Капитан своей судьбы (гет)

Они шли по двое-трое, рассекая толпу на раскаленных, несмотря на ранний час, улицах Валифа. Порой им доставались в ответ тычки, брань, визгливые проклятья женщин и ворчание стариков, но кого удивишь этим в уличной толчее? Не удивишь и плотными плащами — иначе не спастись от удушливой вонючей жары. В толпе было не продохнуть от потных мужских накидок и засаленных повязок-типуров на головах, как и от пропитанных сладкими благовониями или запахами дыма и готовки женских покрывал.

Одеяния пестрели всевозможными красками, как принято на всем южном побережье Канаварского моря. Там и тут мелькали из-под складок ярких шелков или тонкой шерсти то милые девичьи личики, то тщательно подведенные черной и синей краской глаза замужних женщин — нижнюю часть лица им полагалось закрывать. Порой глаза эти искрились любопытством и тем особым выражением, которое любой мужчина поймет без труда. Но те, что шли сквозь толпу, не смотрели на женщин — взоры их привлекало иное.

Улица вела к порту Валифа. Причалы полнились суетой моряков, чиновников и рабов, над головами их носились в небе черно-белые крикливые аюшры, порой перекрывая гул голосов и топот босых ног по доскам. На волнах чуть покачивались корабли — торговые и боевые. Последних было меньше десятка: два быстроходных разведчика и четыре-пять крупных галер, каждая о пятидесяти веслах, на мощных корпусах виднелись выкрашенные красным многочисленные люки пушечных портов.

Шедшие в толпе встретились, не доходя до порта, — отсюда было удобнее наблюдать.

— Что-то маловато их тут, — тихо бросил один. — Видно, нашему другу бекабу опять неймется.

Даже говори он громче, никто из жителей Валифа не понял бы ни слова. Так называемый канавар — смесь наречий и диалектов со всего северного и южного побережья, к тому же изрядно искаженных, — был в ходу у здешних изгоев общества: пиратов, контрабандистов, беглых рабов, скупщиков краденого и всех, кто имел с ними дело.

— Просто он старается получше выслужиться перед султаном Восвы, — сказал с усмешкой другой на том же наречии. — Смотрите, достроили береговые укрепления — год назад их только закладывали. Надеюсь, его Пресветлому Великолепию не вздумалось нагрянуть сюда.

Один из собравшихся, явно предводитель, плотнее запахнул плащ на груди и пристально поглядел на каменную стену, еще не тронутую ветрами и временем, и на четыре мощные башни с зубцами, между которых поблескивали жерла пушек. Из-под низко нависших на лицо предводителя складок ткани сурово сверкнули глаза — не темные южные, как у товарищей, а серые, в которых, казалось, навеки застыла ненависть ко всему миру.

— Не сказать, что орудия тяжелые и дальнобойные, — заметил стоящий рядом с ним. — И людей немного. Если отвлечь их как следует, пробраться в порт будет нетрудно…

— Будь это нетрудно, — оборвал предводитель, — Валиф давно был бы взят, а бекаб Ширбалаз — мертв.

Слова срывались с его губ, словно брань или проклятье, прищуренные глаза сверкали откровенной злобой. Не прибавив ничего, он сделал своим людям знак уходить, будто говорил безмолвно: «Здесь мы увидели все, что нужно». Без единого слова они коротко поклонились и, получше запахнув плащи, последовали за ним.

Валиф был построен на искусственной насыпи, поэтому путь вел наверх. Миновав портовые и ремесленные кварталы, спутники очутились на рынке, который, казалось, занимал добрую половину города. За рынком сверкали белизной в тени пышных садов самые богатые дома, а за ними возвышался дворец бекаба, построенный из редкого золотисто-желтого мрамора.

Спутники вновь вступили в бой с промокшей от пота, пропитанной дымом, жиром, пряностями и благовониями толпой на рынке. От толчеи плащи их порой распахивались, позволяя увидеть на груди каждого густые низки грубых мелких бус из цветного стекла — обычные обереги моряков. Но мало кто замечал их: на рынке, что кишит голодными псами и столь же голодными уличными воришками, не до ротозейства.

Внимательный взгляд заметил бы, что, несмотря на суету, привозных товаров на рынке почти не было, а под линялыми, кое-где обвисшими полотняными навесами сидели в основном жители окрестных поселений, приносившие в Валиф каждый день зерно и муку, овощи, зелень, сыр и молоко. Здесь же стояли рыбаки со свежим уловом, и забивали жирных баранов мясники. Издали вяло летели крики, порой сменяемые гулким стуком, — там располагался невольничий рынок.

— Что-то тихо здесь сегодня, — заметил один из спутников, едва увернувшись от огромной корзины с финиками на чьем-то плече. — И торгуют только свои. Видно, купчишки давненько не приезжали.

Его товарищ, невысокий и плотный, с весело сверкающими из-под складок плаща черными глазами, бойко отозвался:

— А как ты думал? Трусливые торгаши боятся лишний раз сунуться в наши воды. Жалко терять золотишко, да и жизнь тоже…

— Молчите, — обернулся к ним предводитель. — Нашли где болтать.

Спутники умолкли, хотя на лице невысокого весельчака без труда читалось: «Будто кто нас поймет». Они пошли дальше, толпа понемногу редела, и люди чаще приветствовали знакомых и болтали, чем приценивались к товару и торговались.

Путь лежал мимо рядов, где продавали глиняную посуду, яркие раскрашенные бусы и детские игрушки. Здесь вновь стало теснее и шумнее — столько женщин и детей столпилось у навесов. Уличные мальчишки шныряли, выискивая ротозеев, женщины громко торговались за каждый медяк, девушки щебетали, хихикали и примеряли бусы и браслеты. Предводитель, слыша это, крепче стискивал зубы, и глаза его злобно сверкали пуще прежнего.

Рядом четырехлетний мальчишка в подпоясанной рубашонке заканючил: «Хочу свистульку! Купи свистульку!», теребя нагруженную корзинами мать за краешек покрывала. Мать отмахнулась, и мальчишка заревел в голос.

— Ты опять, горе мое? — рассердилась мать, закинув одну из корзин на локоть, и погрозила сыну пальцем. — Вот я тебе покажу! Будешь реветь — Гьярихан придет!

Женщины рядом заахали, призывая священное имя всемогущего Макутхи, некоторые провели ладонями по глазам, отгоняя беду, в том числе сидящие поблизости торговцы. Мальчишка, услышав грозное имя, заревел еще громче, но требовать свистульку перестал и уныло поплелся за матерью.

Весельчак-крепыш в плаще тихо рассмеялся.

— Вот же дурачье, — сказал он на том же канаваре. — Зато как боятся!

Предводитель не ответил, лишь бросил на него один из своих хмурых взглядов и ускорил шаг. И все же глаза его сделались двумя узкими щелками, и в густой черной бороде мелькнула мрачная, жестокая усмешка.

Рынок остался позади, как и вонючая разношерстная толпа, а с нею оборванные попрошайки, воришки, бродячие псы, кучи ослиного навоза, бараньи потроха и падаль на каменных мостовых. Здесь пахло шелками, цветами и благовониями, а порой железом и кожей — от брони чьих-нибудь охранников и уличных стражников, которых здесь было не в пример больше, чем на нижних улицах, не считая порта.

Гулко стучали по ухоженным мостовым сандалии рабов-носильщиков и копыта изящных коней в драгоценной сбруе. Надрывали глотки одетые в шелк рабы-глашатаи, вопя: «Дорогу! Дорогу!», развевались занавеси паланкинов, из-за которых порой сверкали прекрасные темные глаза с густо накрашенными ресницами. Серая каменная стена, что окружала дворец бекаба Ширбалаза, приближалась с каждым шагом, украшенные медной чеканкой ворота были распахнуты. У ворот несли дозор четверо стражников в сверкающей броне.

— Почему ворота открыты? — сказал предводителю шедший рядом с ним.

Тот лишь качнул головой, не сводя ненавидящего взора с роскошного дворца, словно желая в один миг обратить в прах всю эту роскошь и красоту — резные завитки золотистого мрамора, колонны и своды, блестящую серебряную крышу, тенистые чинары, кипарисы и медные дубы в пышном саду. Молча предводитель обернулся к прочим и сделал знак рассредоточиться в толпе.

Несколько человек тотчас зашагали в обход дворца, взоры их не упускали ничего: малые ворота и две задние калитки — для слуг и для торговок в гареме бекаба, стража у них, стража на стенах — там они заметили только двоих. Возвращаясь к товарищам, они мельком удивились гомону, воплям и топоту, что поднялся у самого дворца.

— Неужели старый змей изволил выползти наружу? — бросил мимоходом приземистый весельчак по имени Вазеш.

— Нет, — качнул головой его товарищ, Абтах. — Шум не из дворца, а приближается к дворцу. Должно быть, кто-то едет к бекабу. Кто-то важный, чтоб его тумлузы на дне моря сожрали.

Толпа у дворца сделалась густой, словно на рынке в первый день приезда купцов. От души работая локтями и не жалея брани, Вазеш с Абтахом пробились к своим спутникам и вместе уставились на зрелище: такое здесь вправду бывало редко.

По улице, что вела прямиком к дворцовым воротам, приближалась вереница пеших и конных. За двумя верховыми стражами в легкой броне и четырьмя вооруженными рабами ехал на белоснежном муле с золоченым седлом и сбруей круглолицый человек средних лет в наряде из серебряной парчи. Из-под его широкого рукава свисали четки из жемчужин величиной с ноготь мужского мизинца, такие же сверкали на высоком тугом типуре. За всадником на муле четверо носильщиков несли шелковый паланкин, плотно закрытый, следом шли с десяток молодых женщин в покрывалах — очевидно, рабыни на продажу. Воины, конные и пешие, замыкали шествие.

Толпа пришла в неистовство. Вперед пробились человек тридцать, судя по одежде — богатейшие из горожан и купцов, в шелках и парче, с крашеными бородами. Крики оглушали, трещали дорогие ткани, а кое-где и ребра, в гомоне угадывалось вновь повторяющееся слово — «Шители-парах». Видимо, так звали всадника на муле, который словно не замечал суматохи, но молча улыбался с довольным видом и порой махал рукой, заодно сверкая бесценными четками на запястье.

Коренастый Вазеш со спутниками пробился к другим своим товарищам — вместе с предводителем они стояли чуть поодаль, ближе к дворцу, не сводя глаз с шествия и не упуская ничего.

— Что там такое? — спросил Вазеш.

— Какой-то торгаш, — был ответ. — Вроде не здешний. Должно быть, привез бекабу новых рабынь для гарема.

— Точно, — подхватил другой. — Вон как все всполошились, перекрыли всю улицу. Теперь и до тропы не добраться…

— Обойдем, — отрезал подошедший предводитель. — Наше дело закончено, и смотреть тут больше не на что.

— Может, подождем? — сказал стоящий рядом с ним, по имени Гарешх, с задумчивым взглядом и колючей ухмылкой. — Мало ли что: вдруг увидим или услышим что-нибудь полезное?

— Ага, во сколько обходится бекабу ночь со свеженькой девчонкой! — вставил Вазеш.

— Может, и так, — ответил Гарешх. — Порой даже пустяк пригождается. А что и где тебе пригодится, никогда не скажешь наперед.

Предводитель коротко кивнул и сделал знак подойти ближе, но держаться вместе. Сам он, краем глаза следя за торговцем, оглядывал противоположную улицу, которой они надеялись уйти из Валифа. Если же толпа не поредеет, им придется идти другим путем — в обход дворца, что удлинит дорогу почти вдвое.

Редеть толпа не собиралась — наоборот, напирали и кричали еще сильнее. Теперь чаще слышались два слова: «Покажи!» и «Сколько?» Шители велел стражникам остановиться и, не слезая с мула, обернулся к распаленным горожанам. Заговорил он не сразу, но сперва вдоволь насладился всеобщим вниманием, которое явно льстило ему.

— Вы напрасно шумите, благородные собратья, — произнес Шители звучным голосом, вмиг разлетевшимся на всю улицу. — Во имя Всемогущего, вам отлично известно, что я торгую рабами только на рынке и лишь в особые дни. Сегодня же я привез могучему Ширбалазу драгоценный подарок, предназначенный для него удабом Рининахом с острова Буле. И сейчас мне самое время вручить его.

Шители взмахнул рукой, указывая на распахнутые дворцовые ворота. Оттуда только что вышел, небрежно кивнув на поклоны стражи, рослый сановник в парчовом наряде и двойном жемчужном ожерелье на шее; следом шли два столь же рослых темнокожих евнуха, чьи яркие пояса с золотой бахромой едва не мели мостовую. Пока они неспешно плыли, словно упиваясь каждым шагом, мужчины в толпе вновь разразились криками: «Покажи!»

— Хотите воочию узреть сокровища бекаба? — усмехнулся Шители, вновь сверкнув своими четками. — Что ж, думаю, он не обидится. Глядите!

По знаку Шители носильщики поставили паланкин и распахнули шитые золотом голубые занавеси. В тот же миг толпа заревела — как обычно ревет на невольничьем рынке при виде красивой обнаженной рабыни.

Девушке, что сидела в паланкине, на вид едва минуло шестнадцать. Ослепительно сверкнули на ярком солнце ее белая кожа и белокурые волосы, что вызвало новый рев восторга. Платье из плотного бирюзового и красного шелка горело золотой и жемчужной вышивкой, голову и лицо покрывала золотая сетка с капельками крохотных жемчужин. Хотя в голубых глазах девушки мелькнуло на миг нечто похожее на страх, она совладала с собой и изобразила улыбку, какой полагалось улыбаться рабыням на торгах.

Казалось, мостовая заходила ходуном, зазвенела от оглушительных криков. Там и тут слышалось: «Шители, пять тысяч золотом!», «Семь!», «Даю десять, немедленно!» Крупный косоглазый горожанин, предложивший семь тысяч, едва не вцепился в крашенную хной бороду своему соседу, предложившему десять. Тот не остался в долгу — замахнулся кулаком, одновременно подзывая своих рабов-телохранителей. Кое-где тоже начались потасовки, вмешалась стража, а сам Шители, гордо взирая на красавицу-рабыню, с улыбкой качал головой.

— Уймитесь, благородные жители Валифа! — возвысил он голос. — Даже если вы предложите мне — да простит меня Всемогущий! — сто тысяч золотом, я не отдам эту женщину никому из вас. Она предназначена могучему Ширбалазу — и только в его дом может войти.

Неспешно Шители слез с мула, пока раб держал ему стремя, и подошел к сановнику. Пока они беседовали, затерявшиеся в толпе пришлецы вновь успели перемолвиться словом.

— Десять тысяч монет за девку! — сказал Абтах. — Да они рехнулись!

— Как по мне, и семи много, — бросил другой.

Предводитель прищурился с недоброй усмешкой.

— На это золото можно снарядить флот, — сказал он. — А эти дураки готовы отдать их за девчонку, которой попользуются и выбросят вон. Если так, они вполне заслуживают своей участи.

С тем же мрачным выражением он посмотрел на девушку в паланкине, скривился от ее деланной улыбки. А потом мрачный взгляд застыл и засверкал.

— Смотрите! — прошептал предводитель, указывая рукой.

Гарешх, Вазеш и прочие поглядели с недоумением. Тогда предводитель пояснил:

— У нее на шее большая подвеска в виде раковины. Это не украшение. В таких безделушках перевозят тайные послания — удобно и подозрений не вызывает. Мне приходилось видеть такое.

— И что? — спросил Гарешх.

— Раз есть тайник с посланием, — ответил предводитель, — значит, есть сговоры, интриги и прочее. И если они касаются Ширбалаза, нам стоит знать об этом. Ты сам говорил о том, что может пригодиться.

Гарешх кивнул.

— Шители привез девчонку с Буле, сам он служит Рининаху. Но если послание есть, от кого оно — от самого удаба или…

— И есть ли оно вообще, — вставил Абтах.

— Неважно. — Предводитель выпрямился, крепче стянул плащ на груди. — Узнаем все, когда найдем и прочтем послание. А пока… — Он кивнул на паланкин.

Пока они говорили, Шители и сановник по имени Хими-парах, смотритель над всеми дворцовыми рабами, закончили собственную беседу. Оба явно были довольны, поскольку улыбались и кланялись друг другу вполне приветливо. Шители обернулся к паланкину и махнул было рукой, приказывая девушке выйти, когда сквозь толпу протолкался предводитель.

— Хороший товар, — громко сказал он, — стоит хорошего торга. Тем более, здесь собрались те, у кого довольно для этого золота.

Разорвись здесь же бочонок с порохом или случись землетрясение, шуму было бы меньше. С ревом и топотом мужчины подались вперед, сжимая кольцо вокруг Шители и прекрасной рабыни. Торговец явно растерялся, зашептал что-то на ухо ближайшему рабу. Хими же твердо шагнул вперед, словно ожидал, что перед ним тотчас расступятся.

— Это безумие! — закричал он. — Остановитесь, люди, пока не поздно! Женщина предназначена бекабу, и она…

— Кто возьмет, того и будет! — перебил чей-то пронзительный голос из толпы.

Как один, распаленные горожане бросились вперед. Завизжали и заметались рабыни, что шли за паланкином, Шители окружила его стража. Хими, видимо, решил последовать его примеру.

— Стража, сюда! — завопил он во всю глотку, обернувшись к дворцу, и сделал знак обоим евнухам. — А вы заберите женщину!

Евнухи повиновались, с перепугу позабыв поклониться. Сзади уже бежали дворцовые стражники, кто-то в толпе словно образумился — или попросту струсил — и пустился наутек. Однако предводитель опередил всех: прежде чем евнухи преодолели половину пути, он уже пробился к паланкину и кулаком свалил одного из носильщиков, прочие отпрянули.

Девушка не кричала — она словно помертвела, не в силах пошевелиться. Предводитель рванул занавесь паланкина и набросил на голову рабыне — осторожно, чтобы не слетела с шеи золотая ракушка. Вот теперь девушка ожила — стала звать на помощь, попыталась вырваться. Предводитель вполсилы опустил кулак ей на темя, плотнее закутал ее в обрывок занавеси и забросил на плечо.

Два стражника — дворцовый и из людей Шители — кинулись ему навстречу, пытаясь остановить. Предводитель сунул свободную руку под плащ, в следующий миг ближайший стражник упал, обливаясь кровью. Второго свалил Гарешх. Прочие товарищи пробились к ним, раздавая направо и налево удары кулаками, а порой кинжалами. Толпа, отхлынув ближе к Шители и опустевшему паланкину, сама собой расчистила путь к соседней улице, куда помчались зачинщики драки. Благо, идти им предстояло недалеко.

Кругом бурлила обычная уличная потасовка, когда простой горожанин запросто расквашивает нос, рвет бороду или выбивает зубы почтенному купцу, стражнику или даже военачальнику — и когда половина участников драки сама не знает, из-за чего все началось и кого надо бить. Со стонами падали оглушенные и раненые, и их затаптывали, мостовая перед дворцом окрасилась кровью. Из ворот хлынули новые стражники, вооруженные копьями. Яркое солнце в небе уже подернулось алым, когда разошедшихся драчунов наконец усмирили.

Умузар-парах, начальник дворцовой стражи, взял дело в свои руки: послал погоню за похитителями, велел унести погибших и пострадавших и задержать самых рьяных любителей махать кулаками. С ними он побеседовал по душам и уверил, что дело можно не доводить до суда бекаба — за умеренное взыскание золотом. Помятые богачи неохотно раскошелились и убрались восвояси, досадуя на собственную глупость и печалясь о потерянных деньгах, хотя недавно готовы были заплатить Шители за белокурую рабыню почти вдесятеро больше.

Что до самого Шители, Хими-параха и евнухов, то они вместе предавались отчаянию.

— Подумаешь — драка! — восклицал Хими, ломая руки, и косился на довольного Умузара, пока тот крепче закручивал набитый золотом пояс. — Да разве об этом стоит горевать? Во имя Всемогущего, бекаб велит посадить меня на кол и будет прав! Потерять рабыню, и где — прямо перед дворцом! Ох, Шители-парах, что за времена настали!

— Воистину дурные, — отвечал Шители, теребя свои четки так, что они едва не порвались. — Эта женщина была бесценным даром, другой такой не найти. К тому же удаб Рининах особо наказывал, чтобы она непременно попала в гарем к бекабу. И как теперь быть? Нежнейшая роза, сверкающая жемчужина втоптана в нечистоты! И сам Всемогущий не скажет, кто дерзнул это сделать.

Беседы, отчаяние, стоны раненых, брань, шаги и звон оружия вскоре заглушил гул встревоженных голосов — зеваки сбежались отовсюду к месту побоища. Не каждый день в Валифе средь бела дня похищают дорогих рабынь и избивают почтенных горожан, да еще у самого дворца бекаба, где полно стражи! Теперь разговоров хватит на полгода, если не больше.

— Это лазутчики, враги бекаба, явились высматривать уязвимые места Валифа. Попомните мои слова, недолго до беды.

— Будь это лазутчики, зачем им было поднимать шум, да еще похищать женщину? Они бы действовали тихо, тайком. А эти налетели, точно разбойники, сколько народу покалечили…

— Точно разбойники. Говорят, они в горах никому проходу не дают, порой спускаются даже в поселения. Вот и до нас добрались.

— Пираты, кто же еще? Может, даже люди самого Гьярихана, да покарает его всемогущий Макутха и да сожжет его заживо небесным пламенем!

Споры продлились дотемна. Порой они разгорались столь жарко, что едва вновь не дошло до кулаков. Посланные в погоню стражники вернулись ни с чем и теперь разнимали буянов, заставляя вместо пустой болтовни вспомнить, как выглядели виновники сегодняшнего бедствия. Но лучшее, что они получили в ответ, было: «Люди как люди, обычные. Много ли разглядишь, если он закутан в плащ и закрыл лицо?»