Однажды он расцветёт (джен)

Если бы меня попросили назвать один единственный день, который полностью изменил мою жизнь, я бы вспомнила не тот день, когда, будучи ещё семилетней девочкой, перебралась с родителями в другой город, оставив позади старых друзей, родственников и даже ту бездомную ласковую собаку, которую подкармливала каждое утро свежей маминой выпечкой. Не день моей свадьбы, когда, вглядываясь в глаза своего теперь уже законного супруга, я осознала в полной мере, что в этом мире нет человека счастливее меня. Не день появления на свет моего первого сына, когда, едва взяв на руки горячий красный комочек, я почувствовала смесь паники и бескрайней любви. Даже не тот, до сих пор отзывающийся болью в сердце день, когда мне сухо сообщили, что муж больше не вернётся домой. Каждый из этих и многих других дней оставил несмываемый след в моей жизни, так или иначе, внёс в неё значительные или не очень изменения. Но день, когда всё разделилось на до и после, когда не только моя собственная жизнь взяла новый виток, не был похож ни на один из них.

Тем утром, едва проснулась, я почувствовала ломоту в костях, хотя погоду обещали ясную. Втирая мазь в сухую кожу рук, до красноты растирая пальцы, стараясь хоть так отвлечься от не унимающейся ноющей боли, я смотрела на набежавшие чёрные тучи и чувствовала нарастающее беспокойство. Казалось, ничего необычного: синоптики нередко ошибаются, тело моё уже не молодо, да и чувствовать некоторую нервозность перед грядущей грозой вполне естественно. Но что-то, не знаю даже, что было не так. Я просто это ощущала, пусть и не могла подобрать подходящих слов, чтобы описать давящее где-то внутри, как это свинцовое небо, чувство чего-то неизбежного. В день, когда мужа завалило в шахте, я не ощущала ничего: никаких предчувствий, вещих кошмаров накануне. Даже последними моими ему словами были: «Сегодня картошка с мясом на ужин будит». Такие простые, неуместные, как позже оказалось, прощальные слова. И такие обычные. Но Тот день обычным не был. И дело было не в надвигающейся буре.

Неспешно бредя по пустынным улочкам, я старалась вспомнить короткий список покупок, что так опрометчиво забыла дома, и где-то между растительным маслом и солью запнулась. Невдалеке от порыва ветра разбилось незапертое окно. В этом тоже не было ничего необычного. Наш городок постепенно вымирал, и многие квартиры и дома уже несколько лет как опустели. После закрытия последней шахты никто не горел желанием оставаться в этой глуши. Молодое поколение и вовсе сбегало в поисках лучшей жизни при первой подвернувшейся возможности. Так случилось и с моими детьми. Первые пару лет они ещё приезжали погостить и предлагали перебраться к кому-нибудь из них. Я же наотрез отказывалась, уверяя, что просто приросла к этому городу и не хочу никаких перемен. Я так не хотела им докучать, что не заметила, как число семейных праздников постепенно сократилось. А после и вовсе превратилось в одну небольшую картонную коробку из-под обуви, в которой я бережно храню открытки от совсем уже взрослых и таких далёких детей.

Оконная рама хлопнула снова, и я, стряхивая вновь накатившую тоску, зашагала прочь с этой безжизненной улицы. Но не успела я свернуть с неё, как краем глаза уловила движение за тем самым окном. Кто же это мог быть? Остановилась я ровно напротив того окна через дорогу, но, как ни силилась, ничего в темноте заброшенной квартиры разглядеть не могла. И когда уже решила, что мне попросту померещилось, увидела два фонаря почти под самым потолком. От неожиданности я едва не выронила сумку и рассердилась на себя: «Нашла чего пугаться! Наверняка просто отражение мерцающих где-то вдалеке молний в потолочной люстре. И надо же было так напортачить с прогнозом погоды именно тогда, когда у меня дома шаром покати». Но грома за спиной всё не было, а «фонари» хоть и слабо, всё светили. Кости вновь дали о себе знать, и я заторопилась в лавку, пока та ещё не закрылась. В такое ненастье этот скромный магазинчик может вообще не работать, а идти в тот, что расположился в центре, всё же желания не было. Неприятное чувство не покидало меня, пока я не скрылась за поворотом.

Закупив всё необходимое, домой я решила идти другой дорогой. Как говорят, бережённого Бог бережёт. Но даже огибая тот дом по широкой дуге, я ощущала на себе чей-то взгляд. И как бы ни старалась убедить себя, что напридумывала себе все эти образы сама, отделаться от них у меня никак не получалось. И они всё множились, один страшнее другого. Из-за туч день превратился в ночь, а ветер уже сбивал с ног, грозясь и вовсе оторвать от земли. С огромным трудом я добралась до дома и, только заперев входную дверь, смогла немного перевести дух. Но ни через час, ни через два тревога не отпустила. Напротив, с каждой минутой напряжение всё нарастало, а выхода ему я никак найти не могла. Не спасала ни готовка, ни вязание. Стоило прислушаться к соседке и завести хоть небольшую собаку, тогда любые подозрительные звуки в доме можно было бы списать на неё. С недоверием я снова взглянула на часы, только затем, чтобы убедиться, что за окном ещё день. «Половина первого, а кажется, что уже часов восемь вечера».

Вязание не шло, а телевизор из-за грозы показывал лишь чёрно-белое крошево, что хаотично, точно бессчётное количество муравьёв, металось по экрану. Гроза разбушевалась не на шутку, но дождя всё ещё не было, и от этого неприятно гудела голова. Я даже подумывала вздремнуть, но под такие оглушительные раскаты грома вряд ли бы получилось. И что мне помешало положить упаковку аспирина куда-нибудь под руку? Пришлось плестись на кухню в полутьме. Лампы постоянно мигали от перебоев с электричеством, и я просто их выключила, чтобы мигрень от этого назойливого мерцания не разыгралась сильнее. Мрачную кухню время от времени озаряли яркие вспышки света, от чего тени в углах приобретали устрашающий вид. Казалось даже, что за холодильником высится чья-то длинная тощая тень. И с каждой новой вспышкой молнии эта иллюзия обретала всё более чёткие черты. Вот я уже вижу тёмное длинное пальто. Вспышка. Голова незваного гостя почти упирается ветвистыми рогами в потолок. Вспышка. В глубоком капюшоне мерцают, словно кошачьи, большие круглые глаза.

Нужно было просто собраться и выйти из кухни, ведь это воображение играет злую шутку. Но как я могла отсиживаться в кресле в гостиной, если никак не получится, а я знала, что не получится, убедить себя, что где-то там, за холодильником, в кухне воасе не стоит этот жуткий исполин с фонарями вместо глаз. Я металась между непреодолимым желанием выбежать из кухни, из дома на улицу и желанием развеять этот пугающий образ. Рассудок утверждал, что вариант всего один, но как не верить глазам, даже зная, что порой они могут обманывать? Очередной раскат грома раздался совсем близко, едва не оглушив, будто над самой головой, и я от неожиданности выпустила стакан, что так и держала в руке всё это время. На мгновение я отвлеклась на разлетевшиеся во все стороны осколки, но тут же оторвала взгляд от пола, чтобы в глубокой темноте пустующего угла не обнаружить ничего. Ни высокого силуэта, ни зеркальных глаз. Просто пустой тёмный угол за холодильником.

Я должна была почувствовать облегчение, но меня, напротив, охватил ужас. Уж чем я могла гордиться, невзирая на возраст, так это своим зрением и здравым рассудком. Не могло так случиться, чтобы и глаза, и разум меня вот так подвели. Аккуратно перешагнув через битое стекло, чтобы убедиться, что в доме кроме меня никого нет, я оглядела кухню и, конечно, никого не обнаружила. Вот только длинная скатерть на столе немного колыхалась в одном месте. Этого было достаточно, чтобы неловко, но крепко схватить нож с подставки и, не отрывая взгляда от вычурного полотна, начать спиной отступать к выходу. Чтобы выйти за дверь, ведущую во двор, мне пришлось бы пересечь кухню, а это значило пройти в непосредственной близости от стола. Делать этого мне совершенно не хотелось, так что я, выбрав из двух зол меньшее, попятилась к гостиной. Да, так путь из дома втрое длиннее, но я надеялась, что возможный грабитель хуже ориентируется в моём жилище, чем я, и что ему нет нужды именно убивать немолодую уже женщину. Наивные надежды, если подумать. Но у меня были только они. И кухонный нож, на который я не слишком полагалась: где я с этим самым ножом, а где этот неимоверно высокий недоброжелатель. Я теперь очень чётко представляла его образ целиком: он точно выше двух метров, ведь почти касался потолка головой, и на носу у него круглые зеркальные очки — так можно было объяснить эти «фонари» вместо глаз.

Я рисовала воображаемый образ страшного грабителя. Так мне было легче откреститься от реальности и не прекращать своё отступление. Но могла ли я поверить в эту картинку? Нет. И от этого ноги с трудом держали. Не то, что двигались! Слишком высокой была тень в углу, слишком ярко светились круги в чёрном провале капюшона. И слишком странным было поведение незваного гостя для простого грабителя. Зачем, ну зачем он прячется под этой неуместно праздничной скатертью? Зачем мне вообще этот огромный стол? У меня и в молодые годы такого количества гостей никогда не набиралось. Яблоки сушить? Почему я все двери не проверила, когда пришла? Меня терзали сотни вопросов. Ответы я даже не пыталась искать. Я искала выход, но он был слишком далеко, а взгляд никак не отлипал от колыхающейся в закрытом помещении скатерти. Под столом будто глубоко и совсем беззвучно дышала гигантская зверюга. Вот только медведей здесь отродясь не водилось. Да и заметила бы я медвежью тушу. А этот будто в тени прятался!

Сложно сказать, что произошло раньше: я ушибла локоть о дверной косяк, что заставило меня отвлечься от угрозы, таящейся под столом, или же эта самая угроза стремительной тенью метнулась к выходу из кухни на улицу? Но и тех мгновений, что мне выпало лицезреть неудавшегося грабителя, хватило сверх меры, чтобы, едва опомнившись, подбежать к хлипкой двери и одним резким движением запереть её. Уже стоя у небольшого дверного окошка, так и не выпустив ни дверную ручку, ни нож, я вглядывалась в графитово-серый лесной пейзаж, чтобы убедиться, что мне попросту померещилось. Ни одной живой души на улице не было видно. Оно и не мудрено — в такую-то погоду. И всё же, как ни старалась я убедить себя в излишне бурном воображении, никак не могла выбросить из головы поразительно длинный силуэт, неестественно, как воздушный змей, стелящийся по кухонному полу. Находиться в этом доме в полном одиночестве стало невыносимо. Выходить наружу тоже не казалось разумным. Ещё можно было попытать счастье и добежать до дома соседки. Но чем такая же одинокая, беззащитная женщина сможет помочь, случись что? Да и идти пришлось бы в обход — не через забор же мне прыгать? Гром над головой грозил обрушить моё скромное жилище. Во всяком случае, именно так, разрывая барабанные перепонки, внушая ужас, звучал для меня его набат.

Под натиском стихии и собственных страхов я решительно направилась к выходу, благоразумно ещё раз проверив, хорошо ли заперта ведущая их кухни на улицу дверь. Вряд ли она хоть кого-то остановит, но так всё же спокойнее. По возможности быстрой и какой-то пружинящей походкой я пересекла дом, в котором было совершенно нечего красть, кроме старенького телевизора и шкатулки с ещё более старыми украшениями, чья ценность была неоспорима лишь для меня. На улицу я уже не вышла — вылетела, да так стремительно, что даже сбивающий с ног шквал уступал моей решимости. Ведь где-то внутри, совсем неглубоко, это можно было увидеть в моём лице, бушевала совсем иная буря. Страхи, сомнения, отчаяние с каждым раскатом грома всё сильнее закручиваясь, переплетаясь, смешиваясь, врастая друг в друга так, что уже и нельзя было отделить одно от другого. И этот смерч грозил разорвать меня на части изнутри. Какая уж там гроза?

К тому моменту, как я добралась до нужного дома, моё совсем не юное сердце ясно дало понять, что эта короткая прогулка может стать последней, если я срочно не возьму себя в руки. Привычно дёрнув дверь на себя и так же привычно отметив мерзкий скрип её петель, мельком про себя подумала: «Ещё одна безответственная дура». Хотя я и не припомню за годы жизни в нашем тихом обособленном городке ни одного повода запирать входные двери. И вот надо же было такому случиться?

Дом будто пустовал, но я знала, что это впечатление обманчиво. Соседка моя, сколько помню, всегда жила аскетично и с явным пренебрежением относилась ко всему, что, по её мнению, является «лишним». А лишним могло быть всё: от картин и диванных подушек до «бесполезных и непрактичных» хобби, вроде прослушивания старых хитов нашей молодости и вязания для успокаивания нервов. Для последнего она отдавала предпочтение сомнительным телешоу, от которых ей, как человеку и без того не самого большого ума, стоило бы совсем оказаться. Но это уже было не мне решать, а раздавать непрошенные советы и разбрасываться едкими комментариями так же было по её части. Я же предпочитала оставлять своё мнение при себе, если им не интересовались. Но город, как я уже говорила, пустел, а мы были почти ровесницы и с детства жили всего в паре домов друг от друга.

Тишину нарушил звук моих шагов. Пол тоже следовало давно перестелить, но кто же возьмётся по собственной воле помогать столь неблагодарному и всё, абсолютно всё умеющему делать лучше других существу? Навстречу мне никто не вышел, и моё многострадальное сердце, сжавшись в крохотный тугой комок от предвкушения чего-то невообразимо ужасного, боялось выполнять свои прямые обязанности и потому билось как можно тише и незаметнее. Я и сама бы так где-нибудь сжалась, но не было у меня надёжной решётки, за которой можно спрятаться и переждать. Стараясь ступать по возможности мягче, я прошла в гостиную, но и там никого не оказалось. Лишь почти беззвучно шипящий экран, на котором время от времени мелькали искусственно улыбающиеся люди, демонстрирующие очередную «необходимую каждой уважающей себя хозяйке» новинку. «Как же раздражают скрипящие под ногами доски! Хоть бы ковёр бросила на пол!» К счастью, гром скрывал звуки аккомпанирующего каждому моему шагу старого дома. Но и на меня он действовал отнюдь не успокаивающе. От каждого раската, от каждого скрипа, от каждого порыва ветра, свирепо ломящегося в окна, что-то во мне умирало.

Хозяйки этого неуютного, негостеприимного жилища нигде видно не было. Стоило проверить второй этаж. Возможно, она просто решила проспать непогоду. Чем ещё можно было занять себя в такую грозу? Я ведь и сама хотела поступить так же. Но что-то заверения эти меня не успокаивали. Лестница хоть и вела наверх , но казалось, что спускается прямиком в преисподнюю. Знававшая лучшие времена, она сама по себе не была такой уж ветхой, какой должна бы. Но вот перила никогда не внушали доверия. Сколько раз бывала в этом доме, никак не могла понять, почему никому не приходит в голову их укрепить. Ещё будучи школьницей, я стала свидетелем крайне неудачного падения с приличной высоты отца моей соседки, довольно грузного мужчины. Тогда я верила, что вот теперь-то с этими перилами что-то сделают, и они больше не будут пугающе раскачиваться под неуверенной рукой. Но вот прошло больше полувека, а я по-прежнему полагаюсь на стену, обтянутую бумажными обоями с мельтешащим геометрическим рисунком неопределённого цвета и характера, от которых почему-то вдруг стало мутить, как никогда раньше.