое пульсировало слабым светом, как младенец, только начинающий дышать.

Лололошка смотрел на него, и его сердце сжалось от мощного, почти болезненного узнавания. Он видел в Гекторе не просто изобретателя, а родственную душу — человека, чья страсть к созиданию была такой же, как его собственная. Движения Гектора, его манера держать инструмент, его тихое бормотание себе под нос — всё это было знакомо, как будто Лололошка смотрел на самого себя в другом теле. Он чувствовал, как его "белая Искра" резонирует с этой сценой, наполняя его покоем и чувством принадлежности, как будто он наконец нашёл место, где был нужен, где его дар был не проклятием, а частью чего-то большего.

— Стабилизация... вот ключ, — бормотал Гектор, его голос был едва слышен, но полон сосредоточенности. Он повернулся к одному из дронов, который подлетел с маленьким кристаллом, сияющим, как звезда. — Если мы сможем синхронизировать резонанс... да, вот так...

Лололошка почувствовал, как его губы невольно шепчут те же слова, как будто он знал, что Гектор собирается сказать. Его разум заполнился схемами, которые он видел в голографических чертежах, и он понял, что Гектор работает над чем-то, что могло изменить мир — не разрушить его, а дать ему новую жизнь. Это было не просто изобретение, а симфония из света и звука, где каждый элемент был на своём месте, как нота в мелодии.

Лирия, стоя рядом, смотрела не столько на Гектора, сколько на Лололошку. Её лицо, освещённое тёплым светом воспоминания, было полно восхищения, но в её глазах чувствовалось отчуждение. Этот мир технологий, полный жужжания дронов и запаха раскалённого металла, был ей чужд, но она видела в глазах Лололошки тот же огонь, что горел в глазах Гектора. Её рука, лежащая на арбалете, расслабилась, и она шагнула ближе, её плечо слегка коснулось его. Этот жест был почти незаметным, но для Лололошки он был как мост, соединяющий её мир природы с его миром механизмов.

— Я... я понимаю, что он делает, — прошептал Лололошка, его голос дрожал от восторга.

— Это... это как будто я сам там стою.

Лирия посмотрела на него, её взгляд был мягким, но в нём чувствовалась тень боли.

— Я вижу, — тихо ответила она, её голос был полон поддержки, но в нём слышалась нотка меланхолии, как будто она знала, что этот момент — лишь начало чего-то большего и более опасного.

Сцена на панели замерцала, и световые частицы начали растворяться, как искры, угасающие в ночи. Лаборатория Гектора исчезла, и зал снова погрузился в мёртвую тишину, где единственным звуком был слабый гул "механического сердца". Лололошка почувствовал, как холод возвращается, вытесняя тепло воспоминания, и его кожа снова покрылась мурашками. Он смотрел на панель, теперь тёмную и гладкую, и чувствовал, как его сердце сжимается от тоски. Он видел в Гекторе не просто гения, а человека, чья страсть к созиданию была такой же, как его собственная, и это видение было одновременно утешением и предупреждением. Зал, окружённый чёрными панелями, хранил ещё больше воспоминаний, и каждый шаг вперёд обещал раскрыть новые тайны, но Лололошка знал, что эти тайны будут не только вдохновлять, но и ранить, как осколки разбитого зеркала, отражающего прошлое, которое он не мог изменить.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и торжественная, словно дыхание давно забытого бога, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого. Свет от "механического сердца" пульсировал, отбрасывая белые отблески на гладкие стены, где пыль, потревоженная их шагами, искрилась, как звёзды в пустоте космоса. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" отзывалась на ритм зала, как будто она была частью его механизма. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с тонким ароматом старого металла, но теперь в нём чувствовалась лёгкая тень чего-то другого — горьковатого, почти живого, как эхо запаха раскалённого металла из предыдущего воспоминания. Во рту Лололошки оставался металлический привкус, смешанный с горькой нотой, вызванной не только атмосферой, но и тяжестью увиденного — страстью Гектора, его гениальностью, которая была так близка Лололошке, и предчувствием трагедии, которая уже маячила на горизонте.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к панели, где угас образ Гектора, работающего в своей мастерской. Его разум был переполнен — движения Гектора, его бормотание, его страсть к созиданию — всё это было как зеркало, в котором он видел отражение своего собственного забытого "я". Он чувствовал себя одновременно участником и зрителем, как будто этот зал был не просто галереей воспоминаний, а сценой, где разыгрывалась его собственная судьба. Его "белая Искра" была не просто силой — она была связующим звеном между ним и Гектором, и это осознание наполняло его восторгом и тоской. Он хотел прикоснуться к панели, ощутить её тепло, как Лирия, но страх — страх перед тем, что он мог увидеть, перед тем, что его Искра могла раскрыть, — удерживал его на месте.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза отражали холодное сияние механизма, но в них читалась не только боль, но и решимость. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, слегка дрожала, и Лололошка заметил, как её пальцы невольно сжались в кулак, как будто она пыталась удержать себя от погружения в воспоминания, которые были для неё не просто историей, а личной раной. Её плечи были напряжены, но в её движениях чувствовалась грация следопыта, привыкшего искать путь даже в самых тёмных местах. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой поддержки, был как маяк в море его сомнений.

Они молча двинулись к следующей панели, их шаги были почти беззвучными, но каждый из них поднимал тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете их фонарей. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с пульсацией "механического сердца", и его Искра отзывалась на каждое их движение, как будто она знала, что ждёт их впереди. Лирия остановилась перед следующей панелью, её пальцы медленно коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её брови слегка нахмурились от неожиданного тепла, исходящего от металла. Он хотел предостеречь её, но его голос замер в горле, и вместо этого он лишь шагнул ближе, его взгляд был прикован к панели.

Панель ожила, и мелодичный гул, похожий на пение кристалла, наполнил зал. Световые частицы закружились, как звёзды, падающие в чёрную бездну, и начали формировать новую сцену. Воздух стал теплее, наполнившись запахом старого дерева, воска от свечей и пыльных гобеленов, но в нём чувствовалась и чужеродная, стерильная нота — запах озона, исходящий от чего-то зловещего. Лололошка почувствовал, как его кожа покалывает от напряжения, как будто само воспоминание несло в себе заряд, готовый взорваться.

Перед ними появился зал Совета Магов — высокий, с готическими сводами, украшенными витражами, через которые лился тёплый, золотистый свет, окрашивая всё в оттенки янтаря и рубина. Длинный стол из полированного дерева стоял в центре, окружённый фигурами в мантиях, чьи лица были скрыты тенями, но в их жестах чувствовалась тревога. На столе лежала ветка, покрытая странными кристаллическими наростами, которые сияли холодным, неестественным светом, как осколки льда, застывшие в плоти растения. Это была Гниль — первые её признаки, ещё не ставшие той алой чумой, которая поглотила Арнир. Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось от предчувствия, а его кожа, даже будучи просто зрителем, ощутила холод, исходящий от этих наростов, как будто они были не просто симптомом, а семенем смерти.

В центре сцены стояли Гектор и Варнер, их фигуры были полупрозрачными, сотканными из света, но такими живыми, что казалось, они могли обернуться и заметить наблюдателей. Гектор, с его тёмными, слегка растрёпанными волосами и рабочей курткой, выглядел спокойным, но его глаза, глубокие и вдумчивые, были полны тревоги. Варнер, напротив, был полон энергии, его светлые волосы отливали золотом в свете витражей, а глаза горели решимостью, которая граничила с одержимостью. Его мантия, более роскошная, чем у Гектора, развевалась, когда он указывал на ветку, его голос был резким, как скальпель хирурга:

— Это враг, которого нужно уничтожить! Мы можем выжечь эту заразу, очистить землю с помощью магии! Если мы не будем действовать быстро, она распространится, как опухоль!

Его слова гудели в зале, как звон боевого колокола, и другие маги, сидящие за столом, зашептались, их голоса были смесью согласия и сомнения. Лололошка почувствовал, как его разум откликается на слова Варнера — его страсть, его желание действовать были понятны, но что-то в его подходе казалось неправильным. Лололошка, как инженер, знал, что нельзя чинить сложный механизм, просто выжигая сломанную деталь. Нужно найти причину поломки, понять её природу.

Гектор шагнул вперёд, его рука поднялась, как будто призывая к тишине. Его голос был спокойным, но твёрдым, как работающий механизм, каждая нота в нём была выверена:

— Это не враг, Варнер. Это симптом. Гниль — не причина, а следствие. Если мы будем выжигать её, не понимая, откуда она берётся, мы только усугубим проблему. Нам нужно найти источник, разобраться в системе, которая её породила.

Его слова были логичными, но в зале они встретили сопротивление. Маги зашептались громче, их голоса были полны раздражения, и Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от предчувствия. Он видел в Гекторе родственную душу — человека, который, как и он, искал порядок в хаосе, который понимал, что грубая сила не решает проблем, а создаёт новые. Но он также видел, как слова Гектора тонули в гудении голосов, как его осторожность воспринималась как слабость.

Лололошка повернулся к Лирии, и его взгляд поймал её лицо, освещённое светом воспоминания. Её глаза были широко раскрыты, но в них не было восторга — только напряжение и горечь. Её рука, лежащая на арбалете, сжалась в кулак, когда говорил Варнер, и Лололошка понял, что она знает, чей подход в итоге победил. Её лицо было бледным, а губы сжались в тонкую линию, как будто она пыталась удержать себя от крика. Она, как целительница, знающая травы, инстинктивно понимала правоту Гектора — болезнь нельзя лечить, просто вырезая поражённые ткани, нужно найти её источник. Но её боль была глубже, потому что она знала, чем всё закончилось.

Сцена на панели замерцала, и световые частицы начали растворяться, как звёзды на рассвете. Голоса магов затихли, и зал Совета исчез, оставив панель снова тёмной и гладкой. Тишина лаборатории вернулась, но теперь она была тяжёлой, пропитанной предчувствием беды. Лололошка почувствовал, как холод зала снова обволакивает его, а запах озона вытеснил аромат старого дерева и воска. Его "белая Искра" всё ещё пульсировала, но теперь в ней чувствовалась лёгкая дрожь, как будто она тоже ощутила трагедию, скрытую в этом воспоминании.

— Гектор был прав, — прошептал Лололошка, его голос дрожал от эмоций.

— Нельзя просто уничтожать. Нужно понять.

Лирия посмотрела на него, её глаза были влажными, но в них горела решимость.

— Знаю, — тихо ответила она, её голос был полон горечи.

— Но они его не послушали.

Её слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Лололошка чувствовал себя свидетелем рокового момента, первой трещины в дружбе, которая привела к катастрофе. Он видел в Гекторе не просто гения, а человека, чья логика и осторожность были так близки ему самому. Но он также видел, как страсть Варнера, его желание действовать, переросла в нечто, что уничтожило всё. Зал, окружённый чёрными панелями, хранил ещё больше воспоминаний, и каждый шаг вперёд обещал раскрыть новые тайны, но Лололошка знал, что эти тайны будут не только ответами, но и ранами, которые им придётся нести.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание давно угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого, как зеркала, отражающие чужие души. Свет от "механического сердца" пульсировал, отбрасывая белые отблески на гладкие стены, где пыль, потревоженная их шагами, искрилась, как звёзды, затерянные в пустоте. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала, откликаясь на ритм зала, как будто она была частью его механизма, частью его скорби. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с тонким ароматом старого металла, но теперь в нём чувствовалась едва уловимая горечь, как эхо спора в Совете Магов, который они только что видели. Во рту Лололошки оставался металлический привкус, смешанный с горькой нотой, вызванной не только атмосферой, но и тяжестью увиденного — первой трещиной в дружбе Гектора и Варнера, которая предвещала катастрофу.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к панели, где угас образ зала Совета, полного напряжённых голосов и зловещих кристаллических наростов. Его разум был переполнен — слова Гектора, его логика, его стремление понять, а не уничтожить, были так близки Лололошке, что он чувствовал, как его собственное сердце бьётся в такт с мыслями этого человека из прошлого. Но образ Варнера, его страсть, его нетерпение, вызывал в нём смутное чувство тревоги, как будто он смотрел на человека, чья душа уже начала скользить в пропасть. Его "белая Искра" была не просто силой — она была связующим звеном между ним и этим залом, и это осознание наполняло его одновременно благоговением и страхом. Он боялся следующего шага, следующей панели, но знал, что не может остановиться.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза отражали холодное сияние механизма, но в них читалась не только боль, но и решимость. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжалась, и Лололошка заметил, как её пальцы невольно коснулись груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Её плечи были напряжены, но в её движениях чувствовалась грация следопыта, привыкшего искать путь даже в самых тёмных местах. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой поддержки, был как маяк в море его сомнений.

Они молча двинулись к следующей панели, их шаги были почти беззвучными, но каждый из них поднимал тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете их фонарей. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с пульсацией "механического сердца", и его Искра отзывалась на каждое их движение, как будто она знала, что ждёт их впереди. Лирия остановилась перед следующей панелью, её пальцы, покрытые пылью, медленно коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её брови слегка нахмурились от неожиданного тепла, исходящего от металла. Он хотел предостеречь её, но его голос замер в горле, и вместо этого он лишь шагнул ближе, его взгляд был прикован к панели.

Панель ожила, и мелодичный гул, похожий на пение кристалла, наполнил зал. Световые частицы закружились, как звёзды, падающие в чёрную бездну, и начали формировать новую сцену. Воздух стал теплее, наполнившись запахом лекарственных трав, смешанным с холодным, стерильным оттенком озона, который казался чужеродным, как яд, проникший в живую ткань. Лололошка почувствовал, как его кожа покалывает от напряжения, а его правая рука, скрытая под повязкой, начала фантомно болеть, как будто она откликалась на боль, которую они вот-вот увидят.

Перед ними появилась комната — светлая, уютная, полная жизни, несмотря на тень смерти, нависшую над ней. Стены были увешаны детскими рисунками — яркими, неровными линиями, изображающими солнце, деревья, улыбающихся людей. На деревянной полке стояли игрушки — потрёпанный плюшевый медведь, деревянная лошадка, кукла с вышитым лицом. В центре комнаты стояла кровать, на которой лежала девочка, не старше десяти лет. Её лицо было бледным, почти прозрачным, как фарфор, а глаза, большие и испуганные, смотрели в потолок, где танцевали тени от света свечи. Её правая рука, лежащая поверх одеяла, была покрыта кристаллическими наростами, которые сияли холодным, неестественным светом, как иней, заморозивший её плоть. Они были прекрасны, как цветы смерти, но их красота только подчёркивала их зловещую природу.

У постели стоял Варнер, его фигура была полупрозрачной, сотканной из света, но его лицо было таким живым, что Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось от боли. Это был не тот Варнер, полный амбиций и страсти, которого они видели ранее. Его светлые волосы были растрёпаны, глаза, обычно горящие решимостью, были полны отчаяния, а губы дрожали, как будто он сдерживал крик. Его руки, окружённые слабым сиянием магии, двигались над кроватью, пытаясь сплести заклинание, но свет гас, не успев коснуться девочки. Его голос, тихий и прерывистый, был полон мольбы:

— Элия, держись... пожалуйста, держись...

Гектор стоял рядом, его рука лежала на плече друга, но его лицо было полно бессилия. Его тёмные волосы падали на лоб, а глаза, обычно вдумчивые и спокойные, были затуманены болью. Он смотрел на девочку, и его губы шевелились, как будто он хотел сказать что-то, но слова не находились. Наконец, он тихо произнёс:

— Варнер, мы найдём способ... Мы найдём...

Но его голос был полон пустоты, как будто он сам не верил в свои слова. Скрип половиц под его ногами был единственным звуком, нарушающим тишину, кроме слабого, прерывистого дыхания девочки. Лололошка почувствовал, как его собственное дыхание стало неровным, как будто он сам стоял в той комнате, ощущая холод бессилия, исходящий от сцены. Его правая рука, скрытая под повязкой, начала болеть сильнее, как будто его "белая Искра" откликалась на боль Варнера, на его отчаяние. Он видел в этом человеке не монстра, а отца, сломленного горем, и это видение было как удар, вскрывший в нём собственное, забытое чувство потери. Он вспомнил ускользающую руку из своих лихорадочных видений, тепло, которое он не смог удержать, и его горло сжалось от невыносимой тоски.

Лололошка повернулся к Лирии, и его взгляд поймал её лицо, освещённое светом воспоминания. Её глаза были широко раскрыты, но её лицо было каменным, как будто она пыталась отгородиться от того, что видела. Её рука, лежащая на арбалете, сжалась так сильно, что костяшки побелели, и Лололошка заметил, как её пальцы невольно коснулись груди, где под одеждой скрывался шрам. Она ненавидела Варнера, но даже она не могла остаться равнодушной к трагедии отца, теряющего ребёнка. По её щеке скатилась одна-единственная слеза, которую она тут же смахнула, её губы сжались в тонкую линию, как будто она пыталась удержать себя от слабости.

Сцена на панели замерцала, и световые частицы начали растворяться, как звёзды на рассвете. Голос Варнера, его мольбы, затихли, и комната исчезла, оставив панель снова тёмной и гладкой. Тишина лаборатории вернулась, но теперь она была тяжёлой, как надгробный камень, пропитанной скорбью и бессилием. Лололошка почувствовал, как холод зала снова обволакивает его, а запах озона вытеснил аромат лекарственных трав. Его "белая Искра" всё ещё пульсировала, но теперь в ней чувствовалась дрожь, как будто она тоже ощутила трагедию, скрытую в этом воспоминании.

Лололошка и Лирия стояли в полной тишине, их взгляды встретились, и в этот момент слова были не нужны. Он видел в её глазах борьбу — ненависть к Варнеру, тирану, который уничтожил её мир, и сочувствие к человеку, чья боль стала семенем этого зла. Лололошка чувствовал, как его собственное сердце разрывается от противоречий. Он ненавидел Варнера за то, что тот сделал, но теперь он видел, что этот человек не родился монстром — он был сломлен, как стекло, разбитое горем. Эта сцена не оправдывала его, но делала его трагедию гораздо более сложной, и Лололошка знал, что этот образ будет преследовать его, как тень.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил ещё больше воспоминаний, и каждый шаг вперёд обещал раскрыть новые тайны, но Лололошка и Лирия чувствовали, как их сердца тяжелеют от бремени увиденного. Они были свидетелями не просто истории, а момента, который изменил всё — момента, когда любовь и горе породили величайшее зло. И эта правда, как кристаллы на руке девочки, была одновременно прекрасной и смертельной.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание давно угасшей звезды, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого, как зеркала, отражающие чужие души. Свет от "механического сердца" пульсировал, отбрасывая белые отблески на гладкие стены, где пыль, потревоженная их шагами, искрилась, как звёзды, затерянные в пустоте. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" сжималась, как будто предчувствуя что-то запретное. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с тонким ароматом старого металла, но теперь в нём чувствовалась новая, чужеродная нота — запах пустоты, как будто само отсутствие жизни стало осязаемым. Во рту Лололошки оставался металлический привкус, смешанный с горькой тоской, вызванной не только атмосферой зала, но и тяжестью предыдущего воспоминания — отчаяния Варнера, его бессилия перед болезнью дочери, которое всё ещё эхом отдавалось в его сердце.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к панели, где угас образ комнаты больной девочки. Его разум был переполнен — боль Варнера, его мольбы, его сломленное лицо были как осколки стекла, вонзившиеся в его душу. Он видел в этом человеке не монстра, а отца, чья любовь стала его проклятием, и это видение вызывало в нём сложную смесь эмоций — сочувствие, страх и странное, почти болезненное узнавание. Его "белая Искра" была не просто силой — она была связующим звеном между ним и этим залом, но теперь она дрожала, как будто чувствовала, что следующая панель откроет нечто, от чего не будет возврата.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза отражали холодное сияние механизма, но в них читалась не только боль, но и отвращение. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжалась, и Лололошка заметил, как её пальцы невольно коснулись защитного амулета, висящего на шее — маленького талисмана, сплетённого из трав и костей, который был её якорем в этом чуждом мире. Её плечи были напряжены, но в её движениях чувствовалась решимость следопыта, привыкшего сталкиваться с опасностью. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой тревоги, был как предупреждение перед тем, что они собирались увидеть.

Они молча двинулись к следующей панели, их шаги были почти беззвучными, но каждый из них поднимал тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете их фонарей. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с пульсацией "механического сердца", но теперь в этом ритме чувствовалась дисгармония, как будто механизм предчувствовал что-то тёмное. Лирия остановилась перед следующей панелью, её пальцы, покрытые пылью, медленно коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её брови слегка нахмурились от неожиданного холода, исходящего от металла, как будто панель была не просто тёплой, как предыдущие, а ледяной, как прикосновение к пустоте. Он хотел предостеречь её, но его голос замер в горле, и вместо этого он лишь шагнул ближе, его взгляд был прикован к панели.

Панель ожила, но вместо привычного мелодичного гула, похожего на пение кристалла, зал наполнил низкий, вибрирующий звук, как будто кто-то ударил по струне, натянутой в пустоте. Световые частицы закружились, но их движение было медленным, вязким, как чернила, расплывающиеся в воде. Воздух стал разреженным, наполнившись запахом холодного камня и озона, но в нём чувствовалась новая, пугающая нота — запах отсутствия, как будто сама реальность истончилась. Лололошка почувствовал, как его кожа покрывается мурашками, а его "белая Искра" сжалась, как будто пытаясь защититься от чего-то, что было больше, чем он мог понять.

Перед ними появилась комната — аскетичная, почти лишённая света, как подвал или заброшенная обсерватория. Стены были голыми, из грубого камня, покрытого трещинами, а единственным источником света был слабый, холодный отблеск от чертежа на полу, нарисованного не краской, а измельчённым кристаллом, который слабо светился, как звёзды, упавшие в бездну. Чертёж был сложным, его линии извивались, как щупальца, образуя узоры, которые казались одновременно прекрасными и неправильными, как если бы они нарушали законы реальности. В центре стоял Варнер, его фигура была полупрозрачной, сотканной из света, но его лицо было таким живым, что Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось от ужаса. Его светлые волосы были растрёпаны, а глаза, обычно горящие страстью, теперь были полны безумного огня отчаяния, как два осколка замёрзшей пустоты. Его мантия, некогда роскошная, была измята, а руки дрожали, сжимая кристалл, который пульсировал холодным, неестественным светом.

Тени вокруг Варнера сгущались, извиваясь, как живые чернила, и в их глубине мелькнула фигура — нечёткая, как помеха в реальности, но её строгий костюм, чёрный и безупречный, был узнаваемым, как эхо кошмара. Лололошка почувствовал, как его "белая Искра" сжалась сильнее, а в его голове раздался шёпот — тот самый голос, который он знал как Междумирца, голос, который направлял его, но теперь он звучал иначе, холоднее, как будто он был частью этой сцены. Это узнавание было как удар, и Лололошка почувствовал, как его колени подгибаются от ужаса. Он видел в Варнере не просто сломленного отца, а себя самого — человека, которого могли бы сломать, человека, который мог бы пойти на сделку с чем-то, что было больше, чем он мог понять.

Варнер стоял на коленях, его голос был тихим, отчаянным шёпотом, произносящим слова на неизвестном, нечеловеческом языке, который звучал, как скрежет металла по стеклу. Он говорил, умолял, требовал:

— Дайте мне силу... дайте мне порядок... я сделаю всё, что угодно... только спасите её... спасите их всех...

Его слова были как молитва, но не к богу, а к пустоте, и в этот момент тени сгустились сильнее, образуя фигуру, которая не двигалась, но её присутствие было как волна холода, прокатившаяся по комнате. Звук исчез, как будто сама реальность замолчала, и Лололошка почувствовал, как воздух в лаборатории становится разреженным, как будто его лёгкие не могли вдохнуть. Его "белая Искра" дрожала, как будто она пыталась отвернуться от того, что видела, но не могла. Он знал этот холод, этот голос, эту тень — он чувствовал их в своих снах, в своих видениях, и теперь он видел их в Варнере, в человеке, который был готов пожертвовать всем ради порядка.

Лололошка повернулся к Лирии, и его взгляд поймал её лицо, освещённое слабым светом воспоминания. Её глаза были широко раскрыты, но её лицо было каменным, её губы сжались в тонкую линию, как будто она пыталась сдержать крик. Её рука, лежащая на амулете, сжала его так сильно, что Лололошка услышал слабый хруст трав, спрятанных внутри. Для неё этот ритуал был не просто сделкой — это было кощунство, порча, добровольное заражение чем-то, что не принадлежало их миру. Её лицо выражало смесь отвращения и ужаса, как будто она видела момент, когда человек окончательно перестал быть человеком.

Сцена на панели замерцала, и световые частицы начали растворяться, как звёзды, исчезающие в чёрной дыре. Голос Варнера затих, и комната исчезла, оставив панель снова тёмной и гладкой. Тишина лаборатории вернулась, но теперь она была тяжёлой, как вакуум перед рождением чего-то ужасного. Лололошка почувствовал, как холод зала снова обволакивает его, а запах озона вытеснил запах пустоты. Его "белая Искра" всё ещё дрожала, и он чувствовал, как его разум разрывается от противоречий. Он видел в Варнере не монстра, а человека, которого сломала боль, человека, который пошёл на сделку с Пустотой из отчаяния. И в этом он видел себя — свои сны, свои видения, голос Междумирца, который направлял его. Это было как зеркало, показывающее ему другой путь, другой выбор, и этот страх был сильнее всего, что он чувствовал до этого.

Лололошка и Лирия стояли в полной тишине, их взгляды встретились, и он заметил, как её глаза блестят от сдерживаемых слёз. Он хотел сказать что-то, но его голос дрожал, и он лишь прошептал:

— Этот голос... эта тень...

Лирия посмотрела на него, её лицо было бледным, но её голос был твёрд, хотя и полон ужаса:

— Это было нечто... не из нашего мира.

Её слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Лололошка чувствовал, как его сердце сжимается от осознания, что он и Варнер были связаны не только судьбой, но и чем-то большим, чем-то, что стояло за пределами их понимания. Зал, окружённый чёрными панелями, хранил ещё больше воспоминаний, но теперь каждый шаг вперёд казался шагом в пропасть, где правда была одновременно спасением и проклятием.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание мёртвой звезды, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого, как зеркала, отражающие разбитые судьбы. Свет от "механического сердца" пульсировал, отбрасывая белые отблески на гладкие стены, где пыль, потревоженная их шагами, искрилась, как звёзды, затерянные в пустоте. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" дрожала, как будто предчувствуя нечто необратимое. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с тонким ароматом старого металла, но теперь в нём чувствовалась новая, ледяная нота — запах пустоты, который всё ещё витал в памяти после сцены ритуала Варнера. Во рту Лололошки оставался металлический привкус, смешанный с горькой тоской, вызванной не только атмосферой зала, но и ужасающим узнаванием, которое он испытал, увидев тень Междумирца в сделке Варнера.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к панели, где угас образ тёмной комнаты, где Варнер продал свою душу за силу. Его разум был переполнен — отчаяние Варнера, его мольбы, его пустые глаза были как осколки зеркала, в которых Лололошка видел отражение своих собственных страхов. Он чувствовал, как его "белая Искра" сжимается, как будто пытаясь защититься от того, что он увидел, от того, что связывало его с Варнером — голос, который направлял их обоих, голос Междумирца. Это узнавание было как холодный клинок, вонзившийся в его сердце, заставляя его сомневаться в своей миссии, в своём пути, в самом себе. Он боялся следующей панели, но знал, что остановиться — значит предать всё, ради чего они шли сюда.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза отражали холодное сияние механизма, но в них читалась не только боль, но и гнев. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжала защитный амулет, висящий на шее, как будто ища в нём спасение от того, что они только что видели. Её плечи были напряжены, но в её движениях чувствовалась решимость следопыта, привыкшего смотреть в лицо опасности. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой тревоги, был как предупреждение перед тем, что они собирались увидеть. В её глазах он видел отражение своей собственной скорби, но также и непреклонную решимость продолжать, несмотря на боль.

Они молча двинулись к следующей панели, их шаги были почти беззвучными, но каждый из них поднимал тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете их фонарей. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с пульсацией "механического сердца", но теперь в этом ритме чувствовалась дисгармония, как будто механизм оплакивал то, что они вот-вот увидят. Лирия остановилась перед следующей панелью, её пальцы, покрытые пылью, медленно коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её брови слегка нахмурились от ледяного холода, исходящего от металла, как будто панель была не просто тёплой, как предыдущие, а замёрзшей, как надгробный камень. Он хотел предостеречь её, но его голос замер в горле, и вместо этого он лишь шагнул ближе, его взгляд был прикован к панели.

Панель ожила, и низкий, вибрирующий гул, похожий на стон умирающей звезды, наполнил зал. Световые частицы закружились, их движение было медленным, вязким, как чернила, расплывающиеся в воде. Воздух стал разреженным, наполнившись стерильным запахом озона, но в нём не было прежней нотки творчества, только холод, как будто сама жизнь покинула это место. Лололошка почувствовал, как его кожа покрывается мурашками, а его "белая Искра" сжалась, как будто пытаясь отвернуться от того, что они вот-вот увидят.

Перед ними появился кабинет — не тот уютный, полный книг и тепла, который они могли бы представить, а строгий, аскетичный, как мавзолей. Стены были покрыты геометрическими узорами, вырезанными с пугающей точностью, как будто они были не украшением, а частью какого-то ритуала. Пол был голым, из холодного камня, а единственным источником света был слабый, холодный отблеск от кристаллического цветка, стоящего на столе. Цветок был идеальным — его лепестки были вырезаны из кристалла, сияющего холодным, неестественным светом, но в его красоте было что-то мёртвое, как будто сама жизнь была вырезана из него. Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось от ужаса — он видел такие же "отредактированные" формы в лесу, где природа была превращена в стерильную геометрию, и теперь он знал, откуда это началось.

В центре комнаты стоял Варнер, его фигура была полупрозрачной, сотканной из света, но его лицо было таким живым, что Лололошка почувствовал, как его дыхание замирает. Его светлые волосы были аккуратно уложены, а одежда — чёрная, строгая мантия без единого изъяна — подчёркивала его новую, холодную сущность. Но главное — его глаза. Они были пустыми, как два осколка замёрзшей пустоты, лишённые прежнего огня, прежней страсти. Это был не тот Варнер, который смеялся на холме или умолял спасти свою дочь. Это был человек, который переступил грань, и теперь его душа была как кристаллический цветок на столе — идеальная, но мёртвая.

Гектор вошёл в комнату, его шаги были быстрыми, но неуверенными, как будто он боялся того, что увидит. Его тёмные волосы были растрёпаны, а рабочая куртка, испачканная маслом, контрастировала с холодной чистотой кабинета. Его глаза, обычно вдумчивые и спокойные, были полны ужаса и отчаяния. Он остановился, его взгляд упал на кристаллический цветок, и его голос, живой и дрожащий, разорвал тишину:

— Варнер, что ты сделал? Это... это не жизнь! Это некромантия, обёрнутая в геометрию! Мы мечтали о созидании, о росте, а ты... ты убил всё, к чему прикасаешься!

Его слова были полны боли, как последняя попытка зажечь огонь в ледяном доме. Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от эмпатии — он понимал Гектора, его стремление к жизни, к гармонии, к логике с душой. Он видел в этих словах отражение своих собственных мыслей, когда он смотрел на "отредактированный" лес, на его мёртвую красоту. Его "белая Искра" пульсировала, как будто соглашаясь с Гектором, как будто она тоже отвергала эту холодную, стерильную силу.

Варнер повернулся к Гектору, его движения были медленными, почти механическими. Его голос был ровным, холодным, как удары клинка:

— Это порядок, Гектор. Это спасение. Хаос уничтожает всё — мою дочь, наш мир. Я нашёл способ остановить его. И ты либо со мной, либо на моём пути.

Его слова были не угрозой, а констатацией факта, и в их ледяной уверенности Лололошка услышал эхо голоса Междумирца — того самого голоса, который направлял его, который обещал порядок, но требовал подчинения. Это узнавание было как холодная волна, прокатившаяся по его телу, и он почувствовал, как его колени дрожат. Он видел в Варнере не просто врага, а человека, который выбрал другой путь — путь, который мог бы стать его собственным, если бы он поддался голосу в своей голове.

Лололошка повернулся к Лирии, и его взгляд поймал её лицо, освещённое слабым светом воспоминания. Её глаза были широко раскрыты, но её лицо было напряжённым, полным боли и гнева. Её рука, лежащая на амулете, сжала его так сильно, что Лололошка услышал слабый хруст трав, спрятанных внутри. Она видела не просто спор двух магов, а момент, когда мир окончательно раскололся. Её губы сжались в тонкую линию, как будто она пыталась сдержать крик, и Лололошка понял, что для неё этот момент был не просто историей, а началом конца её мира.

Варнер поднял руку, и цветок на столе задрожал. Раздался тихий, зловещий хруст, как будто ломаются кости, и цветок стал ещё более идеальным, его лепестки выровнялись до математической точности, но в нём не осталось ничего живого. Гектор отступил, его лицо было бледным, а глаза полны ужаса. Он покачал головой, его голос дрожал:

— Варнер... это не спасение. Это смерть.

Сцена на панели замерцала, и световые частицы начали растворяться, как звёзды, исчезающие в чёрной дыре. Голоса Гектора и Варнера затихли, и кабинет исчез, оставив панель снова тёмной и гладкой. Тишина лаборатории вернулась, но теперь она была тяжёлой, как надгробный камень, пропитанная чувством окончательной потери. Лололошка почувствовал, как холод зала снова обволакивает его, а запах озона вытеснил стерильный холод кабинета Варнера. Его "белая Искра" всё ещё дрожала, и он чувствовал, как его разум разрывается от противоречий. Он видел в Гекторе родственную душу, человека, чья логика и душа были так близки ему самому. Но в холодной уверенности Варнера он видел тень Междумирца, тень того пути, который он мог бы выбрать.

Лололошка и Лирия стояли в полной тишине, их взгляды встретились, и он увидел в её глазах отражение своей собственной скорби и решимости. Они не сказали ничего — слова были лишними. Они знали, что только что стали свидетелями точки невозврата, момента, когда дружба рассыпалась в пыль, как кристаллический цветок. Зал, окружённый чёрными панелями, хранил ещё больше воспоминаний, но теперь каждый шаг вперёд казался шагом в пропасть, где правда была одновременно спасением и проклятием. Лололошка чувствовал, что этот раскол — не только между Гектором и Варнером, но и внутри него самого, и эта правда тяжёлым грузом легла на его сердце.

Подглава 3: Наследие и выбор

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание мёртвого мира, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые только что поведали им историю, разорвавшую их сердца. Последняя панель погасла, и её тёмная, гладкая поверхность теперь казалась надгробным камнем, под которым были похоронены надежды, мечты и дружба двух людей, ставших врагами. Свет от "механического сердца" в центре зала пульсировал, но его белое сияние, некогда казавшееся чудом, теперь выглядело одиноким, скорбным маяком, освещающим лишь пустоту. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как звёзды, упавшие на землю, но даже этот слабый блеск не мог рассеять тьму, сгустившуюся в их душах. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, почти болезненно, как будто она тоже оплакивала увиденное. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и горьковатой пылью, которая теперь казалась острее, как будто его чувства обострились от пережитого шока.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза всё ещё были прикованы к тёмной панели, где угас образ кабинета Варнера, его холодной уверенности, его мёртвого цветка. Его разум был переполнен — от светлых дней дружбы на холме до тёмного ритуала в подвале, от страсти Гектора к созиданию до отчаяния Варнера, превратившего его любовь в проклятие. Эта история была не просто рассказом о прошлом — она была шрамом на лице мира, который Лололошка теперь видел ясно, как никогда. Его "белая Искра" была не просто силой — она была связующим звеном между ним и этой историей, и теперь он чувствовал, как её тепло контрастирует с холодом зала, как будто она пыталась напомнить ему о жизни, о надежде, которая всё ещё теплилась где-то глубоко внутри. Но эта надежда была хрупкой, как единственный огонёк в выжженном лесу, и Лололошка боялся, что она может угаснуть под тяжестью того, что они увидели.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было каменным, но её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны океана скорби. Свет от "механического сердца" отражался в её зрачках, как звёзды в тёмной воде, и Лололошка заметил, как её ресницы дрожат, сдерживая слёзы, которые она не позволяла себе пролить. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжала его рукоять, а другая невольно коснулась груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Её плечи были напряжены, но в её движениях чувствовалась усталость, как будто она несла на себе не только свой собственный груз, но и бремя всей этой истории. Она медленно повернулась к стазисной капсуле в центре зала, её шаги были тихими, почти ритуальными, как будто она искала в этом механизме последний островок надежды.

Лололошка смотрел на неё, и его сердце сжалось от её молчаливой боли. Он видел в ней не просто следопыта, но человека, чья душа была выжжена той же Гнилью, что родилась из отчаяния Варнера. Он хотел сказать что-то, но его горло сжалось, и вместо слов он лишь шагнул ближе, его сапоги мягко коснулись пола, поднимая тонкие облачка пыли, которые искрились в свете. Тишина зала была оглушающей, тяжёлой, как надгробный камень, и единственным звуком был слабый, низкочастотный гул "механического сердца", смешанный с их собственным, сбившимся дыханием. Лололошка чувствовал, как холод воздуха проникает под его куртку, как твёрдость пола под ногами кажется неустойчивой, как будто сам мир дрожал под тяжестью их открытий. Он невольно коснулся своей перевязанной руки, ощущая тепло "белой Искры", и задумался о её природе. Была ли она даром, как у Гектора, или проклятием, как у Варнера? Эта мысль была как холодный ветер, пробирающий до костей, и он чувствовал, как его разум борется с ней, пытаясь найти ответ.

Его мысли кружились, как пыль в свете фонаря. Он видел всю историю целиком — от смеха на холме до тёмного ритуала, от страсти Гектора к созиданию до холодной уверенности Варнера в его "порядке". Это было не просто падение двух друзей, а грехопадение целого мира, где благие намерения, помноженные на горе и страх, породили чудовище. Лололошка чувствовал не гнев, а глубокую, всепоглощающую печаль. Он видел в Гекторе родственную душу — человека, чья логика и душа были так близки ему самому, чья страсть к созиданию была как отражение его собственных желаний. Но в Варнере он видел предупреждение — человека, чья любовь и боль стали семенем разрушения. И эта мысль вызывала в нём смутное, но знакомое чувство потери, как будто он сам когда-то стоял на подобном перепутье, держа ускользающую руку, которую не смог удержать.

Он вспомнил свои лихорадочные видения — тёплую руку, ускользающую из его пальцев, голос, который обещал спасение, но требовал подчинения. Междумирец, тень в строгом костюме, был не просто его проводником — он был частью той же пустоты, которая поглотила Варнера. Эта правда была как яд, медленно разъедающий его душу, и Лололошка чувствовал, как его колени дрожат от осознания. Он не хотел быть Варнером, но что, если его путь уже определён? Что, если его "белая Искра" — это не дар, а сделка, о которой он ещё не знает? Эти вопросы были как тени, сгущающиеся вокруг него, и он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, пытаясь отогнать их.

Лирия остановилась у стазисной капсулы, её пальцы слегка коснулись её холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её плечи опустились, как будто она выпустила дыхание, которое сдерживала слишком долго. Её взгляд был прикован к капсуле, но в её глазах не было надежды — только скорбь, как будто она видела в этом механизме не спасение, а ещё одно напоминание о потерянном мире. Лололошка шагнул к ней, его шаги были медленными, почти нерешительными, как будто он боялся нарушить её молчание. Их взгляды встретились, и в этот момент слова были не нужны. Он видел в её глазах отражение своей собственной боли, своей собственной решимости. Они оба знали, что эта история — не просто прошлое, а зеркало, в котором отражались их собственные судьбы.

Тишина зала была как вакуум, оставшийся после бури эмоций, и Лололошка чувствовал, как она давит на него, как будто требуя ответа. Он смотрел на Лирию, на её каменное лицо, на её глаза, полные скорби, и понимал, что она видит в этой истории не просто трагедию двух друзей, а агонию мира, который она любила. Её шрам, скрытый под одеждой, был как карта этого мира, и Лололошка знал, что каждая его линия была выжжена той же Гнилью, что родилась из отчаяния Варнера. Он хотел сказать что-то, чтобы облегчить её боль, но его голос дрожал, и он лишь прошептал:

— Всё... из-за этого?

Лирия посмотрела на него, её глаза были влажными, но её голос был твёрд, хотя и полон недосказанности:

— Всё начинается с малого. С трещины в душе.

Её слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Лололошка чувствовал, как его сердце сжимается от их правды. Он видел в этой истории не просто прошлое, а предостережение — о том, как легко любовь может стать ядом, как легко надежда может стать проклятием. Он смотрел на "механическое сердце", на его одинокое сияние, и понимал, что оно было не просто машиной, а символом того, что Гектор пытался сохранить — жизни, гармонии, души. Но теперь оно было одиноким, как он сам, как Лирия, как весь этот мир, который они пытались спасти.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, и Лололошка знал, что они не могут остаться здесь навсегда. Они видели всю историю — от светлых дней до тёмного раскола — и теперь им предстояло решить, что с этим знанием делать. Его "белая Искра" пульсировала, как напоминание о том, что он всё ещё жив, что у него есть выбор, которого не было у Варнера. Он посмотрел на Лирию, и её взгляд, полный решимости, был как маяк, указывающий путь. Они были свидетелями грехопадения мира, но они также были его надеждой, и эта правда, как хрупкий огонёк, теплилась в их сердцах, готовых идти вперёд, несмотря на всё.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание давно угасшей звезды, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые только что рассказали им историю, разорвавшую их сердца. Последняя панель погасла, и её тёмная, гладкая поверхность теперь казалась надгробным камнем, под которым были похоронены надежды, дружба и сам мир. Свет от "механического сердца" в центре зала пульсировал, но его белое сияние, некогда казавшееся чудом, теперь выглядело холодным, осуждающим, как одинокий маяк, освещающий лишь пустоту. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как звёзды, упавшие на землю, но даже этот слабый блеск не мог рассеять тьму, сгустившуюся в их душах. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" дрожала, как будто оплакивая увиденное. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и горьковатой пылью, которая теперь казалась острее, как будто его чувства обострились от пережитого шока.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза были прикованы к тёмной панели, где угас образ кабинета Варнера, его холодной уверенности, его мёртвого цветка. Его разум был переполнен — от светлых дней дружбы на холме до тёмного ритуала в подвале, от страсти Гектора к созиданию до отчаяния Варнера, превратившего его любовь в проклятие. Эта история была не просто рассказом о прошлом — она была трещиной в зеркале, показывающей искажённое отражение его самого. Его "белая Искра" была не просто силой — она была связующим звеном между ним и этой историей, и теперь он чувствовал, как её тепло контрастирует с холодом зала, как будто она пыталась напомнить ему о жизни, о надежде, которая всё ещё теплилась где-то глубоко внутри. Но эта надежда была хрупкой, как единственный огонёк в выжженном лесу, и Лололошка боялся, что она может угаснуть под тяжестью того, что он увидел.

Он медленно повернулся к стазисной капсуле в центре зала, его шаги были нерешительными, как будто он боялся нарушить тишину, которая была тяжёлой, как надгробный камень. Его взгляд упал на её гладкую чёрную поверхность, и в её отражении он увидел себя — но не того Лололошку, которого он знал. Его лицо было искажено, глаза полны страха, а за его спиной мелькнула тень — нечёткая, но узнаваемая, в строгом костюме, как эхо Междумирца, голос которого всё ещё звучал в его голове: Действуй, Мироходец. Этот голос, холодный и бесцветный, был как нож, вонзившийся в его разум, и

Лололошка почувствовал, как его колени дрожат. Он видел в этом отражении не себя, а Варнера — человека, который тоже слышал голос, который тоже заключил сделку, который тоже был инструментом в руках чего-то большего. Его правая рука, скрытая под повязкой, начала гореть — не от боли, а от стыда и страха, как будто его "белая Искра" знала, что она не совсем его, что она может быть проклятием, а не даром.

— Он тоже заключил сделку, — прошептал Лололошка, его голос был тихим, почти неслышным, как будто он выносил себе приговор.

— Как и я. Голос в моей голове... он такой же, как те тени?

Его слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Он чувствовал, как его разум тонет в страхе, как будто он падал в пропасть, где не было дна. Он видел в Варнере не просто врага, а параллель — человека, который тоже был сломлен, который тоже слышал голос, который тоже был марионеткой. Что, если его миссия, его путь, его "белая Искра" — это не его выбор, а чья-то воля? Что, если он никогда не был свободен? Эти мысли были как яд, медленно разъедающий его душу, и он чувствовал, как его дыхание становится неровным, как будто воздух в зале стал слишком разреженным, пропитанным запахом озона и холодного металла, который теперь ассоциировался у него с пустотой, с той самой Пустотой, которую он видел в ритуале Варнера.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было каменным, но её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны глубокой, непроницаемой скорби. Свет от "механического сердца" отражался в её зрачках, как звёзды в тёмной воде, и Лололошка заметил, как её ресницы дрожат, сдерживая эмоции, которые она не позволяла себе показать. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжала его рукоять, а другая невольно коснулась груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Она видела его страх, его внутреннюю борьбу, и её взгляд, полный твёрдой, непоколебимой веры, был как маяк, пробивающийся сквозь туман его сомнений.

Она шагнула к нему, её шаги были тихими, но уверенными, и её рука, тёплая и живая, легла на его плечо. Это прикосновение было как якорь в его внутреннем шторме, и Лололошка почувствовал, как тепло её пальцев проникает сквозь его куртку, сквозь его страх, достигая самого его сердца. Он посмотрел на неё, и её глаза, полные решимости, были как звёзды, которые не гаснут даже в самой тёмной ночи. Она видела в нём не Варнера, не марионетку, а человека, который всё ещё мог сделать выбор, и эта вера была как свет, который он так боялся потерять.

— Нет, — сказала она, её голос был твёрд, но не резок, полный простых, но глубоких истин.

— Варнер выбрал силу ради контроля. Ты используешь её, чтобы защищать. Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила.

Её слова были как удар, но не болезненный, а очищающий, как будто они разорвали пелену, которая душила его разум. Лололошка почувствовал, как его "белая Искра" отзывается на её голос, пульсируя сильнее, как будто соглашаясь с ней. Он видел в её словах правду — Варнер выбрал порядок, потому что боялся хаоса, но Лололошка, несмотря на голос в своей голове, несмотря на тень Междумирца, всё ещё боролся за жизнь, за людей, за мир, который он любил. Его страх не исчез, но теперь он был не один — её рука на его плече, её взгляд, её вера были как спасательный круг, который не давал ему утонуть.

Тишина зала была оглушающей, но теперь в ней чувствовалась не только скорбь, но и ясность. Лололошка смотрел на Лирию, на её лицо, освещённое слабым светом "механического сердца", и видел в ней не просто спутницу, а моральную опору, человека, который видел его таким, каким он хотел быть. Он чувствовал, как его дыхание выравнивается, как его сердце бьётся в такт с её словами. Он всё ещё слышал голос Междумирца, но теперь он знал, что этот голос — не его судьба. Его выбор, его действия, его сердце — вот что определяло его путь.

Он медленно кивнул, его взгляд всё ещё был полон сомнений, но в нём появилась искра решимости. Он посмотрел на стазисную капсулу, на её холодную, чёрную поверхность, и теперь в её отражении он видел не тень Междумирца, а себя — человека, который всё ещё мог бороться. Лирия убрала руку с его плеча, но её тепло осталось, как напоминание о том, что он не один. Она повернулась к "механическому сердцу", её шаги были медленными, почти ритуальными, как будто она тоже искала в этом механизме ответы.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании была не только скорбь, но и надежда. Лололошка знал, что история, которую они увидели, была не просто прошлым — она была зеркалом, в котором отражались их собственные выборы. И теперь, стоя в этом зале, он чувствовал, что его путь только начинается, и что, несмотря на тени, которые следовали за ним, он мог выбрать свет. Его "белая Искра" пульсировала, как маяк, указывающий путь, и он знал, что, пока Лирия рядом, он не потеряет этот свет.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание давно угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, пока они стояли в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые рассказали им историю, разорвавшую их сердца. Свет от "механического сердца" в центре зала пульсировал, но его белое сияние, некогда казавшееся чудом, теперь выглядело одиноким, скорбным маяком, освещающим лишь пустоту. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как звёзды, упавшие на землю, но даже этот слабый блеск не мог рассеять тьму, сгустившуюся в их душах. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, почти болезненно, как будто она тоже оплакивала увиденное. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и горьковатой пылью, которая теперь казалась острее, как будто его чувства обострились от пережитого шока.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза были прикованы к стазисной капсуле в центре зала, её гладкая чёрная поверхность отражала слабый свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел не только себя, но и тень своего страха. Его разум был переполнен — от светлых дней дружбы Гектора и Варнера до тёмного ритуала, от страсти Гектора к созиданию до холодной уверенности Варнера в его "порядке". Эта история была не просто рассказом о прошлом — она была зеркалом, в котором отражались его собственные сомнения, его связь с Междумирцем, его "белая Искра". Лирия, ставшая его моральным компасом, помогла ему увидеть разницу между собой и Варнером, но этот выбор всё ещё тяжёлым грузом лежал на его плечах. Его рука, скрытая под повязкой, начала теплеть, как будто "белая Искра" чувствовала, что их путешествие в этом зале подходит к концу.

Лирия, стоявшая рядом, казалась тенью в этом святилище технологии. Её лицо, освещённое слабым светом фонаря, было напряжённым, её зелёные глаза отражали холодное сияние механизма, но в них читалась не только скорбь, но и решимость. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжала его рукоять, а другая невольно коснулась груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Её плечи были напряжены, но в её движениях чувствовалась грация следопыта, привыкшего искать путь даже в самых тёмных местах. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой поддержки, был как маяк, указывающий путь в море его сомнений.

Они молча двинулись к стазисной капсуле, их шаги были почти беззвучными, но каждый из них поднимал тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете их фонарей. Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся в такт с пульсацией "механического сердца", и его Искра отзывалась на каждое их движение, как будто она знала, что ждёт их впереди. Лирия остановилась у панели управления капсулы, её пальцы, покрытые пылью, медленно коснулись холодной поверхности, и Лололошка заметил, как её брови слегка нахмурились от ледяного холода, исходящего от металла. Он шагнул ближе, его взгляд был прикован к панели, где рядом с отпечатком ладони вспыхнул слабый, тусклый свет.

Голограмма ожила, но её сияние было не таким ярким, как в их первом видении. Свет был тусклым, с лёгкими помехами, как будто запись была сделана на исходе энергии. Перед ними появился Гектор, но не тот молодой, полный страсти изобретатель, которого они видели на холме или в мастерской. Его лицо было изрезано морщинами усталости, седина серебрила его тёмные волосы, а глаза, всё ещё мудрые, были полны глубокой, непроницаемой скорби. Его одежда была строгой, почти аскетичной — тёмная мантия, лишённая украшений, как будто он отказался от всего, кроме своей миссии. Он смотрел прямо перед собой, как будто видел их через века, и его голос, тихий и уставший, но полный непреклонной решимости, разорвал тишину зала:

— Если вы видите это, значит, я проиграл. Варнер победил. Но это не конец. Моё "сердце" — это не просто машина. Это семя. Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души. Ему нужен... катализатор. Искра, способная запустить его. Но будьте осторожны. Перезапуск потребует всего, что у вас есть.

Каждое слово было весомым, как удар молота, и Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от невероятного груза ответственности. Он смотрел на Гектора, на его усталое лицо, и видел в нём не просто изобретателя, а родственную душу — человека, чья страсть к созиданию была так близка ему самому. Слова Гектора о «семени мира, основанного на логике, но не лишённого души» были как кредо, которое он искал всю свою жизнь. Его "белая Искра" запульсировала сильнее, как будто откликаясь на слова Гектора, и он понял, что она — и, возможно, его "синяя Искра", скрытая где-то в глубине его души — была тем самым катализатором, о котором говорил Гектор. Но эта правда была как корона, тяжёлая и холодная, и Лололошка чувствовал, как его колени дрожат под её весом.

Воздух в зале наполнился запахом озона, но теперь в нём чувствовалась горькая нота, как после угасшей молнии. Лололошка ощутил, как холод капсулы проникает под его кожу, но его правая рука, скрытая под повязкой, начала теплеть, как будто "белая Искра" откликалась на слова Гектора, на его последнюю волю. Он смотрел на голограмму, на её тусклый свет, который отражался на гладкой поверхности капсулы, на лицах его и Лирии, и видел в этом отражении не только себя, но и тень своего предназначения. Голос Гектора, с лёгкими помехами, был как эхо из утонувшего мира, и каждое его слово врезалось в его разум, как шрам, который никогда не заживёт.

Лололошка повернулся к Лирии, и его взгляд поймал её лицо, освещённое слабым светом голограммы. Её глаза были широко раскрыты, полные благоговения и скорби, как будто она видела в Гекторе не просто мага, а последнего защитника её мира, который проиграл, но оставил им надежду. Её губы сжались в тонкую линию, но её взгляд, устремлённый на Лололошку, был полон не только веры, но и страха — страха за ту цену, которую ему предстоит заплатить. Её рука, лежащая на арбалете, расслабилась, и она шагнула ближе к нему, её присутствие было как тёплый ветер в холодной пустыне зала.

Голограмма замерцала и погасла, оставив за собой лишь слабый гул "механического сердца" и тяжёлую тишину. Лололошка чувствовал, как его дыхание становится неровным, как будто воздух в зале стал слишком густым, пропитанным запахом озона и металла. Он смотрел на капсулу, на её холодную, чёрную поверхность, и видел в ней не просто машину, а семя, о котором говорил Гектор — семя нового мира, который ждал его Искры. Его разум был переполнен — он видел всю историю целиком, от светлых дней до тёмного раскола, и теперь он знал, что его выбор определит, станет ли он Варнером или Гектором, разрушителем или созидателем.

Лирия молчала, но её взгляд был красноречивее слов. Она видела в нём не просто человека с силой, а того, кто мог изменить судьбу мира. Её лицо было напряжённым, но в её глазах горела надежда, как единственное семя в выжженной земле. Она шагнула к нему, её голос был тихим, но полным силы:

— Ты... сможешь?

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны сомнений, но в них появилась искра решимости. Он не был уверен, хватит ли у него сил, но он знал, что не может отступить. Его голос был смиренным, но твёрдым:

— Я должен.

Его слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Он чувствовал, как его "белая Искра" пульсирует, как будто соглашаясь с ним, как будто напоминая ему, что он — не Варнер, что его сила — это не проклятие, а дар, который он может использовать для созидания. Лирия кивнула, её взгляд был полон веры, и в этот момент Лололошка понял, что она — не просто его спутница, а его опора, его маяк, который не даст ему потеряться в тени Междумирца.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании была не только скорбь, но и надежда. Лололошка знал, что слова Гектора — это не просто послание, а завещание, адресованное именно ему. Он чувствовал, как его сердце бьётся в такт с "механическим сердцем", и понимал, что его путь только начинается. Его выбор, его Искра, его душа — всё это было семенем нового мира, и он был готов заплатить любую цену, чтобы оно проросло.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые поведали им историю, разорвавшую их сердца. Голограмма Гектора только что погасла, её тусклый свет рассыпался на световые частицы, как звёзды, исчезающие в предрассветной тьме, оставив за собой лишь пустоту. Свет от "механического сердца" в центре зала пульсировал, но его белое сияние, некогда казавшееся чудом, теперь выглядело холодным и выжидающим, как глаз, наблюдающий за их судьбой. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как звёзды, упавшие на землю, но даже этот слабый блеск не мог рассеять тьму, сгустившуюся в их душах. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, почти болезненно, как будто она предчувствовала момент, который изменит всё. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и горьковатой пылью, которая теперь казалась острее, как будто его чувства обострились от напряжения, висящего в воздухе.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза были прикованы к стазисной капсуле, её гладкая чёрная поверхность отражала слабый свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел не только себя, но и тень своего предназначения. Его разум был переполнен — от падения в лес, где он впервые почувствовал свою силу, до встречи с Лирией, от ужаса Каменного Ручья до видений прошлого, от страсти Гектора до отчаяния Варнера. Слова Гектора, его последнее послание, всё ещё звучали в его голове, как эхо из утонувшего мира: «Моё "сердце" — это не просто машина. Это семя. Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души. Ему нужен катализатор. Искра, способная запустить его. Но будьте осторожны. Перезапуск потребует всего, что у вас есть». Эти слова были как корона, тяжёлая и холодная, и Лололошка чувствовал, как его плечи опускаются под её весом. Он знал, что его "синяя Искра" — хаотичная, эмоциональная, непредсказуемая — была тем самым катализатором, о котором говорил Гектор. Но он также знал, что её использование может стоить ему всего — контроля, личности, самого себя.

Его взгляд упал на отпечаток ладони на панели управления капсулы. Этот отпечаток манил его, как точка невозврата, как дверь, за которой ждала либо надежда, либо пропасть. Он чувствовал, как его правая рука, скрытая под повязкой, начинает гореть — не от боли, а от предчувствия высвобождения синей Искры, которая дремала внутри него, как буря, готовая разорвать небеса. Его сердце билось в такт с гулом "механического сердца", и этот звук, низкий и ровный, был как обратный отсчёт, как напоминание о том, что время выбора пришло. Лололошка медленно поднял руку, его пальцы дрожали, но не от страха, а от осознания того, что он стоит на пороге чего-то большего, чем он сам.

Он вспомнил всё, что привело его сюда. Падение в лес, где его "белая Искра" впервые пробудилась, как свет в темноте. Встречу с Лирией, чья решимость и вера стали его опорой. Ужас Каменного Ручья, где он увидел, во что превратился мир под властью Варнера. Видения прошлого — светлые дни дружбы, трагедию дочери Варнера, его сделку с Пустотой, раскол, который разорвал их мир. И слова Лирии, которые всё ещё звучали в его голове: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». Он понял, что его "синяя Искра" — это не проклятие, а душа, о которой говорил Гектор, та часть его, которая делала его человеком. Она была хаотичной, непредсказуемой, но именно в этом хаосе была жизнь, была надежда. И теперь он должен был принять её, принять себя, принять риск, чтобы дать миру шанс.

Лирия стояла рядом, её присутствие было как тёплый щит против его страхов. Её лицо, освещённое слабым светом "механического сердца", было напряжённым, но её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны тревоги. Свет отражался в её зрачках, как звёзды в тёмной воде, и Лололошка заметил, как её ресницы дрожат, сдерживая эмоции, которые она не позволяла себе показать. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, сжала его рукоять, а другая невольно коснулась груди, где под одеждой скрывался шрам — немой свидетель мира, который она потеряла. Она смотрела на Лололошку, и её взгляд был полон не только веры, но и страха — страха за него, за ту цену, которую ему предстоит заплатить. Но в её глазах не было ни капли сомнения в его решении, и это доверие было как тёплый ветер, разгоняющий туман его страхов.

Тишина зала была оглушающей, как затишье перед рождением звезды. Единственные звуки — их собственное дыхание, неровное и тяжёлое, и низкий, ровный гул "механического сердца", который звучал как сердцебиение мира, ждущего своего спасения. Лололошка чувствовал, как воздух становится гуще, пропитанным запахом озона и металла, который теперь казался ему не просто стерильным, а наэлектризованным, как будто сама реальность дрожала в ожидании его выбора. Его пальцы коснулись холодной поверхности панели, и он ощутил, как её ледяной металл контрастирует с теплом его "белой Искры", которая теперь пульсировала в такт с его сердцем. Он знал, что, высвободив синюю Искру, он рискует потерять контроль, стать тем, кем был Варнер — инструментом в руках чего-то большего. Но он также знал, что его выбор — это не контроль, а надежда, не порядок, а жизнь.

Его внутренний монолог был как буря, но теперь эта буря была не хаосом, а силой. Он видел в своей "синей Искре" не угрозу, а душу, которая делала его человеком. Он вспомнил слова Гектора: «Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души». Его "белая Искра" была логикой, его разумом, его стремлением к порядку. Но "синяя Искра" была его сердцем, его страстью, его способностью чувствовать, любить, надеяться. И именно она была нужна, чтобы запустить "механическое сердце", чтобы дать миру шанс. Он не был Варнером, потому что его выбор был не ради контроля, а ради спасения. Он не боялся потерять себя, потому что знал, что Лирия будет рядом, чтобы напомнить ему, кто он есть.

Лололошка повернулся к Лирии, его серые глаза были полны решимости, но в них всё ещё теплилась тень печали. Он видел в её взгляде не только веру, но и страх за него, и это доверие было как тёплый щит, защищающий его от тьмы. Она шагнула ближе, её голос был тихим, полным заботы:

— Лололошка... ты уверен? Есть цена...

Её слова были как последний маяк, предупреждающий о риске, но в них не было попытки остановить его. Она знала, что он должен сделать это, и её вера в него была сильнее её страха. Лололошка посмотрел на неё, и его сердце сжалось от благодарности. Он медленно кивнул, его голос был спокойным, взвешенным, но полным тихой печали:

— Я готов.

Его слова повисли в воздухе, как эхо, которое не могло раствориться в тишине зала. Он чувствовал, как его "белая Искра" пульсирует, как будто соглашаясь с ним, как будто напоминая ему, что он — не просто инструмент, а человек, который делает осознанный выбор. Лирия кивнула, её глаза были влажными, но в них горела гордость. Она не сказала ничего, но её взгляд говорил больше, чем любые слова. Она доверяла ему полностью, каким бы ни был исход.

Лололошка повернулся к панели, его пальцы легли на отпечаток ладони, и он почувствовал, как холод металла проникает под его кожу, как будто сама капсула ждала его решения. Его "синяя Искра" начала пробуждаться, как буря, готовая разорвать небеса, и он знал, что этот момент станет либо началом нового мира, либо его концом. Но он не боялся. Он видел в этом выборе не жертву, а надежду, не конец, а начало. Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании была не только скорбь, но и свет — свет его решимости, свет его души, свет его Искры.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших перед стазисной капсулой в центре зала. Свет от "механического сердца" пульсировал, его белое сияние отражалось на чёрных панелях, окружавших их, как звёзды, затерянные в пустоте космоса. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, но теперь она казалась не просто частицами прошлого, а искрами надежды, хрупкими и мимолётными.

Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, почти торжественно, как будто предчувствуя бурю, которую должна была вызвать её сестра — хаотичная, эмоциональная "синяя Искра". Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа, но теперь в нём чувствовалась напряжённая, почти осязаемая энергия, как перед рождением звезды. Лололошка стоял перед панелью управления капсулы, его пальцы всё ещё касались холодного отпечатка ладони, и его сердце билось в такт с гулом "механического сердца", как будто весь зал ждал его следующего шага.

Его разум был спокоен, но сосредоточен, как у инженера перед запуском сложнейшего механизма. Он принял решение — использовать свою синюю Искру, чтобы активировать капсулу и пробудить Гектора, даже если это будет стоить ему контроля, личности, самого себя. Он прокрутил в голове всё, что привело его сюда: падение в лес, где его сила впервые пробудилась; встречу с Лирией, чья вера стала его опорой; ужасы Каменного Ручья, где он увидел, во что превратился мир; видения прошлого, раскрывшие трагедию Гектора и Варнера; и слова Лирии, которые стали его маяком: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». Он знал, что его "синяя Искра" — это не проклятие, а душа, о которой говорил Гектор, необходимая для баланса с логикой. И теперь он был готов высвободить её, принять риск, чтобы дать миру шанс.

Лирия стояла рядом, её присутствие было как тёплый щит против его страхов. Её лицо, освещённое слабым светом "механического сердца", было напряжённым, но её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны глубокой, непроницаемой веры. Свет отражался в её зрачках, как звёзды в тёмной воде, и Лололошка заметил, как её ресницы дрожат, сдерживая эмоции, которые она не позволяла себе показать. Её шрамованная рука, лежащая на арбалете, расслабилась, и она медленно опустила оружие, её движения были точными, почти ритуальными, как у древней жрицы, готовящейся к священному действу. Она посмотрела на Лололошку, и её взгляд, полный молчаливой поддержки, был как клятва, невысказанная, но нерушимая.

Она кивнула, её жест был простым, но полным силы, как будто она принимала его выбор, не пытаясь его отговорить. Затем она опустилась на одно колено, её потрёпанный рюкзак мягко коснулся пола, поднимая тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете. Она открыла его, и её пальцы, ловкие и уверенные, начали перебирать содержимое — пучки сушёных трав, корни, завёрнутые в грубую ткань, маленькие флаконы с тёмной жидкостью. Её движения были отточенными, как будто она выполняла этот ритуал тысячу раз, но в них сквозила нежность, как будто каждый лист, каждый корень был частью её самой. Лололошка смотрел на неё, и его сердце сжалось от благодарности — её действия были не просто подготовкой, а её способом сказать, что она верит в него, что она будет бороться за него до конца.

Лирия достала небольшую ступку из потемневшего дерева и пестик, чья поверхность была отполирована годами использования. Она выбрала несколько листьев, их тёмно-зелёный цвет контрастировал с её бледными пальцами, и начала растирать их, её движения были ритмичными, почти гипнотическими. Стук пестика о ступку раздавался в тишине зала, мягкий и деловой, нарушая оглушающую тишину, как сердцебиение жизни в мёртвом пространстве. Лололошка слышал, как шуршат травы, как они ломаются под давлением, выпуская горьковатый, но живой аромат, который наполнил воздух, контрастируя с холодным, стерильным запахом озона и металла. Этот аромат был как дыхание леса, как напоминание о мире, который они пытались спасти, и Лололошка почувствовал, как его лёгкие наполняются им, как будто он вдыхал саму надежду.

Лирия достала маленький котелок, который она всегда носила с собой, и поставила его на пол. Она извлекла из рюкзака алхимический огонь — крошечный кристалл, который вспыхнул мягким голубым пламенем, когда она прошептала несколько слов на языке, которого Лололошка не понимал. Пламя было слабым, но живым, и его тепло коснулось его лица, как лёгкий ветерок. Лирия налила в котелок немного воды из фляги, и вскоре воздух наполнился тихим шипением, как будто вода протестовала против жара. Она добавила растёртые травы, и их аромат стал сильнее, горьковатый, но с нотками чего-то живого, как запах земли после дождя. Пар начал подниматься над котелком, тонкий и призрачный, и в его завитках Лололошка увидел отражение света "механического сердца", как будто надежда и технология сливались в единое целое.

Его внутренний монолог был как река, текущая спокойно, но с мощным течением под поверхностью. Он смотрел на Лирию, на её сосредоточенное лицо, на её точные движения, и чувствовал, как её вера придаёт ему сил. Он знал, что его "синяя Искра" — это буря, которая может поглотить его, но он также знал, что Лирия будет его якорем, его маяком, который не даст ему потеряться. Он вспомнил слова Гектора: «Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души». Его "белая Искра" была логикой, его разумом, его стремлением к порядку. Но "синяя Искра" была его душой, его страстью, его способностью чувствовать, и именно она была нужна, чтобы запустить "механическое сердце". Он не боялся потерять себя, потому что знал, что Лирия будет рядом, чтобы напомнить ему, кто он есть.

Лирия подняла глаза, её взгляд встретился с его, и в её глазах он увидел не только решимость, но и нежность, как будто она видела в нём не только героя, но и человека, которого она не хотела потерять. Она закончила растирать травы и перелила отвар в небольшую чашу, её цвет был глубоким, тёмно-зелёным, с золотистыми искрами, которые мерцали в свете. Она поднялась, её движения были плавными, почти ритуальными, и подошла к Лололошке, держа чашу в руках. Пар поднимался над ней, как жидкая надежда, и Лололошка почувствовал тепло, исходящее от неё, как напоминание о жизни, о которой он боролся.

— Тогда я сделаю всё, чтобы ты вернулся, — сказала она, её голос был тихим, но полным силы, как клятва, произнесённая перед алтарём.

Её слова были как свет, пробивающийся сквозь тьму, и Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от благодарности. Он не ответил, а просто кивнул, принимая её дар, её веру, её клятву. Он взял чашу из её рук, и тепло её поверхности коснулось его пальцев, контрастируя с холодом панели управления. Он посмотрел на Лирию, и их взгляды встретились над паром от отвара, как будто они заключали молчаливый договор — он сделает всё, чтобы спасти мир, а она сделает всё, чтобы спасти его.

Тишина зала была напряжённой, но полной надежды, как затишье перед бурей. Лололошка чувствовал, как его "белая Искра" пульсирует в такт с "механическим сердцем", а его "синяя Искра" начинает пробуждаться, как буря, готовая разорвать небеса. Он знал, что этот ритуал изменит всё, но он был готов. Лирия стояла рядом, её присутствие было как тёплое дыхание жизни в холодном святилище технологии. Их действия были синхронными, полными молчаливого доверия, как будто они были двумя частями одного целого, готовыми шагнуть в неизвестность вместе.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании была не только скорбь, но и свет — свет их решимости, свет их союза, свет их надежды. Лололошка знал, что этот момент — не конец, а начало, и что, несмотря на риск, несмотря на тьму, которая ждала его, он не был один. Его "синяя Искра" была готова, и он был готов, и с Лирией рядом он чувствовал, что может изменить судьбу мира.

Подглава 4: Перед пробуждением

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого и теперь, казалось, наблюдали за их судьбой. Свет от "механического сердца" пульсировал, его белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды, затерянные в пустоте космоса. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, но теперь она казалась не просто частицами прошлого, а искрами надежды, хрупкими и мимолётными. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, почти торжественно, как будто предчувствуя бурю, которую должна была вызвать её сестра — хаотичная, эмоциональная "синяя Искра". Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа, но теперь в нём чувствовалась напряжённая, почти осязаемая энергия, как перед рождением звезды.

Лололошка стоял у стазисной капсулы, его пальцы всё ещё касались холодного отпечатка ладони на панели управления, и его сердце билось в такт с гулом "механического сердца", как будто весь зал ждал его следующего шага. Его разум был спокоен, но сосредоточен, как у стратега, наблюдающего за полем боя. Он принял решение — использовать свою синюю Искру, чтобы активировать капсулу и пробудить Гектора, даже если это будет стоить ему контроля, личности, самого себя. Но теперь, в этой затишье перед бурей, его взгляд невольно скользнул к одной из чёрных панелей, стоявших в стороне. Что-то в её гладкой, зеркальной поверхности манило его, как всевидящее око, смотрящее на израненный мир. Он шагнул к ней, его сапоги мягко коснулись пола, поднимая тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете. Его пальцы, всё ещё дрожащие от напряжения, коснулись холодной поверхности панели, и она ожила, но не с привычным гулом воспоминаний, а с тихим, почти зловещим шипением, как будто открывалось окно в другой мир.

Панель вспыхнула, и перед Лололошкой развернулась панорама Арнира — не прошлого, а настоящего, сверхчёткая, как вид из окна, но с лёгкими помехами, которые мелькали по краям, как трещины в реальности. Он видел "отредактированный" лес, чьи деревья стояли в идеальной геометрической гармонии, их листья, превращённые в кристаллы, сияли холодным, неестественным светом. Их ветви не качались на ветру, а застыли, как скульптуры, лишённые жизни. Вдалеке двигался патруль Миротворцев, их шаги были медленными, механическими, их доспехи отражали свет кристаллических деревьев, как зеркала, в которых не было души. Каменный Ручей, некогда живой город, теперь был пустынным, его улицы были покрыты тонким слоем пыли, а в центре площади возвышалась статуя Элары — белый шрам на лице города. Её кристаллическая фигура сияла зловещим светом, её черты были идеальны, но лишены тепла, как будто сама её сущность была вырезана и заменена холодным порядком Варнера. Лололошка почувствовал, как его правая рука, скрытая под повязкой, начинает теплеть, но не от предчувствия, а от гнева — гнева на то, во что превратился мир, на то, что статуя Элары, символ надежды, стала трофеем тьмы.

Тишина лаборатории контрастировала с воображаемыми звуками, которые Лололошка "слышал", глядя на панель: тяжёлый, ритмичный шаг Миротворцев, как удары молота по наковальне; свист ветра, гуляющего по пустынным улицам Каменного Ручья; звенящий шелест кристаллических листьев, как звон стекла, разбивающегося о камень. Эти звуки были не реальными, но они эхом отдавались в его разуме, усиливая ощущение, что он смотрит не просто на пейзаж, а на систему, которую нужно сломать. Его пальцы, всё ещё касавшиеся панели, ощущали её ледяной холод, как будто она была не просто металлом, а частью того самого порядка, который он видел на экране. Но тепло его "белой Искры" пульсировало в его руке, как напоминание о том, что он — не часть этой системы, а её противник.

Лирия, всё ещё стоявшая у котелка, была полностью поглощена приготовлением отвара. Её движения были точными, почти ритуальными, как у жрицы, выполняющей священный обряд. Она растирала травы в ступке, и стук пестика о дерево раздавался в тишине зала, мягкий и деловой, как сердцебиение жизни в мёртвом пространстве. Аромат трав — горьковатый, но с нотками чего-то живого, как запах земли после дождя — наполнил воздух, контрастируя с холодным, стерильным запахом озона, который Лололошка ассоциировал с миром Варнера. Этот аромат был как дыхание леса, как напоминание о мире, который они пытались спасти, и Лололошка чувствовал, как его лёгкие наполняются им, как будто он вдыхал саму надежду. Лирия добавила растёртые травы в котелок, и тихое шипение воды, нагретой алхимическим огнём, смешалось с ароматом, создавая завесу пара, которая искрилась в свете "механического сердца", как жидкая надежда.

Лололошка смотрел на панель, и его внутренний монолог был как карта, на которой он прокладывал путь через поле боя. Он видел не просто пейзаж, а систему — холодную, механическую, лишённую души. Статуя Элары была для него не просто символом, а точкой невозврата, напоминанием о том, за что он сражается. Он вспомнил её лицо в видениях — лицо ребёнка, чья смерть сломала Варнера, чья любовь стала семенем разрушения. Эта статуя, сияющая на пустой площади, была не просто трофеем, а насмешкой над всем, что было дорого Гектору, Лирии, ему самому. Он понял, что лаборатория — это не просто убежище, а командный центр, из которого они могут наблюдать, планировать, действовать. Его "синяя Искра" была не просто силой, а ключом к разрушению этой системы, к возвращению жизни в мир, который был вырезан и отполирован до мёртвой идеальности.

Лирия подняла глаза, заметив, что Лололошка замер у панели. Она отложила пестик, её движения были плавными, но полными сдерживаемой энергии, и подошла к нему, её шаги были почти беззвучными на каменном полу. Она остановилась за его плечом, её взгляд упал на изображение на панели, и Лололошка услышал, как её дыхание стало резче, как будто она сдерживала крик. Её лицо было напряжённым, её челюсть сжалась, а кулаки невольно стиснулись, когда она увидела статую Элары. Её реакция была тихой, но полной сдерживаемой ярости, как будто она видела не просто кристаллическую фигуру, а само воплощение боли, которую принёс Варнер. Лололошка почувствовал её присутствие за своей спиной, её тепло, её гнев, и это придало ему сил, как будто её ярость была отражением его собственной.

Он повернулся к ней, его серые глаза встретились с её зелёными, и в этот момент слова были не нужны. Они смотрели на одну и ту же картину, чувствовали одну и ту же боль, разделяли одну и ту же решимость. Лололошка тихо сказал, его голос был почти шёпотом, но полным холодной ярости:

— Они всё ещё там...

Лирия посмотрела на статую, её глаза сузились, и её голос, твёрдый и острый, как клинок, ответил:

— Именно поэтому мы здесь.

Её слова были как удар, но не болезненный, а очищающий, как будто они разорвали пелену, которая душила его разум. Лололошка почувствовал, как его "белая Искра" отзывается на её голос, пульсируя сильнее, как будто соглашаясь с ней. Он видел в её словах правду — они были здесь не просто чтобы выжить, а чтобы сражаться, чтобы вернуть миру его душу. Его взгляд вернулся к панели, к статуе Элары, и его решимость стала холодной и острой, как кристалл. Он знал, что риск, на который он собирается пойти, оправдан, потому что этот мир, этот порядок, эта система должны быть разрушены.

Лирия вернулась к котелку, её движения были такими же точными, но теперь в них чувствовалась новая энергия, как будто вид на панели зажёг в ней огонь. Она добавила последние травы, и аромат стал сильнее, наполняя зал запахом жизни, который был как вызов холодному порядку внешнего мира. Лололошка смотрел на неё, и его сердце сжалось от благодарности — она была не просто его спутницей, а его опорой, его маяком, который не даст ему потеряться в тьме. Панель перед ним замерцала, и изображение начало угасать, как будто мир за стенами напомнил о себе и отступил, оставив их наедине с их миссией.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании была не только скорбь, но и ярость — тихая, холодная, непреклонная. Лололошка знал, что этот взгляд на мир снаружи был последним напоминанием о том, за что он сражается. Его "синяя Искра" была готова, и он был готов, и с Лирией рядом он чувствовал, что может изменить судьбу мира. Они были единым целым, их боль, их гнев, их надежда были связаны, как нити в гобелене, и этот гобелен был готов стать знаменем их борьбы.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые только что показали им израненный мир Арнира. Свет от "механического сердца" пульсировал, его белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды, затерянные в пустоте космоса. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, но теперь она казалась не искрами надежды, а осколками разбитого мира, который Лололошка поклялся спасти. Его кожа покалывала от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, почти торжественно, как будто предчувствуя бурю, которую должна была вызвать её сестра — хаотичная "синяя Искра". Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа, но теперь в нём чувствовалась напряжённая энергия, как перед ударом молнии. Лололошка стоял у панели, его взгляд всё ещё был прикован к угасающему изображению Каменного Ручья, где статуя Элары сияла зловещим светом, как белый шрам на лице города.

Его разум был спокоен, но сосредоточен, как у стратега, готовящегося к битве. Он видел в статуе Элары не просто символ, а точку невозврата, напоминание о том, за что он сражается. Его "синяя Искра" была ключом к разрушению системы Варнера, и он был готов высвободить её, несмотря на риск. Лирия, стоявшая у котелка, продолжала готовить укрепляющий отвар, её движения были точными, почти ритуальными, как у жрицы, выполняющей священный обряд. Стук пестика о ступку раздавался в тишине зала, мягкий и деловой, а аромат трав — горьковатый, но с нотками жизни — наполнял воздух, контрастируя с холодным запахом озона. Лололошка чувствовал, как этот аромат проникает в его лёгкие, как дыхание леса, как напоминание о мире, который он должен вернуть. Его взгляд скользнул к Лирии, и её сосредоточенное лицо, освещённое слабым светом алхимического огня, было как маяк, укрепляющий его решимость.

Но в этот момент, без предупреждения, его разум пронзил голос — холодный, бесцветный, как скрежет металла по стеклу, возникающий не в ушах, а прямо в черепной коробке, как игла из льда, вонзившаяся в мозг. «Интересный механизм. Он может нарушить чистоту эксперимента. Ускорься, образец. Твоё время в этой симуляции ограничено». Голос Междумирца был лишён человеческих интонаций, как будто сама Пустота говорила через него, и каждое слово било по Лололошке, как молот по наковальне. Мир вокруг него на долю секунды потерял цвет, как старая киноплёнка, подёрнувшаяся рябью. Изображение на панели, всё ещё показывающее Каменный Ручей, исказилось — статуя Элары на мгновение стала тёмной тенью, а кристаллические деревья задрожали, как мираж. Лололошка почувствовал, как по его телу пробегает ледяной холод, не связанный с температурой зала, как будто сама Пустота коснулась его души. Его "белая Искра" под повязкой сжалась, как живое существо, почуявшее хищника, а "синяя Искра" затаилась, как буря, сдерживаемая невидимой преградой.

Его внутренний монолог был как буря, но теперь она была полна шока и ужаса. Эксперимент? Образец? Симуляция? Эти слова были как яд, медленно разъедающий его решимость. Он вспомнил сделку Варнера, его мольбы в тёмной комнате, его пустые глаза, и теперь голос Междумирца, его "проводника", звучал не как загадочная помощь, а как приказ лаборанта, наблюдающего за лабораторной крысой. Лололошка почувствовал себя не героем, а пешкой, чья судьба была предопределена в какой-то неведомой игре. Его разум закружился, как будто он падал в пропасть, где не было дна. Что, если всё — его путь, его Искры, его борьба — было частью этого "эксперимента"? Что, если он никогда не был свободен? Эти вопросы были как тёмное семя, брошенное в его душу, и он чувствовал, как они начинают прорастать, порождая первые семена бунта и недоверия к Междумирцу.

Он замер, его пальцы всё ещё касались холодной поверхности панели, но теперь её ледяной металл казался продолжением голоса, как будто сама лаборатория была частью этой "симуляции". Запах озона стал острее, напоминая ему о Пустоте, о той тьме, которую он видел в видении Варнера. Его дыхание стало неровным, и он почувствовал, как его лицо бледнеет, как кровь отхлынула от щёк. Мир вокруг него казался далёким, как будто он смотрел на него через стекло, а Лирия, всё ещё растирающая травы, была как фигура из другого мира. Её движения, точные и ритмичные, продолжали создавать мягкий стук пестика, но этот звук заглушался эхом голоса Междумирца, всё ещё звенящего в его голове. Он видел её лицо, освещённое слабым светом алхимического огня, но её черты казались размытыми, как будто он терял связь с реальностью.

Лирия подняла глаза, заметив его внезапную неподвижность. Её брови нахмурились, и она отложила пестик, её движения были плавными, но полными тревоги. Она шагнула к нему, её шаги были почти беззвучными на каменном полу, и остановилась рядом, её зелёные глаза, полные беспокойства, встретились с его взглядом. Её лицо, обычно решительное, теперь было напряжённым, её губы сжались в тонкую линию, как будто она пыталась понять, что с ним происходит. Лололошка видел её, но её образ был как мираж, как будто голос Междумирца воздвиг между ними невидимую стену. Он хотел рассказать ей, хотел выкрикнуть всё, что только что услышал, но его горло сжалось, и слова умерли, не родившись.

— Лололошка? Что с тобой? Ты побледнел, — её голос был тихим, но полным заботы, как тёплый ветер, пытающийся пробиться сквозь холод его разума.

Он посмотрел на неё, его серые глаза были полны страха, но он заставил себя улыбнуться, хотя улыбка вышла слабой, почти болезненной.

— Ничего... просто устал, — его голос был уклончивым, как будто он боялся, что правда вырвется наружу и разрушит всё, что они построили.

Лирия посмотрела на него, её взгляд был полон сомнения, но она не стала настаивать. Она кивнула, её глаза всё ещё изучали его лицо, как будто она искала в нём ответы, которых он не мог дать. Она вернулась к котелку, но её движения стали чуть менее уверенными, как будто его состояние нарушило её ритм. Лололошка чувствовал, как между ними зарождается первая маленькая тайна, как трещина в их доверии, и это чувство было как нож, вонзившийся в его сердце. Он не хотел скрывать от неё правду, но как он мог объяснить ей голос, который звучал только в его голове? Как он мог рассказать ей, что он — "образец" в чьей-то "симуляции"?

Его взгляд вернулся к панели, но изображение уже угасло, оставив лишь тёмную, зеркальную поверхность, в которой отражалось его собственное лицо — бледное, с тёмными тенями под глазами, как у человека, увидевшего призрак. Он чувствовал, как его "белая Искра" начинает пульсировать быстрее, как будто пытаясь отогнать холод, оставленный голосом Междумирца. Его "синяя Искра" всё ещё была затаившейся, но он чувствовал её, как бурю, готовую разорвать небеса. Голос Междумирца был предупреждением, но также и вызовом, и Лололошка чувствовал, как в нём зарождается гнев — гнев на того, кто считал его марионеткой, гнев на Пустоту, которая пыталась управлять его судьбой.

Тишина зала вернулась, но теперь она была напряжённой, как натянутая струна. Лололошка слышал, как Лирия возобновила свою работу, стук пестика снова наполнил воздух, а аромат трав стал сильнее, как напоминание о жизни, о надежде. Он посмотрел на неё, на её сосредоточенное лицо, и почувствовал, как её вера в него возвращает ему силы. Он знал, что не может позволить голосу Междумирца сломить его. Он был не просто "образцом", он был Лололошкой, человеком, который выбрал сражаться за этот мир, за Лирию, за Гектора, за Элару. Его решимость, холодная и острая, как кристалл, начала расти, как пламя, разгорающееся в ночи.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании была не только скорбь, но и бунт — тихий, но непреклонный. Лололошка знал, что голос Междумирца будет преследовать его, но он также знал, что его "синяя Искра" — это не часть их эксперимента, а его собственная душа, его собственная сила. Он был готов к ритуалу, готов к риску, и теперь он был готов бросить вызов не только Варнеру, но и самой Пустоте.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание угасшего мира, обволакивала Лололошку, стоявшего у чёрной панели, чья гладкая поверхность ещё хранила угасший образ Каменного Ручья. Свет от "механического сердца" пульсировал, его белое сияние отражалось на стенах, как звёзды в пустоте космоса, но теперь оно казалось Лололошке не просто светом, а взглядом, наблюдающим за его выбором. Пыль, потревоженная его шагами, искрилась в этом свете, как осколки надежды, но в его груди всё ещё клубился холод, оставленный голосом Междумирца. Его слова — «Интересный механизм. Он может нарушить чистоту эксперимента. Ускорься, образец. Твоё время в этой симуляции ограничено» — всё ещё звенели в его разуме, как игла из льда, вонзившаяся в мозг. Его кожа покалывала от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала слабо, как живое существо, напуганное присутствием хищника. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа, и этот запах теперь казался ему дыханием Пустоты, той самой тьмы, которая манила Варнера и теперь, казалось, тянула свои когти к нему.

Лололошка стоял неподвижно, его серые глаза были прикованы к тёмной панели, где только что угас образ статуи Элары, сияющей зловещим светом на пустой площади Каменного Ручья. Его разум был как буря, но теперь она была не только страхом, но и сомнением, которое грозило поглотить его. Эксперимент? Образец? Симуляция? Эти слова были как кислота, разъедающая его веру в собственную миссию, в реальность мира, в котором он сражался. Что, если всё — его боль, его борьба, его надежда — было лишь частью чьей-то игры? Что, если Лирия, Гектор, Элара — всего лишь тени в чьей-то симуляции? Его сердце сжалось, как будто его стянули ледяные цепи, и он почувствовал, как его дыхание становится неровным, как будто воздух в зале стал слишком густым, пропитанным запахом Пустоты.

Его взгляд невольно скользнул к Лирии, стоявшей у котелка, где она готовила укрепляющий отвар. Её движения были точными, почти ритуальными, как у жрицы, посвящающей себя священному обряду. Она растирала травы в ступке, и стук пестика о дерево раздавался в тишине зала, мягкий и деловой, как сердцебиение жизни в мёртвом пространстве. Аромат трав — горьковатый, но с нотками чего-то живого, как запах земли после дождя — наполнил воздух, контрастируя с холодным, стерильным запахом озона, который Лололошка теперь ассоциировал с Междумирцем. Её лицо, освещённое слабым светом алхимического огня, было сосредоточенным, но её зелёные глаза, полные тревоги, всё ещё следили за ним. Она заметила его бледность, его застывший взгляд, и её брови слегка нахмурились, как будто она пыталась пробиться к нему через невидимую стену.

Лололошка смотрел на неё, и в этот момент она была не просто спутницей, а якорем в реальности. Её шрамованная рука, сжимающая пестик, её потрёпанный рюкзак, её дыхание, едва видимое в холодном воздухе зала — всё это было настоящим, живым, неподдельным. Он вспомнил её боль, её рассказы о потерянном мире, её веру в него, и эти воспоминания были как обломок корабля, за который он ухватился, чтобы не утонуть в море сомнений. Она не может быть частью симуляции, — подумал он, и его разум начал сопротивляться словам Междумирца. Он вспомнил её тёплую руку на своём плече, её слова: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». Это было реально. Её боль была реальной. Её надежда была реальной.

Его взгляд скользнул обратно к панели, где угасший образ статуи Элары всё ещё отпечатался в его памяти. Он видел её лицо — лицо ребёнка, чья смерть сломала Варнера, чья любовь стала семенем разрушения. Эта статуя, сияющая на пустой площади, была не просто символом, а воплощением реальной боли, реальной несправедливости, реального мира, который он поклялся спасти. Он вспомнил её в видениях — её смех, её светлые волосы, её невинность — и почувствовал, как его грудь сжимается от гнева. Это не симуляция, — подумал он, и его гнев начал расти, как огонь, зажжённый вопреки ледяному ветру. Он вспомнил боль от ожогов в Каменном Ручье, холод камня под ногами, тепло руки Лирии — всё это было слишком реальным, слишком живым, чтобы быть частью чьего-то эксперимента.

Его взгляд переместился к стазисной капсуле, стоявшей в центре зала. Её гладкая чёрная поверхность отражала свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел не только своё отражение, но и надежду — реальную, осязаемую надежду. Слова Гектора всё ещё звучали в его голове: «Моё "сердце" — это не просто машина. Это семя. Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души». Эта капсула была не просто механизмом, а символом того, за что он сражался — мира, который мог быть спасён. Его "синяя Искра", та самая хаотичная сила, которую он боялся, была ключом к этому спасению, и теперь он видел в ней не проклятие, а свою собственную душу, свою собственную волю.

Голос Междумирца начал затихать в его голове, как эхо, растворяющееся в ветре. Его место заняли реальные звуки: тихий стук пестика Лирии, низкий, ровный гул "механического сердца", его собственное дыхание, которое теперь стало более ровным, как будто он сбросил с себя пелену сомнений. Аромат трав, который готовила Лирия, стал сильнее, наполняя его лёгкие запахом жизни, который он противопоставил стерильному "ничто" Пустоты. Его правая рука, скрытая под повязкой, начала теплеть, но теперь это тепло было не от страха, а от упрямой, твёрдой решимости. Его "белая Искра" пульсировала в такт с его сердцем, как будто соглашаясь с ним, как будто признавая его выбор.

Его внутренний монолог был как битва, но теперь он знал, на чьей стороне сражается. Всё это неправда? Боль Лирии, смерть Элары — это просто часть эксперимента? — спрашивал он себя, но ответ был как удар: Нет. Он вспомнил, как горела его кожа в Каменном Ручье, как холод камня пробирал его до костей, как тепло руки Лирии удерживало его от падения. Это было реально. Его чувства были реальны. Его выбор был реален. И даже если этот мир был симуляцией, его воля, его борьба, его любовь к этому миру были его собственными. Он не будет действовать, потому что ему приказал "лаборант". Он будет действовать, потому что он сам так решил.

— Это не симуляция, — прошептал он сам себе, его голос был тихим, но твёрдым, как клятва, произнесённая перед алтарём.

— Это реально.

В этот момент мир вокруг него стал ярче, реальнее, как будто пелена сомнений спала с его глаз. Свет "механического сердца" уже не казался холодным, а был тёплым, живым, как маяк, указывающий путь. Панель перед ним, всё ещё тёмная, отражала его лицо, но теперь он видел в нём не страх, а решимость. Статуя Элары, всё ещё стоящая в его памяти, была не просто символом боли, а вызовом, который он принял. Капсула, возвышающаяся в центре зала, была не просто машиной, а семенем нового мира, которое он должен был посадить.

Лирия подняла глаза, заметив его шёпот. Она отложила пестик, её движения были плавными, но полными тревоги. Она шагнула к нему, её зелёные глаза, полные беспокойства, встретились с его взглядом. Её лицо, освещённое слабым светом алхимического огня, было напряжённым, но в нём не было сомнения — только вера в него, вера в их общую цель.

— Лололошка, ты точно в порядке? — её голос был тихим, но полным заботы, как тёплый ветер, пытающийся пробиться сквозь холод его разума.

Он посмотрел на неё, и его сердце сжалось от благодарности. Её взгляд, её присутствие, её вера были тем, что делало этот мир реальным. Он улыбнулся, и на этот раз его улыбка была не слабой, а твёрдой, уверенной.

— Да. Теперь — да, — ответил он, его голос был полон силы, как будто он наконец-то нашёл твёрдую почву под ногами.

Лирия кивнула, её глаза всё ещё изучали его лицо, но теперь в них появилась искра облегчения. Она вернулась к котелку, её движения снова стали ритмичными, но теперь в них чувствовалась новая энергия, как будто его решимость передалась и ей. Аромат трав стал сильнее, наполняя зал запахом жизни, который был как вызов Пустоте, как обещание, что они не сдадутся.

Тишина зала была напряжённой, но теперь она была полна не только страха, но и упрямой решимости. Лололошка знал, что голос Междумирца будет возвращаться, но теперь он был готов к этому. Его "синяя Искра" была не частью их эксперимента, а его собственной душой, его собственной волей. Он был готов к ритуалу, готов к риску, и теперь он был готов бросить вызов не только Варнеру, но и самой Пустоте. Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании был огонь — огонь его бунта, огонь его выбора, огонь его решимости.

Тишина лаборатории Гектора, холодная и неподвижная, словно дыхание угасшего мира, обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого и настоящего. Свет от "механического сердца" пульсировал, его белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды в пустоте космоса, но теперь оно казалось не просто светом, а маяком, указывающим путь в неизвестность. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как осколки надежды, хрупкие, но непреклонные. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала ровно, как сердцебиение, готовое к битве. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа, но теперь в нём чувствовался аромат трав, которые готовила Лирия — горьковатый, но с нотками жизни, как дыхание леса, как обещание спасения.

Лололошка стоял у стазисной капсулы, его пальцы всё ещё дрожали от эха голоса Междумирца, но его разум был ясен, как никогда. Он отверг слова "образец" и "симуляция", присвоив свою миссию себе, сделав её своей собственной. Его "синяя Искра", та хаотичная сила, которая могла поглотить его, теперь была не угрозой, а частью его души, его воли, его выбора. Он смотрел на капсулу, её гладкую чёрную поверхность, отражавшую свет "механического сердца", и видел в ней не просто машину, а семя нового мира, которое он должен был посадить. Его сердце билось в такт с гулом механизма, как будто они были связаны одной судьбой.

Лирия стояла у котелка, её движения были завершены, и она теперь держала в руках небольшую чашу из потемневшего дерева, наполненную отваром. Пар поднимался над её поверхностью, тонкий и призрачный, искажая её лицо, как вуаль, скрывающая жрицу перед ритуалом. Отвар был тёмно-зелёным, с золотистыми искрами, которые мерцали в свете, как звёзды в ночном небе. Её лицо, освещённое слабым светом алхимического огня, было серьёзным, сосредоточенным, но её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны непоколебимой веры. Она смотрела на Лололошку, и её взгляд был как клинок, скрещённый с его собственным, готовый к битве. Она шагнула к нему, её шаги были почти беззвучными на каменном полу, и протянула ему чашу, её жест был торжественным, как будто она вручала ему не просто напиток, а благословение перед битвой.

Лололошка взял чашу, его пальцы коснулись тёплого дерева, и тепло её поверхности контрастировало с холодом металла, который он ощущал у панели. Их руки почти соприкоснулись, и в этот момент он почувствовал, как их связь, их доверие, их союз становятся осязаемыми, как нить, связывающая их судьбы. Он посмотрел на отвар, его тёмно-зелёная поверхность отражала свет "механического сердца", и в этих отблесках он видел не просто жидкость, а жидкую землю, вливающуюся в его вены, как сама жизнь. Аромат был сильным, сложным — горьким, травяным, с нотками чего-то сладкого, землистого, как запах леса после дождя. Он поднёс чашу к губам, и запах наполнил его лёгкие, как обещание спасения, как вызов Пустоте, которая пыталась отнять у него реальность.

Он сделал глоток, и вкус отвара был как удар — горький, обжигающий, но с тёплым, почти медовым послевкусием, которое разливалось по его языку, как напоминание о жизни. Жидкость обожгла горло, но затем тепло начало распространяться по его телу, от груди к рукам, к ногам, как волна, укрепляющая его изнутри. Его "белая Искра" под повязкой отозвалась на эту природную энергию, пульсируя спокойнее, но сильнее, как будто она соглашалась с его выбором. Его "синяя Искра", всё ещё затаившаяся, начала пробуждаться, как буря, готовая разорвать небеса, но теперь она была не хаосом, а силой, направляемой его волей. Он чувствовал, как его тело наполняется энергией, как будто отвар Лирии был не просто лекарством, а частью её самой, её веры в него, её клятвы.

Его внутренний монолог был как река, текущая спокойно, но с мощным течением под поверхностью. Он не боялся. Его решимость была холодной, твёрдой, как кристалл, но в ней была и теплота — теплота его веры в этот мир, в Лирию, в себя. Отвар был не просто напитком, а символом их союза, её обещания быть рядом, её веры в то, что он вернётся. Он вспомнил слова Гектора: «Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души». Его "белая Искра" была логикой, его разумом, его стремлением к порядку. Но "синяя Искра" была его душой, его страстью, его способностью чувствовать, и именно она была нужна, чтобы запустить "механическое сердце". Он знал, что должен контролировать этот хаос, направить его на созидание, и отвар Лирии был как якорь, который не даст ему утонуть в буре.

Он посмотрел на Лирию, стоявшую перед ним, её лицо было серьёзным, как у жрицы, но в её глазах не было страха, только непоколебимая вера. Свет от "механического сердца" отражался в её зрачках, как звёзды в тёмной воде, и Лололошка почувствовал, как её взгляд укрепляет его, как будто она была не просто его спутницей, а частью его самого. Её шрамованная рука, всё ещё державшая котелок, была неподвижной, но её пальцы слегка дрожали, как будто она сдерживала эмоции, которые не могла выразить словами. Он видел в ней не просто следопыта, а человека, который прошёл через боль и всё ещё нашёл в себе силы верить, бороться, надеяться.

Тишина зала была натянутой, как тетива арбалета, нарушаемая только тихим стуком пестика, когда Лирия убирала свои инструменты, и низким, ровным гулом "механического сердца". Звук, с которым Лололошка пил отвар, был громким в этой тишине, как ритуальный удар гонга, возвещающий начало битвы. Он допил отвар, и тепло, разлившееся по его телу, было как огонь, зажжённый вопреки ледяному ветру Пустоты. Он поставил чашу на пол, его движения были медленными, почти ритуальными, как будто он завершал священный обряд.

Он повернулся к стазисной капсуле, её чёрная поверхность отражала свет, как зеркало, в котором он видел не только своё отражение, но и своё предназначение. Его сердце билось в такт с гулом механизма, и он чувствовал, как его "синяя Искра" готова вырваться на свободу, но теперь он знал, что сможет направить её. Он посмотрел на Лирию, его серые глаза встретились с её зелёными, и в этот момент слова были не нужны. Их взгляды были как два скрещённых клинка, готовых к битве, полных решимости и доверия.

— Готова? — спросил он, его голос был тихим, но твёрдым, как клятва, как вопрос, подтверждающий их союз перед последним шагом.

Лирия кивнула, её глаза не отрывались от его, и её голос, спокойный, но полный силы, прозвучал как обещание:

— Всегда.

Её слово было не бравадой, а клятвой, нерушимой, как камень, и Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от благодарности. Их руки почти соприкоснулись, когда он возвращал ей чашу, и этот момент был как печать их договора — он будет сражаться за мир, а она будет сражаться за него. Тишина зала была напряжённой, но теперь она была полна не только надежды, но и силы — силы их союза, силы их выбора, силы их решимости.

Зал, окружённый чёрными панелями, хранил их молчание, как священный сосуд, но теперь в этом молчании был огонь — огонь их воли, огонь их веры, огонь их борьбы. Лололошка знал, что этот момент — последний перед бурей, последний перед ритуалом, который изменит всё. Его "синяя Искра" была готова, и он был готов, и с Лирией рядом он чувствовал, что может бросить вызов не только Варнеру, но и самой Пустоте. Они стояли перед капсулой, их тени сливались в свете "механического сердца", как два воина, готовых шагнуть в неизвестность вместе.

Тишина лаборатории Гектора была абсолютной, как затишье перед рождением мира или его концом. Она обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре зала, окружённого чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого и настоящего, но теперь молчали, как свидетели, затаившие дыхание. Свет от "механического сердца" пульсировал, его белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды, замершие в ожидании судьбы. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, но теперь она казалась не просто частицами, а искрами, готовыми вспыхнуть в пламя, которое могло либо возродить мир, либо сжечь его дотла. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала ровно, как сердцебиение воина перед битвой. Его "синяя Искра", та хаотичная сила, что дремала внутри, была готова пробудиться, как спящий дракон, чьи когти уже царапали стены его разума. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа, но теперь в нём чувствовался резкий, почти едкий привкус, как перед ударом молнии.

Лололошка стоял перед стазисной капсулой, её гладкая чёрная поверхность отражала свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел не только своё отражение, но и тень своего предназначения. Его сердце билось в такт с гулом механизма, как будто они были связаны одной нитью судьбы. Он только что выпил укрепляющий отвар Лирии, и тепло, разлившееся по его телу, было как жидкая земля, влившаяся в его вены, укрепляющая его решимость. Его разум был ясен, как никогда, несмотря на эхо голоса Междумирца, всё ещё звенящее где-то на задворках сознания: «Ускорься, образец. Твоё время в этой симуляции ограничено». Но он отверг эти слова, присвоив свою миссию себе, сделав её своей собственной. Его "синяя Искра" была не частью эксперимента, а его душой, его волей, его выбором. И теперь он был готов высвободить её, направить её хаос на созидание, даже если это будет стоить ему всего.

Он шагнул к панели управления капсулой, его движения были медленными, почти ритуальными, как у жреца, приближающегося к алтарю. Его сапоги мягко коснулись каменного пола, поднимая тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете, как звёзды, падающие в бездну. Панель перед ним была холодной, её гладкая поверхность отражала его лицо — бледное, с тёмными тенями под глазами, но с серыми глазами, горящими холодной, непреклонной решимостью. Отпечаток ладони на панели манил его, как точка невозврата, как врата, за которыми ждала либо надежда, либо пропасть. Его перевязанная правая рука зависла над ней, пальцы дрожали, но не от страха, а от напряжения, как тетива арбалета, натянутая до предела. Он чувствовал, как воздух вокруг него начинает вибрировать, трещать от статического электричества, как будто сама реальность содрогалась в ожидании его действия.

Лирия отступила на несколько шагов, её присутствие было как тёплый щит, дающий ему пространство, но не покидающий его. Её лицо, освещённое слабым светом "механического сердца", было напряжённым, её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны страха за него, но в них горела непоколебимая вера. Она сжала кулаки, её шрамованная рука невольно коснулась амулета на шее, как будто она мысленно поддерживала его, как будто её воля была частью его силы. Лололошка видел её краем глаза, и её присутствие было как якорь, не дающий ему утонуть в море хаоса, который он собирался выпустить.

Его внутренний монолог был как буря, но теперь она была под его контролем. Он вспомнил все свои страхи, связанные с "синей Искрой" — потерю контроля, боль, разрушение. Он видел, как она сжигала всё вокруг в Каменном Ручье, как она превращала его в оружие, которое он не мог обуздать. Он вспомнил сделку Варнера, его пустые глаза, его падение в Пустоту, и страх, что он сам станет таким же, сжал его сердце, как ледяная рука. Но затем он вспомнил Элару — её смех, её светлые волосы, её невинность, украденную холодным порядком. Он вспомнил слова Лирии: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». И он вспомнил свою клятву, данную ей, данную себе — он не будет Варнером, он не будет инструментом Пустоты. Его "синяя Искра" была не проклятием, а душой, о которой говорил Гектор, и он должен был направить её, удержать её хаос в узде, даже если это казалось невозможным.

Он закрыл глаза, делая глубокий вдох, и аромат трав, всё ещё витающий в воздухе, наполнил его лёгкие, как дыхание жизни. Запах озона стал резким, почти едким, как перед ударом молнии, и он почувствовал, как его правая рука начинает гореть, но не от боли, а от концентрированной энергии, которая рвалась наружу. Он призвал свою "синюю Искру", и в этот момент тишина зала стала абсолютной, как будто мир затаил дыхание. Затем, где-то на грани слуха, начал нарастать звук — не громкий взрыв, а низкочастотный гул, похожий на звук набирающей мощь турбины или далёкой грозы, идущей из глубин его души.

Его пальцы коснулись отпечатка ладони на панели, и холод металла контрастировал с теплом, разливающимся по его телу от отвара Лирии. Его "синяя Искра" пробудилась, как дракон, расправляющий крылья в его венах, и он почувствовал, как она рвётся наружу, как буря, готовая разорвать небеса. Он сжал зубы, его лицо исказилось от напряжения, как будто он боролся с невидимым врагом. Первые синие всполохи начали пробиваться сквозь повязку на его руке, их свет был ярким, почти ослепляющим, как трещина в реальности, разрывающая ткань мира. Свет "механического сердца" начал мерцать, его ритм стал неровным, как будто механизм почувствовал приближение силы, способной либо вдохнуть в него жизнь, либо разрушить его.

Лололошка чувствовал, как его тело дрожит от напряжения, как воздух вокруг него трещит от статического электричества, как будто сама реальность содрогается под натиском его Искры. Его разум был на грани, балансируя между контролем и хаосом, между созиданием и разрушением. Он видел перед внутренним взором лицо Элары, её невинную улыбку, и это было как маяк, удерживающий его от падения. Он видел Лирию, её веру, её клятву, и это было как якорь, не дающий ему утонуть. Он видел Гектора, его мечту о мире, основанном на логике, но не лишённом души, и это было как звезда, указывающая ему путь.

Синий свет становился ярче, его лучи пробивались сквозь повязку, как молнии, рвущиеся из тучи. Его лицо, искажённое от напряжения, было как маска воина, сражающегося с самим собой. Гул в зале нарастал, становясь почти осязаемым, как вибрация, проходящая через кости. Лололошка чувствовал, как его "синяя Искра" рвётся наружу, как река, прорывающая плотину, и он знал, что этот момент определит всё — его судьбу, судьбу Лирии, судьбу мира. Он держал её, направлял её, как укротитель, пытающийся обуздать бурю, но её сила была огромной, неукротимой, и он не знал, сможет ли он удержать её до конца.

Лирия стояла в нескольких шагах, её кулаки были сжаты, её глаза не отрывались от него. Её лицо было напряжённым, но в её взгляде не было страха, только вера, только клятва, которую она дала: «Я сделаю всё, чтобы ты вернулся». Она была его якорем, его маяком, и он чувствовал её присутствие, даже не глядя на неё. Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, хранящий их решимость, их надежду, их борьбу. Но теперь этот сосуд трещал по швам, готовый лопнуть под напором силы, которую Лололошка высвобождал.

Синий свет заполнил зал, его лучи отражались от панелей, от капсулы, от "механического сердца", как будто само время остановилось, чтобы стать свидетелем этого момента. Гул достиг своего пика, и Лололошка почувствовал, как его тело, его разум, его душа становятся единым целым с Искрой, как будто он сам был молнией, готовой ударить. Его лицо, искажённое от напряжения, было последним, что видел зал, прежде чем синий свет стал ослепляющим, как рождение новой звезды.

И в этот момент всё замерло.

Подглава 1: Подготовка к ритуалу

Тишина в главном зале лаборатории Гектора была абсолютной, как затишье перед рождением мира или его концом. Она обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре, окружённых чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого и теперь, казалось, наблюдали за их судьбой. Свет от "механического сердца" пульсировал ровно, как метроном, отсчитывающий последние секунды покоя. Его белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды, замершие в пустоте космоса, и бросало длинные, зыбкие тени героев на каменный пол, где пыль искрилась, как осколки разбитого света. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, но уверенно, как сердцебиение воина перед битвой. Его "синяя Искра", та хаотичная сила, что дремала внутри, была готова пробудиться, и её предчувствие отзывалось лёгкой дрожью в его пальцах. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и едва уловимой ноткой вековой пыли, которая оседала на его языке металлическим привкусом напряжения.

Лололошка стоял перед стазисной капсулой, её гладкая чёрная поверхность отражала свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел не только своё отражение — бледное лицо с тёмными тенями под глазами, — но и тень своего предназначения. Его сердце билось в такт с гулом механизма, низким и ровным, как дыхание спящего гиганта. Последнее послание Гектора всё ещё звучало в его ушах, как эхо из утонувшего мира: «Моё "сердце" — это не просто машина. Это семя. Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души. Перезапуск потребует всего, что у вас есть». Эти слова были как тяжёлая корона, холодная и неподъёмная, и Лололошка чувствовал, как его плечи опускаются под её весом. Он знал, что его "синяя Искра" — хаотичная, эмоциональная, непредсказуемая — была тем самым катализатором, о котором говорил Гектор. Но он также знал, что её высвобождение может стоить ему всего — контроля, личности, самого себя.

Его взгляд скользнул к Лирии, стоявшей в нескольких шагах от него, её фигура была освещена слабым светом механизма, и её тень, длинная и зыбкая, дрожала на полу, как отражение её внутренней тревоги. Она проверяла ремень своего арбалета, её движения были точными, почти механическими, но её пальцы, шрамованные и ловкие, слегка дрожали, выдавая её волнение. Её лицо, обычно решительное, с острыми чертами, теперь было напряжённым, её зелёные глаза, отражавшие свет, были полны веры, но в их глубине пряталась тень страха — страха за него, за исход ритуала, за мир, который они пытались спасти. Она подняла взгляд, встретившись с его глазами, и в этот момент их молчаливое общение было как нить, связывающая их судьбы. Лололошка видел в ней не просто следопыта, а своего стража, свою опору, человека, чья вера в него была как щит против его собственных сомнений.

Его внутренний монолог был как река, текущая через бурю. Он прокручивал в голове события прошлого — падение в лес, где его "белая Искра" впервые пробудилась, как свет в темноте; встречу с Лирией, чья решимость стала его якорем; ужасы Каменного Ручья, где он увидел, во что превратился мир под властью Варнера; видения прошлого, раскрывшие трагедию Гектора и Варнера, их дружбу, их раскол, их боль. Он вспомнил Варнера — молодого, полного идеализма, и Варнера, сломленного, с пустыми глазами, стоящего перед Пустотой, заключающего сделку, которая уничтожила всё, что он любил. Лололошка чувствовал пугающие параллели между собой и этим человеком. Его "синяя Искра", как и сила Варнера, была хаотичной, неуправляемой, способной разрушить всё вокруг. Но он не был Варнером. Он сделал выбор — выбор в пользу человечности, в пользу Лирии, в пользу мира, который ещё можно спасти. Его "белая Искра", его разум, привела их сюда, но теперь он должен был довериться "синей Искре", своему сердцу, своей душе, несмотря на страх, что она поглотит его.

Он коснулся повязки на правой руке, ощущая тепло, исходящее из-под ткани, как будто его Искра предчувствовала момент истины. Это тепло было не просто жаром силы, а пульсацией его воли, его решимости. Он чувствовал холод воздуха, пробирающий под одежду, и тяжесть рюкзака на плечах, который казался тяжелее, чем обычно, как будто он нёс не только свои вещи, но и весь вес их миссии. Его пальцы скользнули по холодному, гладкому камню стены, и он ощутил его неподатливую твёрдость, как напоминание о том, что этот мир, несмотря на слова Междумирца, реален. Его язык всё ещё хранил металлический привкус озона, смешанный с горьким послевкусием отвара Лирии, и этот вкус был как эхо его напряжения, его готовности к жертве.

Лирия закончила проверять своё снаряжение и шагнула ближе к капсуле, её сапоги мягко шуршали по пыльному полу, поднимая тонкое облачко, которое искрилось в свете. Её тень, длинная и зыбкая, сливалась с его собственной, как будто они были двумя частями одного целого. Она остановилась рядом, её рука невольно коснулась амулета на шее, и Лололошка заметил, как её пальцы сжали его, как будто она искала в нём силы. Её лицо было серьёзным, но в её глазах не было сомнения, только вера — вера в него, в их миссию, в возможность нового мира. Она не сказала ни слова, но её взгляд был красноречивее любых слов, как клятва, произнесённая в тишине.

Тишина зала была почти осязаемой, нарушаемой лишь низкочастотным гулом "механического сердца" и их собственным дыханием, неровным и тяжёлым. Лололошка чувствовал, как его грудь сжимается от напряжения, но это было не страхом, а торжественным предчувствием. Он смотрел на капсулу, её чёрная поверхность была как врата в неизвестность, и он знал, что за ними ждёт либо спасение, либо конец. Его "синяя Искра" была готова, но он чувствовал её, как бурю, сдерживаемую тонкой преградой, и эта буря была частью его самого — его страстью, его гневом, его надеждой. Он вспомнил слова Лирии: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». И он выбрал — не быть Варнером, не быть инструментом Пустоты, а быть человеком, который сражается за тех, кого любит.

Его взгляд снова встретился с взглядом Лирии, и в этот момент их молчание было как ритуал, как священный обряд перед битвой. Её глаза, отражавшие свет "механического сердца", были как звёзды в тёмной воде, и он видел в них не только страх за него, но и гордость, как будто она знала, что он сделает это, несмотря ни на что. Его рука, всё ещё касавшаяся повязки, сжалась в кулак, и он почувствовал, как тепло "синей Искры" становится сильнее, как будто она отвечала на его решимость. Холодный воздух зала пробирал его до костей, но тепло отвара, всё ещё разливающееся по его венам, было как напоминание о жизни, о Лирии, о мире, который он должен спасти.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, хранящий их молчание, их решимость, их надежду. Лололошка знал, что этот момент — последний перед бурей, последний перед ритуалом, который изменит всё. Его "синяя Искра" была готова, и он был готов, и с Лирией рядом он чувствовал, что может бросить вызов не только Варнеру, но и самой судьбе. Их тени, слившиеся на полу, были как символ их союза, их борьбы, их веры. И в этой тишине, натянутой до предела, как тетива арбалета, они стояли на пороге чего-то великого и ужасного, готовые шагнуть в неизвестность вместе.

Тишина в главном зале лаборатории Гектора была почти осязаемой, как дыхание угасшего мира, натянутое до предела, словно тетива арбалета перед выстрелом. Она обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре, окружённых чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого и теперь молчали, как безмолвные стражи судьбы. Свет от "механического сердца" пульсировал ровно, его холодное белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды, застывшие в пустоте космоса. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как осколки надежды, хрупкие, но непреклонные. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, но уверенно, как метроном, отсчитывающий последние мгновения покоя. Его "синяя Искра", та хаотичная сила, что дремала внутри, была готова пробудиться, и её предчувствие отзывалось лёгкой дрожью в его пальцах, как эхо надвигающейся бури. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и вековой пыли, которая оседала на его языке металлическим привкусом напряжения.

Лололошка стоял перед стазисной капсулой, её гладкая чёрная поверхность отражала свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел своё отражение — бледное лицо с тёмными тенями под глазами, но с серыми глазами, горящими холодной, непреклонной решимостью. Его сердце билось в такт с низким, ровным гулом механизма, как будто они были связаны одной нитью судьбы. Он знал, что его "синяя Искра" — катализатор, о котором говорил Гектор, — была ключом к "перезапуску", но её высвобождение могло стоить ему всего. Его разум был ясен, но полон теней прошлого — видений дружбы Гектора и Варнера, их раскола, сделки Варнера с Пустотой, его падения в холодную тьму. Лололошка чувствовал пугающие параллели между собой и Варнером, чья сила, подобно его собственной, стала его проклятием. Но он сделал выбор — выбор в пользу человечности, в пользу Лирии, в пользу мира, который ещё можно спасти. И теперь он стоял на пороге этого выбора, готовый шагнуть в неизвестность.

Лирия стояла в нескольких шагах, её фигура была освещена слабым светом "механического сердца", и её тень, длинная и зыбкая, дрожала на пыльном полу, как отражение её внутренней тревоги. Она закончила последние приготовления, её шрамованные пальцы аккуратно завязывали узел на маленькой фляжке, наполненной укрепляющим отваром. Её движения были точными, почти ритуальными, как у жрицы, выполняющей священный обряд, но её глаза, зелёные, как лесные озёра, были полны напряжения. Она подняла взгляд, встретившись с глазами Лололошки, и в этот момент их молчаливое общение было как нить, связывающая их судьбы. Её лицо, обычно острое и решительное, теперь было смягчено тенью страха — не за себя, а за него, за исход ритуала, за мир, который висел на волоске. Но в её взгляде была и вера, непоколебимая, как скала, и Лололошка чувствовал, как эта вера становится его щитом, его якорем в море сомнений.

Она шагнула к нему, её сапоги мягко шуршали по пыльному полу, поднимая тонкое облачко, которое искрилось в свете, как звёзды, падающие в бездну. Она протянула ему фляжку, её тёмно-зелёная жидкость мерцала золотистыми искрами, отражая свет "механического сердца". Пар поднимался над её поверхностью, тонкий и призрачный, как вуаль, скрывающая её лицо, и Лололошка видел, как её черты искажаются в этом мареве, как будто она была не просто человеком, а духом, посланным, чтобы удержать его в этом мире. Её голос, тихий, но твёрдый, как клятва, разорвал тишину:

— Выпей. Это поможет твоему телу выдержать нагрузку.

Лололошка взял фляжку, его пальцы коснулись её шрамованной руки, и тепло её кожи было как искра, зажигающая что-то в его груди. Фляжка была тёплой, её деревянная поверхность отполирована годами, и он чувствовал её тяжесть, как будто она была не просто сосудом, а частью их миссии. Он поднёс её к губам, и аромат отвара — горьковатый, травяной, с нотками чего-то сладкого, землистого — наполнил его лёгкие, как дыхание леса, как напоминание о мире, который он должен спасти. Вкус был резким, обжигающим, но с тёплым, почти медовым послевкусием, которое разливалось по его языку, как обещание жизни. Жидкость обожгла горло, но затем тепло начало распространяться по его телу, от груди к рукам, к ногам, как волна, укрепляющая его изнутри. Его "белая Искра" под повязкой отозвалась на эту природную энергию, пульсируя спокойнее, но сильнее, как будто она соглашалась с его выбором.

Лирия смотрела на него, её глаза не отрывались от его лица, и он видел в них не только тревогу, но и гордость, как будто она знала, что он сделает это, несмотря ни на что. Её рука, всё ещё дрожащая, скользнула к её шее, и она достала из-за пазухи свой амулет — маленький, отполированный речной камень, гладкий, как слеза, с вырезанным на нём символом, который Лололошка не мог разобрать в полумраке. Этот амулет был её талисманом, подарком Элдера, её наставника, чья память была для неё как маяк в темноте. Она шагнула ближе, её тень слилась с его собственной, и она вложила камень в его здоровую руку, её пальцы задержались на его ладони на долю секунды дольше, чем нужно. Её голос, почти шёпот, был полон силы, как клятва, произнесённая перед алтарём:

— Держи. Чтобы помнить, куда возвращаться.

Лололошка сжал камень, его гладкая, холодная поверхность контрастировала с теплом его ладони, и он почувствовал, как этот маленький предмет становится чем-то большим — якорем, связывающим его с этим миром, с Лирией, с их миссией. Он посмотрел на неё, и её лицо, освещённое слабым светом, было как икона, полная веры и решимости. Её зелёные глаза отражали свет "механического сердца", как звёзды в тёмной воде, и он видел в них не только страх за него, но и клятву, которую она дала — быть рядом, быть его стражем, быть его маяком.

Его внутренний монолог был как река, текущая через бурю. Он вспомнил видения прошлого — дружбу Гектора и Варнера, их идеалы, их раскол, сделку Варнера с Пустотой, его падение в холодную тьму. Он чувствовал пугающие параллели между собой и Варнером, чья сила, подобно его "синей Искре", стала его проклятием. Он боялся, что его Искра поглотит его, как Пустота поглотила Варнера, но слова Лирии — «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила» — были как свет, пробивающийся сквозь тьму. Он сжал амулет сильнее, и его холодная поверхность была как напоминание о реальности, о мире, за который он сражается. Он не будет Варнером. Он будет Лололошкой — человеком, который выбрал бороться за тех, кого любит.

Тишина зала была натянутой, как тетива, нарушаемая лишь низкочастотным гулом "механического сердца" и их собственным дыханием, неровным и тяжёлым. Лололошка чувствовал холод воздуха, пробирающий под одежду, и тяжесть рюкзака на плечах, который казался тяжелее, чем обычно, как будто он нёс не только свои вещи, но и весь вес их миссии. Его пальцы, всё ещё сжимавшие амулет, ощущали его гладкость, его реальность, и это было как вызов Пустоте, которая пыталась назвать его мир "симуляцией". Его язык хранил металлический привкус озона, смешанный с горьким послевкусием отвара, и этот вкус был как эхо его напряжения, его готовности к жертве.

Лирия отступила на шаг, её тень, длинная и зыбкая, дрожала на полу, как отражение её внутренней борьбы. Она проверяла ремень арбалета, её движения были механическими, но её глаза не отрывались от Лололошки, как будто она боялась, что он исчезнет, если она отвернётся. Её лицо было серьёзным, но в её взгляде не было сомнения, только вера — вера в него, в их миссию, в возможность нового мира. Лололошка чувствовал её присутствие, как тёплый щит, защищающий его от холода Пустоты, и он знал, что этот амулет, этот отвар, этот момент — всё это было её даром, её клятвой, её способом сказать, что она будет ждать его на другом берегу.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, хранящий их молчание, их решимость, их надежду. Лололошка знал, что этот момент — последний перед ритуалом, последний перед бурей, которая изменит всё. Его "синяя Искра" была готова, и он был готов, и с Лирией рядом он чувствовал, что может бросить вызов не только Варнеру, но и самой судьбе. Их тени, слившиеся на полу, были как символ их союза, их борьбы, их веры. И в этой тишине, натянутой до предела, они стояли на пороге чего-то великого и ужасного, готовые шагнуть в неизвестность вместе.

Тишина в главном зале лаборатории Гектора была натянутой, как струна, готовая лопнуть под малейшим касанием. Она обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших перед стазисной капсулой, чья чёрная поверхность отражала свет "механического сердца" — холодное, белое сияние, пульсирующее ровно, как метроном, отсчитывающий последние мгновения покоя. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как звёзды, падающие в бездну, и её танец был единственным движением в неподвижном зале. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, но уверенно, как сердцебиение воина перед битвой. Его "синяя Искра", та хаотичная сила, что дремала внутри, была готова пробудиться, и её предчувствие отзывалось лёгкой дрожью в его пальцах, как эхо надвигающейся бури. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и вековой пыли, которая оседала на его языке металлическим привкусом напряжения.

Лололошка сжимал в здоровой руке маленький, отполированный речной камень — амулет Лирии, её дар, её клятву. Его гладкая, тёплая от его ладони поверхность была как якорь, связывающий его с реальностью, с миром, который он поклялся спасти. Он только что принял от неё фляжку с укрепляющим отваром, и теперь поднёс её к губам, его движения были медленными, почти ритуальными, как у жреца, готовящегося к священному обряду. Тёмно-зелёная жидкость мерцала золотистыми искрами, отражая свет "механического сердца", и пар, поднимавшийся над её поверхностью, был как призрачная вуаль, скрывающая мир за тонкой гранью. Аромат отвара — горьковатый, травяной, с нотками чего-то сладкого, землистого — наполнил его лёгкие, как дыхание леса, как напоминание о жизни, за которую он сражается. Он сделал глоток, и вкус был резким, обжигающим, но с тёплым, почти медовым послевкусием, которое разливалось по его языку, как обещание спасения. Жидкость обожгла горло, но затем тепло начало распространяться по его телу, от груди к рукам, к ногам, как волна, укрепляющая его изнутри. Его "белая Искра" под повязкой отозвалась на эту природную энергию, пульсируя спокойнее, но сильнее, как будто она соглашалась с его выбором.

Лирия стояла в нескольких шагах, её фигура была освещена слабым светом "механического сердца", и её тень, длинная и зыбкая, дрожала на пыльном полу, как отражение её внутренней тревоги. Её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны напряжения, но в них горела непоколебимая вера. Она смотрела на Лололошку, её лицо было серьёзным, как у жрицы, завершающей ритуал, но её пальцы, всё ещё сжимавшие ремень арбалета, слегка дрожали, выдавая её страх — не за себя, а за него, за исход ритуала, за мир, который висел на волоске. Лололошка видел её краем глаза, и её присутствие было как тёплый щит, защищающий его от холода Пустоты, от эха голоса Междумирца, который всё ещё звенел где-то на задворках его сознания: «Ускорься, образец. Твоё время в этой симуляции ограничено».

Но в этот момент, когда тепло отвара разливалось по его телу, его разум был ясен, как никогда. Он вспомнил видения прошлого — дружбу Гектора и Варнера, их идеалы, их раскол, сделку Варнера с Пустотой, его падение в холодную тьму. Он чувствовал пугающие параллели между собой и Варнером, чья сила, подобно его "синей Искре", стала его проклятием. Но он сделал выбор — выбор в пользу человечности, в пользу Лирии, в пользу мира, который ещё можно спасти. Камень Лирии в его руке был как напоминание об этом выборе, о её клятве, о её вере в него. Он сжал его сильнее, чувствуя его гладкую, тёплую поверхность, и тепло отвара, всё ещё разливающееся по его венам, было как её дар, её способ сказать, что она будет ждать его на другом берегу.

И вдруг, без предупреждения, его разум пронзил голос — холодный, бесцветный, как скрежет металла по стеклу, возникающий не в ушах, а прямо в черепной коробке, как игла из льда, вонзившаяся в мозг. «Неразумно. Этот механизм нестабилен. Твоя функция — наблюдать, а не вмешиваться. Прекрати, образец». Голос Междумирца был лишён человеческих интонаций, как будто сама Пустота говорила через него, и каждое слово било по Лололошке, как молот по наковальне. Мир вокруг него на долю секунды потускнел, потерял цвет, как будто реальность стала менее стабильной, как старая киноплёнка, подёрнувшаяся рябью. Свет "механического сердца", до этого тёплый и живой, стал холодным, отстранённым, как взгляд чужака. Лололошка почувствовал, как по его телу пробегает неестественный холод, не связанный с температурой зала, как будто голос имел физическое воплощение, как будто сама Пустота коснулась его души. Его "белая Искра" под повязкой сжалась, как живое существо, почуявшее хищника, а "синяя Искра" затаилась, как буря, сдерживаемая невидимой преградой.

Его внутренний монолог был как буря, но теперь она была полна шока и ужаса. Неразумно? Прекрати? Эти слова были как яд, медленно разъедающий его решимость. Он вспомнил предостережение Гектора о "Паразитах Пустоты", о тех, кто манипулировал Варнером, кто подтолкнул его к сделке, разрушившей мир. Он вспомнил слова Междумирца — «эксперимент», «симуляция», «образец» — и почувствовал, как его сердце сжимается, как будто его стянули ледяные цепи. Что, если он действительно всего лишь пешка в их игре? Что, если его миссия, его борьба, его любовь к этому миру — всё это лишь часть их плана? Его разум закружился, как будто он падал в пропасть, где не было дна.

Но затем он сжал камень Лирии сильнее, и его гладкая, тёплая поверхность была как вызов, как крик реальности в холодной пустоте голоса Междумирца. Он вспомнил её слова: «Чтобы помнить, куда возвращаться». Он вспомнил её взгляд, полный веры, её шрамованную руку, её клятву. Он вспомнил Элару, её невинную улыбку, её светлые волосы, её смерть, которая сломала Варнера, но не должна сломать его. Он вспомнил Гектора, его мечту о мире, основанном на логике, но не лишённом души. И он понял, что его миссия — это не их "функция", а его собственная воля, его собственный выбор. Его "синяя Искра" была не их инструментом, а его душой, его страстью, его гневом, его надеждой.

Его губы сжались в тонкую линию, и его серые глаза, всё ещё смотрящие на капсулу, загорелись холодной, упрямой решимостью. Он не ответил голосу вслух, но его внутренний ответ был как удар: Я не твой образец. Я Лололошка. И я сделаю это по-своему. Голос Междумирца начал затихать, как эхо, растворяющееся в ветре, и его место заняли реальные звуки: низкий, ровный гул "механического сердца", мягкое дыхание Лирии, его собственное сердцебиение, которое теперь стало твёрдым, как ритм барабана. Тепло отвара всё ещё разливалось по его телу, и он чувствовал, как его "белая Искра" начинает пульсировать быстрее, как будто соглашаясь с его бунтом.

Лирия сделала шаг к нему, её лицо исказилось тревогой, когда она заметила его внезапную неподвижность, его бледность, его сжатые губы. Её зелёные глаза, отражавшие свет "механического сердца", были полны беспокойства, и она протянула руку, как будто хотела коснуться его, но остановилась, её пальцы замерли в воздухе. Лололошка видел её краем глаза, и её присутствие было как маяк, удерживающий его от падения в холодную тьму Пустоты. Он сжал камень сильнее, и его тепло, его реальность были как вызов голосу, как доказательство того, что этот мир, эта борьба, эта связь — настоящие.

Тишина зала вернулась, но теперь она была напряжённой, как натянутая струна, готовая лопнуть. Лололошка допил отвар, его вкус всё ещё горел на языке, но теперь он был не просто горьким, а живым, как дыхание леса, как клятва Лирии. Он поставил фляжку на пол, его движения были медленными, но твёрдыми, как будто он завершал ритуал. Его взгляд вернулся к капсуле, её чёрная поверхность была как врата в неизвестность, и он знал, что за ними ждёт либо спасение, либо конец.

Но теперь он был готов, и его решимость была холодной, тихой, непреклонной.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, хранящий их молчание, их борьбу, их бунт. Лололошка знал, что это был его первый акт открытого неповиновения Междумирцу, его первый шаг к освобождению не только от Варнера, но и от тех, кто считал его "образцом". Его "синяя Искра" была готова, и он был готов, и с Лирией рядом он чувствовал, что может бросить вызов не только Пустоте, но и самой судьбе.

Тишина в главном зале лаборатории Гектора была абсолютной, как затишье перед рождением мира или его концом. Она обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре, окружённых чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого и теперь молчали, как безмолвные стражи судьбы. Свет от "механического сердца" пульсировал ровно, его холодное белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды, застывшие в пустоте космоса. Пылинки, потревоженные их шагами, искрились в этом свете, как осколки надежды, замершие в воздухе, словно предчувствуя бурю. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, но уверенно, как сердцебиение воина перед битвой. Его "синяя Искра", та хаотичная сила, что дремала внутри, была готова пробудиться, и её предчувствие отзывалось лёгкой дрожью в его пальцах, как эхо надвигающейся грозы. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и едва уловимым ароматом трав от отвара Лирии, который всё ещё витал в зале, как напоминание о жизни.

Лололошка стоял перед стазисной капсулой, её гладкая чёрная поверхность отражала свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел своё отражение — бледное лицо с тёмными тенями под глазами, но с серыми глазами, горящими холодной, непреклонной решимостью. Его сердце билось в такт с низким, ровным гулом механизма, как будто они были связаны одной нитью судьбы. Он только что выпил укрепляющий отвар Лирии, и тепло, разлившееся по его телу, было как жидкая земля, влившаяся в его вены, укрепляющая его решимость. В здоровой руке он сжимал её амулет — маленький, отполированный речной камень, гладкий, как слеза, тёплый от его ладони, как якорь, связывающий его с реальностью. Голос Междумирца, холодный и бесцветный, всё ещё звенел в его памяти: «Неразумно. Этот механизм нестабилен. Твоя функция — наблюдать, а не вмешиваться. Прекрати, образец». Но Лололошка отверг его, выбрав свою волю, свою миссию, свою человечность. Теперь он был готов сделать последний шаг, чтобы начать ритуал, который изменит всё.

Он шагнул к панели управления капсулой, его движения были медленными, почти ритуальными, как у жреца, приближающегося к алтарю. Его сапоги мягко коснулись каменного пола, поднимая тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете, как звёзды, падающие в бездну. Панель перед ним была холодной, её гладкая поверхность отражала его лицо, и он видел в нём не страх, а решимость, как у воина, готового к жертве. Отпечаток ладони на панели манил его, как точка невозврата, как врата, за которыми ждала либо надежда, либо пропасть. Его перевязанная правая рука зависла над ней, пальцы дрожали, но не от сомнения, а от напряжения, как тетива арбалета, натянутая до предела. Он чувствовал, как тепло отвара всё ещё разливается по его телу, от груди к рукам, к ногам, как волна, укрепляющая его изнутри. Его "белая Искра" под повязкой пульсировала ровно, как спокойная, готовая к работе сила, но в глубине, под ней, он ощущал, как начинает пробуждаться "синяя Искра" — дикая, неукротимая, как буря, сдерживаемая тонкой преградой.

Лирия стояла в нескольких шагах, её фигура была освещена слабым светом "механического сердца", и её тень, длинная и зыбкая, дрожала на пыльном полу, как отражение её внутренней тревоги. Её рука лежала на ремне арбалета, но не для атаки, а из инстинкта защитника, готового в любой момент вмешаться. Её лицо, обычно острое и решительное, теперь было напряжённым, её зелёные глаза, отражавшие свет, были полны страха за него, но в них горела непоколебимая вера. Она не отводила взгляда, и её присутствие было как маяк, удерживающий Лололошку от падения в холодную тьму Пустоты. Он видел её краем глаза, и её молчание было красноречивее любых слов, как клятва: «Я здесь. Я с тобой. Я верю в тебя».

Его внутренний монолог был как река, текущая через бурю, но теперь она была под его контролем. Он прокручивал в голове свою цель: Не ради приказа. Ради них. Ради Элары. Ради Лирии. Он вспомнил её невинную улыбку, её светлые волосы, её смерть, которая сломала Варнера, но не должна сломать его. Он вспомнил слова Лирии: «Чтобы помнить, куда возвращаться». Он вспомнил Гектора, его мечту о мире, основанном на логике, но не лишённом души. И он знал, что его "синяя Искра" — это не проклятие, а его душа, его страсть, его надежда. Он должен был разбудить её, направить её, даже если это будет стоить ему всего. Камень Лирии в его здоровой руке был как напоминание об этом, его гладкая, тёплая поверхность была как вызов Пустоте, как доказательство того, что этот мир, эта борьба, эта связь — настоящие.

Он сделал глубокий вдох, и аромат трав, всё ещё витающий в воздухе, наполнил его лёгкие, как дыхание жизни. Запах озона был резким, почти едким, как перед ударом молнии, но он был заглушён теплом отвара, всё ещё разливающимся по его венам. Его лицо обдувал холодный воздух зала, пробирающий под одежду, но тепло в его груди было сильнее, как огонь, зажжённый вопреки ледяному ветру. Тишина была почти абсолютной, нарушаемая лишь его собственным дыханием, неровным и тяжёлым, низким гулом "механического сердца" и тихим скрипом кожаного ремня Лирии, когда она слегка шевельнулась. Пылинки в воздухе замерли, как будто само время остановилось, предчувствуя его действие. Пульсация "механического сердца" слегка изменилась, стала чуть быстрее, как будто механизм чувствовал его приближение, его намерение.

Лололошка посмотрел на Лирию, его серые глаза встретились с её зелёными, и в этот момент их молчаливое общение было как ритуал, как священный обряд перед битвой. Он кивнул ей, его кивок был лёгким, но весомым, как клятва, как обещание вернуться. Она ответила взглядом, её глаза были полны веры, и её тень, слившаяся с его собственной, была как символ их союза. Он повернулся к панели, его перевязанная рука медленно опустилась к отпечатку ладони, и он чувствовал, как грубая ткань повязки контрастирует с гладкостью холодного металла. Его пальцы коснулись панели, и холод металла был как удар, как последний барьер между ним и неизвестностью. Его "белая Искра" пульсировала ровно, но "синяя Искра" начала пробуждаться, как дракон, расправляющий крылья в его венах, и он чувствовал, как её сила рвётся наружу, как буря, готовая разорвать небеса.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, хранящий их молчание, их решимость, их борьбу. Золотые и серебряные линии на стазисной капсуле, казалось, ждали его прикосновения, как будто они были венами, готовыми принять его силу. Лололошка знал, что этот момент — точка невозврата, момент, после которого пути назад не будет. Его сердце билось в такт с гулом механизма, и он чувствовал, как его тело, его разум, его душа становятся единым целым с его Искрой. Он был готов заплатить цену, какой бы она ни была, ради мира, ради Лирии, ради Элары. И с её камнем в руке, с её верой в сердце, он сделал последний шаг, готовый начать ритуал, который изменит всё.

Подглава 2: Буря в реальности

Зал лаборатории Гектора дрожал, как сердце мира на грани разрыва. Тишина, что царила мгновение назад, была разорвана нарастающим рёвом, похожим на гул реактивного двигателя, запертого в замкнутом пространстве. Свет от "механического сердца", ещё недавно спокойный и белый, теперь мерцал, его ритм сбивался, как дыхание умирающего гиганта. Чёрные панели, окружавшие зал, отражали хаотичные вспышки, и пыль, поднятая невидимой силой, закручивалась в сияющие синие вихри, как звёзды, пойманные в бурю. Лололошка стоял у панели управления стазисной капсулы, его перевязанная правая рука прижималась к отпечатку ладони, и его "белая Искра" уже отперла первые врата механизма, залив зал гармоничным белым светом. Но теперь он звал другую силу — дикую, хаотичную, ту, что спала в глубине его души. Его "синяя Искра" пробуждалась, и зал, казалось, затаил дыхание, предчувствуя бурю.

Лололошка чувствовал, как его рука, касавшаяся панели, горит. Жар был нестерпимым, как будто он погрузил ладонь в расплавленный металл, но в центре этого огня был ледяной холод — чужой, пугающий, как эхо Смотрящего, как отголосок Пустоты. Его сердце колотилось, его дыхание было рваным, и он сжимал в здоровой руке речной камень Лирии, его гладкая, тёплая поверхность была единственным якорем, удерживающим его в реальности. Его разум был как море в шторм, где волны бились о скалы, и его мысли рвались, как паруса под ветром. Гектор... запустить... — эти слова были как маяк, но их заглушал рёв, нарастающий в его ушах, в его венах, в его душе. Он чувствовал, как "синяя Искра" рвётся наружу, как река, прорывающая плотину, и он знал, что не может остановить её. Он не хотел её останавливать. Ты — это я. Мы сделаем это вместе.

Повязка на его правой руке вспыхнула, как сухая трава под молнией. Ткань задымилась, края её почернели, и она начала истлевать, превращаясь в пепел, который осыпался на пол, как чёрный снег. Его обнажённая рука открылась взгляду — кожа, покрытая светящимися синими узорами, которые двигались, как живые, как трещины в реальности, как письмена древнего бога. Эти узоры не были статичными — они текли, извивались, пульсировали, как вены, полные жидкого пламени. Синяя энергия, дикая и неукротимая, начала вырываться из его руки, как река, текущая в панель. Она была не просто светом — она была жидким пламенем, рваным, хаотичным, как буря, заключённая в стеклянный сосуд. Треск молний разорвал воздух, и синие вспышки, как змеи, начали бить от его руки по стенам зала, оставляя обугленные следы на чёрных панелях.

Лололошка чувствовал, как его тело дрожит, как будто он был проводником для силы, слишком большой для него. Жар под его кожей был невыносимым, как будто его вены наполнились расплавленным металлом, но в центре этого жара был ледяной холод, как будто сама Пустота пыталась удержать его, напомнить ему о голосе Междумирца: «Неразумно. Прекрати, образец». Его разум тонул в рёве Искры, его мысли рвались, как нити, но он цеплялся за образы — за лицо Элары, её невинную улыбку, её светлые волосы; за взгляд Лирии, полный веры; за слова Гектора о мире, основанном на логике, но не лишённом души. Он сжал речной камень сильнее, его тепло было как крик реальности в холодной пустоте, и он мысленно кричал: Я не образец. Я Лололошка. Это мой выбор.

Свет от "механического сердца" начал бороться, его белое сияние мерцало, как будто порядок сопротивлялся хаосу. Но синяя энергия, льющаяся из руки Лололошки, побеждала, и свет в зале стал меняться, переходя с белого на синий, как будто ночь поглощала день. Мелодичный гул, что сопровождал активацию панели, сменился оглушающим рёвом, похожим на звук грозы, запертой в каменных стенах. Панели на стенах начали трескаться под ударами синих молний, их чёрные поверхности покрывались сеткой раскалённых трещин, как будто сам мир не мог выдержать этой силы. Инструменты на верстаках задрожали, подпрыгивая от вибрации, и некоторые из них с грохотом упали на пол. Пыль в воздухе закручивалась в сияющие синие вихри, как звёзды, пойманные в ураган, и запах озона стал резким, едким, как после удара молнии, смешанным с горьким ароматом горелой ткани.

Лирия, стоявшая в нескольких шагах, почувствовала, как пол под её ногами задрожал, как будто земля готовилась разверзнуться. Её волосы встали дыбом от статического электричества, и воздух стал плотным, наэлектризованным, как перед ударом молнии. Она смотрела на Лололошку, и её зелёные глаза, широко раскрытые, отражали синий свет, как озёра, в которых бушевала буря. Её первоначальное благоговение от гармоничного белого света сменилось ужасом, когда она увидела, как повязка на его руке вспыхнула и истлела, как его рука, покрытая светящимися узорами, превратилась в эпицентр стихийного бедствия. Что это за сила?! — её мысли были как крик, заглушённый рёвом энергии. Она видела, как Лололошка, человек, которому она доверилась, перестаёт быть похожим на человека. Его фигура, окружённая синими молниями, была как силуэт бога, сотканного из хаоса, и её сердце сжалось от страха: Он сгорит изнутри! Но в глубине её души горела отчаянная надежда: Держись, Лололошка, держись!

Она сжала амулет Элдера так сильно, что её пальцы побелели, и её губы беззвучно шевельнулись, шепча молитву, которую она сама не понимала. Её ноги дрожали, но она заставила себя устоять, её рука инстинктивно легла на ремень арбалета, не для атаки, а чтобы удержать равновесие. Она была свидетелем этой бури, и её роль теперь была не защищать его, а быть готовой помочь ему вернуться, если он потеряется в этом хаосе. Её взгляд не отрывался от Лололошки, и в её глазах смешались ужас и вера, как две стороны одной монеты.

Лололошка чувствовал, как его тело становится проводником для силы, слишком большой для него. Его разум был как корабль в шторм, его мысли рвались, как паруса, но он цеплялся за камень Лирии, за её веру, за свою цель. Его "синяя Искра" была не просто хаосом — она была его душой, его страстью, его огнём, и он пытался направить её, как укротитель, пытающийся обуздать бурю. Но жар в его руке был невыносимым, и ледяной холод в центре Искры пугал его, как эхо Пустоты, как напоминание о том, что он мог потерять себя. Его лицо исказилось от напряжения, его зубы сжались, и он мысленно кричал: Я не сдамся. Я сделаю это. Ради них. Синие молнии били всё сильнее, их рёв

заглушал всё, и зал, казалось, готов был развалиться под их натиском.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, но теперь он трещал по швам, не в силах сдержать эту силу. Свет "механического сердца" окончательно стал синим, его мерцание было как пульс умирающей звезды. Лололошка знал, что он на грани, балансируя между созиданием и разрушением. Его "синяя Искра" была его душой, его огнём, его выбором, и он был готов заплатить цену, какой бы она ни была. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он стал эпицентром бури, готовый либо возродить мир, либо сгореть в его пламени.

Лирия отступила, её сапоги скользили по пыльному полу, поднимая облачка, которые тут же закручивались в сияющие синие вихри. Зал лаборатории Гектора, ещё недавно упорядоченный и торжественный, теперь был ареной хаоса, где воздух стал плотным, как вода, а свет — оружием. Ослепительный синий свет, исходящий от руки Лололошки, заливал всё вокруг, отбрасывая резкие, дёрганые тени, которые метались по чёрным панелям, как призраки, пойманные в бурю. Её зелёные глаза щурились, слёзы выступили от едкого запаха озона, который резал лёгкие, как нож. Она подняла руку, прикрывая лицо, но не могла отвести взгляд от Лололошки — или того, что от него осталось. Его фигура, окутанная синим пламенем, была нечеловеческой, как силуэт бога, сотканного из молний. Его рука, обнажённая, покрытая светящимися узорами, срослась с панелью управления, и синие молнии били от неё, как змеи, вгрызающиеся в стены зала.

Рёв, заполнивший зал, был не просто звуком — он был физическим, давил на уши, отдавался в костях, как низкочастотная вибрация, от которой дрожали её зубы. Это был не гармоничный гул "механического сердца", а рёв первобытной силы, как будто сама буря была заперта в каменных стенах. Треск молний разрывал воздух, смешиваясь со звоном вибрирующих инструментов на верстаках, которые подпрыгивали, как живые, и с хрустом трескающегося камня. Чёрные панели, покрытые рунами Гектора, начали трескаться под ударами синих молний, их гладкие поверхности покрывались сеткой раскалённых трещин, как будто мир не мог выдержать этой силы. Пыль и мелкие осколки кристаллов поднимались с пола, левитируя в вихре синей энергии, и закручивались в миниатюрные торнадо, которые искрились, как звёзды, пойманные в ураган.

Лирия чувствовала, как пол под её ногами дрожит, вибрация проходила через подошвы её сапог, как пульс умирающего мира. Воздух стал тяжёлым, плотным, как будто она пыталась дышать под водой. Её волосы встали дыбом, цепляясь за кожу от статического электричества, и резкие порывы ветра, рождённые вихрями энергии, хлестали её по лицу, как невидимые кнуты. Она сжала амулет Элдера так сильно, что её пальцы побелели, и его гладкая, холодная поверхность была единственным, что напоминало ей о реальности. Запах озона был невыносимо резким, едким, вызывающим слёзы, и он смешивался с горьким ароматом горелой ткани, оставшейся от повязки Лололошки. Её глаза горели, но она не могла отвести взгляд от него, от этого силуэта, который был одновременно Лололошкой и чем-то большим, чем-то ужасающим.

Её мысли были как буря, такая же хаотичная, как энергия, что рвалась из его руки. Это не магия. Это... первобытный хаос. Она видела магию раньше — в ритуалах Элдера, в заклинаниях следопытов, в древних рунах, но это было другое. Это была не сила, которую можно контролировать, а стихия, которая управляла им. Он не управляет ей. Она управляет им. Её сердце сжалось от ужаса, от мысли, что Лололошка, человек, которому она доверилась, которому дала свой амулет, мог сгореть в этом синем пламени. Его лицо, скрытое за ослепительным светом, было неразличимо, и она боялась, что он перестаёт быть человеком. Он сгорит изнутри. Он исчезнет.

Но её разум, закалённый годами выживания, продолжал работать, анализировать, искать выход. Нужно отойти от панелей. Они могут взорваться. Она сделала ещё один шаг назад, её спина коснулась холодной стены, и она почувствовала, как вибрация от ударов молний проходит через камень, как будто зал был живым и страдал. Нужно держаться подальше от центра. Она оценивала угрозу, её инстинкт следопыта кричал, что она должна найти укрытие, но её ноги не двигались. Она не могла оставить его. Она сжала амулет сильнее, её губы беззвучно шевельнулись, шепча его имя: Лололошка. Это было не просто имя, а молитва, заклинание, призыв к тому, чтобы он вернулся, чтобы вспомнил, кто он.

Свет "механического сердца" боролся, его белое сияние вспыхивало, как будто порядок пытался подавить хаос, но синяя энергия побеждала. Свет в зале стал полностью синим, его мерцание было как пульс умирающей звезды. Руны на чёрных панелях, начертанные Гектором, начали мерцать и искажаться, как будто их логика не могла выдержать натиска этой первобытной силы. Некоторые из них тускнели, другие загорались ярче, как будто пытались сопротивляться, но трещины на панелях становились шире, и куски камня начали осыпаться на пол, добавляя к хаосу хруст и грохот. Инструменты на верстаках падали, их звон сливался с рёвом энергии, и Лирия видела, как один из металлических цилиндров, подпрыгнув, покатился по полу, оставляя искры.

Её мысли метались между ужасом и надеждой. Держись, Лололошка. Вспомни, кто ты. Вспомни меня. Вернись. Она цеплялась за образ Лололошки, которого знала — мальчишку с серыми глазами, полными решимости, который спорил с ней в лесу, который смеялся над её шутками, который дал клятву спасти этот мир. Но теперь он был другим — силуэт в центре бури, окружённый синим пламенем, его рука, слившаяся с панелью, была как мост между этим миром и чем-то иным, чем-то, что пугало её до дрожи. Она видела, как его фигура дрожит, как будто он борется, и её сердце сжалось от отчаянной надежды: Он всё ещё там. Он всё ещё борется.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, но теперь он трещал по швам, не в силах сдержать эту силу. Лирия чувствовала, как воздух становится всё тяжелее, как будто она дышала сквозь плотную ткань. Её волосы, выбившиеся из косы, танцевали в вихре энергии, и её кожа покалывала от статического электричества. Она отступила ещё на шаг, её спина прижалась к стене, и она почувствовала, как холодный камень дрожит под её пальцами. Она была беспомощным свидетелем, но не пассивной жертвой. Её разум продолжал искать выход, её глаза — искать

Лололошку в этом хаосе. Она была его якорем, его маяком, и она не могла позволить себе сломаться.

Синие молнии били всё сильнее, их рёв заглушал всё, и зал, казалось, готов был развалиться под их натиском. Лирия сжала амулет Элдера, его гладкая поверхность была как напоминание о её собственной клятве: быть рядом, быть его стражем, быть его надеждой. Она смотрела на Лололошку, на его силуэт, окутанный синим пламенем, и её мысли были как крик: Вернись, Лололошка. Ты обещал. Зал дрожал, мир менялся, и она знала, что они стоят на грани — между созиданием и разрушением, между надеждой и концом.

Лололошка стоял у панели управления, его правая рука, обнажённая, покрытая светящимися синими узорами, срослась с холодным металлом, как будто они стали единым целым. Синяя Искра рвалась из него, как дикий зверь, выпущенный из клетки, и её рёв заполнял его сознание, заглушая всё остальное. Его тело дрожало, не от слабости, а от колоссального напряжения, как будто он держал в руках бурю, готовую разорвать мир. Жар в его руке был невыносимым, как расплавленный металл, текущий по венам, но в центре этого огня был ледяной холод — чужой, пугающий, как прикосновение Пустоты, как эхо Смотрящего. Его левая рука сжимала речной камень Лирии, его гладкая, тёплая поверхность была единственным якорем, удерживающим его в реальности, в этом мире, в его собственной душе. Его лицо исказилось, зубы сжались, глаза закрылись, и его разум стал полем битвы, где он был не просто проводником, а укротителем дикого зверя.

Синяя Искра не была послушным инструментом. Она была живой, голодной, рычащей тварью, которая рвалась из его груди, пытаясь сожрать его волю, растворить его в своём хаосе. Она была не просто силой — она была соблазном, шептала ему, как тысяча голосов, сливающихся в вой ветра, в рёв океана, в треск молний. Отпусти... стань нами... растворись... — её слова были как яд, сладкий и смертельный, обещающий абсолютную силу, свободу от боли, от воспоминаний, от страха. Лололошка чувствовал, как его сознание тонет в этом шторме, как его мысли рвутся, как паруса под ураганом. Его зрение было искажено — он не видел зал, не видел чёрных панелей, не видел мерцающего света "механического сердца". Всё, что он видел, было вихрем синего света, молний, обрывков образов — лица Элары, её невинная улыбка, её светлые волосы; Лирия, её зелёные глаза, полные веры; Гектор, его голос, говорящий о новом мире. Реальность мерцала, как старая киноплёнка, готовая порваться.

Его рука, слившаяся с панелью, горела. Жар был не просто физическим — он был как огонь, сжигающий его изнутри, как будто его кости плавились, а кожа превращалась в пепел. Но в центре этого жара был ледяной холод, как будто сама Пустота пыталась удержать его, напомнить ему о голосе Междумирца: «Неразумно. Прекрати, образец». Этот холод был как когти, впивающиеся в его душу, пытающиеся вырвать его из этого мира, из его миссии. Его тело дрожало, его ноги подгибались, но он стоял, вцепившись в панель, как в последнюю опору. Его левая рука сжимала речной камень так сильно, что костяшки побелели, и его гладкая, тёплая поверхность была как крик реальности в холодной пустоте. Он чувствовал её тепло, её реальность, и это было как голос Лирии, как её клятва: «Чтобы помнить, куда возвращаться».

Его разум был как корабль в шторм, где волны бились о скалы, а ветер выл, как тысяча демонов. Гектор... запустить... не ради Междумирца... ради них... — эти слова были как маяк, пробивающийся сквозь тьму. Он цеплялся за них, как за спасательный круг, повторяя их снова и снова, как мантру, как заклинание. Он вспомнил Элару, её смех, её невинность, украденную холодным порядком Варнера. Он вспомнил Лирию, её шрамованную руку, её веру, её амулет, который он сжимал. Он вспомнил Гектора, его мечту о мире, основанном на логике, но не лишённом души. И он знал, что его "синяя Искра" — это не проклятие, а его душа, его страсть, его огонь. Он должен был укротить её, направить её, даже если это будет стоить ему всего.

Внешний мир был на периферии его сознания. Он чувствовал, как пол под его ногами дрожит, как будто земля готовилась разверзнуться. Он слышал треск камня, звон вибрирующих инструментов, рёв молний, бьющих по стенам. Но эти звуки были далёкими, заглушёнными внутренним шумом — рёвом океана, воем ветра, шёпотом тысяч голосов, которые пытались утянуть его в пропасть. Отпусти... стань свободным... — Искра соблазняла, её голос был как сирена, зовущая в бездну. Но Лололошка сжал зубы, его мысли были как клинок, разрубивший этот шёпот. Я не образец. Я Лололошка. Я выбрал этот путь. Ради них.

Его "синяя Искра" была как дикий зверь, рычащий, рвущийся на свободу, но он был её укротителем. Он чувствовал, как она пытается поглотить его, растворить его волю в своём хаосе, но он не сдавался. Он сосредоточился на камне Лирии, на его тепле, на её голосе, который звучал в его памяти: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». Он вспомнил её глаза, полные веры, её шрамованную руку, её клятву. И он мысленно кричал: Ты — это я. Ты не возьмёшь меня. Мы сделаем это вместе. Его разум стал как арена, где он сражался с этим зверем, не для того, чтобы убить его, а чтобы подчинить, направить его силу туда, где она нужна — в "механическое сердце", в семя нового мира.

Жар в его руке стал сильнее, как будто его вены наполнились жидким пламенем, но он чувствовал, как ледяной холод в центре Искры отступает, как будто его воля, его выбор, его человечность начинают побеждать. Его мысли становились яснее, рёв в его голове затихал, и он начал различать реальные звуки — треск трескающихся панелей, звон падающих инструментов, рёв молний. Он чувствовал, как его энергия течёт в панель, как она взаимодействует с механизмом Гектора, но он не контролировал это полностью. Он был проводником, но он был и хозяином. Его "синяя Искра" была его душой, и он направлял её, как укротитель, держащий вожжи дикого зверя.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, но теперь он трещал по швам, не в силах сдержать эту силу. Лололошка знал, что он на грани, балансируя между созиданием и разрушением. Его "синяя Искра" была его огнём, его выбором, его душой, и он был готов заплатить цену, какой бы она ни была. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он сражался, чтобы остаться собой, чтобы направить эту бурю, чтобы стать катализатором нового мира.

Лололошка был в эпицентре бури. Его правая рука, обнажённая, покрытая светящимися синими узорами, срослась с панелью управления стазисной капсулы, как мост между его душой и механизмом Гектора. Синяя Искра рвалась из него, как дикий зверь, её жидкое пламя текло в панель, заставляя зал дрожать от оглушающего рёва. Жар в его руке был невыносимым, как будто его вены наполнились расплавленным металлом, сжигающим его изнутри. Его тело дрожало, его зубы сжимались, его сознание было как корабль в шторм, где волны синего света бились о скалы его воли. Рёв Искры, как вой тысячи демонов, заглушал всё — треск трескающихся панелей, звон падающих инструментов, его собственное дыхание. Он сжимал в левой руке речной камень Лирии, его гладкая, тёплая поверхность была единственным якорем, удерживающим его в реальности. Его мысли были рваными, но целеустремлёнными: Гектор… запустить… ради них… ради Элары… ради Лирии… Он был укротителем, направляющим этот хаос, этот огонь, эту душу, чтобы вдохнуть жизнь в семя нового мира.

И вдруг всё изменилось.

Жар, что сжигал его руку, исчез. Рёв, что разрывал его уши, оборвался. Синий свет, что ослеплял его, погас. Время, казалось, остановилось, и Лололошка оказался в вакууме, где не было ни звука, ни света, ни тепла. Холод, противоестественный, абсолютный, пронзил его до костей, как будто сама Пустота коснулась его души. Это был не мороз зимней ночи, не ледяной ветер — это был холод абсолютного нуля, где движение молекул прекращалось, где жизнь не могла существовать. Он чувствовал, как его кости стонут, как его кровь замедляется, как его сердце замирает, словно пойманное в тиски. Его "синяя Искра", ещё мгновение назад рычащий зверь, съёжилась, затихла, как загнанное животное, почуявшее хищника. Этот холод был не просто ощущением — он был сущностью, чужеродной, непостижимой, как сама бездна, смотрящая на него.

Его разум замер. Его мысли, ещё недавно бурлящие, как река в шторм, застыли, как будто их заморозили в кристалле. Что это?.. Холодно… Где… звук?.. Он пытался цепляться за цель, за образы Элары, Лирии, Гектора, но они растворялись в этой бархатной тьме, которая поглотила его зрение. Он не видел зал, не видел панелей, не видел света "механического сердца". Всё, что он видел, было непроницаемой тьмой, не как ночь, а как отсутствие света, как место, где свет никогда не существовал. Его уши не слышали ничего — ни рёва Искры, ни треска камня, ни собственного дыхания. Это была тишина не мира, а вакуума, где звук не мог родиться, где само понятие звука было чуждо. Его рука, слившаяся с панелью, больше не чувствовала ни жара, ни вибрации — только этот холод, который был как когти, впивающиеся в его душу.

Его "синяя Искра" затихла, но не исчезла. Она была как зверь, прижавшийся к земле, дрожащий от страха перед чем-то большим, чем она сама. Лололошка чувствовал, как эта сила, этот хаос, который он только что укрощал, боится. Боится этого холода, этой тьмы, этой тишины. И это пугало его больше всего. Если даже его Искра, его душа, его огонь, трепещет перед этой силой, то что это? Это не был голос Междумирца с его холодной логикой. Это не был Варнер с его жаждой власти. Это было что-то другое, что-то за пределами его понимания, что-то, что смотрело на него из глубин Пустоты. Смотрящий… — это слово вспыхнуло в его сознании, как искра в темноте, и от него его сердце сжалось, как будто его стянули ледяные цепи.

Он сжал речной камень Лирии сильнее, его гладкая, тёплая поверхность была единственным, что напоминало ему о реальности. Но даже её тепло казалось далёким, как звезда в бесконечной ночи. Он пытался вспомнить её лицо, её зелёные глаза, её голос, но образы растворялись, как дым в ветре. Лирия… Элара… Гектор… — он повторял их имена, как заклинание, как оружие против этой тьмы. Его мысли были рваными, паническими: Я не отдамся. Я не исчезну. Я Лололошка. Но холод был сильнее, он проникал в его разум, в его душу, как яд, замораживающий всё, что делало его человеком. Он чувствовал, как его воля, его выбор, его огонь начинают угасать, как будто Пустота хотела растворить его, сделать частью себя.

И всё же он сопротивлялся. Его пальцы, сжимавшие камень, дрожали, его костяшки побелели, но он не отпускал. Он цеплялся за тепло камня, за память о Лирии, за её клятву: «Чтобы помнить, куда возвращаться». Он цеплялся за образ Элары, её невинную улыбку, за слова Гектора о новом мире. И он мысленно кричал: Я не твой. Я не исчезну. Я сделаю это ради них. Его "синяя Искра" начала шевелиться, как зверь, поднимающийся после удара, и он чувствовал, как её тепло, её хаос, её жизнь начинают бороться с этим холодом. Это была не победа, а вызов, маленький, хрупкий, но непреклонный.

Лирия, стоявшая у стены, видела, как синее пламя вокруг Лололошки на мгновение заколебалось, стало почти прозрачным, бесцветным. Его тело вздрогнуло, как будто его ударило током, и его лицо, до этого искажённое от напряжения, теперь исказилось от чистого, первобытного ужаса. Она не чувствовала холода, но видела, как его дыхание стало неровным, как его глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту, как будто он видел что-то, чего она не могла. Её сердце сжалось, её рука сжала амулет Элдера, и она беззвучно шептала: Держись, Лололошка. Вернись. Она не понимала, что происходит, но знала, что он борется с чем-то, что было больше, чем Искра, больше, чем они оба.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, но теперь он дрожал, как будто мир боялся этой новой силы. Лололошка знал, что это касание Смотрящего оставило на нём шрам, невидимый, но глубокий. Его "синяя Искра" начала возвращаться, её тепло боролось с холодом, но он чувствовал, что что-то изменилось. Он был на грани, балансируя между своей волей и Пустотой, между созиданием и растворением. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он сражался, чтобы остаться собой, чтобы завершить ритуал, чтобы стать катализатором нового мира.

Лололошка был в плену собственной силы. Его правая рука, сросшаяся с панелью управления стазисной капсулы, пылала синим пламенем, её светящиеся узоры пульсировали, как вены, полные жидкого огня. Его тело дрожало, его разум был ареной, где он сражался с дикой синей Искрой, укрощая её, направляя её в механизм Гектора. Рёв энергии заглушал всё — треск трескающихся панелей, звон падающих инструментов, его собственное сердцебиение. Он сжимал речной камень Лирии в левой руке, его гладкая, тёплая поверхность была якорем, удерживающим его в реальности, в его миссии, в его человечности. Но холод, что пронзил его мгновение назад — ледяное касание Смотрящего — всё ещё эхом звучал в его костях, как предупреждение, как предвестие чего-то большего. И вдруг его сознание разорвалось.

Холод, абсолютный и непостижимый, затянул его в вихрь. Реальность исчезла. Зал, панели, синий свет — всё растворилось, как дым в ветре. Его разум стал калейдоскопом, где образы мелькали с головокружительной скоростью, рваные, несвязанные, но такие яркие, что они выжигались в его душе. Он не мог думать, не мог анализировать, он мог только видеть, слышать, чувствовать. Его мысли были подавлены потоком, как корабль, раздавленный волнами. Где я?.. Что это?.. — его внутренний голос был слабым, рваным, заглушённым этим вихрем отголосков, которые несли в себе прошлое, будущее и нечто, что не поддавалось пониманию.

Он стоял в пустоте, окружённой звёздами. Пространство искажалось, как стекло под жаром, и перед ним возникли две фигуры. Гектор, его лицо, знакомое из видений, было напряжённым, глаза горели решимостью. Напротив него — маг в звёздной мантии, её ткань мерцала, как настоящий космос, усеянный пульсирующими созвездиями. Джодах. Его имя вспыхнуло в сознании Лололошки, как искра, хотя он не знал, откуда оно взялось. Их голоса были искажёнными, как будто доносились из-под воды, рваные, как обрывки старой записи. «…мироходцы… не боги, Гектор…» — голос Джодаха был холодным, как звёзды. «…ты не понимаешь… игра Бога… баланс…» — Гектор сжимал кулаки, его голос дрожал от гнева. Пространство вокруг них трещало, звёзды мигали, как будто готовились взорваться. Лололошка чувствовал, как его кожа горит от невидимого жара, как будто он стоял слишком близко к чему-то запретному. Он хотел закричать, спросить, но его голоса не было. Образ разорвался, как ткань, и вихрь унёс его дальше.

Пустыня. Ослепительно белый песок резал глаза, три солнца висели в небе, их жар был почти осязаемым, сжигающим кожу, как огонь. Лололошка стоял один, его ноги утопали в песке, который был горячим, как угли, но сухим, как кости. Шёпот окружил его, не голос, а звук, как песок, скользящий по дюнам. «Осколки великих Огней… тринадцать… разбросаны… найди их…» Голос был безликим, но тяжёлым, как сама пустыня. Лололошка чувствовал, как песок забивается под ногти, как ветер, несущий пыль, хлещет его лицо. Он видел тени, движущиеся на горизонте, но не мог разглядеть их — фигуры, слишком высокие, слишком странные, их очертания дрожали, как мираж. Его сердце колотилось, его мысли кричали: Что это значит? Кто они? Но вихрь не дал ответа, утаскивая его в следующий образ.

Кристалл. Огромный, как монолит, он возвышался перед ним, его грани отражали не зал, не свет, а его самого. Лололошка смотрел в своё отражение, но оно было неправильным. Его серые глаза были холодными, насмешливыми, как будто принадлежали другому. Его губы шевельнулись, и голос, ледяной, как тот холод, что пронзил его, прошептал: «Скоро увидимся, Джей-Ди-Эйч». Это имя ударило его, как молния, но он не знал, почему. Его рука, всё ещё сжимающая речной камень, задрожала, и он почувствовал, как кристалл холодит его пальцы, как будто высасывает тепло из его тела. Звуки вокруг были приглушёнными, как эхо в пустом храме, и голос отражения был единственным, что резало эту тишину. «Ты не готов… но будешь…» Лололошка хотел закричать, разбить кристалл, но его тело не слушалось. Образ рассыпался, как стекло, и вихрь унёс его дальше.

Руины. Гигантский город из стекла, разбитого и искорёженного, простирался под кроваво-красным небом. Лололошка стоял на краю пропасти, его сапоги хрустели на осколках, которые резали подошвы, как ножи. Ветер, несущий пепел, бил в лицо, его запах был горьким, как смерть. Небо пульсировало, как живое, и в нём мелькали тени — не птицы, не облака, а что-то огромное, невидимое, смотрящее. Лололошка чувствовал, как его сердце замирает, как будто время остановилось. Он слышал вой ветра, но в нём были голоса, тысячи голосов, шепчущих: «Точка невозврата… конец… начало…» Его кожа покрылась мурашками, его пальцы, сжимавшие камень Лирии, дрожали, но тепло камня было слабым, как угасающая искра. Он хотел бежать, но ноги не слушались. Он хотел кричать, но горло сжалось. Образ разорвался, и тьма поглотила его.

Лололошка вернулся в зал, но он не знал, сколько времени прошло — секунда, минута, вечность? Его тело всё ещё дрожало, его правая рука горела, синяя Искра снова рвалась из него, как дикий зверь, но теперь он чувствовал её иначе. Она была напуганной, как будто эти видения, этот холод Смотрящего оставили шрам не только на нём, но и на ней. Его разум был в хаосе, образы мелькали, как осколки разбитого зеркала, и он не мог их собрать. Гектор… Джодах… Огни… Джей-Ди-Эйч… что это значит? Его мысли были рваными, паническими, но он цеплялся за речной камень, за тепло

Лирии, за её веру. Я не сдамся. Я должен закончить. Он не понимал, что видел — прошлое, будущее или бред, но эти образы врезались в его подсознание, как семена, которые прорастут позже.

Лирия, прижавшаяся к стене, не видела его путешествия. Для неё ничего не изменилось. Она видела Лололошку, окутанного синим пламенем, его тело дрожало, его лицо было искажено, но теперь в его глазах было что-то новое — не только напряжение, но и глубокий, необъяснимый страх. Она сжала амулет Элдера, её губы беззвучно шептались: Держись, Лололошка. Вернись. Она не знала, что он видел, но чувствовала, что он борется с чем-то, что было больше, чем они оба. Зал дрожал, синие молнии били по стенам, но её взгляд был прикован к нему, к его силуэту, который всё ещё был человеком, несмотря на бурю.

Лололошка сжал камень Лирии сильнее, его тепло было слабым, но реальным. Его разум был в хаосе, но его цель осталась. Гектор… запустить… ради них… Он не знал, что означали эти видения, но знал, что должен закончить ритуал. Его "синяя Искра" начала возвращаться, её рёв снова заполнил его уши, но теперь он был другим — не только хаосом, но и решимостью. Он был на грани, балансируя между своей волей и Пустотой, между созиданием и разрушением. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он шагнул обратно в бурю, готовый стать катализатором нового мира, даже если этот вихрь отголосков будет преследовать его вечно.

Подглава 3: Взгляд из Пустоты

Лололошка был пленником вихря. Его сознание, разорванное калейдоскопом видений, всё ещё дрожало от ледяного касания Смотрящего, от его абсолютного холода, который заморозил даже его синюю Искру. Его правая рука, сросшаяся с панелью управления стазисной капсулы, пылала синим пламенем, но теперь это пламя казалось слабым, как угасающая звезда. Его левая рука сжимала речной камень Лирии, его тёплая, гладкая поверхность была единственным якорем, удерживающим его в реальности, но даже её тепло было далёким, как свет далёкой звезды. Его разум был как разбитое зеркало, где осколки отражали спор Гектора и Джодаха, пустыню под тремя солнцами, его собственное отражение, шепчущее «Джей-Ди-Эйч». Но теперь вихрь замедлился, и одно видение — руины стеклянного города под кроваво-красным небом — стало чётче, задержалось, как будто время остановилось, чтобы показать ему нечто ужасающее.

Он стоял на краю пропасти. Под его ногами хрустели осколки тёмного, оплавленного стекла, острые, как ножи, впивающиеся в подошвы его сапог, хотя он знал, что физически всё ещё стоит в лаборатории Гектора. Город вокруг него был мёртв, его гигантские здания, похожие на скелеты из стекла и металла, торчали из земли, как кости древнего зверя. Их края были оплавлены, как будто их сжёг невообразимый жар, а затем заморозил ледяной ветер. Небо над ним было кроваво-красным, пульсирующим, как живое, с двумя тусклыми солнцами, чей свет был болезненным, как взгляд умирающего. Ветер, несущий серый пепел, хлестал его лицо, и его запах был едким, как смесь озона и горелого пластика, с горьким привкусом смерти. Лололошка чувствовал, как его кожа покрывается мурашками, как его дыхание становится тяжёлым, как будто воздух был слишком тонким, чтобы дышать.

И там, на краю руин, он увидел её. Фигуру. Она стояла неподвижно, её силуэт был тёмным, строгим, как вырезанный из самой тьмы. Свет двух солнц не отражался на ней — она поглощала его, как чёрная дыра, как пустота, принявшая форму. Её очертания были чёткими, но лишёнными деталей, как будто реальность не могла их удержать. Лица не было. На его месте была тень, непроницаемая, как бархатная тьма, в которой не было ни глаз, ни рта, ни намёка на человечность. Но Лололошка чувствовал её взгляд. Это был не взгляд в привычном смысле — не любопытный, не враждебный, не оценивающий. Это было наблюдение, абсолютное и безразличное, как будто он был не человеком, не героем, не «образцом», а пылинкой, насекомым, статистической погрешностью в бесконечной книге мироздания. Этот взгляд был как тысячи ледяных игл, впивающихся в его сознание, в его душу, и он чувствовал, как его сердце замирает, как его воля, его огонь, его Искра становятся ничтожными перед этим.

Тишина была абсолютной. Вой ветра, хруст стекла под ногами, шёпот тысяч голосов — всё исчезло. Осталась только эта вакуумная тишина, где звук не мог существовать, где само понятие звука было чуждо. Лололошка хотел закричать, но его горло сжалось, как будто воздух был выжат из его лёгких. Он хотел бежать, но его ноги были как вросшие в стеклянный пол. Он чувствовал, как ледяной ветер хлещет его кожу, как острые осколки режут его подошвы, но это было не главное. Главным был взгляд. Он был везде — не только перед ним, но и внутри него, как будто эта фигура смотрела не на него, а сквозь него, в самую суть его бытия. Его мысли были парализованы, его разум был как раздавленный под тяжестью этого наблюдения. Что это за место? Почему я здесь? Оно… смотрит. Прямо в меня. В мою душу.

Его "синяя Искра", ещё недавно рычащий зверь, теперь была как загнанное животное, съёжившееся в глубине его груди. Она не сопротивлялась, не рвалась — она боялась. Этот страх был новым, чужеродным, и он пугал Лололошку больше, чем что-либо. Если даже его Искра, его хаос, его душа трепещет перед этой фигурой, то что это? Это не был Междумирец с его холодной логикой. Это не был Варнер с его жаждой власти. Это было нечто древнее, нечто, что существовало до времени, до миров, до самой жизни. Смотрящий… — это слово снова вспыхнуло в его сознании, как холодная искра, и от него его сердце сжалось, как будто его стянули цепи изо льда.

Он сжал речной камень Лирии сильнее, его тепло было слабым, как угасающая звезда, но оно было реальным. Он пытался вспомнить её лицо, её зелёные глаза, её голос, но они растворялись в этой тьме, как дым в ветре. Лирия… Элара… Гектор… — их имена были как заклинание, как хрупкий щит против этой пустоты. Его мысли были рваными, паническими: Я не исчезну. Я не ничто. Я Лололошка. Но перед этой фигурой, перед этим взглядом, его борьба, его цели, его мир казались бесконечно малыми, как песчинка в бесконечной пустыне. Он чувствовал себя не героем, не спасителем, а ошибкой, случайностью, которую эта фигура наблюдала с холодным, безразличным интересом.

Время, казалось, остановилось. Руины стеклянного города, кроваво-красное небо, фигура на горизонте — всё застыло, как картина, написанная кошмаром. Лололошка чувствовал, как его разум начинает трещать, как будто его сознание было слишком хрупким, чтобы вместить этот взгляд, эту тьму, эту пустоту. Его "синяя Искра" дрожала, но не исчезала. Она была его душой, его огнём, и, несмотря на страх, она начала шевелиться, как зверь, поднимающийся после удара. Он сжал камень Лирии, его тепло было его вызовом, его криком в этой тишине. Я не твой. Я сделаю это ради них.

Его воля, его человечность, его выбор были как искры в этой тьме, слабые, но неугасимые.

Лирия, прижавшаяся к стене зала, видела, как синее пламя вокруг Лололошки почти полностью погасло, сменившись ледяным, белёсым свечением, как будто его окружил призрачный туман. Его тело перестало дрожать и застыло, как статуя, его правая рука всё ещё была сросшейся с панелью, но его глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту, как будто он видел нечто за пределами зала. Его лицо было искажено не напряжением, а чистым, абсолютным ужасом, которого она никогда раньше не видела. Она сжала амулет Элдера, её губы беззвучно шептали: Лололошка, вернись. Она не знала, что он видел, но чувствовала, что он столкнулся с чем-то, что было больше, чем они оба, больше, чем этот мир.

Зал, окружённый чёрными панелями, дрожал, но теперь это был не рёв бури, а тихая, зловещая вибрация, как будто сам мир боялся того, что видел Лололошка. Его "синяя Искра" начала возвращаться, её тепло боролось с холодом, но он знал, что это видение оставило на нём шрам, невидимый, но неизгладимый. Он был на грани, балансируя между своей волей и Пустотой, между созиданием и растворением. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он цеплялся за реальность, за свою цель, за свою человечность, готовый завершить ритуал, даже если этот взгляд Смотрящего будет преследовать его вечно.

Лололошка застыл в руинах стеклянного города, его ноги утопали в осколках, острых, как лезвия, которые хрустели под его сапогами, хотя он знал, что физически всё ещё стоит в лаборатории Гектора, его рука срослась с панелью, а его "синяя Искра" течёт в механизм. Но здесь, в этом видении, реальность была иной. Кроваво-красное небо пульсировало над ним, как живое, его два тусклых солнца отбрасывали болезненный, багровый свет, который не согревал, а резал, как холодный металл. Ветер, несущий серый пепел, хлестал его лицо, и запах горелого пластика, смешанный с едким озоном, забивал его лёгкие, заставляя дыхание спирать. Его левая рука сжимала речной камень Лирии, его тёплая, гладкая поверхность была единственным, что напоминало о реальности, но даже её тепло казалось далёким, как звезда, угасающая в бесконечной ночи.

Перед ним, на краю руин, стояла фигура. Тёмный, строгий силуэт, вырезанный из самой тьмы, поглощал свет, как чёрная дыра, не оставляя отражений, не позволяя лучам двух солнц коснуться её. Лица не было. Там, где должны были быть глаза, нос, рот, была только тень, непроницаемая, как бархатная пустота, как место, где свет никогда не рождался. Но Лололошка чувствовал её взгляд. Это было не просто наблюдение — это было состояние, всепроникающее, абсолютное, как будто тысячи ледяных игл вонзались в его сознание, в его душу, в самую суть его бытия. Этот взгляд был не враждебным, не любопытным, не угрожающим. Он был пустым. Ничего не выражающим. Взгляд учёного, наблюдающего за реакцией в пробирке. Взгляд энтомолога, изучающего копошение муравья под стеклом. Лололошка чувствовал, как его сердце замирает, как его кровь замедляется, как его "синяя Искра", ещё недавно рычащий зверь, съёживается и гаснет под этим взором, как свеча под ледяным ветром.

Тишина была абсолютной. Вой ветра, хруст стекла, шёпот тысяч голосов — всё исчезло. Остался только внутренний гул его собственного ужаса, как низкий, монотонный звон, отдающийся в его костях. Он не слышал ничего, даже своего дыхания, даже биения своего сердца. Это была тишина не мира, а вакуума, где звук был невозможен, где сама идея звука была чужда. Его зрение было приковано к фигуре, но он не видел глаз — только эту тень, эту пустоту, которая смотрела на него, сквозь него, в него. Парадокс был ошеломляющим: он не видел взгляда, но чувствовал его, как физическую силу, как холод, который не просто касался его кожи, а проникал в его мысли, замораживая их, как будто его разум был хрупким льдом, готовым треснуть под этой тяжестью.

Его мысли, ещё недавно рваные, но целеустремлённые, теперь застыли, как насекомое в янтаре. Он инстинктивно искал во взгляде эмоцию — ненависть, любопытство, угрозу, что угодно, что могло бы дать ему ориентир, врага, которого можно понять. Но там не было ничего. Ничего. Эта пустота была хуже любого гнева, хуже любой боли. Она была абсолютной, безразличной, и в ней Лололошка чувствовал себя бесконечно маленьким, незначительным, как пылинка в бесконечной пустыне, как ошибка в расчётах, как строчка текста в бесконечной книге, которую никто никогда не прочтёт. Его борьба, его боль, его надежды, его любовь к Лирии, его ненависть к Варнеру, его клятва спасти Элару — всё это было лишь данными, шумом, интересной переменной в эксперименте, который он не мог понять. Он был не героем, не спасителем, не даже «образцом», как называл его Междумирец. Он был ничем. Пылинкой под взглядом этого существа, которое было не врагом и не другом, а контекстом, в котором он существовал.

Его "синяя Искра" дрожала в его груди, как загнанное животное, боящееся даже пошевелиться. Она была его душой, его огнём, его хаосом, но даже она казалась ничтожной перед этим взглядом. Лололошка чувствовал, как холод, исходящий от этого взгляда, проникает в его разум, в его сердце, замораживая всё, что делало его человеком. Его рука, сжимающая речной камень Лирии, дрожала, но тепло камня было слабым, как угасающий уголь в ледяной пустыне. Он пытался вспомнить её лицо, её зелёные глаза, её голос, но они растворялись, как дым в этой пустоте. Лирия… Элара… Гектор… — их имена были как заклинание, но оно не работало. Его мысли были как крик в вакууме: Я не ничто. Я Лололошка. Я выбрал этот путь. Но перед этим взглядом его выбор, его воля, его человечность казались бесконечно малыми, как звезда, исчезающая в свете сверхновой.

Он чувствовал, как его эго рушится. Всё, что он считал важным — его миссия, его борьба, его боль — было ничем перед этой сущностью. Он был не героем своей истории, а лишь фигурой на шахматной доске, которую двигали силы, слишком большие, чтобы их понять. Этот взгляд был не просто наблюдением — он был судом, но не тем, что выносит приговор, а тем, что просто фиксирует, записывает, анализирует. Лололошка чувствовал себя как под микроскопом, как насекомое, чьи движения изучают, но не потому, что они важны, а потому, что они любопытны. Его разум трещал, как стекло под давлением, и он боялся, что ещё мгновение — и он разобьётся, растворится в этой пустоте, станет частью этого взгляда.

Но где-то в глубине, в самом сердце его души, что-то шевельнулось. Его "синяя Искра", съёжившаяся от страха, начала гореть, слабо, но упрямо. Она была его хаосом, его душой, его бунтом. Он сжал речной камень сильнее, его тепло было еле ощутимым, но оно было реальным. Он вспомнил слова Лирии: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». Он вспомнил улыбку Элары, мечту Гектора, и его мысли, как искры в темноте, начали сопротивляться. Я не ничто. Я Лололошка. Я выбрал этот путь. Ради них. Это был не крик победы, а тихий, отчаянный бунт против этой космической незначительности, против этого взгляда, который видел его лишь как данные.

Лирия, прижавшаяся к стене зала, видела, как лицо Лололошки, искажённое ужасом, внезапно стало пустым, отстранённым, как будто его душа покинула тело. Его глаза, до этого широко раскрытые, стали стеклянными, невидящими, как будто он смотрел в пропасть, которая смотрела в него в ответ. Синее пламя вокруг него почти погасло, сменившись ледяным, белёсым свечением, которое, казалось, высасывало тепло из зала. Его тело застыло, как статуя, его рука всё ещё была сросшейся с панелью, но он не двигался, не дышал. Лирия сжала амулет Элдера, её губы беззвучно шептали: «Лололошка…» Она протянула руку, но остановилась, боясь, что её прикосновение разрушит его. Она не знала, что он видел, но чувствовала, что он сломлен, как будто столкнулся с чем-то, что было больше, чем они оба.

Зал дрожал, но теперь это была не буря, а тихая, зловещая вибрация, как будто сам мир боялся того, что видел Лололошка. Его "синяя Искра" начала возвращаться, её тепло боролось с холодом, но он знал, что этот взгляд оставил на нём шрам, невидимый, но неизгладимый. Его эго было раздавлено, его чувство собственной важности разбито, но в этой пустоте он нашёл искру бунта. Он был не героем, не спасителем, но он был Лололошкой, и он выбрал этот путь. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он цеплялся за свою человечность, за свою цель, готовый завершить ритуал, даже если этот ничего не выражающий взгляд будет преследовать его вечно.

Лирия прижималась спиной к холодной стене лаборатории Гектора, её пальцы судорожно сжимали амулет Элдера, его гладкая поверхность была единственным, что удерживало её от паники. Зал дрожал, как живое существо, его чёрные панели, покрытые трещинами от ударов синих молний, отражали хаотичный свет, который заливал всё вокруг. Воздух был тяжёлым, наэлектризованным, горячим, как дыхание дракона, и её волосы, выбившиеся из косы, танцевали в вихре статического электричества. Её зелёные глаза, широко раскрытые, были прикованы к Лололошке, который стоял в центре зала, его правая рука, покрытая светящимися синими узорами, срослась с панелью управления стазисной капсулы. Его фигура, окутанная синим пламенем, была как маяк в этой буре, но теперь этот

маяк начал меркнуть, и её сердце сжалось от страха.

Синее пламя, что окружало Лололошку, внезапно заколебалось, как свеча на ветру. Его яркий, ослепительный свет, ещё недавно резавший глаза, стал блекнуть, превращаясь в почти прозрачное, бесцветное сияние, как выцветшая ткань под палящим солнцем. Лирия моргнула, её глаза, привыкшие к яростному сиянию, теперь видели его фигуру словно в дымке, как будто он растворялся в воздухе. Его лицо, до этого искажённое напряжением, изменилось. Его глаза, которые были либо закрыты, либо горели синим огнём, внезапно широко распахнулись, но зрачки были не сфокусированы, они смотрели сквозь неё, сквозь стены зала, в какую-то пустоту, которую она не могла увидеть. На его лице появилась маска чистого, детского, первобытного ужаса, как будто он увидел нечто, что не поддавалось описанию, нечто, что разрывало саму ткань его разума.

Что происходит? — её мысли были как крик, заглушённый рёвом бури. Она видела, как его тело вздрогнуло, как будто его ударило током, и его лицо, до этого искажённое от напряжения, теперь стало маской страха, какого она никогда не видела. Сила иссякает? Он не справляется? Её разум, закалённый годами выживания, пытался найти объяснение, но она знала, что это не физическая слабость. Это было что-то другое. Его глаза, стеклянные, невидящие, смотрели в пустоту, и в них не было ни боли, ни борьбы — только ужас, абсолютный, всепоглощающий, как у ребёнка, увидевшего кошмар наяву. Это не боль… это ужас. Что он видит? Что там, куда он смотрит?

Рёв Искры, который до этого был оглушающим, как реактивный двигатель, внезапно оборвался. Зал погрузился в почти полную тишину, нарушаемую лишь низким, монотонным гулом «механического сердца», которое продолжало пульсировать, как будто не замечая перемены. Лирия слышала своё собственное учащённое дыхание, хриплое, неровное, как будто она бежала километры. Её уши, привыкшие к треску молний и звону падающих инструментов, теперь ловили только эту тишину, и она была пугающей, как затишье перед бурей. Она чувствовала жар воздуха, его тяжесть, как будто он был пропитан электричеством, и её кожа покалывала, как будто тысячи крошечных искр касались её. Но она не чувствовала холода. Она видела, как лицо Лололошки искажено, как будто он замёрз изнутри, но воздух вокруг неё был горячим, и этот контраст вызывал у неё когнитивный диссонанс, как будто она и он находились в разных мирах.

Её пальцы сжали амулет Элдера сильнее, его холодная поверхность была как якорь, удерживающий её от паники. Она хотела броситься к нему, схватить его за плечи, встряхнуть, но её ноги не двигались. Она была беспомощной, и это чувство разрывало её изнутри. Она могла сражаться с монстрами, лечить раны, находить путь в лесах, но она не могла сражаться с призраками в его голове. Я не знаю, что ты видишь, Лололошка. Но я здесь. Её мысли были как мольба, как клятва. Она вспомнила его серые глаза, полные решимости, его неуклюжие шутки, его клятву спасти Элару. И теперь он стоял перед ней, но был так далеко, как будто его утащила невидимая пропасть. Я вытащу тебя. Я обещала.

Белый свет «механического сердца» внезапно вспыхнул ярче, как будто почувствовав ослабление синего хаоса. Левитирующие камни и пыль, которые до этого кружились в вихрях энергии, на мгновение замерли в воздухе, как будто время остановилось. Лирия видела, как чёрные панели на стенах, покрытые трещинами, перестали дрожать, и их руны, начертанные Гектором, загорелись ярче, как будто порядок пытался вернуть контроль. Но её взгляд был прикован к Лололошке. Его тело, до этого дрожавшее от напряжения, теперь застыло, как статуя, его рука всё ещё была сросшейся с панелью, но он не двигался, не дышал. Его лицо было пустым, отстранённым, как будто его душа покинула тело, оставив только оболочку.

«Лололошка…» — её голос был шёпотом, едва слышным, но он вырвался из её горла, как крик. Она шагнула вперёд, её сапоги хрустнули по пыльному полу, но он не отреагировал. Его глаза, стеклянные, невидящие, смотрели в пустоту, и в них не было ни искры, ни жизни. Её сердце сжалось, как будто его стянули ледяные цепи. Что с тобой? Что ты видишь? Она хотела крикнуть громче, но её голос утонул в тишине, как камень в глубокой воде. Она чувствовала, как её собственный страх растёт, но он был не за себя, а за него. Она знала, что он борется с чем-то, чего она не может увидеть, чего она не может понять. И эта пропасть между ними, между её жаром и его холодом, между её реальностью и его кошмаром, была невыносимой.

Её мысли метались, как птицы в клетке. Он один. Он там, где я не могу его достать. Она вспомнила его слова, его решимость, его веру в неё, и её страх начал сменяться упрямой решимостью. Я не уйду. Я не оставлю тебя. Она сжала амулет Элдера так сильно, что её пальцы побелели, и его холодная поверхность была как напоминание о её клятве. Она была его якорем, его маяком, даже если он не видел её, даже если он был потерян в своей собственной тьме. Она сделала ещё один шаг вперёд, её рука протянулась к нему, но остановилась в воздухе, как будто невидимая стена разделяла их. Держись, Лололошка. Вернись ко мне.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, но теперь он казался хрупким, готовым развалиться под тяжестью этой бури. Лирия знала, что Лололошка столкнулся с чем-то, что было больше, чем они оба, больше, чем этот мир. Она не чувствовала холода, который, как она знала, сковал его, но видела его на его лице, в его глазах, в его застывшей позе. Она была беспомощной, но не сломленной. Она была его стражем, его верой, и она не сдастся, даже если он сейчас был один в своей тьме.

Лололошка был потерян в ледяной пустоте. Его разум, ещё мгновение назад раздавленный ничем не выражающим взглядом Смотрящего, был как разбитое стекло, где каждый осколок отражал его незначительность, его ничтожность, его роль «образца» в чьей-то непостижимой игре. Абсолютная тишина окружала его, заглушая всё — даже стук его собственного сердца. Холод, не мороз, а отсутствие тепла, отсутствие жизни, сковал его кости, его кровь, его душу. Его "синяя Искра", его огонь, его хаос, съёжилась, как загнанное животное, боящееся даже шевельнуться. Он стоял на руинах стеклянного города, под кроваво-красным небом, и чувствовал, как его воля растворяется под этим взглядом, который видел его не как человека, а как данные, как пылинку в бесконечной пустыне мироздания.

И вдруг всё оборвалось.

Холод исчез, как будто его выжгло солнце. Тишина разорвалась оглушающим рёвом, как будто тысячи бурь, запертых в каменных стенах, вырвались на свободу. Жар, обжигающий, невыносимый, хлынул в его вены, как расплавленный металл, и его "синяя Искра" взревела, как зверь, выпущенный из клетки. Лололошка вернулся в своё тело, в лабораторию Гектора, его правая рука, покрытая светящимися синими узорами, всё ещё была сросшейся с панелью управления, и её жар был как пожар, сжигающий его изнутри. Его левая рука сжимала речной камень Лирии, его гладкая поверхность врезалась в его ладонь, и это боль, это тепло, было единственным, что удерживало его в реальности. Его разум кричал, как будто его выдернули из пропасти, и образы руин, кровавого неба, безликой фигуры всё ещё мелькали перед его глазами, как тени кошмара.

Незначительный… образец… эксперимент… — эти слова бились в его черепе, как молот по наковальне. Его мысли были рваными, паническими, как крики утопающего. Он видел зал, но через пелену синего огня, через остаточные образы разбитого стекла, кровавого неба, тёмной фигуры. Его глаза, широко раскрытые, горели, но зрачки дрожали, не в силах сфокусироваться. Он видел Лирию, её фигуру у стены, её зелёные глаза, полные страха и решимости, но она была далёкой, как звезда в бесконечной ночи. Его мышцы разрывались от напряжения, его рука на панели чувствовала одновременно обжигающий жар и ледяной холод, как будто Смотрящий всё ещё держал его в своих когтях. Его грудь горела, его сердце колотилось, как будто готово было разорваться, но он не отпускал. Он не мог отпустить.

Я не просто пыль! Я здесь! — его внутренний крик был не просто мыслью, а актом неповиновения, вызовом тому взгляду, той пустоте, что пыталась растворить его. Он не был героем, не был спасителем, но он был Лололошкой, и он выбрал этот путь. Его "синяя Искра" была не просто силой — она была его душой, его яростью, его бунтом. Он не укрощал её теперь. Он выжимал из неё всё до последней капли, как воин, вонзающий копьё в сердце врага. Он направлял её в панель, в «механическое сердце», в ритуал, который должен был пробудить Гектора. Я закончу это! Ради них! Его мысли были как молнии, рваные, но яростные, и каждое слово было как удар: Элара… Лирия… Гектор… я не сдамся!

Зал ответил на его отчаянный рывок. Синее пламя, что окружало его, вспыхнуло ярче, как сверхновая, заливая всё ослепительным светом. Молнии, бьющие от его руки, стали чаще, их треск был как рёв тысячи гроз, разрывающий воздух. Чёрные панели на стенах, уже покрытые трещинами, начали осыпаться, их осколки падали на пол с глухим стуком, а руны Гектора загорались и гасли, как будто порядок боролся с хаосом. «Механическое сердце» отреагировало, его низкий гул перешёл в пронзительный визг, как будто система достигла критической точки. Левитирующие камни и пыль закружились быстрее, образуя вихри, которые искрились синим, как звёзды, пойманные в бурю. Запах озона стал невыносимо резким, едким, как после удара молнии, и Лирия, стоявшая у стены, прикрыла лицо, чтобы защитить глаза от света.

Лололошка чувствовал, как его тело трещит, как будто его кости готовы были расколоться, его мышцы — порваться. Его рука на панели горела, как будто он держал раскалённый уголь, но он не отпускал. Камень Лирии в его левой руке был как раскалённый гвоздь, впивающийся в его ладонь, но эта боль была его якорем, его спасением. Он видел её, Лирию, её фигуру, её глаза, и её вера была как маяк в этом шторме. Лирия… я не один. Его разум был на грани, его мысли рвались, как паруса в урагане, но он цеплялся за эту цель, за этот ритуал, за этот мир. Я не образец! Я Лололошка! Я сделаю это!

«Лирия!» — его голос, хриплый, сорванный, вырвался из горла, как крик умирающего зверя. Он не знал, услышала ли она, но её имя было как заклинание, как последний удар его воли. Он направил всю свою Искру, весь свой огонь, всю свою ярость в панель, в «механическое сердце». Его зрение было искажено, зал дрожал перед его глазами, но он видел, как свет в центре зала стал ярче, как будто само сердце мира пробуждалось. Его тело дрожало, его дыхание было рваным, но он не останавливался. Он был на грани, балансируя между созиданием и разрушением, между своей волей и пустотой Смотрящего.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, но теперь он трещал по швам, не в силах сдержать эту силу. Лололошка знал, что заплатил цену — его разум был изранен, его душа покрыта шрамами, но он не был побеждён. Его "синяя Искра" была его бунтом, его выбором, его человечностью, и он использовал её, как оружие, чтобы доказать, что он не просто пыль. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он сделал последний рывок, готовый либо завершить ритуал, либо сгореть в его пламени.

Лололошка был на грани. Его правая рука, покрытая светящимися синими узорами, срослась с панелью управления стазисной капсулы, как будто его плоть и металл стали единым целым. Его "синяя Искра" ревела, как дикий зверь, выпущенный из клетки, её жар сжигал его вены, его кости, его душу. Он выжимал из неё всё до последней капли, направляя этот хаотичный, первобытный огонь в механизм Гектора, чтобы пробудить его, чтобы доказать, что он — не просто пылинка, не просто «образец» под ничего не выражающим взглядом Смотрящего. Его левая рука сжимала речной камень Лирии, его гладкая, тёплая поверхность врезалась в его ладонь, и эта боль была единственным, что удерживало его в реальности. Его разум был на пределе, его мысли рвались, как паруса в урагане, но он не останавливался. Я не ничто! Я Лололошка! Я закончу это! Его тело дрожало, его мышцы горели, его глаза, ослепленные синим светом, видели только зал, Лирию, панель, и он толкал, толкал, толкал эту энергию вперёд, как воин, вонзающий копьё в сердце врага.

Зал был ареной хаоса. Синее пламя, вырывающееся из его руки, заливало всё, отбрасывая резкие, дёрганые тени на чёрные панели, покрытые трещинами. Молнии били по стенам, их треск был как рёв тысячи гроз, заглушающий всё — звон падающих инструментов, низкий гул «механического сердца», его собственное хриплое дыхание. Левитирующие камни и пыль кружились в вихрях, искрящихся синим, как звёзды, пойманные в бурю. Запах озона был едким, резким, как после удара молнии, и он забивал лёгкие, заставляя Лололошку кашлять, но он не отпускал. Его рука на панели горела, как будто он держал раскалённый уголь, но он не отпускал. Его "синяя Искра" была его яростью, его бунтом, его человечностью, и он направлял её, как таран, чтобы завершить ритуал, чтобы доказать, что он существует.

И вдруг всё изменилось.

Раздался щелчок. Глубокий, оглушительный, как будто гигантский замок разомкнулся или колоссальный механизм ожил. Звук был не просто звуком — он был физическим, он ударил Лололошку в грудь, как удар молота, отдавшись в его костях, в его сердце, в его разуме. Синий свет, что тек из его руки, внезапно втянулся в панель, как вода в водосток, исчезая с такой скоростью, что Лололошка почувствовал, как его душа опустела, как будто из него вырвали всё, что делало его живым. Его "синяя Искра" не просто утихла — она исчезла, оставив за собой вакуум, пустоту, которая была тяжелее любого груза. Его мышцы, до этого напряжённые до предела, отказали, и его колени с треском ударились о каменный пол, как будто кости раскололись. Его правая рука, ещё мгновение назад горящая, соскользнула с панели, холодная и тяжёлая, как свинец.

И тогда из стазисной капсулы вырвался свет. Не синий, не хаотичный, а чистый, ослепительный белый свет, как волна очищения, заливающая зал. Он был не взрывом, а потоком, мягким, но неумолимым, как прилив, смывающий всё на своём пути. Он стёр синие отблески на стенах, погасил молнии, растворил тени. Левитирующие камни и пыль, до этого кружившиеся в вихрях, плавно опустились на пол, как листья после ветра. Рёв, треск, гул — всё исчезло, сменившись звенящей, почти религиозной тишиной, в которой Лололошка слышал только своё собственное хриплое дыхание, слабое, неровное, как у умирающего. Запах озона сменился чистым, стерильным ароматом, как воздух после сильной грозы, и он был таким свежим, что резал лёгкие.

Лололошка был пуст. Его разум, ещё недавно кричащий от ужаса, от ярости, от решимости, теперь был белым листом, чистым, но пустым. Пусто… тихо… закончилось… — его мысли были не словами, а ощущениями, слабыми, как эхо. Он не мог думать, не мог анализировать, не мог даже понять, удалось ли ему. Его тело было тяжёлым, как будто его залили свинцом, его рука, сжимающая речной камень Лирии, дрожала, но он не чувствовал её тепла. Его глаза, всё ещё открытые, видели зал, но через пелену, как будто он смотрел через мутное стекло. Белый свет «механического сердца» теперь был ровным, стабильным, как пульс пробудившегося мира, но Лололошка не мог почувствовать облегчения. Он был истощён, опустошён, его душа была как выжженная земля, где ещё тлели угли, но уже не было огня.

Его зрение было искажено, но он видел Лирию. Её фигура, размытая, как в тумане, двигалась к нему. Её зелёные глаза, полные страха и решимости, были единственным, что он мог чётко разглядеть. Его разум, пустой и хрупкий, цеплялся за её образ, как утопающий за соломинку. Лирия… — её имя было не мыслью, а инстинктом, последним, что осталось в его голове. Его тело, его душа, его Искра — всё было выжато, но он всё ещё был здесь, всё ещё был Лололошкой, и это было единственным, что имело значение.

Лирия подбежала к нему, её сапоги хрустнули по каменному полу, всё ещё усыпанному пылью и осколками. Её сердце колотилось, её дыхание было рваным, как будто она пробежала километры. Она видела, как Лололошка рухнул на колени, его правая рука, до этого сросшаяся с панелью, безвольно повисла, а его лицо было пустым, как у человека, потерявшего всё. Его глаза, стеклянные, невидящие, смотрели куда-то в пустоту, но в них была искра — слабая, но живая. Он жив. Он сделал это. Её мысли были смесью облегчения и ужаса. Но… какой ценой? Она упала на колени рядом с ним, её руки схватили его за плечи, но он был холодным, как камень, и тяжёлым, как будто его тело отказывалось жить. Она видела его не как героя, а как хрупкого, сломленного человека, которого нужно спасать. «Лололошка…» — её голос был шёпотом, но в нём была вся её вера, вся её решимость. Она сжала его сильнее, как будто могла передать ему своё тепло, свою силу. Я здесь. Я вытащу тебя.

Зал, окружённый чёрными панелями, был теперь тих, как храм после ритуала. Белый свет «механического сердца» заливал всё, его ровное сияние было как дыхание нового мира. Панели, до этого покрытые трещинами, теперь молчали, их руны светились мягко, как звёзды в спокойной ночи. Лололошка знал, что ритуал завершён, но не знал, что это значило. Его тело было пустым, его разум — разбитым, но он был жив. С речным камнем Лирии в руке, с её верой рядом, он лежал на грани, между созиданием и разрушением, между человечностью и пустотой. И в этой тишине, в этой чистоте, он ждал, что будет дальше.

Подглава 4: Пробуждение

Лололошка был пуст. Его тело, рухнувшее на колени, казалось чужим, тяжёлым, как будто его залили свинцом. Холодный, шершавый камень пола врезался в его колени, посылая острые уколы боли через истощённые мышцы, но эта боль была далёкой, приглушённой, как эхо в пустоте. Его правая рука, до этого сросшаяся с панелью управления стазисной капсулы, безвольно повисла, её кожа дымилась, как будто она тлела, но не обожжённая, а покрытая тонкими, сложными синими узорами, которые теперь не светились, а выглядели как татуировки, выжженные под кожей. Его левая рука всё ещё сжимала речной камень Лирии, его гладкая поверхность была единственным, что он чувствовал ясно, но даже её тепло было слабым, как угасающий уголь в холодной золе. Его грудь вздымалась, хриплое, рваное дыхание разрывало тишину, и каждый вдох был как нож, вонзающийся в его лёгкие. Его разум был белым листом, пустым, но звенящим от остаточного ужаса, как колокол, треснувший от слишком сильного удара.

Тишина была абсолютной. Рёв синей Искры, треск молний, гул «механического сердца» — всё исчезло, сменившись звенящей, почти осязаемой пустотой, которая давила на уши, как вакуум. Лололошка слышал только звон в своей голове, высокий, монотонный, как отголосок далёкого крика. Его зрение было мутным, как будто он смотрел через мутное стекло. Белый свет, что залил зал мгновение назад, медленно угасал, как остывающая звезда, возвращая помещение в полумрак, освещённый лишь тусклым светом их фонарей. Левитирующие камни, до этого кружившиеся в вихрях энергии, с глухими, одиночными стуками падали на пол, как мёртвые птицы, их удары отдавались в тишине, как удары сердца умирающего мира. Запах озона, едкий и резкий, сменился тяжёлым ароматом горячего камня и металла, смешанным с запахом пыли, осевшей на пол.

Тихо… всё тихо… я жив?.. получилось?.. Его мысли были медленными, вязкими, как смола, стекающая по стволу дерева. Он не мог думать о Смотрящем, о его ледяном взгляде, о руинах стеклянного города. Он был слишком истощён, его разум был как выжженная пустыня, где не осталось ничего, кроме слабых, тлеющих углей. Его тело дрожало, его мышцы горели от перенапряжения, его рука, до этого горящая, теперь была онемевшей, чужой, как будто она принадлежала кому-то другому. Он чувствовал, как его сердце бьётся, медленно, тяжело, как будто оно тоже устало жить. Его "синяя Искра" была пуста, её огонь угас, оставив только пустоту, вакуум, который был тяжелее любого груза.

Он попытался поднять голову, но она была слишком тяжёлой, как будто его череп наполнили камнями. Его глаза, всё ещё открытые, видели зал, но он был размытым, как картина, смытая дождём. Он видел чёрные панели на стенах, теперь просто тёмные зеркала, их руны потухли, как звёзды на рассвете. Он видел «механическое сердце», его свет больше не пульсировал, а был ровным, холодным, как будто система перешла в новый, неизвестный режим. Он видел Лирию, её фигуру, движущуюся к нему, её зелёные глаза, полные тревоги и решимости, но она была далёкой, как мираж. Лирия… — её имя было не мыслью, а инстинктом, слабым, но живым. Он хотел говорить, но его горло было сухим, как пустыня, и из него вырвался только хрип, слабый, как шёпот ветра.

Лирия стояла у стены, её пальцы сжимали амулет Элдера так сильно, что костяшки побелели. Её сердце колотилось, её дыхание было рваным, как будто она пробежала через лес под обстрелом. Она видела, как белый свет, заливший зал, начал угасать, оставляя после себя полумрак, в котором их фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени. Она видела, как Лололошка рухнул на колени, его правая рука, дымящаяся, соскользнула с панели, а его тело дрожало, как будто готово было развалиться. Его лицо было пустым, его глаза, стеклянные, смотрели в пустоту, но в них была искра — слабая, но живая. Он дышит. Слава лесу, он дышит. Её мысли были как буря, полная облегчения и ужаса. Но что с ним? Он… пустой. Искра… она ушла?

Она бросилась к нему, её сапоги хрустнули по каменному полу, усыпанному пылью и осколками. Она упала на колени рядом с ним, её руки схватили его за плечи, но он был холодным, как камень, и тяжёлым, как будто его тело отказывалось жить. «Лололошка…» — её голос был шёпотом, дрожащим, но полным решимости. Она посмотрела на его руку, ту, что была сросшейся с панелью. Повязка, что скрывала его кожу, истлела, и теперь она видела синие узоры, тонкие, как паутина, выжженные под кожей, как древние руны, но они не светились, а были тёмными, как шрамы. От его руки шёл лёгкий дымок, как от угасающего костра, и этот вид сжал её сердце, как ледяные тиски.

Она посмотрела на стазисную капсулу, её стеклянная поверхность теперь была тёмной, как зеркало, отражающее только полумрак. «Механическое сердце» молчало, его свет был ровным, холодным, как будто оно ждало чего-то, но чего? Получилось? Или… мы проиграли? Её мысли метались, как птицы в клетке. Она не знала, сработал ли ритуал, но знала, что Лололошка заплатил за него всем, что у него было. Она сжала его плечи сильнее, как будто могла передать ему свою силу, свою веру. Ты сделал это. Ты должен был. Я не позволю тебе уйти. Её взгляд вернулся к его лицу, к его глазам, и она увидела в них не героя, а человека, хрупкого, сломленного, но всё ещё живого.

Зал был мёртв. Чёрные панели, до этого трещавшие от молний, теперь были просто тёмными зеркалами, их руны потухли, как угли. Левитирующие камни лежали на полу, как забытые игрушки, их движение прекратилось, как будто энергия, что держала их в воздухе, иссякла. Тишина была гнетущей, как будто сам мир затаил дыхание, ожидая, что будет дальше. Лирия чувствовала, как её собственный страх борется с её решимостью, но она не сдавалась. Она была его якорем, его маяком, и она не позволит ему утонуть в этой пустоте. «Лололошка…» — её голос был чуть громче, но всё ещё дрожал. Она ждала ответа, ждала хоть какого-то знака, что он всё ещё с ней.

Лололошка слышал её, но его разум был слишком слаб, чтобы ответить. Его тело было пустым, его душа — выжженной, но он был жив. Он чувствовал её руки на своих плечах, её тепло, её веру, и это было единственным, что удерживало его от падения в пропасть. Он не знал, сработал ли ритуал, не знал, что ждёт их дальше, но он знал, что он не один. С речным камнем Лирии в руке, с её голосом в ушах, он ждал, затаив дыхание, в этой тишине после бури.

Лирия стояла на коленях рядом с Лололошкой, её руки дрожали, сжимая его холодные, липкие от пота плечи. Его тело было тяжёлым, как будто его залили свинцом, и его хриплое, рваное дыхание было единственным доказательством того, что он всё ещё жив. Зал вокруг них был мёртв, погружён в гнетущую тишину, которая давила на уши, как глубокая вода. Их фонари отбрасывали дрожащие тени на чёрные панели, покрытые трещинами, их руны потухли, как угасшие звёзды. Пол был усыпан пылью и осколками камней, которые, лишённые энергии, лежали неподвижно, как забытые реликвии. Запах горячего камня и металла, смешанный с едким озоном, всё ещё висел в воздухе, но он был слабым, вытесненным холодом, который, казалось, исходил от самой стазисной капсулы, чья гладкая, чёрная поверхность теперь была тёмным зеркалом, отражающим лишь полумрак.

Он дышит. Слава лесу, он дышит. Лирия сжала амулет Элдера, его холодная поверхность врезалась в её ладонь, как якорь, удерживающий её от паники. Её зелёные глаза, полные тревоги, изучали лицо Лололошки. Его кожа была бледной, почти серой, его глаза, стеклянные, смотрели в пустоту, но в них была искра — слабая, но живая. Его правая рука, до этого сросшаяся с панелью, теперь безвольно лежала на полу, её синие узоры, выжженные под кожей, были тёмными, как шрамы, и от неё всё ещё поднимался тонкий дымок, как от угасающего костра. Что с тобой? Что ты видел? Её мысли метались, как птицы в клетке. Она хотела встряхнуть его, заставить его заговорить, но боялась, что одно движение разобьёт его, как хрупкое стекло. «Лололошка…» — её голос был шёпотом, дрожащим, но полным решимости. Она сжала его плечи сильнее, как будто могла передать ему своё тепло, свою силу.

Тишина была абсолютной. Лирия слышала только своё собственное дыхание, быстрое, неровное, и хрип Лололошки, слабый, как шёпот ветра. Звон в её ушах, остаток от рёва бури, был далёким, но настойчивым, как отголосок кошмара. Она чувствовала холод пола под своими коленями, его шершавую поверхность, усыпанную пылью. Её кожа всё ещё покалывала от статического электричества, но жар, что наполнял зал мгновение назад, исчез, сменившись холодом, который, казалось, сочился из самой капсулы. Она бросила взгляд на неё, её чёрная поверхность была неподвижной, но в полумраке она казалась живой, как будто затаила дыхание, ожидая чего-то.

И вдруг раздался звук.

Пронзительное, долгое шипение, как будто воздух вырывался из древней гробницы, разрезало тишину, как нож. Оно было резким, почти болезненным, и Лирия почувствовала, как её сердце замерло, как её дыхание спёрло. Она инстинктивно сжала плечи Лололошки, её пальцы впились в его кожу, но он не отреагировал. Звук был не просто звуком — он был физическим, он ударил её в грудь, как порыв ветра, холодного и стерильного, с лёгкой ноткой антисептика, как будто что-то, запечатанное веками, открылось. Она повернула голову к капсуле, её глаза расширились. Тонкие щели, едва заметные на её гладкой поверхности, начали светиться слабым, белым светом, и из них вырвались струйки белого пара, извивающиеся в свете фонарей, как призрачные змеи. Поверхность капсулы покрылась тонким слоем инея, как будто её коснулся мороз, и этот вид заставил Лирию замереть, её мысли замерли, как будто время остановилось. Что это? Сработало?

Лололошка, чей разум был как выжженная пустыня, почувствовал, как шипение пробилось сквозь звон в его ушах. Оно было как удар, как вспышка, вырвавшая его из ступора. Его глаза, всё ещё мутные, медленно сфокусировались, и он увидел зал, но через пелену, как будто смотрел через мутное стекло. Он видел Лирию, её лицо, её зелёные глаза, полные тревоги, и этот образ был как маяк в его пустоте. Его тело было тяжёлым, его мышцы дрожали, его рука, сжимающая речной камень, была онемевшей, но он чувствовал её тепло, слабое, но реальное. Он попытался вдохнуть, но его лёгкие горели, как будто он дышал раскалённым воздухом. Тихо… всё тихо… Его мысли были медленными, вязкими, но шипение было как молния, разрезавшая его разум. Он повернул голову к капсуле, его шея скрипнула, как ржавый механизм, и он увидел пар, извивающийся в свете фонарей, и иней, покрывающий её поверхность.

И тогда раздался второй звук.

Глубокий, хриплый, судорожный вдох, как будто лёгкие, не дышавшие веками, пытались наполниться воздухом. Он был не громким, но оглушающим, как будто весь мир затаил дыхание, чтобы услышать его. Звук был жутким, как хрип умирающего, но в нём была жизнь, слабая, но настоящая. Лирия почувствовала, как её сердце пропустило удар, как её кожа покрылась мурашками. Она посмотрела на Лололошку, и их взгляды встретились — его глаза, всё ещё стеклянные, но теперь с искрой осознания, её глаза, полные шока и благоговейного ужаса. Он… дышит… — его мысль была простой, ошеломлённой, как будто он не мог поверить в то, что слышал. Сработало… О, леса… сработало! — её разум замер, её дыхание остановилось, и она сжала его плечи так сильно, что её пальцы побелели.

Зал был неподвижным, как храм после ритуала. Струйки пара, вырывающиеся из щелей капсулы, медленно рассеивались, их белёсое сияние угасало в полумраке. Иней на её поверхности таял, капли воды стекали на пол, их тихий стук был единственным звуком, нарушающим тишину после вдоха. Лирия чувствовала, как холодный порыв воздуха, вырвавшийся из капсулы, ударил ей в лицо, его стерильный запах был резким, с ноткой неизвестных химикатов, как будто она вдохнула воздух другого мира. Она посмотрела на Лололошку, его лицо было всё ещё бледным, его дыхание — рваным, но в его глазах была жизнь, слабая, но упрямая. Ты сделал это. Её мысли были как молитва, как клятва. Ты заплатил цену, но ты сделал это.

Лололошка не мог говорить, его горло было сухим, как пустыня, но он чувствовал её руки, её тепло, её веру. Его разум был хрупким, как стекло, но этот звук — этот вдох — был как молот, разбивший его ступор. Он не знал, что ждёт их дальше, не знал, кто или что пробудилось в капсуле, но он знал, что их жертва не была напрасной. Он сжал речной камень Лирии, его тепло было слабым, но оно было его якорем. Их взгляды снова встретились, и в этот момент, в этой тишине, в этом ожидании, они были вместе, разделяя шок, надежду и страх перед тем, что должно было последовать.

Тишина в зале была гнетущей, как затишье перед бурей, что собирается на горизонте. Полумрак, пронизанный дрожащими лучами фонарей Лирии и Лололошки, отбрасывал длинные, зловещие тени на чёрные панели, покрытые трещинами. Пол был усыпан пылью и осколками камней, которые, лишённые энергии, лежали неподвижно, как кости забытого мира. Запах холодного пара, стерильный, с лёгкой ноткой антисептика, всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с тяжёлым ароматом горячего камня и металла. Лирия стояла на коленях рядом с Лололошкой, её руки сжимали его холодные, липкие от пота плечи, её зелёные глаза были полны тревоги и надежды. Лололошка, истощённый, едва держался, его тело дрожало, его правая рука, покрытая тёмными синими узорами, всё ещё слегка дымилась, как угасающий костёр. Его лицо было бледным, почти серым, его глаза, стеклянные, смотрели в пустоту, но в них тлела искра жизни, слабая, но упрямая.

Стазисная капсула, чья чёрная поверхность теперь была покрыта тонким слоем инея, стояла в центре зала, как алтарь, окружённый тишиной. Её передняя панель, отъехавшая с шипением, выпустила облако холодного пара, которое рассеялось, оставив в полумраке тёмный силуэт. Лирия почувствовала, как её сердце замерло, её дыхание спёрло. Это он. Гектор. Он жив. Её мысли были как молитва, полная благоговения и надежды. Она видела в этом силуэте спасителя, легендарного мага, чьи голограммы вдохновляли её, чьи чертежи привели их сюда. Мы сделали это. Теперь всё будет по-другому. Он поможет нам. Он спасёт нас. Она сжала плечи Лололошки, её пальцы дрожали, но её взгляд был прикован к капсуле, к фигуре, что начала медленно подниматься.

Лололошка, чей разум был как выжженная пустыня, чувствовал, как её руки удерживают его, как её тепло пытается пробиться сквозь его пустоту. Его зрение было мутным, как будто он смотрел через мутное стекло, но он видел силуэт в капсуле, видел, как он шевелится, как будто пробуждаясь ото сна, длившегося века. Его мысли были медленными, вязкими, как смола. Он слаб. Дезориентирован. Его аналитический ум, несмотря на истощение, цеплялся за детали: фигура двигалась медленно, её движения были скованными, как у человека, заново учащегося ходить. Стазис… он не прошёл бесследно. Но за этим наблюдением скрывалась тревога, зловещее предчувствие, которое он не мог объяснить. Что-то не так…

Фигура сделала первый шаг из капсулы. Её сапоги, покрытые инеем, скрипнули по каменному полу, звук был тихим, но в этой тишине он был как удар молота. Гектор — это был он, Лирия узнала его сразу, — выглядел так же, как в последней голограмме: высокий, с сединой в тёмных волосах, с морщинами усталости, вырезанными на его лице. Но теперь его кожа была бледной, почти восковой, как у статуи, выточенной из мрамора. Его глаза, мутные, как будто покрытые пеленой, пытались сфокусироваться, их взгляд был пустым, но в них мелькали искры, как будто разум боролся за возвращение. Его тёмная мантия, строгая, но покрытая тонким слоем инея, шуршала, когда он двигался, её подол оставлял влажные следы на полу. Его дыхание было хриплым, затруднённым, как будто лёгкие, не дышавшие веками, всё ещё учились втягивать воздух.

Гектор остановился, его ноги дрожали, как будто земля под ним была чужой. Он медленно поднял руки, его пальцы, длинные и тонкие, были покрыты инеем, который осыпался, как снег, когда он сжал их в кулаки. Он смотрел на свои руки, как будто не узнавал их, как будто они принадлежали кому-то другому. Его лицо, искажённое смятением, было как маска, скрывающая бурю внутри. Он повернул голову, его взгляд скользнул по залу, по чёрным панелям, по верстакам, заваленным инструментами и чертежами. Его пальцы коснулись одного из верстаков, провели по пыльной поверхности, как будто он пытался вспомнить, как будто эти предметы были нитями, связывающими его с прошлым. Лирия почувствовала, как её сердце сжалось от благоговения. Это его лаборатория. Его мир. Он вернулся.

Лололошка, всё ещё на коленях, смотрел на Гектора через пелену усталости и боли. Его тело было тяжёлым, его мышцы горели, его правая рука, дымящаяся, была как чужая, онемевшая, но он видел Гектора, видел его движения, его смятение. Он не в порядке. Он не готов. Его мысли были как осколки, рваные, но острые. Он видел, как Гектор оглядывает зал, как его глаза, мутные, но цепкие, ищут что-то, что могло бы дать ему ответы. Лололошка чувствовал, как холодный воздух, всё ещё пропитанный стерильным запахом антисептика, касается его лица, но он не мог отвести взгляд от Гектора. Что-то не так…

И тогда Гектор увидел его.

Его взгляд, до этого блуждающий, остановился на Лололошке, и в этот момент тишина стала ещё тяжелее, как будто воздух сгустился, стал вязким. Гектор смотрел на него, его глаза, всё ещё мутные, начали сужаться, как будто он пытался разглядеть что-то, что было за пределами реальности. Лололошка почувствовал, как его сердце пропустило удар, как его дыхание спёрло. Взгляд Гектора не был благоговейным, не был благодарным. Он был холодным, почти механическим, как будто он видел не человека, а проблему, а угрозу. Лололошка, слишком истощённый, чтобы двигаться, почувствовал, как его кожа покрывается мурашками, как будто этот взгляд был эхом того, что он видел в руинах стеклянного города.

Гектор перевёл взгляд на правую руку Лололошки. Её синие узоры, теперь тёмные, как шрамы, всё ещё слегка дымились, и этот вид заставил Гектора замереть. Его лицо, до этого смятённое, стало жёстким, его губы сжались в тонкую линию. Для Гектора, чьё последнее воспоминание было о войне с Варнером, о его хаотичной, дикой магии, эти узоры были как сигнал, как предупреждение. Его пальцы, всё ещё покрытые инеем, сжались сильнее, и тихий скрип его суставов был единственным звуком в зале. Лирия, всё ещё держащая Лололошку за плечи, почувствовала, как её надежда начинает трещать, как тонкий лёд. Он смотрит на него… но почему так? Её мысли были полны смятения, её благоговение начало сменяться зловещим предчувствием.

Лололошка смотрел в глаза Гектора, и в них он видел не спасителя, а человека, чей разум был полем битвы. Он не знает, кто я. Он видит… угрозу. Его мысли были как искры в темноте, слабые, но острые. Он хотел говорить, хотел объяснить, но его горло было сухим, его голос — лишь хрип. Лирия сжала его плечи, её тепло было единственным, что удерживало его в реальности, но даже оно не могло заглушить нарастающий страх. Гектор сделал шаг вперёд, его мантия шуршала по полу, и этот звук был как шепот судьбы, зловещий и неизбежный. Зал, окружённый чёрными панелями, был как сцена, где их триумф вот-вот должен был обернуться катастрофой.

Тишина в зале была хрупкой, как стекло, готовое треснуть под малейшим давлением. Полумрак, пронизанный дрожащими лучами фонарей Лирии и Лололошки, отбрасывал длинные, зловещие тени на чёрные панели, покрытые трещинами. Пол был усыпан пылью и осколками камней, неподвижных, как мёртвые реликвии. Запах холодного пара, стерильный, с лёгкой ноткой антисептика, всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с тяжёлым ароматом горячего камня и металла. Лирия стояла на коленях рядом с Лололошкой, её руки сжимали его холодные, липкие от пота плечи, её зелёные глаза были полны благоговения и надежды, но теперь в них начинал проступать страх. Лололошка, истощённый, едва держался, его тело дрожало, его правая рука, покрытая тёмными синими узорами, всё ещё слегка дымилась, как угасающий костёр. Его лицо было серым, его глаза, стеклянные, смотрели на Гектора, который стоял перед ними, высокий, с сединой в тёмных волосах, в мантии, покрытой инеем.

Гектор был как призрак, вырванный из своего времени. Его кожа, бледная, почти восковая, блестела в тусклом свете фонарей, его мутные глаза, всё ещё пытающиеся сфокусироваться, скользили по залу, по верстакам, по чертежам на стенах, как будто он искал нити, связывающие его с прошлым. Его движения были скованными, его суставы скрипели, как ржавые механизмы, а его хриплое дыхание было единственным звуком, нарушающим тишину. Лирия смотрела на него, её сердце колотилось, её мысли были полны надежды. Это он. Гектор. Легенда. Мы сделали это. Она видела в нём спасителя, того, кто повернёт их борьбу вспять, кто даст ответы, кто остановит хаос Варнера. Он здесь. Теперь всё будет по-другому. Её пальцы сжали плечи Лололошки, её тепло было как попытка удержать его в реальности, но её взгляд был прикован к Гектору, к его фигуре, к его смятению.

Лололошка, чей разум был как выжженная пустыня, чувствовал её руки, её тепло, но его глаза были прикованы к Гектору. Его зрение было мутным, как будто он смотрел через мутное стекло, но он видел детали: бледность Гектора, его неуверенные движения, его мантию, покрытую инеем, который осыпался, как снег, когда он шевелился. Он слаб. Он не в порядке. Его мысли были медленными, вязкими, но острыми, как осколки. Он видел, как Гектор коснулся верстака, как его пальцы, длинные и тонкие, провели по пыльной поверхности, как будто он пытался вспомнить, кто он, где он, сколько времени прошло. Стазис… он изменил его. Что-то не так… Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся, медленно, тяжело, как будто оно тоже устало жить. Его правая рука, дымящаяся, была онемевшей, чужой, но он не мог отвести взгляд от Гектора.

И тогда взгляд Гектора изменился.

Его глаза, до этого мутные, блуждающие, резко сфокусировались, как будто кто-то зажёг в них холодный, яростный огонь. Его лицо, уставшее, смятённое, исказилось, морщины углубились, губы сжались в тонкую, жёсткую линию. Он смотрел на Лололошку, но это был не взгляд спасителя, не взгляд союзника. Это был взгляд, полный ненависти, боли, предательства, как будто он видел не человека, а призрак своего прошлого, своего врага. Лирия почувствовала, как её надежда треснула, как тонкий лёд. Нет… не может быть… Её мысли были полны шока, отрицания. Почему он так смотрит? Мы же спасли его! Она сжала плечи Лололошки сильнее, её пальцы задрожали, её зелёные глаза расширились, когда она увидела, как Гектор сделал шаг вперёд, его мантия шуршала по полу, как шепот судьбы.

Лололошка почувствовал, как его сердце пропустило удар, как его дыхание спёрло. Взгляд Гектора был как удар, как ледяной клинок, вонзающийся в его душу. Варнер… он думает, я… с ним? Его разум, туманный от истощения, пытался осмыслить происходящее, но он был слишком слаб, чтобы понять, чтобы защититься. Он видел, как глаза Гектора сузились, как в них загорелся огонь, не тёплый, а холодный, как звезда, готовая взорваться. Искра… он видит Искру… Его правая рука, покрытая синими узорами, всё ещё дымилась, и этот дым, тонкий, как призрак, был как сигнал, как предупреждение для Гектора, чьё последнее воспоминание было о войне, о хаосе, о дикой магии Варнера, разрушившей всё, что он любил.

Гектор поднял руку, и в ней вспыхнула белая энергия, яркая, чистая, как клинок, выкованный из света. Она контрастировала с синими узорами на руке Лололошки, с их тёмным, хаотичным узором, и эта энергия была как приговор. Воздух в зале стал ледяным, как будто сама аура Гектора заморозила его. Лирия почувствовала, как по её коже пробежали мурашки, как её дыхание стало видимым, как пар в холодном воздухе. Лололошка, слишком слабый, чтобы двигаться, почувствовал, как этот холод проникает в его кости, как будто его снова коснулся взгляд Смотрящего. Чертежи на стенах, покрытые рунами Гектора, начали светиться ярче, как будто его магия откликалась на его гнев. «Механическое сердце», до этого молчавшее, издало тревожный, диссонирующий гул, как будто оно чувствовало надвигающуюся бурю.

«Ты...» — голос Гектора был не голосом мудреца, а низким, гортанным рычанием, как у раненого зверя, готового кинуться на врага. Это слово было не вопросом, а обвинением, приговором, полным ненависти, боли, предательства. Оно разрезало тишину, как молния, и Лирия почувствовала, как её сердце сжалось, как её надежда рухнула. Почему? Мы же спасли его! Он должен был нам помочь! Её мысли были криком, но её горло было сдавлено, её голос — лишь шёпот. Она посмотрела на

Лололошку, его лицо было маской шока и непонимания, его глаза, всё ещё стеклянные, были полны ужаса, но не от страха за себя, а от осознания, что их триумф обернулся катастрофой.

Лололошка смотрел в глаза Гектора, и в них он видел не спасителя, а человека, чей разум был полем битвы, где последние воспоминания о войне с Варнером столкнулись с реальностью. Он думает, я враг… Его мысли были как искры, слабые, но острые. Он хотел говорить, хотел объяснить, но его тело было слишком тяжёлым, его горло — слишком сухим. Он был беззащитен, предан, и этот взгляд, эта белая энергия в руке Гектора были как нож, занесённый над ним. Лирия сжала его плечи, её тепло было единственным, что удерживало его в реальности, но даже оно не могло заглушить нарастающий страх.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как сцена, где их надежда, их жертва, их борьба рухнули в одно мгновение. Гектор сделал ещё один шаг, его белая энергия вспыхнула ярче, и её свет отразился в глазах Лололошки, как звезда, готовая поглотить его. Лирия смотрела на него, её благоговение сменилось ужасом, её вера — отчаянием. Их триумф был мёртв, и перед ними стоял не спаситель, а судья, чей гнев был как буря, готовая уничтожить всё.

Блок 1: Атака из прошлого

Тишина, накрывшая главный зал лаборатории после бури, была не покоем, а вакуумом. Она давила на барабанные перепонки с такой силой, что казалось, будто сам воздух превратился в свинец. Последние отголоски синего пламени, что ещё мгновение назад ревело, разрывая реальность, впитались в древний камень, оставив после себя лишь едкий, металлический привкус озона на языке и запах палёной плоти.

Лололошка стоял на коленях, его тело было лишено веса, словно гравитация решила на время забыть о его существовании. Каждый вдох давался с трудом, воздух со свистом входил в обожжённые лёгкие, царапая горло, как битое стекло. Его правая рука, та, что стала проводником для ярости Искры, безвольно свисала вдоль тела. Кожа на ней была покрыта сложной вязью потемневших, дымящихся узоров — шрамов, оставленных чистой энергией. Они не кровоточили, но пульсировали тупой, глубинной болью, которая эхом отдавалась в каждом нервном окончании.

Он поднял голову. Движение было медленным, тягучим, как во сне, где ты пытаешься бежать, но ноги увязают в болоте. Его взгляд, затуманенный истощением, сфокусировался на фигуре, возвышающейся над ним.

Гектор.

Человек, ради которого они прошли через кристаллические леса, через безумие Каменного Ручья, через собственные кошмары. Он стоял в облаке холодного пара, который лениво стекал с открытой стазисной капсулы, окутывая его ноги призрачным туманом. Его мантия, строгая и тёмная, была покрыта тончайшим слоем инея, который искрился в белом свете «механического сердца», словно алмазная пыль.

Гектор сделал шаг вперёд. Звук его сапога, ударившегося о каменный пол, прозвучал как выстрел в пустом храме. Он двигался скованно, рывками, словно марионетка, чьи нити запутались. Века неподвижности сковали его мышцы, но не его волю. Он поднял руки к лицу — бледные, почти прозрачные пальцы, дрожащие от холода, который шёл не снаружи, а изнутри, из самой его души, замороженной во времени. Он смотрел на свои ладони с выражением глубокого, болезненного непонимания, словно не мог поверить, что они всё ещё материальны.

Лололошка попытался улыбнуться. Это была жалкая, слабая попытка — уголок губ едва дёрнулся. Он хотел сказать: «Мы сделали это. Вы свободны». Он хотел увидеть в глазах легендарного инженера благодарность, мудрость, то самое тепло, которое он видел в голограммах. Он искал союзника. Он искал отца, которого у него никогда не было, наставника, который объяснит ему, кто он такой.

Но когда Гектор опустил руки и его взгляд встретился с взглядом Лололошки, улыбка умерла, так и не родившись.

Глаза Гектора были страшными. В них не было ни мудрости веков, ни радости пробуждения. Сначала в них плескалась мутная пелена дезориентации — серый туман человека, вырванного из небытия. Но затем, словно искра, упавшая в бочку с порохом, этот туман рассеялся, уступая место чему-то острому, холодному и абсолютному.

Взгляд Гектора скользнул по залу. Он увидел трещины на идеальных чёрных панелях — шрамы, оставленные синей Искрой. Он увидел хаос, разбросанные инструменты, пыль, поднятую вихрем. Он увидел разрушение порядка, который он так тщательно создавал. И, наконец, его взгляд вернулся к Лололошке. К его дымящейся руке. К остаточным следам той дикой, необузданной, синей энергии, которая всё ещё фонила вокруг парня, как радиация.

Для Гектора не прошло столетий. Для него прошла одна секунда. Секунда назад он закрыл глаза, видя, как его мир рушится под натиском безумной магии Варнера. Секунда назад он видел, как порядок превращается в хаос, как логика уступает место безумию. И теперь, открыв глаза, он видел перед собой источник этого хаоса.

Лицо Гектора исказилось. Это была не просто гримаса гнева — это была маска древней, застарелой боли, которая мгновенно трансформировалась в ярость. Морщины у глаз углубились, губы побелели и сжались в тонкую линию, обнажая зубы в зверином оскале.

Это было лицо человека, который проснулся в кошмаре и обнаружил, что монстр сидит у его изголовья.

— Ты... — выдохнул Гектор.

Его голос был хриплым, сухим, как шелест мёртвых листьев, но в нём звенела сталь. Это слово не было вопросом. Это было обвинение. Приговор.

Лололошка почувствовал, как холод, куда более страшный, чем холод Смотрящего, сковал его сердце. Он попытался поднять здоровую руку в жесте примирения, в жесте защиты, но его тело отказалось повиноваться. Он был парализован этим взглядом, этой концентрированной ненавистью, которая лилась на него волнами.

— Гектор... — прохрипел Лололошка, его голос сорвался.

— Мы... мы спасли...

Гектор не слушал. Он не слышал. В его ушах всё ещё гремели взрывы той войны, которую он проиграл. Он видел перед собой не измождённого юношу, спасшего его жизнь. Он видел агента Варнера. Он видел порождение Пустоты. Он видел ту самую «дикую магию», которая убила его дочь, уничтожила его друзей и отравила его мир. Синий отблеск на руке

Лололошки был для него красной тряпкой, сигналом тревоги, воющим в его воспалённом мозгу.

Гектор поднял правую руку. Движение было резким, властным. Воздух вокруг его ладони задрожал, искажаясь, как над костром. Но это был не огонь. Это был свет. Чистый, ослепительно белый, геометрически совершенный свет. Он начал собираться в его ладони, уплотняясь, формируя идеальную сферу, гудящую от напряжения. Это была магия порядка, магия инженера — холодная, расчётливая, смертоносная.

Атмосфера в зале изменилась мгновенно. Если раньше здесь пахло озоном после грозы, то теперь воздух стал сухим и наэлектризованным до предела. Волосы на затылке Лололошки встали дыбом. Он чувствовал, как давление магии Гектора прижимает его к полу, вдавливает в холодный камень. Это была сила, не знающая сомнений. Сила, которая не задаёт вопросов.

Лололошка смотрел в глаза Гектора и видел в них своё отражение — маленькое, жалкое, искажённое ужасом. Он видел, как зрачки мага сузились в точки, фокусируясь на нём, как на мишени. В этом взгляде не было ничего человеческого. Только логика уничтожения. Ошибка системы должна быть устранена. Вирус должен быть стёрт.

— Ты... — повторил Гектор, и на этот раз его голос набрал силу, загремел под сводами зала, отражаясь от чёрных панелей.

— Ты принёс это сюда. Ты осквернил мой храм.

Белая сфера в его руке вспыхнула ярче, её свет стал невыносимым, выжигая тени, превращая зал в монохромное полотно из света и тьмы. Лололошка зажмурился, инстинктивно сжимаясь в комок, ожидая удара. Он чувствовал себя преданным. Вся его борьба, вся его боль, жертва Лирии, его собственная искалеченная душа — всё это было брошено на чашу весов, и теперь эти весы готовы были раздавить его.

Он не был героем. В глазах Гектора он был чудовищем. И самое страшное было в том, что в глубине души, там, где всё ещё шептал голос Междумирца, Лололошка на долю секунды поверил ему. Может быть, он действительно ошибка? Может быть, он заслужил этот суд?

Гектор сделал ещё один шаг. Иней с его мантии осыпался, хрустя под сапогами. Он возвышался над Лололошкой, как мстительный призрак, вернувшийся с того света не ради спасения, а ради кары. Его лицо было застывшей маской гнева, прекрасной и ужасной в своей симметрии.

— Хаос... — выплюнул Гектор, и слово это прозвучало как проклятие.

— Должен быть уничтожен.

Белая энергия в его руке достигла критической массы. Она гудела, требуя выхода. Лололошка, не в силах пошевелиться, смотрел на эту ослепительную смерть, и в его угасающем сознании билась только одна мысль: «Почему?».

Это был не конец пути. Это был тупик. И стена в этом тупике была сделана из чистого, безжалостного света.

Воздух в зале сгустился, став плотным и вязким, как перед ударом молнии. Белая сфера в руке Гектора пульсировала, издавая низкий, вибрирующий гул, который резонировал с костями, заставляя зубы ныть. Это был не просто свет — это была спрессованная, математически выверенная ярость, заключённая в идеальную геометрическую форму.

Лололошка смотрел на эту ослепительную точку, и время для него растянулось, превратившись в бесконечную секунду. Он видел каждую деталь: как иней на мантии

Гектора тает, превращаясь в пар, как напряглись мышцы на его шее, как зрачки сузились до микроскопических точек. Он видел свою смерть. Она была не чёрной, как Пустота, и не синей, как его Искра. Она была белой. Абсолютной.

— Исчезни, — прошептал Гектор.

Его пальцы разжались.

Сфера сорвалась с ладони не как снаряд, а как луч. Это было мгновенное, беззвучное расширение света, который прорезал пространство, игнорируя сопротивление воздуха. Лололошка не успел подумать. Его тело, ведомое инстинктом, который был старше его памяти, старше его имени, дёрнулось само.

Он не встал — на это не было сил. Он просто рухнул вбок, перекатываясь по холодному камню, сдирая кожу на локтях. Движение было неуклюжим, отчаянным, похожим на падение подкошенной куклы.

В то место, где он стоял долю секунды назад, ударил луч.

Звук пришёл позже. Это был не взрыв, а резкий, сухой треск, словно гигантский хлыст ударил по камню. Запах озона мгновенно заполнил лёгкие, вытесняя кислород. Вспышка была такой яркой, что Лололошка, даже зажмурившись, увидел инвертированный силуэт зала на внутренней стороне век.

Ударная волна, плотная и горячая, швырнула его дальше, протащив по полу. Он врезался плечом в основание одного из верстаков, и боль пронзила его тело, выбивая воздух. Инструменты посыпались сверху, звеня, как похоронные колокольчики.

Лололошка открыл глаза, моргая, пытаясь прогнать цветные пятна, пляшущие перед взором. Там, где он только что стоял на коленях, в полу дымилась борозда. Она была идеально ровной, словно вырезанной лазером, глубиной в ладонь. Камень по краям оплавился, превратившись в стекловидную массу, которая светилась тусклым красным светом.

Это была не магия стихий. Это была хирургия. Гектор не хотел разрушить зал. Он хотел вырезать опухоль.

Лололошка попытался вдохнуть, но закашлялся от едкого дыма. Его правая рука, та, что ещё недавно была проводником Искры, теперь висела плетью, онемевшая и бесполезная.

Он чувствовал себя муравьём, на которого навели увеличительное стекло в солнечный день.

Гектор не сдвинулся с места. Он стоял там же, у капсулы, его рука всё ещё была вытянута, и на кончиках пальцев плясали остаточные разряды белой энергии. Он медленно повернул голову, его взгляд нашёл Лололошку, скорчившегося у верстака. В этом взгляде не было торжества. Только холодная, механическая решимость довести дело до конца.

— Ты быстр, — сказал Гектор. Его голос был ровным, лишённым эмоций, как отчёт о проделанной работе.

— Для хаоса. Но хаос всегда проигрывает порядку. Это закон.

Он снова поднял руку. Воздух снова загудел, собираясь в новую сферу, ещё более яркую, ещё более смертоносную.

Лололошка попытался пошевелиться, но его ноги не слушались. Он был пуст. Его Искра молчала, спрятавшись глубоко внутри, напуганная этой стерильной мощью. Он смотрел на Гектора и понимал: второй раз ему не увернуться.

Это был конец. Не в бою с монстром, не в пасти Пустоты, а от руки того, кого он спас. Ирония была горькой, как пепел на губах.

Свет в руке Гектора разгорался, готовясь поставить точку в уравнении, которое он считал ошибочным.

Время сжалось до одной пульсирующей точки — белой сферы в руке Гектора. Она гудела, как рассерженный улей, набирая мощь, достаточную, чтобы испарить камень, не говоря уже о человеческой плоти. Лололошка, прижатый к полу невидимой тяжестью страха и истощения, смотрел на эту смерть широко раскрытыми глазами. Он не мог пошевелиться.

Его тело, предавшее его, было лишь мешком с костями, ожидающим приговора.

Но прежде чем свет сорвался с пальцев мага, произошло нечто, нарушившее холодную геометрию казни.

Тень метнулась через зал. Не бесплотная, не призрачная, а живая, тёплая, пахнущая потом, пылью и отчаянием.

Лирия.

Она не бежала — она летела, игнорируя боль в раненой ноге, игнорируя инстинкт самосохранения, который кричал ей остановиться. Она бросила свой арбалет — единственное оружие, способное хоть как-то навредить магу, — и он с глухим стуком ударился о пол, бесполезный кусок дерева и металла. Ей не нужно было оружие. Ей нужно было тело.

Она влетела в пространство между Гектором и Лололошкой, как птица, бросающаяся на стекло. Её сапоги прочертили борозды в пыли, когда она затормозила, раскинув руки в стороны, словно пытаясь обнять пустоту, словно пытаясь стать больше, шире, чтобы закрыть собой того, кто лежал позади.

— Стойте! — её крик был не просьбой, не мольбой. Это был приказ, вырванный из горла вместе с воздухом. Он эхом отразился от чёрных панелей, смешиваясь с гулом магии.

— Не смейте!

Гектор не опустил руку. Сфера света всё ещё гудела в его ладони, готовая сорваться. Но его взгляд, холодный и расчётливый, дрогнул. В его уравнении появилась переменная, которую он не учёл. Живой щит.

Лирия стояла перед ним, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, волосы, выбившиеся из косы, прилипли к мокрому лбу. Она была маленькой по сравнению с величием зала и мощью мага, но в этот момент она казалась огромной. Её зелёные глаза горели не страхом, а яростью — яростью матери, защищающей дитя, яростью воина, защищающего брата.

Она чувствовала жар, исходящий от магии Гектора. Он опалял её кожу, сушил губы, заставлял волоски на руках встать дыбом. Она знала, что если он выстрелит, она умрёт. Исчезнет. Превратится в пепел, который даже не успеет коснуться пола. Но она не сдвинулась ни на дюйм.

— Отойди, — голос Гектора был тихим, но он резал воздух, как скальпель.

— Ты не понимаешь, что защищаешь.

— Я понимаю! — выкрикнула она, и её голос сорвался на хрип.

— Я защищаю того, кто вернул вас! Того, кто рискнул всем, чтобы вы могли стоять здесь и дышать!

Она сделала шаг вперёд, навстречу смерти. Это было безумие. Это было самоубийство. Но это была единственная правда, которую она знала.

— Посмотрите на него! — она ткнула пальцем назад, не оборачиваясь.

— Посмотрите! Это не монстр Варнера! Это мальчишка, который едва стоит на ногах! Он сжёг себя, чтобы запустить ваше сердце!

Гектор моргнул. Белый свет в его руке на мгновение потускнел, словно его концентрация дала трещину. Он перевёл взгляд с Лирии на Лололошку, скорчившегося у верстака. Он увидел не только синие шрамы магии, но и кровь на его одежде, грязь на лице, дрожь истощённого тела. Он увидел слабость. Хаос Варнера никогда не был слабым. Он был всепоглощающим, высокомерным, бесконечным. А это... это было человеческим.

— Он... — начал Гектор, и в его голосе впервые прозвучало сомнение.

— Он спас меня! — перебила Лирия, её голос звенел от напряжения.

— Он открыл вашу гробницу! Он решил ваши загадки! Не силой, а умом! Вы, великий инженер, вы должны это видеть!

Она шагнула ещё ближе, так близко, что могла бы коснуться его мантии. Она смотрела ему в глаза, и в её взгляде не было ни капли почтения к легенде. Только вызов.

— Если вы хотите убить его, — прошептала она, и этот шёпот был громче любого крика, — вам придётся сначала убить меня. И тогда вы станете тем, с кем боролись. Вы станете убийцей.

Тишина вернулась в зал. Но теперь она была другой. Не вакуумом перед взрывом, а звенящей паузой, в которой решалась судьба. Белая сфера в руке Гектора всё ещё гудела, но её свет перестал быть ослепляющим. Он стал мягче, неувереннее.

Лирия стояла, раскинув руки, живой крест на пути гнева. Она чувствовала, как пот стекает по спине, как дрожат колени, но она знала: она не уйдёт. Она стала щитом из плоти и веры, и этот щит был прочнее любой магии.

Лололошка смотрел на её спину, на её напряжённые плечи, и чувствовал, как что-то тёплое и болезненное разливается в груди. Он не был один. Впервые за всё время в этом чужом, враждебном мире, он был по-настоящему не один. И это осознание дало ему силы сделать вдох. Первый настоящий вдох за всё это время.

Время в зале, казалось, застыло, пойманное в ловушку между ударом сердца и вспышкой магии. Белая сфера в руке Гектора гудела, как высоковольтная линия, её свет отражался в расширенных зрачках Лирии, превращая их в два крошечных солнца. Она стояла, раскинув руки, её грудь тяжело вздымалась, а каждый мускул был напряжён до предела, готовый принять удар, который должен был предназначаться не ей.

Гектор не опустил руку. Но он и не выстрелил.

Его взгляд, холодный и острый, как скальпель, скользнул по фигуре девушки. Он видел её шрамы, её потрёпанную одежду, её дрожащие, но упрямые руки. Он видел в ней не врага, а препятствие. Досадную помеху в уравнении, которое должно было быть решено.

— Отойди, дитя, — произнёс он.

Его голос был тихим, но в этой тишине он звучал громче грома. Это был не приказ генерала и не угроза злодея. Это был голос учёного, который объясняет ребёнку, почему нельзя трогать оголённый провод. В нём не было гнева, только ледяная, абсолютная уверенность в своей правоте.

— Ты не видишь, что это такое? — продолжил он, и его взгляд, минуя Лирию, впился в Лололошку, который пытался приподняться на локтях за её спиной.

— Это не человек. Это сосуд.

Гектор сделал шаг вперёд, и свет в его руке пульсировал в такт его словам.

— Я видел это раньше. Я видел, как эта сила пожирает города. Я видел, как она превращает друзей в монстров, а мечты — в пепел. Это хаос. Это Гниль в человеческом обличье.

Он говорил не с Лирией. Он говорил с призраками своего прошлого. В его глазах отражался не этот зал, а горящий Арнир, кричащие люди и Варнер, смеющийся на руинах мира. Для Гектора Лололошка был не юношей, спасшим его, а символом всего, что он ненавидел и боялся. Ошибкой в коде мироздания, которую нужно исправить.

— Ты думаешь, ты спасаешь его? — Гектор покачал головой, и в этом жесте было столько усталой горечи, что Лирия невольно вздрогнула.

— Ты спасаешь болезнь. Ты защищаешь опухоль, которая убьёт тебя, как только наберёт силу.

Лирия чувствовала, как страх ледяными пальцами сжимает её горло. Она слышала логику в его словах, железную, несокрушимую логику человека, который видел конец света. Но она также чувствовала тепло за своей спиной — тепло живого человека, который только что рискнул всем ради неё.

— Вы ошибаетесь, — прошептала она, и её голос дрожал, но не ломался.

— Вы смотрите, но не видите.

Гектор нахмурился. Его брови сошлись на переносице, создавая глубокую складку. Он не привык, чтобы с ним спорили. Особенно те, кто не понимал природы вещей.

— Я вижу суть, — отрезал он.

— А суть в том, что хаос нельзя контролировать. Его можно только уничтожить.

Сфера в его руке вспыхнула ярче, её гул стал выше, пронзительнее. Воздух вокруг Лирии нагрелся, запахло озоном и палёными волосами. Она знала, что у неё остались секунды.

Секунды, чтобы пробиться сквозь броню его травмы, сквозь стену его убеждений.

Она не могла победить его магией. Она не могла победить его силой. У неё было только одно оружие. Правда.

— Посмотрите на его руки! — крикнула она, делая шаг навстречу свету, навстречу смерти.

— Посмотрите на ожоги! Это не метки хаоса! Это цена! Цена, которую он заплатил, чтобы открыть вашу чертову дверь!

Гектор замер. Его взгляд невольно опустился. Он увидел руку Лололошки, которая бессильно лежала на полу. Он увидел почерневшую кожу, увидел странные, геометрически правильные узоры шрамов, которые не были похожи на хаотичные язвы Гнили. Это были следы перегрузки. Следы энергии, пропущенной через живую плоть, как через проводник.

— Он не разрушал, — голос Лирии стал тише, но в нём появилась сталь.

— Он строил. Он чинил. Он понял ваш механизм, Гектор. Он понял его лучше, чем кто-либо за сотни лет. Разве хаос может понимать порядок?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Гектор молчал. Свет в его руке не погас, но его пульсация замедлилась. В его глазах, в этой ледяной синеве уверенности, появилась первая трещина. Сомнение.

Он был инженером. Он верил в факты. И факт, который бросила ему в лицо эта девчонка, не укладывался в его уравнение. Хаос не строит. Хаос не чинит. Хаос только пожирает.

Но этот мальчишка... он открыл замок. Он запустил сердце.

Гектор медленно перевёл взгляд с руки Лололошки на лицо Лирии. Он увидел в её глазах не фанатизм, не глупость, а ту самую веру, которая когда-то горела в глазах его друзей. Веру, которую он потерял.

— Отойди, — повторил он, но на этот раз в его голосе не было приказа. В нём была просьба. Почти мольба.

— Дай мне закончить. Дай мне спасти нас.

— Нет, — ответила Лирия. И в этом коротком слове было больше силы, чем во всей магии Арнира.

— Если вы хотите спасти нас, начните с того, чтобы не убивать тех, кто вас спас.

Она стояла перед ним, маленькая, уязвимая, но несокрушимая. И Гектор, великий маг, создатель миров, почувствовал, как его рука, держащая смерть, начинает дрожать.

— Вы ошибаетесь! — крик Лирии разорвал гулкую тишину зала, как удар хлыста.

Она стояла перед Гектором, маленькая, израненная, но несокрушимая, как скала, о которую разбиваются волны. Её руки были раскинуты, закрывая собой Лололошку, а грудь тяжело вздымалась, втягивая воздух, пропитанный озоном и страхом.

— Вы смотрите на него и видите Варнера! — продолжала она, и её голос дрожал, но не от страха, а от ярости.

— Вы видите хаос, который сжёг ваш мир! Но это не он!

Гектор молчал. Белая сфера в его руке пульсировала, отбрасывая резкие тени на его лицо, превращая его в маску античного бога, готового покарать смертных. Но в его глазах, в этой ледяной синеве, что-то дрогнуло. Тень сомнения.

— Он спас меня! — Лирия сделала шаг вперёд, прямо под прицел магии.

— Когда ваши твари, ваши «Собиратели», пришли за мной, он не убежал! Он использовал эту силу, чтобы защитить меня! Он сжёг себя, чтобы я могла жить!

Она указала на Лололошку, который с трудом приподнялся на локтях, его лицо было серым от боли, но глаза горели упрямым огнём.

— Он открыл вашу гробницу! — голос Лирии сорвался на хрип.

— Не силой! Не взрывом! Он решил вашу загадку! Он понял ваш механизм! Разве хаос может понимать порядок? Разве разрушитель может чинить?

Гектор моргнул. Свет в его руке на мгновение потускнел, словно его концентрация дала трещину. Он перевёл взгляд с Лирии на Лололошку, на его обожжённую руку, на сложные узоры шрамов, которые не были похожи на язвы Гнили.

— Он не с Варнером! — Лирия почти шептала, но в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике.

— Он... он такой же, как вы. Он потерян. Он ищет ответы. И он единственный, кто может помочь нам исправить то, что сломал ваш друг.

Слово «друг» ударило Гектора, как пощёчина. Он вздрогнул, и сфера в его руке зашипела, уменьшаясь в размерах.

— Вы можете убить его, — сказала Лирия, глядя ему прямо в глаза.

— Вы можете сжечь нас обоих прямо сейчас. Но тогда вы останетесь один. В мире, который превратился в тюрьму. И вы никогда не узнаете, что он мог бы сделать.

Она замолчала, тяжело дыша. Тишина вернулась в зал, но теперь она была другой. Не вакуумом перед взрывом, а звенящей паузой, в которой решалась судьба.

Гектор медленно опустил руку. Белый свет погас, оставив после себя лишь слабый запах озона и ощущение пустоты. Он смотрел на Лирию, на эту девчонку, которая посмела бросить ему вызов, и в его глазах больше не было ярости. Только бесконечная, вековая усталость.

— Ты смелая, — произнёс он тихо.

— Или глупая.

— Может быть, — ответила Лирия, не опуская рук.

— Но я жива. И он тоже.

Гектор перевёл взгляд на Лололошку. В его глазах всё ещё было недоверие, всё ещё был холод, но приговор был отложен.

— Вставай, — сказал он.

— Если ты действительно не хаос... докажи это.

Блок 2: Слова против магии

— Вы говорите о хаосе, — начала Лирия, и её голос, сначала тихий, набрал силу, заполняя гулкую пустоту зала. — Вы говорите о Гнили, как о болезни, которую нужно выжечь. Но вы не видели, во что превратилось лекарство.

Она сделала шаг вперёд, не сводя глаз с лица Гектора. Она видела, как его взгляд мечется, как он пытается найти в её словах ложь, но находит только горькую, уродливую правду.

— Варнер победил, Гектор.

Эти слова упали в тишину, как камни в колодец. Гектор вздрогнул, словно от физического удара. Свет в его руке мигнул, став тусклым и серым.

— Нет, — прошептал он. — Это невозможно. Мы... мы сдерживали его.

— Вы проиграли, — безжалостно продолжила Лирия. — И он построил свой идеальный мир. Мир без хаоса. Мир без боли. Мир без жизни.

Она начала говорить быстрее, слова лились из неё потоком, прорывая плотину молчания, которую она хранила годами. Она рассказывала ему о Каменном Ручье, о городе, где тишина была законом, а эмоции — преступлением. Она описывала серые лица людей, идущих строем, боящихся поднять глаза к небу. Она говорила о «Миротворцах», безликих стражах порядка, чьи доспехи были выкованы из страха.

— Я видела, как они забрали женщину, — голос Лирии дрогнул, но она не остановилась. — Элару. Она просто пела своему ребёнку. Колыбельную. И за это её «очистили».

Гектор нахмурился, его лицо исказилось от непонимания.

— Очистили? — переспросил он.

— Превратили в камень, — выплюнула Лирия. — В красивую, идеальную, мёртвую статую из кристалла. Варнер не просто убивает, Гектор. Он переписывает. Он берёт живое, тёплое, неправильное и делает его холодным и совершенным.

Она указала рукой на выход из гробницы, туда, где за толщей камня лежал искалеченный мир.

— Лес там, наверху... он больше не растёт. Он вычерчен. Реки текут под прямым углом. Деревья — это геометрические фигуры. Животные — механизмы из стекла. Это ваш порядок, доведённый до абсолюта. Это то, чего вы хотели?

Гектор молчал. Его рука, державшая магию, медленно опустилась. Белый свет погас окончательно, растворившись в тенях зала. Он выглядел старым. Внезапно, невыносимо старым. Века, которые он проспал в стазисе, обрушились на него в одно мгновение.

— Я... я хотел спасти их, — прошептал он, и его голос был полон ужаса.

— Я хотел дать им структуру. Опору.

— Вы дали им клетку, — сказала Лирия.

— А Варнер запер дверь и выбросил ключ.

Она повернулась и посмотрела на Лололошку. Он всё ещё лежал на полу, прижимая к груди обожжённую руку, но его глаза были открыты и смотрели на Гектора с немым вопросом.

— Этот парень, — Лирия кивнула на него, — он единственный, кто не вписывается в это уравнение. Он — ошибка в системе Варнера. Он — хаос, да. Но это живой хаос. Это искра, которая может зажечь огонь в ледяной пустыне.

Она снова посмотрела на Гектора, и в её взгляде была мольба.

— Вы называете его болезнью. Но в мире, который уже мёртв, болезнь — это единственное доказательство жизни. Если вы убьёте его сейчас, вы не спасёте мир. Вы просто закончите работу Варнера.

Гектор закрыл глаза. Он видел перед собой лицо своего друга, искажённое фанатизмом. Он слышал его голос: «Порядок — это спасение». И теперь он слышал голос этой девочки, рассказывающей о матери, превращённой в камень за песню.

Его мир рухнул. Не тогда, в битве столетия назад. А сейчас, в этой тихой, пыльной лаборатории.

— Варнер... — выдохнул он, и имя друга прозвучало как проклятие.

— Что же ты наделал?

Гектор стоял неподвижно, словно статуя, высеченная из скорби. Белый свет в его ладони угас, но воздух вокруг него всё ещё вибрировал от напряжения, как натянутая струна. Он медленно перевёл взгляд с Лирии на Лололошку.

Юноша поднимался. Это было мучительно. Его колени дрожали, дыхание вырывалось хриплыми толчками, а правая рука висела плетью, всё ещё источая тонкие струйки дыма. Но он вставал. Упрямо, молча, стиснув зубы так, что побелели желваки.

Гектор смотрел на это усилие, и в его инженерном мозгу, привыкшем анализировать факты, что-то не сходилось. Хаос разрушает. Хаос не обладает волей к жизни. Хаос не защищает.

Но было ещё кое-что. Запах.

Гектор вдохнул воздух лаборатории. Сквозь стерильность озона и пыль веков пробивался другой аромат. Тонкий, едва уловимый, но для мага его уровня он был как удар колокола. Это был запах холода. Не зимнего мороза, а абсолютного нуля. Запах пустоты между звёздами.

— Если он не с Варнером, — произнёс Гектор, и его голос был тихим, но тяжёлым, как могильная плита, — то почему его сила такая... дикая?

Он сделал шаг к Лололошке, не угрожая, но изучая. Его глаза сузились, сканируя ауру парня.

— Я чувствую это, — продолжил он.

— Под слоем огня и боли. Там есть что-то ещё. Что-то древнее. Что-то, чему нет места в нашем мире.

Гектор остановился в шаге от Лололошки. Он видел синие узоры на его коже, видел, как они пульсируют, словно вены чужого существа.

— Почему она пахнет Пустотой? — спросил он, глядя прямо в глаза Лололошке.

— Почему твоя Искра несёт на себе отпечаток того, что находится за гранью реальности?

Это был не вопрос обвинителя. Это был вопрос учёного, который столкнулся с аномалией, способной разрушить все его теории. Гектор знал этот запах. Он чувствовал его, когда Варнер начал свои эксперименты. Он чувствовал его, когда ткань мира начала рваться.

— Ты не просто маг, — прошептал Гектор.

— Ты — дверь. И я боюсь того, что может войти через тебя.

Лололошка стоял, опираясь здоровой рукой о верстак. Он слышал слова Гектора, и они били больнее, чем магический удар. Пустота. Он знал это слово. Он чувствовал этот взгляд на себе.

— Я... — начал он, но слова застряли в горле.

Гектор ждал. Его сомнение было осязаемым. Он хотел верить Лирии. Он хотел верить, что перед ним спаситель. Но его опыт, его знания, его шрамы кричали об обратном.

— Отвечай, — потребовал Гектор.

— Кто ты? И что ты принёс с собой из темноты?

Лололошка сделал вдох. Воздух, пропитанный озоном и пылью веков, обжёг горло, но этот ожог был необходим. Он был доказательством того, что он всё ещё жив. Что он всё ещё здесь.

Он оттолкнулся здоровой рукой от холодного камня пола. Мышцы протестовали, кричали от боли, но он заставил их подчиниться. Медленно, дюйм за дюймом, он поднялся. Его ноги дрожали, но он выпрямился, опираясь спиной о массивный верстак, заваленный инструментами, которые он понимал лучше, чем самого себя.

Он поднял глаза.

Взгляд Гектора был тяжёлым, как могильная плита. В нём не было ярости берсерка, но была холодная, аналитическая жестокость учёного, готового вивисектировать аномалию. Он ждал ответа. Он ждал подтверждения своих страхов.

Лололошка посмотрел на свою правую руку. Повязка истлела, обнажив кожу, покрытую сложной вязью шрамов. Они больше не светились синим, но пульсировали тупой, глубинной болью. Это была карта его силы. Карта его проклятия.

— Я не знаю, — произнёс он.

Его голос был хриплым, тихим, похожим на скрежет камня о камень. Но в этом шёпоте не было лжи.

— Я не помню своего имени. Я не помню своего дома. Я не помню, откуда у меня эта сила.

Он сделал шаг вперёд, отрываясь от спасительной опоры верстака. Его качнуло, но он устоял.

— Я проснулся в лесу, где деревья сделаны из стекла. Я видел, как люди превращаются в статуи. Я слышал голос в своей голове, который приказывал мне быть наблюдателем.

Лололошка поднял взгляд на Гектора. В его серых глазах не было мольбы о пощаде. В них была усталость человека, который прошёл через ад, но отказался там остаться.

— Вы говорите, что я пахну Пустотой? Может быть. Я чувствовал её холод. Я видел её глазами. Но я... — он сглотнул, проталкивая ком в горле.

— Я не она.

Он поднял здоровую руку и прижал её к груди, туда, где под рёбрами билось сердце.

— Варнер хотел порядка любой ценой. Пустота хочет тишины. А я... я просто хотел, чтобы она жила.

Он кивнул на Лирию, которая замерла в стороне, сжимая кулаки до белизны костяшек.

— Я не знаю, кто я, Гектор. Может быть, я монстр. Может быть, я ошибка. Но я знаю, что я не он. Я не Варнер. И я не Пустота.

Лололошка замолчал. Тишина в зале стала звенящей. Он сказал всё. У него не было аргументов, не было доказательств, кроме его собственной, изломанной души, которую он только что выложил на этот холодный каменный пол.

Он стоял перед великим магом, безоружный, раненый, открытый для удара. Но в этой уязвимости была сила, которую невозможно было подделать. Сила честности.

Гектор смотрел на него. Свет в его глазах дрогнул. Он искал ложь, искал хитрость, искал тень врага. Но видел только усталого мальчика, который потерял всё, кроме своей человечности.

И в этот момент, в этой тишине, что-то в Гекторе надломилось. Не вера в свою правоту, нет. Но абсолютная уверенность в том, что перед ним враг.

— Ты не помнишь... — прошептал Гектор, и в его голосе прозвучало эхо его собственной боли.

— Забвение — это милосердие, которого я был лишён.

Он не опустил руку, но напряжение в его позе ослабло. Он всё ещё сомневался. Но теперь он был готов слушать.

Гектор фыркнул. Звук был коротким, резким, как щелчок затвора. В нём не было презрения, только холодная, расчётливая усталость человека, который слышал слишком много красивых слов и видел слишком много предательств.

— Слова, — произнёс он, и его голос эхом отразился от высоких сводов зала.

— Слова — это ветер. Они ничего не весят. Варнер тоже говорил красиво. Он говорил о спасении, о порядке, о будущем. А потом он сжёг всё, что я любил.

Гектор сделал шаг назад, увеличивая дистанцию, но не разрывая зрительного контакта. Его глаза, ледяные и пронзительные, буравили Лололошку, словно пытаясь разобрать его на атомы.

— Ты говоришь, что ты не хаос. Ты говоришь, что ты не он. Но твоя сила кричит об обратном. Она дикая, необузданная, чужая.

Он поднял руку и указал на дальний конец зала. Там, в тени, стояла одна из панелей управления — массивная плита из чёрного камня, испещрённая сложными руническими схемами. Она была темна и безжизненна, покрытая слоем вековой пыли.

— Покажи мне, — сказал Гектор.

— Если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь, если в тебе есть хоть капля порядка, а не только разрушение... докажи это.

Лололошка проследил за его жестом. Панель казалась мёртвой, как надгробие.

— Запусти диагностику, — приказал Гектор.

— Это не просто камень. Это сложнейшая система, которую я создал. Она требует не силы, а понимания. Не взрыва, а точности. Хаос не может создать структуру. Хаос может только ломать.

Это был вызов. Не бой на мечах, не дуэль магов. Это был экзамен. Гектор предлагал ему язык, на котором говорили они оба — язык инженерии, логики и схем.

Лололошка медленно кивнул. Он оттолкнулся от верстака, и каждый мускул в его теле отозвался протестующей болью. Но он заставил себя идти. Шаг за шагом, преодолевая слабость, он приближался к панели.

Лирия хотела броситься к нему, поддержать, но Гектор остановил её одним взглядом.

— Нет, — сказал он.

— Он должен сделать это сам.

Лололошка подошёл к панели. Вблизи она казалась ещё более сложной. Руны переплетались в узоры, которые для непосвящённого выглядели бы как бессмысленный орнамент. Но Лололошка видел в них не магию. Он видел цепи. Контуры. Потоки энергии, которые сейчас спали, ожидая импульса.

Он поднял здоровую руку. Его пальцы дрожали. Он боялся. Боялся не Гектора, не смерти. Он боялся, что Гектор прав. Что внутри него действительно живёт только хаос. Что он не сможет созидать.

Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Запах озона и пыли наполнил лёгкие. Он попытался отгородиться от боли, от страха, от голоса Междумирца, который всё ещё шептал где-то на краю сознания. Он искал внутри себя ту самую «белую» Искру — тихую, спокойную, логичную.

— Давай, — прошептал он сам себе. — Ты не монстр. Ты инженер.

Он положил ладонь на холодный камень.

Лололошка стоял перед чёрной плитой, и его отражение в полированном камне казалось призраком — бледным, измождённым, с глазами, в которых плескалась тьма пережитого ужаса. Его рука лежала на поверхности панели, но он не чувствовал холода камня. Он чувствовал только пустоту внутри себя, там, где ещё недавно бушевала синяя буря.

Он закрыл глаза.

Мир вокруг исчез. Исчез Гектор с его осуждающим взглядом, исчезла Лирия с её безмолвной мольбой, исчез запах озона и пыли. Осталась только тишина. И в этой тишине Лололошка начал искать.

Он не звал огонь. Он не звал ярость. Он искал то чувство, которое испытал, когда чинил фильтр для воды. То чувство, когда линии на чертежах Гектора складывались в понятную картину. Чувство правильности. Чувство структуры.

Это было похоже на поиск нужной ноты в какофонии шума. Сначала он слышал только эхо голоса Междумирца, шёпот Пустоты, крики умирающего мира. Но он отталкивал их, погружаясь глубже, в самую сердцевину своего сознания.

И там, в глубине, он нашёл её.

Она не была похожа на синюю Искру. Она не рычала, не рвалась наружу, не обжигала. Она была тихой. Спокойной. Она была похожа на свет далёкой звезды в морозную ночь. На идеально вычерченную линию. На формулу, которая описывает вселенную.

Лололошка потянулся к ней, не хватая, а приглашая.

— Порядок, — прошептал он одними губами.

И свет ответил.

Он потёк по его венам не как лава, а как прохладная вода. Он наполнил его руку, но не болью, а ясностью. Лололошка открыл глаза.

Его ладонь, лежащая на панели, начала светиться. Но это был не тот яростный, нестабильный синий свет, который едва не уничтожил лабораторию. Это был мягкий, ровный, молочно-белый свет. Он не слепил, он освещал. Он не разрушал тьму, он структурировал её.

Гектор, стоявший в нескольких шагах позади, подался вперёд. Его глаза расширились. Он ожидал увидеть вспышку хаоса, трещину в реальности. Но он увидел... гармонию.

Белый свет влился в панель, как чернила в воду. Руны, вырезанные на камне, вспыхнули одна за другой, но не хаотично, а в строгой последовательности. Слева направо, сверху вниз. Линии соединялись, образуя сложные геометрические узоры.

По залу пронёсся звук. Это был не грохот и не взрыв. Это был чистый, мелодичный гул, похожий на пение хрустального бокала, по краю которого провели влажным пальцем. Звук нарастал, заполняя пространство, резонируя с каждым камнем, с каждым инструментом, с самим воздухом.

Это была музыка машины. Симфония работающего механизма.

Лололошка не просто активировал панель. Он разговаривал с ней. Он чувствовал каждый контур, каждый узел, каждый поток энергии. Он видел, где система была повреждена временем, где накопились ошибки, где прервалась связь. И он исправлял это. Не силой, а мыслью.

Его пальцы слегка шевельнулись, словно он играл на невидимом пианино. И в ответ на это движение руны на панели перестроились, образуя новую, более совершенную структуру.

Гектор смотрел на это, и его дыхание перехватило. Он узнал этот почерк. Это была не магия в привычном понимании. Это была инженерия, возведённая в абсолют. Это был язык, на котором говорил он сам.

Белый свет залил лицо Лололошки, стирая следы усталости и боли, делая его похожим на статую из чистого мрамора. В этот момент он не был ни героем, ни монстром. Он был проводником. Мостом между хаосом и порядком.

Панель под его рукой завибрировала, и из её недр поднялся столб света, который разделился на сотни тонких лучей, пронизывающих пространство зала. Они соединились с другими панелями, с инструментами, с самим «механическим сердцем», создавая единую, пульсирующую сеть.

Зал ожил. Не как зверь, а как великий, сложный организм, пробудившийся от долгого сна.

Лололошка убрал руку. Свет не погас. Он остался, ровный и стабильный, освещая лабораторию мягким, белым сиянием.

Он повернулся к Гектору. Его глаза были ясными, спокойными, лишёнными страха.

— Это не хаос, — сказал он тихо.

— Это просто работа.

Блок 3: Доказательство и перемирие

Свет, заливший панель, не был статичным. Он был живым.

Лололошка смотрел на поверхность камня, и для него она перестала быть твёрдой материей. Она превратилась в океан данных, в бесконечный поток информации, струящийся под его пальцами. Руны, вырезанные в граните, вспыхнули, но не просто загорелись — они развернулись, раскрываясь, как бутоны цветов, обнажая свою внутреннюю структуру.

Перед его внутренним взором возникла схема. Она была прекрасна.

Это была не магия в привычном понимании. Это была архитектура энергии. Сложная сеть каналов, узлов, резисторов и конденсаторов, созданных из чистой маны. Но время не пощадило её. Лололошка видел трещины в потоках, микроскопические разрывы, где энергия утекала в никуда, создавая паразитные шумы. Он видел узлы, забитые «осадком» веков — застойной магией, которая мешала чистому сигналу.

Он не думал. Он действовал.

Его пальцы заскользили по панели. Для стороннего наблюдателя это выглядело как странный танец — быстрые, отрывистые касания, плавные линии, которые он чертил прямо по свету. Но для Лололошки это была хирургия.

Он коснулся руны, отвечающей за стабилизацию ядра, и почувствовал сопротивление — как будто пытался повернуть заржавевший вентиль. Он не стал давить силой. Вместо этого он послал короткий, вибрирующий импульс своей белой Искры, настроенный на резонансную частоту узла.

Щёлк.

В его голове, а может быть, и в реальности, раздался звук, похожий на щелчок вставшего на место сустава. Поток энергии выровнялся, перестав дрожать, и потёк ровно и мощно.

Лололошка улыбнулся. Улыбка была слабой, едва заметной, но в ней было чистое, незамутнённое удовольствие мастера, который взял в руки любимый инструмент.

Он двигался дальше. Вот здесь — контур охлаждения перегружен. Он перенаправил излишки энергии в резервный канал, нарисовав пальцем новую линию связи. Вот тут — логический блок сбился, зациклившись на одной команде. Лололошка мягко «коснулся» его сознанием, сбрасывая цикл и возвращая систему в исходное состояние.

Его движения становились всё увереннее. Усталость отступила, вытесненная потоком адреналина и вдохновения. Он забыл о Гекторе, забыл о Лирии, забыл о боли в руке.

Существовали только он и схема.

Он говорил с машиной. И машина отвечала ему.

Панель под его руками начала менять цвет. Холодный белый свет теплел, приобретая золотистые оттенки. Гул в зале изменился — из монотонного гудения он превратился в сложную, многослойную гармонию, в которой каждый звук имел своё место и значение.

Лололошка видел не просто механизм. Он видел замысел Гектора. Он видел логику гения, который хотел создать идеальную систему. И он понимал эту логику. Она была ему родной.

Он нашёл критическую ошибку в центральном процессоре — микроскопическое смещение кристалла, которое вносило диссонанс во всю систему. Это было то, что Гектор, возможно, не успел исправить перед тем, как лечь в стазис.

Лололошка глубоко вздохнул. Это требовало тонкости. Он свёл пальцы щепотью, словно держал невидимую иглу, и медленно, с ювелирной точностью, «подвинул» энергетическую проекцию кристалла на место.

Зал вздрогнул.

Свет вспыхнул ярче, но не ослепил. Он стал прозрачным, кристально чистым. По стенам побежали волны света, очерчивая контуры лаборатории, подсвечивая каждый инструмент, каждый чертёж.

Лололошка отнял руки от панели. Он тяжело дышал, пот катился по его лицу, но он чувствовал себя живым, как никогда раньше.

Он сделал это. Он не просто включил свет. Он настроил оркестр.

Схема на панели засияла ровным, спокойным светом, пульсируя в ритме здорового сердца. Лололошка провёл ладонью по камню, словно гладя верного пса, и повернулся.

Тишина в зале была абсолютной. Но теперь это была не тишина пустоты, а тишина восхищения.

Гектор стоял неподвижно, словно время для него остановилось. Белый свет, заливающий лабораторию, отражался в его расширенных зрачках, превращая их в два крошечных зеркала, в которых рушился его мир.

Он видел магию. Он видел науку. Он видел искусство.

Но больше всего он видел невозможное.

Этот мальчишка, этот сосуд хаоса, этот чужак с запахом Пустоты... он делал то, что мог делать только сам Гектор. Нет, он делал это лучше.

Гектор помнил каждый контур этой системы. Он помнил бессонные ночи, проведённые над чертежами, помнил вкус кофе и чернил, помнил отчаяние, когда уравнения не сходились.

Он создал этот зал как памятник порядку, как крепость против энтропии. И он знал, что его творение было несовершенным. В нём были трещины, микроскопические изъяны, компромиссы, на которые пришлось пойти ради скорости.

А теперь этот юноша, едва стоящий на ногах, исправлял их. Одним касанием. Одной мыслью.

Гектор видел, как потоки энергии выравниваются, как они текут по каналам, которые были забиты веками. Он слышал, как «механическое сердце» меняет ритм, переходя с натужного гудения на чистый, мощный тон. Это была не грубая сила. Это была элегантность.

Его рука, всё ещё сжатая в кулак, медленно разжалась. Пальцы дрогнули, словно пытаясь поймать ускользающую реальность.

— Это... — слово застряло в горле, сухое и колючее.

— Невозможно.

Он сделал шаг вперёд, не сводя глаз с панели, которая сияла под руками Лололошки. Он видел не просто свет. Он видел структуру. Он видел логику, кристально чистую, безупречную, холодную и прекрасную.

Это был язык, на котором он говорил всю свою жизнь. Язык, который, как он думал, умер вместе с ним.

Ярость, кипевшая в его крови, начала остывать, сменяясь чем-то более глубоким и страшным — пониманием. Он ошибался. Все эти годы, проведённые в стазисе, все эти секунды после пробуждения — он ошибался.

Этот парень не был разрушителем. Он был архитектором.

Гектор посмотрел на лицо Лололошки. Оно было бледным, покрытым потом и грязью, но в нём не было безумия хаоса. В нём была сосредоточенность мастера. Спокойствие творца.

— Ты понимаешь структуру, — прошептал Гектор, и его голос прозвучал в тишине зала как признание поражения.

— Ты видишь изъяны. Ты... ты говоришь с ней.

Он подошёл ближе, его тень упала на панель, но свет не померк. Он стал только ярче, словно приветствуя своего создателя.

Гектор протянул руку, но не коснулся камня. Он боялся. Боялся, что это иллюзия, что это морок, насланный Пустотой. Но тепло, исходящее от панели, было настоящим. Вибрация пола под ногами была настоящей.

Он перевёл взгляд на Лололошку. Впервые за всё это время он увидел в нём не врага, не монстра, а человека. Равного.

— Кто тебя учил? — спросил Гектор.

— Кто показал тебе этот путь?

Лололошка медленно повернул голову. Его глаза были уставшими, но ясными.

— Никто, — ответил он тихо.

— Я просто... вижу.

Гектор отступил на шаг, словно получил удар под дых. Он смотрел на этого мальчика, пришедшего из ниоткуда, и видел в нём отражение самого себя. Того себя, который когда-то

верил, что мир можно починить.

Стена недоверия, которую он возвёл вокруг своего сердца, дала трещину. И сквозь эту трещину хлынул свет — белый, чистый, беспощадный свет истины.

Последний аккорд света затих, растворившись в камне. Панель под руками Лололошки больше не сияла ослепительной белизной. Теперь она светилась ровным, глубоким изумрудным светом — цветом стабильности, цветом жизни, вернувшейся в мёртвый механизм.

Руны, вырезанные на поверхности, пульсировали в такт с «механическим сердцем» зала. Это был ритм здорового организма, ритм, который не сбивался ни на долю секунды.

Лололошка медленно отнял ладони от камня. Его пальцы всё ещё покалывало от остаточного напряжения, но это было приятное чувство — чувство завершённой работы. Он выдохнул, и облачко пара вырвалось из его рта, растворяясь в прохладном воздухе лаборатории.

Он повернулся.

Гектор стоял там же, где и минуту назад, но теперь он казался другим. Его плечи опустились, словно невидимый груз, который он нёс столетиями, стал чуть легче. В его глазах больше не было ледяной ярости. Там было что-то другое — смесь недоверия, уважения и... надежды?

Лололошка встретил его взгляд. Он не опустил глаза, не отступил. Он стоял прямо, несмотря на дрожь в коленях, несмотря на боль в обожжённой руке.

— Я не хаос, — произнёс он. Его голос был тихим, но в абсолютной тишине зала он прозвучал как удар гонга.

Он посмотрел на свои руки — одну перевязанную, хранящую следы дикой силы, и другую, только что сотворившую чудо порядка.

— Я не знаю, кто я, — продолжил он.

— Я не знаю, откуда я пришёл. Но я знаю, что я делаю.

Он кивнул на светящуюся панель, на оживший зал, на Лирию, которая смотрела на него с гордостью и облегчением.

— Я просто пытаюсь починить то, что сломано.

Эти слова повисли в воздухе, простые и честные. В них не было пафоса, не было героической бравады. Это была констатация факта. Кредо инженера, который видит мир не как поле битвы, а как сложный механизм, требующий настройки.

Гектор молчал. Он смотрел на юношу, и в его памяти всплывали образы другого человека. Человека, который тоже хотел починить мир, но выбрал для этого молот, а не отвёртку. Варнер хотел перестроить реальность под себя. Этот мальчик... он хотел исцелить её.

— Починить... — эхом повторил Гектор.

Он сделал шаг вперёд, и звук его шагов больше не казался угрожающим. Он подошёл к панели, провёл рукой над светящимися рунами, чувствуя их тепло, их идеальную гармонию.

— Ты сделал то, что я не успел, — прошептал он.

— Ты закончил мою работу.

Он поднял глаза на Лололошку.

— Ты не хаос, — признал он.

— Ты — аномалия. Но, возможно... именно такая аномалия нам и нужна.

Лололошка слабо улыбнулся. Это была улыбка человека, который прошёл через огонь и вышел с другой стороны, опалённый, но не сломленный.

— Я просто сделал то, что должно было быть сделано, — ответил он.

И в этот момент, в свете изумрудных рун, он понял, что это правда. Его миссия была не в том, чтобы разрушать империи или убивать богов. Его миссия была в том, чтобы находить сломанные вещи — механизмы, судьбы, миры — и делать их целыми.

Он был не воином. Он был механиком реальности.

Свет в зале стал мягче, интимнее, словно сама лаборатория выдохнула после долгого напряжения. Гектор стоял неподвижно, его рука, в которой ещё недавно пульсировала смертоносная магия, медленно опускалась. Белое сияние, окутывавшее его пальцы, угасало, втягиваясь обратно в кожу, как вода в сухой песок.

Он смотрел на Лололошку, но теперь в его взгляде не было той ледяной ярости, что сковывала воздух. Там было что-то другое — тяжёлое, тёмное, похожее на грозовую тучу, которая ещё не решила, пролиться ли дождём или ударить молнией.

Гектор сделал шаг вперёд. Его сапоги глухо стукнули по каменному полу. Он возвышался над Лололошкой, всё ещё опирающимся на панель, как древний монумент над путником.

— Ты странный, — произнёс он. Его голос был тихим, лишённым прежней стали, но в нём звучала вибрация глубокой тревоги.

Он протянул руку, но не коснулся юноши. Его пальцы замерли в воздухе, словно сканируя невидимые потоки энергии, окружающие Лололошку.

— Я чувствую в тебе две силы, — продолжил Гектор, и его глаза сузились, всматриваясь в самую суть собеседника.

— Одна — чистая, как кристалл. Логика. Структура. Порядок. Та, что сейчас говорила с машиной.

Он перевёл взгляд на правую руку Лололошки, покрытую шрамами от синей Искры.

— Но есть и другая. Дикая. Необузданная. Она кричит, она рвёт ткань реальности. Это чистый хаос.

Гектор отступил на шаг, словно эта двойственность могла быть заразной.

— Как они могут существовать в одном теле? — спросил он, и в этом вопросе было больше научного интереса, чем страха.

— Порядок и хаос — это антиподы. Они должны уничтожить друг друга. Или разорвать тебя на части.

Лололошка молчал. Он чувствовал, как внутри него, где-то глубоко под рёбрами, эти две силы действительно боролись. Белая Искра успокаивала, синяя — требовала действия. Они были как лёд и пламя, запертые в одном сосуде.

— Это опасно, — заключил Гектор. Его лицо снова стало жёстким.

— Ты — ходячий парадокс. Бомба с часовым механизмом, который никто не заводил.

Он посмотрел на Лирию, которая всё ещё стояла в стороне, готовая броситься на защиту.

— Вы привели в мой дом не спасителя, — сказал он ей.

— Вы привели неизвестную переменную. И я не знаю, что будет, когда уравнение решится.

Но, несмотря на суровые слова, в его позе больше не было угрозы. Он опустил руки вдоль тела, и этот жест был красноречивее любых клятв. Битва закончилась. Началось что-то новое, ещё более сложное и пугающее — понимание.

— Но ты спас меня, — произнёс Гектор. Его голос был тихим, лишённым эмоций, словно он констатировал факт, который не мог игнорировать, как бы ему этого ни хотелось.

— И ты понимаешь мои машины.

Он сделал паузу, и в этой паузе Лололошка услышал невысказанное «пока».

— Я не убью тебя. Пока.

Гектор шагнул ближе. Его тень накрыла Лололошку, но теперь она не казалась угрожающей, скорее — защитной, как тень старого дерева. Он протянул руку.

Лололошка инстинктивно дёрнулся, ожидая удара, но рука Гектора замерла в воздухе, ладонью вверх. Это не было предложением дружбы. Это было предложение перемирия.

Гектор взял запястье Лололошки. Его пальцы были холодными и сухими, как пергамент. Он не сжал руку в рукопожатии, а положил пальцы на пульс, считая удары сердца.

— Ты истощён, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка профессионального интереса, смешанного с чем-то похожим на заботу.

— Твоё тело горит изнутри. Твоя Искра... она пожирает тебя, чтобы поддерживать этот свет.

Он отпустил руку Лололошки, и тот пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Лирия тут же оказалась рядом, подставив плечо.

— Тебе нужен отдых, — заключил Гектор.

— И ответы. Но сначала — отдых.

Он повернулся и пошёл к центру зала, где стояла стазисная капсула. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными. Он больше не был призраком прошлого. Он был хозяином этого места.

— Вы можете остаться здесь, — бросил он через плечо.

— Лаборатория безопасна. Пока я здесь, ни Варнер, ни его твари не смогут войти.

Лололошка посмотрел на Лирию. В её глазах он увидел облегчение, смешанное с настороженностью. Они выжили. Они нашли союзника. Но цена этого союза была высока, и они оба знали, что это только начало.

— Спасибо, — прошептал Лололошка, и его ноги подогнулись.

Тьма, которая ждала его на краю сознания, наконец-то приняла его в свои объятия. Но на этот раз это была не тьма Пустоты. Это был сон без сновидений, сон, который он заслужил.

Блок 4: Тени прошлого и будущего

Тишина в зале была тяжёлой, как могильная плита. Единственным звуком было ровное, едва слышное гудение «механического сердца», которое теперь билось в унисон с дыханием спящего Лололошки. Гектор сидел на ступенях стазисной капсулы, сгорбившись, словно старик, на плечи которого внезапно обрушилась тяжесть небесного свода. Его мантия, всё ещё влажная от растаявшего инея, липла к телу, но он не замечал холода. Холод был внутри.

Лирия сидела напротив, скрестив ноги. Она не сводила глаз с мага, в её взгляде смешивались страх, уважение и глубокая, застарелая печаль. Она видела перед собой легенду, ожившую статую, но сейчас эта статуя трескалась на глазах.

— Расскажи мне, — произнёс Гектор. Его голос был хриплым, похожим на скрежет ржавого механизма.

— Расскажи мне всё. Не щади меня. Я должен знать, какую цену заплатил мир за мой сон.

Лирия глубоко вздохнула. Воздух в лаборатории был стерильным, но ей казалось, что она чувствует запах гари и гнили, который преследовал её всю жизнь.

— Варнер не просто победил, — начала она тихо.

— Он переписал реальность.

Она говорила долго. Слова падали в тишину, как капли яда. Она рассказывала о том, как леса превратились в геометрические сады, где деревья растут по линейке, а реки текут под прямым углом. Она описывала города, ставшие муравейниками, где каждый шаг, каждый вздох, каждая мысль контролировались всевидящим Оком.

Гектор слушал, не перебивая. Его лицо было неподвижным, как маска, но Лирия видела, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих край мантии.

— Он запретил магию? — спросил он, когда она замолчала, чтобы перевести дух.

— Нет, — покачала головой Лирия.

— Он сделал её привилегией. Инструментом контроля. Он создал «Миротворцев» — солдат, лишённых воли, закованных в броню, которая питается их жизненной силой. Они патрулируют улицы, они забирают тех, кто... отличается.

— Отличается? — переспросил Гектор.

— Тех, кто чувствует, — ответила Лирия.

— Тех, кто помнит. Тех, кто поёт.

Она рассказала ему об Эларе. О женщине, которая просто пела колыбельную своему ребёнку. О том, как её превратили в статую из живого кристалла, в назидание другим.

Гектор закрыл глаза. По его щеке скатилась одинокая слеза, прочертив дорожку в вековой пыли.

— Я знал его, — прошептал он.

— Я знал Варнера. Он хотел спасти нас. Он хотел порядка. Но он... он забыл, что порядок без жизни — это смерть.

Он поднял голову и посмотрел на Лирию. В его глазах была такая бездна боли, что ей захотелось отвернуться.

— Я создал этот мир вместе с ним, — сказал Гектор.

— Я дал ему инструменты. Я научил его строить. И теперь... теперь мой друг превратил мой дом в тюрьму. А я спал. Я спал, пока он убивал всё, что мы любили.

Он ударил кулаком по камню, и звук этот был полон бессильной ярости.

— Это моя вина, — произнёс он.

— Я не остановил его тогда. Я думал, что смогу исправить его. Я думал, что логика победит безумие. Но я ошибся.

Лирия протянула руку и коснулась его плеча. Это был жест, полный дерзости для простой смертной перед лицом великого мага, но сейчас перед ней сидел просто сломленный старик.

— Вы не могли знать, — сказала она мягко.

— Но вы здесь сейчас. И вы не один.

Гектор посмотрел на спящего Лололошку.

— Да, — прошептал он.

— Я не один. Но боюсь, что тот, кто пришёл мне на помощь, может оказаться ещё опаснее, чем тот, кто меня предал.

Он снова погрузился в молчание, но теперь это было молчание человека, который принял свой приговор. Он проснулся в аду, который помог создать. И теперь ему предстояло либо сгореть в нём, либо разрушить его до основания.

Лололошка сидел, прислонившись спиной к холодному металлу стазисной капсулы. Его дыхание выровнялось, но сердце всё ещё билось в тревожном ритме, отсчитывая секунды до неизбежного признания. Он смотрел на Гектора, на его сгорбленную фигуру, на руки, сцепленные в замок, и понимал, что сейчас он может разрушить этот хрупкий мир, который они только что построили.

Но молчать было нельзя. Голос в голове, холодный и бесстрастный, всё ещё звучал эхом в его мыслях. «Образец». Это слово жгло, как клеймо.

— Гектор, — позвал он тихо.

Маг поднял голову. В его глазах была пустота, но за ней, где-то глубоко, всё ещё тлел уголёк интеллекта, готовый вспыхнуть от правильного вопроса.

— Вы говорили о Пустоте, — продолжил Лололошка, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он вытаскивал их из себя клещами.

— О сделке Варнера. О том, что он обратился к чему-то... иному.

Гектор кивнул, медленно, словно его шея заржавела.

— Да. К силе, которая не принадлежит нашему миру. К силе, которая даёт, но забирает вдвое больше.

Лололошка сглотнул. Его горло пересохло. Он посмотрел на Лирию, ища поддержки, и она кивнула ему, едва заметно, но твёрдо.

— Я... — он запнулся, потом набрал в грудь воздуха и выпалил:

— Я слышу голос.

Тишина в зале стала осязаемой. Гектор замер. Его взгляд, до этого расфокусированный, мгновенно стал острым, как игла.

— Голос? — переспросил он.

— Какой голос?

— Он звучит в моей голове, — прошептал Лололошка.

— Он холодный. Металлический. Он не похож на мысли. Он похож на... инструкцию.

Он поднял руку и коснулся виска, словно пытаясь нащупать источник этого звука.

— Он называет меня «образцом». Он говорит о «симуляции». О «эксперименте».

Лицо Гектора изменилось. Если раньше на нём была печать скорби, то теперь её сменила маска ужаса. Настоящего, первобытного ужаса, который испытывает человек, заглянувший в бездну и увидевший, что бездна смотрит на него в ответ.

— Образцом... — повторил Гектор, и его голос дрогнул.

Лололошка кивнул.

— Когда я активировал капсулу... когда я использовал синюю Искру... я видел что-то. Руины. Красное небо. И фигуру. Она смотрела на меня. И этот взгляд... он был пустым.

Гектор резко встал. Его мантия взметнулась, как крылья ворона. Он подошёл к Лололошке и схватил его за плечи, вглядываясь в его глаза с пугающей интенсивностью.

— Ты видел их? — спросил он шёпотом.

— Ты видел Ткачей?

Лололошка не знал, кто такие Ткачи, но страх в голосе Гектора был заразителен.

— Я не знаю, — ответил он.

— Я видел только тень. И чувствовал холод.

Гектор отпустил его и отшатнулся, словно обжёгшись. Он начал ходить взад-вперёд по залу, его шаги гулко отдавались от стен.

— Они здесь, — бормотал он.

— Они всё ещё здесь. Я думал, Варнер закрыл врата. Я думал, он заплатил цену и они ушли. Но они... они наблюдают.

Он резко остановился и повернулся к Лололошке.

— Ты не просто аномалия, мальчик, — сказал он, и в его голосе звучал приговор.

— Ты — их инструмент. Ты — замочная скважина, через которую они подглядывают за нашим миром.

Лололошка почувствовал, как пол уходит из-под ног.

— Что это значит? — спросил он.

— Кто они?

Гектор посмотрел на него с жалостью, смешанной с отвращением.

— Они — те, кто пишет сценарии для наших трагедий, — ответил он.

— И, похоже, ты — их главный герой.

Лицо Гектора потемнело, словно на него легла тень невидимого облака. Морщины на его лбу стали глубже, превратившись в трещины на старом пергаменте. В его глазах, ещё недавно полных скорби, теперь горел холодный, ядовитый огонь отвращения.

— Паразиты Пустоты, — выплюнул он, и каждое слово было пропитано ядом.

— Ткачи Реальности. Они называют себя наблюдателями, архитекторами, богами. Но они — ничто из этого.

Он отвернулся от Лололошки и подошёл к одной из панелей управления. Его пальцы с силой сжали край каменной плиты, словно он хотел раздавить её в порошок.

— Они не боги, — продолжил он, и его голос задрожал от сдерживаемой ярости.

— Они экспериментаторы. Вивисекторы, которые вскрывают миры, чтобы посмотреть, как они устроены. Им плевать на жизнь. Им плевать на боль. Для них мы — просто переменные в уравнении.

Гектор резко обернулся, его мантия взметнулась, как крылья хищной птицы.

— Варнер... мой бедный, глупый друг. Он думал, что использует их. Он думал, что заключил сделку с силой, которая поможет ему навести порядок. Он верил, что сможет перехитрить Пустоту.

Гектор горько рассмеялся, и этот смех эхом отразился от стен зала, пугая своей безнадёжностью.

— Но они использовали его. Они дали ему силу, да. Силу ломать, искажать, переписывать. Но они забрали его душу. Они превратили его в марионетку, которая танцует под их дудку, думая, что ведёт свою игру.

Он подошёл к Лололошке вплотную. Юноша почувствовал исходящий от мага холод — не физический, а ментальный, холод знания, которое слишком тяжело для одного человека.

— И теперь они используют тебя, — прошептал Гектор.

— Ты слышишь их голос. Ты видишь их тени. Ты — их новый проект. Их новая игрушка.

Лололошка отшатнулся. Слова Гектора били больнее, чем магические разряды. Он вспомнил холодный голос Междумирца, его безразличные инструкции. «Твоя функция — наблюдать».

— Нет, — прошептал он.

— Я не игрушка. Я выбираю сам.

— Ты так думаешь? — Гектор посмотрел на него с жалостью.

— Варнер тоже так думал. До самого конца. Пока не стал частью той самой Пустоты, которую пытался контролировать.

Маг схватил Лололошку за плечи. Его хватка была железной.

— Слушай меня, мальчик. Твоя «синяя» Искра — это не дар. Это поводок. Это канал связи. Через неё они смотрят на нас. Через неё они могут войти.

Гектор отпустил его и отступил, словно боясь заразиться.

— Если ты не научишься закрывать эту дверь... если ты позволишь им диктовать тебе условия... ты станешь монстром, страшнее Варнера. Потому что у Варнера была цель. А у тебя будет только пустота.

Гектор шагнул вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Его руки, холодные и твёрдые, как камень, легли на плечи Лололошки, сжимая их с силой, от которой захрустела ткань куртки.

— Не слушай его, — прошипел он, и его дыхание, пахнущее пылью веков, коснулось лица юноши.

— Не доверяй ему. Ни единому слову. Ни единому обещанию.

Глаза Гектора, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели лихорадочным огнём. В них плескался страх — не за себя, а за того, кто стоял перед ним.

— Он будет говорить тебе то, что ты хочешь услышать. Он будет называть тебя избранным, спасителем, героем. Он даст тебе цель, когда ты потеряешься. Он даст тебе силу, когда ты ослабнешь.

Гектор встряхнул Лололошку, словно пытаясь разбудить его от кошмара.

— Но это ложь. Всё это — ложь. Он приведёт тебя к тому же концу, что и Варнера. К безумию. К пустоте. К забвению.

Маг отпустил одно плечо, но другой рукой всё ещё крепко держал юношу, словно якорь. Он указал на правую руку Лололошки, покрытую шрамами от синей Искры.

— Твоя «синяя» Искра... ты думаешь, это твоя сила? Твоя ярость? Нет. Это их поводок. Это нить, за которую они дёргают, чтобы заставить тебя танцевать.

Гектор наклонился ближе, его голос упал до шёпота, от которого по спине Лололошки пробежал мороз.

— Каждый раз, когда ты используешь её, ты открываешь дверь. Ты впускаешь их в свой разум. Ты становишься прозрачным для их взгляда. И однажды... однажды ты не сможешь закрыть эту дверь.

Он посмотрел Лололошке прямо в глаза, и в этом взгляде была бездна отчаяния.

— Если ты не научишься её контролировать... если ты не научишься говорить «нет» этому голосу... ты станешь монстром. Не таким, как Варнер. Хуже. Ты станешь пустой оболочкой, в которой будет жить только их воля.

Гектор отпустил его и отступил на шаг. Его руки дрожали.

— Я не смог спасти друга, — сказал он тихо.

— Но я попробую спасти тебя. Даже если для этого мне придётся сломать тебя самому.

Гектор отступил от Лололошки, и его руки, только что сжимавшие плечи юноши, бессильно упали вдоль тела. Он выглядел так, словно этот разговор выпил из него последние силы, оставив лишь пустую оболочку, наполненную пеплом воспоминаний. Но в его глазах, в этой ледяной синеве, больше не было отчаяния. Там горел холодный, расчётливый огонь. Огонь инженера, который увидел проблему и начал искать решение.

Он медленно выпрямился, и его мантия, покрытая пылью веков, зашуршала, как крылья старого ворона.

— Мы не можем просто сидеть здесь и ждать, пока они дёрнут за ниточку, — произнёс он. Его голос был тихим, но твёрдым, как сталь.

— Мы должны остановить Варнера. Мы должны разрушить его порядок, прежде чем он окончательно задушит этот мир.

Гектор повернулся к Лирии. Она стояла в тени, сжимая в руках потрёпанную карту, которую они использовали, чтобы найти гробницу.

— Но сначала, — продолжил маг, и его взгляд снова вернулся к Лололошке, — мы должны найти способ защитить тебя. От них. От голоса. От твоей собственной силы.

Лололошка поднял голову. В его глазах всё ещё плескался страх, но теперь к нему примешивалась решимость.

— Как? — спросил он.

— Если они внутри меня... как я могу от них спрятаться?

Гектор подошёл к Лирии и жестом попросил карту. Она протянула пергамент, и маг развернул его на ближайшем верстаке, разглаживая морщины ладонью.

— Нам нужна Печать Света, — сказал он.

Лирия ахнула.

— Печать? Но это же легенда! Говорят, она была уничтожена во время Раскола.

— Она не была уничтожена, — покачал головой Гектор.

— Я разбил её. Я разделил её на три части и спрятал там, где даже Варнер не смог бы их найти.

Его палец, длинный и бледный, скользнул по карте, оставляя невидимый след.

— Печать — это не просто артефакт. Это якорь. Это чистый порядок, воплощённый в материи. Если мы соберём её, если мы сможем настроить её на твою частоту... она станет

щитом. Она заглушит их голос. Она даст тебе контроль.

Гектор поднял глаза на Лололошку.

— Ты перестанешь быть марионеткой. Ты станешь мастером.

Лололошка посмотрел на карту. На выцветшие линии рек, на контуры гор, на точки городов, которые теперь были тюрьмами. Он не видел просто пергамент. Он видел путь.

Путь через ад, через боль, через собственные страхи. Но в конце этого пути был свет. Не ослепляющий белый свет Гектора, не яростный синий огонь Искры, а спокойный, ровный свет свободы.

— Где они? — спросил он.

— Осколки.

Гектор улыбнулся. Это была не добрая улыбка, а хищный оскал человека, который готов пойти на войну с самими богами.

— Я знаю, где искать, — ответил он.

— Первый осколок лежит глубоко под землёй, в городе, который забыл солнце. Второй — в небесах, в цитадели, которая никогда не касалась земли. А третий... третий там, где вода встречается с огнём.

Он свернул карту и протянул её Лололошке.

— Это будет нелегко, — сказал Гектор.

— Варнер будет искать нас. Ткачи будут пытаться сломать тебя. Но у нас нет выбора.

Лололошка взял карту. Она была тёплой от рук мага.

— Я готов, — сказал он.

И в этот момент он действительно был готов. Не потому, что не боялся. А потому, что теперь он знал, за что сражается. Не за абстрактное спасение мира. А за право быть собой.

Лирия подошла к ним и положила руку на плечо Лололошки. Гектор кивнул ей, принимая её в этот новый, опасный союз.

Трое стояли в центре древней лаборатории, освещённые мягким светом «механического сердца». Маг, потерявший своё время. Воительница, потерявшая свой дом. И юноша, потерявший себя.

Они были сломлены, изранены, напуганы. Но они были вместе. И у них была цель.

Гектор повернулся к выходу из гробницы, туда, где за толщей камня лежал искалеченный мир.

— Пора, — сказал он.

— У нас много работы.

И они шагнули в темноту, навстречу своей судьбе.