Однажды он расцветёт (джен)

Если бы меня попросили назвать один единственный день, который полностью изменил мою жизнь, я бы вспомнила не тот день, когда, будучи ещё семилетней девочкой, перебралась с родителями в другой город, оставив позади старых друзей, родственников и даже ту бездомную ласковую собаку, которую подкармливала каждое утро свежей маминой выпечкой. Не день моей свадьбы, когда, вглядываясь в глаза своего теперь уже законного супруга, я осознала в полной мере, что в этом мире нет человека счастливее меня. Не день появления на свет моего первого сына, когда, едва взяв на руки горячий красный комочек, я почувствовала смесь паники и бескрайней любви. Даже не тот, до сих пор отзывающийся болью в сердце день, когда мне сухо сообщили, что муж больше не вернётся домой. Каждый из этих и многих других дней оставил несмываемый след в моей жизни, так или иначе, внёс в неё значительные или не очень изменения. Но день, когда всё разделилось на до и после, когда не только моя собственная жизнь взяла новый виток, не был похож ни на один из них.

Тем утром, едва проснулась, я почувствовала ломоту в костях, хотя погоду обещали ясную. Втирая мазь в сухую кожу рук, до красноты растирая пальцы, стараясь хоть так отвлечься от не унимающейся ноющей боли, я смотрела на набежавшие чёрные тучи и чувствовала нарастающее беспокойство. Казалось, ничего необычного: синоптики нередко ошибаются, тело моё уже не молодо, да и чувствовать некоторую нервозность перед грядущей грозой вполне естественно. Но что-то, не знаю даже, что было не так. Я просто это ощущала, пусть и не могла подобрать подходящих слов, чтобы описать давящее где-то внутри, как это свинцовое небо, чувство чего-то неизбежного. В день, когда мужа завалило в шахте, я не ощущала ничего: никаких предчувствий, вещих кошмаров накануне. Даже последними моими ему словами были: «Сегодня картошка с мясом на ужин будит». Такие простые, неуместные, как позже оказалось, прощальные слова. И такие обычные. Но Тот день обычным не был. И дело было не в надвигающейся буре.

Неспешно бредя по пустынным улочкам, я старалась вспомнить короткий список покупок, что так опрометчиво забыла дома, и где-то между растительным маслом и солью запнулась. Невдалеке от порыва ветра разбилось незапертое окно. В этом тоже не было ничего необычного. Наш городок постепенно вымирал, и многие квартиры и дома уже несколько лет как опустели. После закрытия последней шахты никто не горел желанием оставаться в этой глуши. Молодое поколение и вовсе сбегало в поисках лучшей жизни при первой подвернувшейся возможности. Так случилось и с моими детьми. Первые пару лет они ещё приезжали погостить и предлагали перебраться к кому-нибудь из них. Я же наотрез отказывалась, уверяя, что просто приросла к этому городу и не хочу никаких перемен. Я так не хотела им докучать, что не заметила, как число семейных праздников постепенно сократилось. А после и вовсе превратилось в одну небольшую картонную коробку из-под обуви, в которой я бережно храню открытки от совсем уже взрослых и таких далёких детей.

Оконная рама хлопнула снова, и я, стряхивая вновь накатившую тоску, зашагала прочь с этой безжизненной улицы. Но не успела я свернуть с неё, как краем глаза уловила движение за тем самым окном. Кто же это мог быть? Остановилась я ровно напротив того окна через дорогу, но, как ни силилась, ничего в темноте заброшенной квартиры разглядеть не могла. И когда уже решила, что мне попросту померещилось, увидела два фонаря почти под самым потолком. От неожиданности я едва не выронила сумку и рассердилась на себя: «Нашла чего пугаться! Наверняка просто отражение мерцающих где-то вдалеке молний в потолочной люстре. И надо же было так напортачить с прогнозом погоды именно тогда, когда у меня дома шаром покати». Но грома за спиной всё не было, а «фонари» хоть и слабо, всё светили. Кости вновь дали о себе знать, и я заторопилась в лавку, пока та ещё не закрылась. В такое ненастье этот скромный магазинчик может вообще не работать, а идти в тот, что расположился в центре, всё же желания не было. Неприятное чувство не покидало меня, пока я не скрылась за поворотом.

Закупив всё необходимое, домой я решила идти другой дорогой. Как говорят, бережённого Бог бережёт. Но даже огибая тот дом по широкой дуге, я ощущала на себе чей-то взгляд. И как бы ни старалась убедить себя, что напридумывала себе все эти образы сама, отделаться от них у меня никак не получалось. И они всё множились, один страшнее другого. Из-за туч день превратился в ночь, а ветер уже сбивал с ног, грозясь и вовсе оторвать от земли. С огромным трудом я добралась до дома и, только заперев входную дверь, смогла немного перевести дух. Но ни через час, ни через два тревога не отпустила. Напротив, с каждой минутой напряжение всё нарастало, а выхода ему я никак найти не могла. Не спасала ни готовка, ни вязание. Стоило прислушаться к соседке и завести хоть небольшую собаку, тогда любые подозрительные звуки в доме можно было бы списать на неё. С недоверием я снова взглянула на часы, только затем, чтобы убедиться, что за окном ещё день. «Половина первого, а кажется, что уже часов восемь вечера».

Вязание не шло, а телевизор из-за грозы показывал лишь чёрно-белое крошево, что хаотично, точно бессчётное количество муравьёв, металось по экрану. Гроза разбушевалась не на шутку, но дождя всё ещё не было, и от этого неприятно гудела голова. Я даже подумывала вздремнуть, но под такие оглушительные раскаты грома вряд ли бы получилось. И что мне помешало положить упаковку аспирина куда-нибудь под руку? Пришлось плестись на кухню в полутьме. Лампы постоянно мигали от перебоев с электричеством, и я просто их выключила, чтобы мигрень от этого назойливого мерцания не разыгралась сильнее. Мрачную кухню время от времени озаряли яркие вспышки света, от чего тени в углах приобретали устрашающий вид. Казалось даже, что за холодильником высится чья-то длинная тощая тень. И с каждой новой вспышкой молнии эта иллюзия обретала всё более чёткие черты. Вот я уже вижу тёмное длинное пальто. Вспышка. Голова незваного гостя почти упирается ветвистыми рогами в потолок. Вспышка. В глубоком капюшоне мерцают, словно кошачьи, большие круглые глаза.

Нужно было просто собраться и выйти из кухни, ведь это воображение играет злую шутку. Но как я могла отсиживаться в кресле в гостиной, если никак не получится, а я знала, что не получится, убедить себя, что где-то там, за холодильником, в кухне воасе не стоит этот жуткий исполин с фонарями вместо глаз. Я металась между непреодолимым желанием выбежать из кухни, из дома на улицу и желанием развеять этот пугающий образ. Рассудок утверждал, что вариант всего один, но как не верить глазам, даже зная, что порой они могут обманывать? Очередной раскат грома раздался совсем близко, едва не оглушив, будто над самой головой, и я от неожиданности выпустила стакан, что так и держала в руке всё это время. На мгновение я отвлеклась на разлетевшиеся во все стороны осколки, но тут же оторвала взгляд от пола, чтобы в глубокой темноте пустующего угла не обнаружить ничего. Ни высокого силуэта, ни зеркальных глаз. Просто пустой тёмный угол за холодильником.

Я должна была почувствовать облегчение, но меня, напротив, охватил ужас. Уж чем я могла гордиться, невзирая на возраст, так это своим зрением и здравым рассудком. Не могло так случиться, чтобы и глаза, и разум меня вот так подвели. Аккуратно перешагнув через битое стекло, чтобы убедиться, что в доме кроме меня никого нет, я оглядела кухню и, конечно, никого не обнаружила. Вот только длинная скатерть на столе немного колыхалась в одном месте. Этого было достаточно, чтобы неловко, но крепко схватить нож с подставки и, не отрывая взгляда от вычурного полотна, начать спиной отступать к выходу. Чтобы выйти за дверь, ведущую во двор, мне пришлось бы пересечь кухню, а это значило пройти в непосредственной близости от стола. Делать этого мне совершенно не хотелось, так что я, выбрав из двух зол меньшее, попятилась к гостиной. Да, так путь из дома втрое длиннее, но я надеялась, что возможный грабитель хуже ориентируется в моём жилище, чем я, и что ему нет нужды именно убивать немолодую уже женщину. Наивные надежды, если подумать. Но у меня были только они. И кухонный нож, на который я не слишком полагалась: где я с этим самым ножом, а где этот неимоверно высокий недоброжелатель. Я теперь очень чётко представляла его образ целиком: он точно выше двух метров, ведь почти касался потолка головой, и на носу у него круглые зеркальные очки — так можно было объяснить эти «фонари» вместо глаз.

Я рисовала воображаемый образ страшного грабителя. Так мне было легче откреститься от реальности и не прекращать своё отступление. Но могла ли я поверить в эту картинку? Нет. И от этого ноги с трудом держали. Не то, что двигались! Слишком высокой была тень в углу, слишком ярко светились круги в чёрном провале капюшона. И слишком странным было поведение незваного гостя для простого грабителя. Зачем, ну зачем он прячется под этой неуместно праздничной скатертью? Зачем мне вообще этот огромный стол? У меня и в молодые годы такого количества гостей никогда не набиралось. Яблоки сушить? Почему я все двери не проверила, когда пришла? Меня терзали сотни вопросов. Ответы я даже не пыталась искать. Я искала выход, но он был слишком далеко, а взгляд никак не отлипал от колыхающейся в закрытом помещении скатерти. Под столом будто глубоко и совсем беззвучно дышала гигантская зверюга. Вот только медведей здесь отродясь не водилось. Да и заметила бы я медвежью тушу. А этот будто в тени прятался!

Сложно сказать, что произошло раньше: я ушибла локоть о дверной косяк, что заставило меня отвлечься от угрозы, таящейся под столом, или же эта самая угроза стремительной тенью метнулась к выходу из кухни на улицу? Но и тех мгновений, что мне выпало лицезреть неудавшегося грабителя, хватило сверх меры, чтобы, едва опомнившись, подбежать к хлипкой двери и одним резким движением запереть её. Уже стоя у небольшого дверного окошка, так и не выпустив ни дверную ручку, ни нож, я вглядывалась в графитово-серый лесной пейзаж, чтобы убедиться, что мне попросту померещилось. Ни одной живой души на улице не было видно. Оно и не мудрено — в такую-то погоду. И всё же, как ни старалась я убедить себя в излишне бурном воображении, никак не могла выбросить из головы поразительно длинный силуэт, неестественно, как воздушный змей, стелящийся по кухонному полу. Находиться в этом доме в полном одиночестве стало невыносимо. Выходить наружу тоже не казалось разумным. Ещё можно было попытать счастье и добежать до дома соседки. Но чем такая же одинокая, беззащитная женщина сможет помочь, случись что? Да и идти пришлось бы в обход — не через забор же мне прыгать? Гром над головой грозил обрушить моё скромное жилище. Во всяком случае, именно так, разрывая барабанные перепонки, внушая ужас, звучал для меня его набат.

Под натиском стихии и собственных страхов я решительно направилась к выходу, благоразумно ещё раз проверив, хорошо ли заперта ведущая их кухни на улицу дверь. Вряд ли она хоть кого-то остановит, но так всё же спокойнее. По возможности быстрой и какой-то пружинящей походкой я пересекла дом, в котором было совершенно нечего красть, кроме старенького телевизора и шкатулки с ещё более старыми украшениями, чья ценность была неоспорима лишь для меня. На улицу я уже не вышла — вылетела, да так стремительно, что даже сбивающий с ног шквал уступал моей решимости. Ведь где-то внутри, совсем неглубоко, это можно было увидеть в моём лице, бушевала совсем иная буря. Страхи, сомнения, отчаяние с каждым раскатом грома всё сильнее закручиваясь, переплетаясь, смешиваясь, врастая друг в друга так, что уже и нельзя было отделить одно от другого. И этот смерч грозил разорвать меня на части изнутри. Какая уж там гроза?

К тому моменту, как я добралась до нужного дома, моё совсем не юное сердце ясно дало понять, что эта короткая прогулка может стать последней, если я срочно не возьму себя в руки. Привычно дёрнув дверь на себя и так же привычно отметив мерзкий скрип её петель, мельком про себя подумала: «Ещё одна безответственная дура». Хотя я и не припомню за годы жизни в нашем тихом обособленном городке ни одного повода запирать входные двери. И вот надо же было такому случиться?

Дом будто пустовал, но я знала, что это впечатление обманчиво. Соседка моя, сколько помню, всегда жила аскетично и с явным пренебрежением относилась ко всему, что, по её мнению, является «лишним». А лишним могло быть всё: от картин и диванных подушек до «бесполезных и непрактичных» хобби, вроде прослушивания старых хитов нашей молодости и вязания для успокаивания нервов. Для последнего она отдавала предпочтение сомнительным телешоу, от которых ей, как человеку и без того не самого большого ума, стоило бы совсем оказаться. Но это уже было не мне решать, а раздавать непрошенные советы и разбрасываться едкими комментариями так же было по её части. Я же предпочитала оставлять своё мнение при себе, если им не интересовались. Но город, как я уже говорила, пустел, а мы были почти ровесницы и с детства жили всего в паре домов друг от друга.

Тишину нарушил звук моих шагов. Пол тоже следовало давно перестелить, но кто же возьмётся по собственной воле помогать столь неблагодарному и всё, абсолютно всё умеющему делать лучше других существу? Навстречу мне никто не вышел, и моё многострадальное сердце, сжавшись в крохотный тугой комок от предвкушения чего-то невообразимо ужасного, боялось выполнять свои прямые обязанности и потому билось как можно тише и незаметнее. Я и сама бы так где-нибудь сжалась, но не было у меня надёжной решётки, за которой можно спрятаться и переждать. Стараясь ступать по возможности мягче, я прошла в гостиную, но и там никого не оказалось. Лишь почти беззвучно шипящий экран, на котором время от времени мелькали искусственно улыбающиеся люди, демонстрирующие очередную «необходимую каждой уважающей себя хозяйке» новинку. «Как же раздражают скрипящие под ногами доски! Хоть бы ковёр бросила на пол!» К счастью, гром скрывал звуки аккомпанирующего каждому моему шагу старого дома. Но и на меня он действовал отнюдь не успокаивающе. От каждого раската, от каждого скрипа, от каждого порыва ветра, свирепо ломящегося в окна, что-то во мне умирало.

Хозяйки этого неуютного, негостеприимного жилища нигде видно не было. Стоило проверить второй этаж. Возможно, она просто решила проспать непогоду. Чем ещё можно было занять себя в такую грозу? Я ведь и сама хотела поступить так же. Но что-то заверения эти меня не успокаивали. Лестница хоть и вела наверх , но казалось, что спускается прямиком в преисподнюю. Знававшая лучшие времена, она сама по себе не была такой уж ветхой, какой должна бы. Но вот перила никогда не внушали доверия. Сколько раз бывала в этом доме, никак не могла понять, почему никому не приходит в голову их укрепить. Ещё будучи школьницей, я стала свидетелем крайне неудачного падения с приличной высоты отца моей соседки, довольно грузного мужчины. Тогда я верила, что вот теперь-то с этими перилами что-то сделают, и они больше не будут пугающе раскачиваться под неуверенной рукой. Но вот прошло больше полувека, а я по-прежнему полагаюсь на стену, обтянутую бумажными обоями с мельтешащим геометрическим рисунком неопределённого цвета и характера, от которых почему-то вдруг стало мутить, как никогда раньше.

Слишком крутая и узкая лестница ощущалась бесконечной. Однако стоило мне добраться до последней ступени, я вдруг остро почувствовала сожаление, что это была лишь иллюзия. Только раздражающая отдышка и гул в ушах напоминали об оставленном позади препятствии. Из спальни раздавались неясные звуки, и я бы успокоила, наконец, свои нервы, вот только странное это дело — разделывать курицу в спальне на втором этаже, ещё и громко так, словно не умеючи. «Что она вообще там делает?» Всё ещё слишком тяжело дыша, я сократила расстояние до чужой спальни и уверенно постучала. Но ответа не расслышала из-за очередного выражения небесного гнева. Подёргав ручку, поняла, что дверь заперта. Окликнула по имени, затем снова. Меня будто не слышали, что и не мудрено за таким-то шумом. Но всё же мне эта ситуация совсем не нравилась. Я-то отчётливо слышала происходящее за запертой дверью. Может, она, конечно, последовала собственному совету и завела какого-нибудь ротвейлера или дога? Но я в жизни не поверила бы, что вот эта самая женщина, которая выбросила все люстры с подвесками, заменив их предельно лаконичными безвкусными плафонами, лишь бы меньше было поводов для уборки, позволит кому бы то ни было, тем более собаке, есть не то что в своей спальне, а где-то, кроме строго отведённого для этого места. Ещё и, судя по оглушительному чавканью и хрусту костей, забрызгивая всё вокруг слюнями. Нет, люди так не меняются даже ради самых близких, что уж говорить о животных.

Я постучала вновь, но уже гораздо громче, и позвала, возможно, не в самой вежливой форме. Ещё с пару минут за дверью раздавались всё те же звуки поедаемой с явным аппетитом курятины, только более резкие, торопливые. Затем всё друг затихло. Даже стихия будто прислушивалась к происходящему в таинственной спальне на втором этаже старого скучного дома. Я подняла руку, чтобы снова постучать, как дверь внезапно отворилась. Я так и застыла с поднятой рукой и приоткрытым ртом, готовым извергнуть совсем не лестные слова о чьём-то слухе и нетрадиционных методах его лечения. Никогда ещё в жизни мне доводилось лицезреть подобной картины. От резко нахлынувшего чувства неправильности происходящего я даже отшатнулась. В скромной, тускло освещённой спальне тихо шелестели страницы валяющейся на полу книги. С каждым резким порывом проникающего через настежь распахнутое окно ветра, книга призывно манила если не прочесть, то хотя бы вернуть на полку к её многочисленным, столь же заурядным, поверхностным сёстрам.

Этот шелест был единственным напоминанием, что в мире ещё есть звуки. Ведь, даже не заметив того, я так и не выпустила воздух из груди. А гроза, которая, судя по всему, набирала сил, затаилась где-то близко, цепляясь за острую крышу. Но вот она разродилась очередным своим не в меру громким детищем, чей буйный нрав обещал и перебои с электроэнергией, и битые стёкла в опрометчиво не запертых окнах. Я всё-таки опустила руку, всё ещё не сводя глаз с приторно улыбающегося лица, которое наводило на неприятные мысли о старческих душевных недугах, которые порой приходят слишком рано к некоторым из нас. Человек, стоящий передо мной, ни разу в жизни, и я не преувеличиваю, ни разу не улыбался так. Как «так» я и сама себе ответить не могла, но могу сказать точно, что само понятие «искренняя радость» в этом доме отрицалось и искоренялось в зародыше с тех самых пор, как последний жилец решил сбежать от его хозяйки на тот свет. Если эта вечно хмурая женщина и улыбалась, то улыбка эта сулила неудачливому свидетелю сего явления как минимум язву желудка. Смеялась же она и вовсе только в тех исключительных случаях, когда её ближнего настигал рок или же любая неприятность, которую можно было охарактеризовать одним из трёх слов: беда, горе или несчастье.

Я вспоминаю об этом лишь затем, чтобы донести уровень замешательства, что мне довелось испытать, едва я увидела приветливое, располагающее выражение лица всего в метре от собственного. Не успела я опомниться, как застала себя за кухонным столиком с чашкой не самого пристойного, но весьма горячего чая. Я и не заметила, как продрогла. А всё эта погода и «незваный гость». Точно! За всеми этими мыслями я чуть было не забыла, что меня вынудило наведаться к соседке, да ещё и в такое ненастье. Пока я в красках описывала события последнего часа, во мне всё больше нарастало иррациональное чувство неестественности всего происходящего. Она и раньше не особо встревала в чужой монолог, но не из вежливости, конечно, и не потому, что ей было нечего сказать, совсем не потому. Обычно ей попросту не было никакого дела до словесных излияний немногих её собеседников. И это читалось и в позе, и в жестах, и в демонстративном выражении лица. Теперь же всё её существо будто обратилось в слух, а молчание было предельно деликатно. А чего только стоило это сопереживание во взгляде. Я что же, угодила в Зазеркалье, сама того не заметив? Или уснула-таки за вязанием?

Хотелось просто встать и уйти. Но и оставаться со своими переживаниями в полном одиночестве желания не было. Я как никогда ощутила всепоглощающую тоску, которая, как сток в раковине, затягивала всё то хорошее, что отпечаталось в памяти, оставляя после себя грязную пену печали и безысходности. Как так вышло, что единственный человек, к которому я могу прийти в минуту отчаяния — эта не самая дружелюбная соседка? Да, и она теперь казалась мне кем-то незнакомым. Её время от времени растягивающиеся в понимающей улыбке губы просто не могли принадлежать ей. Я всё ждала, что она что-то скажет, ей всегда есть, что сказать, но она просто глядела в упор, мерно помешивая чай, и будто нарочно проезжаясь ложкой по фарфору круг за кругом. Я было подумала, что это такой новый способ вывести собеседника из себя, но вряд ли она стала бы оттачивать это сомнительное мастерство на мне. Я-то найду, с кем пообщаться, если возникнет желание и необходимость, а вот от неё уже весь наш скромный городок шарахается, как от чумной.

На каком круге этот отвратительный шаркающий звук окончательно вывел меня из себя, уже и не упомнишь. Просто в какой-то момент я резко накрыла её чашку вместе с зажатой в пальцах ложкой своей ладонью. Она только слегка склонила голову набок, точно как глупая собака, впервые услышавшая свист. Было во всём этом что-то такое, не просто раздражающее, но побуждающее вскочить, выбежать в грозу, в небезопасный дом. Я бы и ушла, выбросила бы весь этот полный удручающих событий день из головы и жила бы как обычно. Я даже уже поднялась, преисполненная намерения удалиться, злобно хлопнув дверью напоследок. Но мне не позволили. Хватка на предплечье оказалась слишком сильной, чтобы можно было рывком выдернуть руку. Мои неудачные попытки вырваться были встречены всё тем же участливым взглядом с немалой долей любопытства, будто не обладатель этих цепких пальцев вцепился в меня намертво. Именно то, что таилось за этой короткой нелепой ситуацией, заставило меня молча сесть на любезно придвинутый стул.

— Да ты не нервничай. Мало ли что могло привидеться,- как ни в чём не бывало прошелестел такой знакомый и при этом совершенно чужой голос. Или это на меня так подействовала общая атмосфера? Очень в этом сомневаюсь.

— Ты посиди, отдохни. Ещё чаю?

Я никак не находила в себе сил на простое «нет». Просто кивнула вмиг потяжелевшей и вместе с тем парадоксально опустевшей головой. Если до этого я изнывала от тягучего, как сливочная карамель, чувства тревоги, то теперь огонь под кастрюлькой с тянучкой вышел из-под контроля и грозил спалить горе-повора. А что же снаружи? Лишь кажущиеся слишком тонкими стенки чашки, чей фарфор обжигает окоченевшие руки. Казалось, одно неловкое движение — и кожа с них останется на белой поверхности. На какое-то время мир разбился на отдельные звуки: гром за приоткрытым окном, тиканье кухонных часов над головой, свист собственного дыхания и невыносимый циркулирующий звон в голове, точно по стенкам той чашки.

Можно было бы сказать, что молчание затягивалось. Весьма тяжёлое, гнетущее молчание. Но я сама не была уверена, что хочу его нарушить. Поведение этой нелюдимой, озлобленной на весь человеческой род карги своей слащавостью, признаюсь, пугал меня. И вместо того, чтобы хоть что-то предпринять, я на разный лад мысленно вертела и переворачивала один вопрос: «Сколько ещё потрясений уготовил этот злополучный день?» Легко сказать, что я попросту себя накрутила, и на самом деле ничего такого уж ужасного не произошло. Но этот день со всеми его неприятными сюрпризами довелось прожить мне, а не какому-то великому воину или несокрушимому герою. И это мне пришлось прочувствовать на себе все из доступных человеку разновидности страха за столь короткий промежуток времени. И мне выпала учесть пройти этот сомнительный путь в одиночку. Ведь тот самый человек, который я надеялась, своим присутствием развеет хоть часть моих опасений, теперь сам же их и внушал.

— Хорошо в кругу семьи… — я чуть было не выронила чашку. Это что ещё заявления? Не рановато ли для старческого маразма?

— …Когда тебя окружают близкие -твоя плоть и кровь… — Она что же, издевается? Думает, я не найду, чем ответить? Ей-то?

— …Свить собственное гнёздышко в уютном тихом месте, вдали от опасностей быстро развивающегося мира, под густыми кронами вековых деревьев…

Ну точно, умом тронулась. Какая у неё родня осталась? Какие ещё деревья? Не ей говорить об уюте и тишине.

— И всего-то и нужна уверенность, что завтра, как и сегодня, как и вчера…

— Да что за бред ты тут несёшь?! Совсем с катушек слетела? Ведёшь себя, как какой-то недофилософ доморощенный! Сериалов своих пересмотрела?

— Сядь, — сказано было спокойным, ровным голосом, но я подчинилась, будто меня вмиг лишили воли и дара речи. Я всё ещё чувствовала невысказанные слова на кончике языка, когда она, как ни в чём не бывало, продолжила вещать о семье, о доме, о безоблачном будущем, о сытом желудке. Тема голода в её длинном самозабвенном монологе всплывала не раз. Лишь поэтому я обратила на это внимание. И не сразу заметила, как причудливо идея светлого будущего в кругу активно растущей семьи переплетается в словесном кружеве, где за основную нить взято безнаказанное чревоугодие. И ведь правда, что плохого в том, чтобы не знать голода? Это ведь естественное желание для каждого. Но откуда такая одержимость этим аспектом? И о каких сородичах, тем более потомках, шла речь, я уловить никак не могла. Будь у этой сварливой женщины дети, она бы ни преминула об этом осведомить не только меня, но и каждого, кто попадётся на пути. И непременно в той, единственно правильной для неё форме, где этот каждый ещё и почувствует весь груз вины за сам факт существования чужих отпрысков, словно имеет к этому непосредственное отношение. Но если вначале сам посыл звучал каким-то безликим, обобщённым, то под конец её измышлений сомнений не оставалось: она говорит о себе. Вот только это понимание порождало только больше путаницы.

— У тебя что же, дети есть?

— Нет. Но будут. Очень скоро.

— А ты не слишком ста… Кхм,. Не слишком резко изменила своё мнение о «вечно орущих, съедающих твою жизнь по кусочкам мерзких созданиях»?

Впервые за этот вечер я увидела знакомое выражение на этом лице: скривившееся в отвращении губы, яростно раздувающиеся, как у одичавшего коня, ноздри и непоколебимое высокомерие во взгляде. Показалось даже, что вот-вот последует прыжок, так что я поспешила уточнить, что последние слова именно её авторства, не моего. Буквально пара секунд — и на лице напротив вновь расплылась блаженная улыбка:

— Я теперь совсем другая.

В это мне верилось легко. Го что же скрывалось за этим утверждением? Ведь даже слепой разглядит совсем не тонкий намёк. «Знать бы ещё намёк на что». Это самое чувство, когда по глупости задержалась в гостях, все уже разбежались по домам, а ты из вежливости вынуждена выслушивать пьяные слезливые бормотания хозяина вечера. Не имея ни малейшего желания оставаться хоть на минуту дольше положенного, но и не находя одновременно уважительного и деликатного повода эту ситуацию пресечь. Думается, каждому доводилось испытать нечто хотя бы отдалённо похожее. Вот что напоминала мне эта сомнительная беседа по душам за чашечкой чая. За ней я даже перестала думать о грабителе, не то что о тягостном ожидании чего-то страшного и неизбежного. Всё как-то разом отошло на второй план. Я, словно кролик перед удавом, сидела на жёстком табурете, стараясь не делать лишних движений, чтобы тот своим скрипом не привлекал к моей персоне ещё больше непрошенного внимания. А казалось бы, куда же больше? Немигающий пристальный взгляд пригвоздил к месту и не отпускал ни на мгновение.

В подобных условиях довольно сложно не упустить нить разговора, тем более, когда мысли так далеко, где-то в уютном привычном кресле, завёрнутые в мягкий шерстяной плед. Вот я и пришла в некое смятение, едва услышала: «…Таких никто не хватится». Тут-то я и поняла, что пропустила что-то весьма значительное, позволив себе на краткий миг абстрагироваться.

— Каких это, таких? — Фраза-то короткая, но даже в ней промелькнула тень страха. Как ни старалась, а голос звучал чуть выше. Если моя собеседница и заметила слабину, то никак на это не отреагировала:

— Одинокие, заблудшие, прожигающие жизнь, отдающие её за бесценок… Скажи же, зачем они существуют, в чём ценность такого бессмысленного бытия?

Словно удав. Громадным змеем, тягуче плавно на меня надвигалась опасность, а моя жалкая попытка отвести её от себя заставила неожиданно образовавшиеся кольца сжиматься плотнее. Просто давление. Просто игра словами. Просто это непрекращающийся грохочущий гул надвигающейся бури, что никак не разродится полноценной грозой. И вот я уже сама задаюсь вопросом: «В чём смысл?» И с недовольством ловлю себя на мысли, что думала ведь об этом и раньше. Сидя в глухом одиночестве за тем самым длинным столом. Оглядывая сиротливо ютящиеся в саду детские качели. Смахивая пыль с хрустальных бокалов.

Но как сильна бы ни была преследующая многие годы тоска, злость сильнее. Откуда она берёт своё начало, я никогда не задумывалась, как не задумывалась и о том, на кого или на что она направлена. «Она просто есть. Спит где-то глубоко, окрашивая всё вокруг огненными всполохами на краткий миг, стоит окружающему миру растерять свои цвета, почти потонув в безликой мутной серости. Вот и теперь не я, но эта злость отпихивает удивительно тяжёлое чужое тело, чтобы освободить себе путь из этого сюрреалистичного болота». И мне почти удалрсь дойти до двери, отделаться, наконец, от ощущения липнувшей к телу одежды, от всех этих ненужных мыслей. Просто выйти из ещё более пустого, чем мой собственный, дома. Под холодный ливень, который должен же когда-то обрушиться сплошным потоком на иссушенную землю. Но в паре шагов от иллюзорного избавления, у самой распахнутой настежь двери, меня остановил голос с почти незаметной ехидцей. Говорю себе: «Не слушай. Игнорируй. Просто иди домой. Хватит на сегодня приключений». Но голос за спиной убедительнее моего собственного. Потому что он-то верит своему владельцу. Невольно начинаю проникаться и я.

— Такой маленький тихий городок. Такие милые, приветливые люди. И такие одинокие. Каково это — жить среди теней? Быть такой же тенью самой себя? А что, если есть иная реальность? Та, где можно не просто существовать, но жить? — Тон плавно перешёл с язвительного на убаюкивающий шёпот, что так вторил шелесту листьев за окном и заставлял рассудок так же безвольно покачиваться под натиском стихии.

— Что, если есть другой выход? Не бесславное забвение в пыльной коробке, а длинная, наполненная красками и воздухом жизнь?

«Жизнь». Голос за спиной всё повторяет, как мантру, как заклятье, а я остро понимаю, что мне хватило бы и одного раза. И от этого хочется выть в голос. Как же давно меня терзает изнутри этот раненый зверь. Как же легко поддаться чужой воле, едва тебе напомнят о гнетущей тоске по дому, которого давно уже нет.

После я буду часто вспоминать этот день, плотно закрывая глаза и нашёптывая себе чужим голосом, что так и должно быть. Это в любом случае произошло бы с моего согласия или вопреки ему. Это малая плата за ту красивую ложь, в которой теперь живу. Эти люди не представляли ценности, пока топтали Землю, но зато теперь они привнесли свой вклад, пусть и против своей воли. Им просто не дано понять, как не дано и много другого. Это и определяет их судьбы. Это совсем небольшая цена. С каждой очередной выплатой по счёту в этом голосе всё меньше необходимости. Однажды он совсем стихнет. Ведь ему больше не нужно будет заглушать другой — голос скончавшейся в агонии совести.

Но этот день я всё же буду помнить до конца своей жизни. День, когда чёрное, словно ночное, небо вспыхнуло ослепительно-белым светом, а на землю хлынул водопадом долгожданный дождь. И едва слышный за буйством природы шёпот, что так бережно вкладывал в опустевшую голову обещания: «Мир что так похож на Эдемский сад. Люди, чьи лица всегда сияют доброжелательными улыбками. Гармония. Безопасность. И истинное, неподдельное счастье. Я чувствую, мы сможем ужиться в этом тихом городке. И я обещаю, однажды он расцветёт».