Капитан своей судьбы (гет)

Они шли по двое-трое, рассекая толпу на раскаленных, несмотря на ранний час, улицах Валифа. Порой им доставались в ответ тычки, брань, визгливые проклятья женщин и ворчание стариков, но кого удивишь этим в уличной толчее? Не удивишь и плотными плащами — иначе не спастись от удушливой вонючей жары. В толпе было не продохнуть от потных мужских накидок и засаленных повязок-типуров на головах, как и от пропитанных сладкими благовониями или запахами дыма и готовки женских покрывал.

Одеяния пестрели всевозможными красками, как принято на всем южном побережье Канаварского моря. Там и тут мелькали из-под складок ярких шелков или тонкой шерсти то милые девичьи личики, то тщательно подведенные черной и синей краской глаза замужних женщин — нижнюю часть лица им полагалось закрывать. Порой глаза эти искрились любопытством и тем особым выражением, которое любой мужчина поймет без труда. Но те, что шли сквозь толпу, не смотрели на женщин — взоры их привлекало иное.

Улица вела к порту Валифа. Причалы полнились суетой моряков, чиновников и рабов, над головами их носились в небе черно-белые крикливые аюшры, порой перекрывая гул голосов и топот босых ног по доскам. На волнах чуть покачивались корабли — торговые и боевые. Последних было меньше десятка: два быстроходных разведчика и четыре-пять крупных галер, каждая о пятидесяти веслах, на мощных корпусах виднелись выкрашенные красным многочисленные люки пушечных портов.

Шедшие в толпе встретились, не доходя до порта, — отсюда было удобнее наблюдать.

— Что-то маловато их тут, — тихо бросил один. — Видно, нашему другу бекабу опять неймется.

Даже говори он громче, никто из жителей Валифа не понял бы ни слова. Так называемый канавар — смесь наречий и диалектов со всего северного и южного побережья, к тому же изрядно искаженных, — был в ходу у здешних изгоев общества: пиратов, контрабандистов, беглых рабов, скупщиков краденого и всех, кто имел с ними дело.

— Просто он старается получше выслужиться перед султаном Восвы, — сказал с усмешкой другой на том же наречии. — Смотрите, достроили береговые укрепления — год назад их только закладывали. Надеюсь, его Пресветлому Великолепию не вздумалось нагрянуть сюда.

Один из собравшихся, явно предводитель, плотнее запахнул плащ на груди и пристально поглядел на каменную стену, еще не тронутую ветрами и временем, и на четыре мощные башни с зубцами, между которых поблескивали жерла пушек. Из-под низко нависших на лицо предводителя складок ткани сурово сверкнули глаза — не темные южные, как у товарищей, а серые, в которых, казалось, навеки застыла ненависть ко всему миру.

— Не сказать, что орудия тяжелые и дальнобойные, — заметил стоящий рядом с ним. — И людей немного. Если отвлечь их как следует, пробраться в порт будет нетрудно…

— Будь это нетрудно, — оборвал предводитель, — Валиф давно был бы взят, а бекаб Ширбалаз — мертв.

Слова срывались с его губ, словно брань или проклятье, прищуренные глаза сверкали откровенной злобой. Не прибавив ничего, он сделал своим людям знак уходить, будто говорил безмолвно: «Здесь мы увидели все, что нужно». Без единого слова они коротко поклонились и, получше запахнув плащи, последовали за ним.

Валиф был построен на искусственной насыпи, поэтому путь вел наверх. Миновав портовые и ремесленные кварталы, спутники очутились на рынке, который, казалось, занимал добрую половину города. За рынком сверкали белизной в тени пышных садов самые богатые дома, а за ними возвышался дворец бекаба, построенный из редкого золотисто-желтого мрамора.

Спутники вновь вступили в бой с промокшей от пота, пропитанной дымом, жиром, пряностями и благовониями толпой на рынке. От толчеи плащи их порой распахивались, позволяя увидеть на груди каждого густые низки грубых мелких бус из цветного стекла — обычные обереги моряков. Но мало кто замечал их: на рынке, что кишит голодными псами и столь же голодными уличными воришками, не до ротозейства.

Внимательный взгляд заметил бы, что, несмотря на суету, привозных товаров на рынке почти не было, а под линялыми, кое-где обвисшими полотняными навесами сидели в основном жители окрестных поселений, приносившие в Валиф каждый день зерно и муку, овощи, зелень, сыр и молоко. Здесь же стояли рыбаки со свежим уловом, и забивали жирных баранов мясники. Издали вяло летели крики, порой сменяемые гулким стуком, — там располагался невольничий рынок.

— Что-то тихо здесь сегодня, — заметил один из спутников, едва увернувшись от огромной корзины с финиками на чьем-то плече. — И торгуют только свои. Видно, купчишки давненько не приезжали.

Его товарищ, невысокий и плотный, с весело сверкающими из-под складок плаща черными глазами, бойко отозвался:

— А как ты думал? Трусливые торгаши боятся лишний раз сунуться в наши воды. Жалко терять золотишко, да и жизнь тоже…

— Молчите, — обернулся к ним предводитель. — Нашли где болтать.

Спутники умолкли, хотя на лице невысокого весельчака без труда читалось: «Будто кто нас поймет». Они пошли дальше, толпа понемногу редела, и люди чаще приветствовали знакомых и болтали, чем приценивались к товару и торговались.

Путь лежал мимо рядов, где продавали глиняную посуду, яркие раскрашенные бусы и детские игрушки. Здесь вновь стало теснее и шумнее — столько женщин и детей столпилось у навесов. Уличные мальчишки шныряли, выискивая ротозеев, женщины громко торговались за каждый медяк, девушки щебетали, хихикали и примеряли бусы и браслеты. Предводитель, слыша это, крепче стискивал зубы, и глаза его злобно сверкали пуще прежнего.

Рядом четырехлетний мальчишка в подпоясанной рубашонке заканючил: «Хочу свистульку! Купи свистульку!», теребя нагруженную корзинами мать за краешек покрывала. Мать отмахнулась, и мальчишка заревел в голос.

— Ты опять, горе мое? — рассердилась мать, закинув одну из корзин на локоть, и погрозила сыну пальцем. — Вот я тебе покажу! Будешь реветь — Гьярихан придет!

Женщины рядом заахали, призывая священное имя всемогущего Макутхи, некоторые провели ладонями по глазам, отгоняя беду, в том числе сидящие поблизости торговцы. Мальчишка, услышав грозное имя, заревел еще громче, но требовать свистульку перестал и уныло поплелся за матерью.

Весельчак-крепыш в плаще тихо рассмеялся.

— Вот же дурачье, — сказал он на том же канаваре. — Зато как боятся!

Предводитель не ответил, лишь бросил на него один из своих хмурых взглядов и ускорил шаг. И все же глаза его сделались двумя узкими щелками, и в густой черной бороде мелькнула мрачная, жестокая усмешка.

Рынок остался позади, как и вонючая разношерстная толпа, а с нею оборванные попрошайки, воришки, бродячие псы, кучи ослиного навоза, бараньи потроха и падаль на каменных мостовых. Здесь пахло шелками, цветами и благовониями, а порой железом и кожей — от брони чьих-нибудь охранников и уличных стражников, которых здесь было не в пример больше, чем на нижних улицах, не считая порта.

Гулко стучали по ухоженным мостовым сандалии рабов-носильщиков и копыта изящных коней в драгоценной сбруе. Надрывали глотки одетые в шелк рабы-глашатаи, вопя: «Дорогу! Дорогу!», развевались занавеси паланкинов, из-за которых порой сверкали прекрасные темные глаза с густо накрашенными ресницами. Серая каменная стена, что окружала дворец бекаба Ширбалаза, приближалась с каждым шагом, украшенные медной чеканкой ворота были распахнуты. У ворот несли дозор четверо стражников в сверкающей броне.

— Почему ворота открыты? — сказал предводителю шедший рядом с ним.

Тот лишь качнул головой, не сводя ненавидящего взора с роскошного дворца, словно желая в один миг обратить в прах всю эту роскошь и красоту — резные завитки золотистого мрамора, колонны и своды, блестящую серебряную крышу, тенистые чинары, кипарисы и медные дубы в пышном саду. Молча предводитель обернулся к прочим и сделал знак рассредоточиться в толпе.

Несколько человек тотчас зашагали в обход дворца, взоры их не упускали ничего: малые ворота и две задние калитки — для слуг и для торговок в гареме бекаба, стража у них, стража на стенах — там они заметили только двоих. Возвращаясь к товарищам, они мельком удивились гомону, воплям и топоту, что поднялся у самого дворца.

— Неужели старый змей изволил выползти наружу? — бросил мимоходом приземистый весельчак по имени Вазеш.

— Нет, — качнул головой его товарищ, Абтах. — Шум не из дворца, а приближается к дворцу. Должно быть, кто-то едет к бекабу. Кто-то важный, чтоб его тумлузы на дне моря сожрали.

Толпа у дворца сделалась густой, словно на рынке в первый день приезда купцов. От души работая локтями и не жалея брани, Вазеш с Абтахом пробились к своим спутникам и вместе уставились на зрелище: такое здесь вправду бывало редко.

По улице, что вела прямиком к дворцовым воротам, приближалась вереница пеших и конных. За двумя верховыми стражами в легкой броне и четырьмя вооруженными рабами ехал на белоснежном муле с золоченым седлом и сбруей круглолицый человек средних лет в наряде из серебряной парчи. Из-под его широкого рукава свисали четки из жемчужин величиной с ноготь мужского мизинца, такие же сверкали на высоком тугом типуре. За всадником на муле четверо носильщиков несли шелковый паланкин, плотно закрытый, следом шли с десяток молодых женщин в покрывалах — очевидно, рабыни на продажу. Воины, конные и пешие, замыкали шествие.

Толпа пришла в неистовство. Вперед пробились человек тридцать, судя по одежде — богатейшие из горожан и купцов, в шелках и парче, с крашеными бородами. Крики оглушали, трещали дорогие ткани, а кое-где и ребра, в гомоне угадывалось вновь повторяющееся слово — «Шители-парах». Видимо, так звали всадника на муле, который словно не замечал суматохи, но молча улыбался с довольным видом и порой махал рукой, заодно сверкая бесценными четками на запястье.

Коренастый Вазеш со спутниками пробился к другим своим товарищам — вместе с предводителем они стояли чуть поодаль, ближе к дворцу, не сводя глаз с шествия и не упуская ничего.

— Что там такое? — спросил Вазеш.

— Какой-то торгаш, — был ответ. — Вроде не здешний. Должно быть, привез бекабу новых рабынь для гарема.

— Точно, — подхватил другой. — Вон как все всполошились, перекрыли всю улицу. Теперь и до тропы не добраться…

— Обойдем, — отрезал подошедший предводитель. — Наше дело закончено, и смотреть тут больше не на что.

— Может, подождем? — сказал стоящий рядом с ним, по имени Гарешх, с задумчивым взглядом и колючей ухмылкой. — Мало ли что: вдруг увидим или услышим что-нибудь полезное?

— Ага, во сколько обходится бекабу ночь со свеженькой девчонкой! — вставил Вазеш.

— Может, и так, — ответил Гарешх. — Порой даже пустяк пригождается. А что и где тебе пригодится, никогда не скажешь наперед.

Предводитель коротко кивнул и сделал знак подойти ближе, но держаться вместе. Сам он, краем глаза следя за торговцем, оглядывал противоположную улицу, которой они надеялись уйти из Валифа. Если же толпа не поредеет, им придется идти другим путем — в обход дворца, что удлинит дорогу почти вдвое.

Редеть толпа не собиралась — наоборот, напирали и кричали еще сильнее. Теперь чаще слышались два слова: «Покажи!» и «Сколько?» Шители велел стражникам остановиться и, не слезая с мула, обернулся к распаленным горожанам. Заговорил он не сразу, но сперва вдоволь насладился всеобщим вниманием, которое явно льстило ему.

— Вы напрасно шумите, благородные собратья, — произнес Шители звучным голосом, вмиг разлетевшимся на всю улицу. — Во имя Всемогущего, вам отлично известно, что я торгую рабами только на рынке и лишь в особые дни. Сегодня же я привез могучему Ширбалазу драгоценный подарок, предназначенный для него удабом Рининахом с острова Буле. И сейчас мне самое время вручить его.

Шители взмахнул рукой, указывая на распахнутые дворцовые ворота. Оттуда только что вышел, небрежно кивнув на поклоны стражи, рослый сановник в парчовом наряде и двойном жемчужном ожерелье на шее; следом шли два столь же рослых темнокожих евнуха, чьи яркие пояса с золотой бахромой едва не мели мостовую. Пока они неспешно плыли, словно упиваясь каждым шагом, мужчины в толпе вновь разразились криками: «Покажи!»

— Хотите воочию узреть сокровища бекаба? — усмехнулся Шители, вновь сверкнув своими четками. — Что ж, думаю, он не обидится. Глядите!

По знаку Шители носильщики поставили паланкин и распахнули шитые золотом голубые занавеси. В тот же миг толпа заревела — как обычно ревет на невольничьем рынке при виде красивой обнаженной рабыни.

Девушке, что сидела в паланкине, на вид едва минуло шестнадцать. Ослепительно сверкнули на ярком солнце ее белая кожа и белокурые волосы, что вызвало новый рев восторга. Платье из плотного бирюзового и красного шелка горело золотой и жемчужной вышивкой, голову и лицо покрывала золотая сетка с капельками крохотных жемчужин. Хотя в голубых глазах девушки мелькнуло на миг нечто похожее на страх, она совладала с собой и изобразила улыбку, какой полагалось улыбаться рабыням на торгах.

Казалось, мостовая заходила ходуном, зазвенела от оглушительных криков. Там и тут слышалось: «Шители, пять тысяч золотом!», «Семь!», «Даю десять, немедленно!» Крупный косоглазый горожанин, предложивший семь тысяч, едва не вцепился в крашенную хной бороду своему соседу, предложившему десять. Тот не остался в долгу — замахнулся кулаком, одновременно подзывая своих рабов-телохранителей. Кое-где тоже начались потасовки, вмешалась стража, а сам Шители, гордо взирая на красавицу-рабыню, с улыбкой качал головой.

— Уймитесь, благородные жители Валифа! — возвысил он голос. — Даже если вы предложите мне — да простит меня Всемогущий! — сто тысяч золотом, я не отдам эту женщину никому из вас. Она предназначена могучему Ширбалазу — и только в его дом может войти.

Неспешно Шители слез с мула, пока раб держал ему стремя, и подошел к сановнику. Пока они беседовали, затерявшиеся в толпе пришлецы вновь успели перемолвиться словом.

— Десять тысяч монет за девку! — сказал Абтах. — Да они рехнулись!

— Как по мне, и семи много, — бросил другой.

Предводитель прищурился с недоброй усмешкой.

— На это золото можно снарядить флот, — сказал он. — А эти дураки готовы отдать их за девчонку, которой попользуются и выбросят вон. Если так, они вполне заслуживают своей участи.

С тем же мрачным выражением он посмотрел на девушку в паланкине, скривился от ее деланной улыбки. А потом мрачный взгляд застыл и засверкал.

— Смотрите! — прошептал предводитель, указывая рукой.

Гарешх, Вазеш и прочие поглядели с недоумением. Тогда предводитель пояснил:

— У нее на шее большая подвеска в виде раковины. Это не украшение. В таких безделушках перевозят тайные послания — удобно и подозрений не вызывает. Мне приходилось видеть такое.

— И что? — спросил Гарешх.

— Раз есть тайник с посланием, — ответил предводитель, — значит, есть сговоры, интриги и прочее. И если они касаются Ширбалаза, нам стоит знать об этом. Ты сам говорил о том, что может пригодиться.

Гарешх кивнул.

— Шители привез девчонку с Буле, сам он служит Рининаху. Но если послание есть, от кого оно — от самого удаба или…

— И есть ли оно вообще, — вставил Абтах.

— Неважно. — Предводитель выпрямился, крепче стянул плащ на груди. — Узнаем все, когда найдем и прочтем послание. А пока… — Он кивнул на паланкин.

Пока они говорили, Шители и сановник по имени Хими-парах, смотритель над всеми дворцовыми рабами, закончили собственную беседу. Оба явно были довольны, поскольку улыбались и кланялись друг другу вполне приветливо. Шители обернулся к паланкину и махнул было рукой, приказывая девушке выйти, когда сквозь толпу протолкался предводитель.

— Хороший товар, — громко сказал он, — стоит хорошего торга. Тем более, здесь собрались те, у кого довольно для этого золота.

Разорвись здесь же бочонок с порохом или случись землетрясение, шуму было бы меньше. С ревом и топотом мужчины подались вперед, сжимая кольцо вокруг Шители и прекрасной рабыни. Торговец явно растерялся, зашептал что-то на ухо ближайшему рабу. Хими же твердо шагнул вперед, словно ожидал, что перед ним тотчас расступятся.

— Это безумие! — закричал он. — Остановитесь, люди, пока не поздно! Женщина предназначена бекабу, и она…

— Кто возьмет, того и будет! — перебил чей-то пронзительный голос из толпы.

Как один, распаленные горожане бросились вперед. Завизжали и заметались рабыни, что шли за паланкином, Шители окружила его стража. Хими, видимо, решил последовать его примеру.

— Стража, сюда! — завопил он во всю глотку, обернувшись к дворцу, и сделал знак обоим евнухам. — А вы заберите женщину!

Евнухи повиновались, с перепугу позабыв поклониться. Сзади уже бежали дворцовые стражники, кто-то в толпе словно образумился — или попросту струсил — и пустился наутек. Однако предводитель опередил всех: прежде чем евнухи преодолели половину пути, он уже пробился к паланкину и кулаком свалил одного из носильщиков, прочие отпрянули.

Девушка не кричала — она словно помертвела, не в силах пошевелиться. Предводитель рванул занавесь паланкина и набросил на голову рабыне — осторожно, чтобы не слетела с шеи золотая ракушка. Вот теперь девушка ожила — стала звать на помощь, попыталась вырваться. Предводитель вполсилы опустил кулак ей на темя, плотнее закутал ее в обрывок занавеси и забросил на плечо.

Два стражника — дворцовый и из людей Шители — кинулись ему навстречу, пытаясь остановить. Предводитель сунул свободную руку под плащ, в следующий миг ближайший стражник упал, обливаясь кровью. Второго свалил Гарешх. Прочие товарищи пробились к ним, раздавая направо и налево удары кулаками, а порой кинжалами. Толпа, отхлынув ближе к Шители и опустевшему паланкину, сама собой расчистила путь к соседней улице, куда помчались зачинщики драки. Благо, идти им предстояло недалеко.

Кругом бурлила обычная уличная потасовка, когда простой горожанин запросто расквашивает нос, рвет бороду или выбивает зубы почтенному купцу, стражнику или даже военачальнику — и когда половина участников драки сама не знает, из-за чего все началось и кого надо бить. Со стонами падали оглушенные и раненые, и их затаптывали, мостовая перед дворцом окрасилась кровью. Из ворот хлынули новые стражники, вооруженные копьями. Яркое солнце в небе уже подернулось алым, когда разошедшихся драчунов наконец усмирили.

Умузар-парах, начальник дворцовой стражи, взял дело в свои руки: послал погоню за похитителями, велел унести погибших и пострадавших и задержать самых рьяных любителей махать кулаками. С ними он побеседовал по душам и уверил, что дело можно не доводить до суда бекаба — за умеренное взыскание золотом. Помятые богачи неохотно раскошелились и убрались восвояси, досадуя на собственную глупость и печалясь о потерянных деньгах, хотя недавно готовы были заплатить Шители за белокурую рабыню почти вдесятеро больше.

Что до самого Шители, Хими-параха и евнухов, то они вместе предавались отчаянию.

— Подумаешь — драка! — восклицал Хими, ломая руки, и косился на довольного Умузара, пока тот крепче закручивал набитый золотом пояс. — Да разве об этом стоит горевать? Во имя Всемогущего, бекаб велит посадить меня на кол и будет прав! Потерять рабыню, и где — прямо перед дворцом! Ох, Шители-парах, что за времена настали!

— Воистину дурные, — отвечал Шители, теребя свои четки так, что они едва не порвались. — Эта женщина была бесценным даром, другой такой не найти. К тому же удаб Рининах особо наказывал, чтобы она непременно попала в гарем к бекабу. И как теперь быть? Нежнейшая роза, сверкающая жемчужина втоптана в нечистоты! И сам Всемогущий не скажет, кто дерзнул это сделать.

Беседы, отчаяние, стоны раненых, брань, шаги и звон оружия вскоре заглушил гул встревоженных голосов — зеваки сбежались отовсюду к месту побоища. Не каждый день в Валифе средь бела дня похищают дорогих рабынь и избивают почтенных горожан, да еще у самого дворца бекаба, где полно стражи! Теперь разговоров хватит на полгода, если не больше.

— Это лазутчики, враги бекаба, явились высматривать уязвимые места Валифа. Попомните мои слова, недолго до беды.

— Будь это лазутчики, зачем им было поднимать шум, да еще похищать женщину? Они бы действовали тихо, тайком. А эти налетели, точно разбойники, сколько народу покалечили…

— Точно разбойники. Говорят, они в горах никому проходу не дают, порой спускаются даже в поселения. Вот и до нас добрались.

— Пираты, кто же еще? Может, даже люди самого Гьярихана, да покарает его всемогущий Макутха и да сожжет его заживо небесным пламенем!

Споры продлились дотемна. Порой они разгорались столь жарко, что едва вновь не дошло до кулаков. Посланные в погоню стражники вернулись ни с чем и теперь разнимали буянов, заставляя вместо пустой болтовни вспомнить, как выглядели виновники сегодняшнего бедствия. Но лучшее, что они получили в ответ, было: «Люди как люди, обычные. Много ли разглядишь, если он закутан в плащ и закрыл лицо?»

— Что там?

— Все как всегда, — отозвался чуть запыхавшийся Вазеш. — Вопли, суматоха и гора трупов. Главное, что погони нет. Даже если была, эти ослиные головы потеряли нас, да и след мы запутали…

Тавир Гьярихан молча кивнул, прерывая болтливого товарища, и указал вперед: до бухты и корабля было рукой подать. На борту их явно заметили — подняли знамя, шлюпки же лежали на берегу, спрятанные в укромном гроте, которыми изобиловали прибрежные скалы.

Тропа, которой спускались по одному пираты, заставила бы попотеть любого горожанина, тогда как моряки шли легко, почти не поднимая пыли. Справа от бухты лежало крохотное селение, не имеющее даже названия. Среди пиратов и прочих вольных людей южного побережья оно было известно как Дом Контрабандистов, подобно как тропа звалась Тропой Контрабандистов. Поэтому предательства от его жителей можно было не ждать — наоборот, предупредят в случае опасности, как бывало не раз.

Извилистая узкая тропа осталась позади. Тавир шел к спрятанным шлюпкам, едва замечая висящий на плече сверток, из которого торчал подол платья и ноги в легких шальварах и шитых жемчугом туфлях — каждая меньше его ладони. Свободной рукой он вытянул из укрытия шлюпку, тут же подоспели на помощь товарищи. Чтобы рассесться и взяться за весла, потребовалось меньше времени, чем перебрать один раз четки о десяти зернах.

Молча Тавир глядел на приближающийся корабль, так же молча поднимался на борт, придерживая добычу. Она все еще была без сознания, товарищи на корабле покосились на нее, но не сказали ни слова — давно привыкли, что капитан не любит пустых вопросов. Да и вообще вопросов.

Тавир не лгал себе: всегда приятно знать, что тебя боятся и уважают. Пускай это не доставляло ему радости — ибо радость, как и прочие светлые чувства, давно не для него, — но слегка развеивало вечный мрак в душе, хотя и ненадолго. Впрочем, погружаться в этот мрак Тавир позволял себе редко, предпочитая действовать.

Пока пираты готовились к отплытию, Тавир вместе с Гарешхом прошел в каюту и бросил свою ношу на низкий, обитый шелком диван без спинки. Разматывая занавесь, Тавир заметил краем глаза, что Гарешх выглядит еще более задумчивым, чем обычно.

— А с девчонкой что? — сказал он. — Нам нужно только послание, если оно там есть. Сними с нее побрякушку, а саму — в мешок, камень к ногам и за борт. Я вообще не думал, что ты заберешь ее, можно было просто сорвать ракушку у нее с шеи…

Тавир выпрямился, и Гарешх вмиг умолк.

— Будешь указывать мне, как поступать? — Тавир отшвырнул обрывки голубого шелка. — Девчонка может что-то знать. Мало ли, какие указания она получила, прежде чем отправиться в Валиф.

Золотая сетка наполовину слетела с головы девушки, зато ракушка была на месте. Тавир сдернул ее, тщательно прощупал, отыскивая любую неровность, — и наконец нашел у самого основания створок. Ракушка приоткрылась, внутри тускло белело что-то. Кончиком кинжала Тавир осторожно подцепил содержимое и вынул тоненький свиток пергамента, свернутый так плотно, что он показался бы обычной щепкой.

— Ай да хитрецы, — только и сказал Гарешх, не сводя глаз с находки.

Тавир потеребил свиток в пальцах, и он развернулся. Пергамент был не толще вуалей, что выделывают на побережье. Ногтями Тавир осторожно расправил его — и тотчас мрачно переглянулся с Гарешхом. Вместо обычных канаварских письмен пергамент испещряли непонятные знаки.

Знаки не походили ни на какие буквы, знакомые Тавиру. Он осмотрел надпись справа налево, слева направо, вверх ногами, даже перевернул на другую сторону, поднеся к окну, — все было напрасно. Хитрую тайнопись составили искусно, и теперь можно трудиться хоть целый год, пытаясь разгадать ее, — только кому она тогда будет нужна?

— Неужели все было напрасно? — сказал Гарешх, заглянув в пергамент. — Записка есть, да толку, все равно не прочтем.

— Вот для этого, — сказал Тавир, — нам пригодится девчонка. Она может знать если не содержание письма, то тайну надписи…

Он осекся, не договорив, и погрузился в размышления. Раз для пересылки письма приняли столько изощренных мер предосторожности, значит, оно воистину важно. И такие вести обычно шлют через людей совершенно несведущих, как раз для того, чтобы не выдали ненароком. Да и что может знать юная девчонка-рабыня, чье предназначение — угождать господину в спальне?

Ответ отыскался неожиданно, и Тавир сам не заметил, что произнес его вслух:

— Она может знать что-то другое. Возможно, мелочи на первый взгляд, но потом эти мелочи могут оказаться для нас полезными. Хозяева часто дают при рабах волю своим языкам — а рабы слушают.

Гарешх заметно оживился.

— Так что, привести ее в чувство? — Он склонился над девушкой, но Тавир остановил его.

— Нет, ступай и возьми курс на Бекель. Я сам займусь ею.

Нехотя Гарешх ушел. Едва стукнула дверь каюты, Тавир плеснул себе на ладонь воды из фляги и брызнул в лицо девушке. Несколько пощечин вполсилы довершили дело, она тихо застонала, веки ее задергались. Когда она открыла глаза, взгляд ее был мутным. Она потерла макушку и тотчас скривилась от боли.

— Кто ты такая? — спросил Тавир.

Казалось, она лишь сейчас заметила его. Лицо ее, бледное после обморока, побелело еще сильнее, его исказил подлинный ужас. Она попыталась отползти назад, но рука ее сорвалась с края дивана, и девушка чуть не полетела на пол. Глядя на это, Тавир усмехнулся, сперва мысленно, а потом открыто, отчего девушка судорожно сглотнула.

— Я спросил, кто ты такая, — сказал Тавир, не трудясь делать голос мягче. — Как тебя зовут, откуда ты?

Губы девушки задрожали. Она попыталась ответить, но у нее вырвался лишь слабый хрип. Покосившись на лежащую неподалеку флягу, она кое-как откашлялась и заговорила.

— Меня зовут Дихинь, — тихо сказала она. — Я выросла на острове Буле, в доме удаба Рининаха, я попала к нему ребенком, и меня вырастили и воспитали, чтобы потом продать подороже. Или подарить кому-нибудь важному.

Голос ее звучал бы нежно и певуче, не будь она так напугана. Тавира же это не впечатлило: ничего, кроме презрения, эта девчонка не заслуживала — как и все прочие женщины. Однако стоило ей умолкнуть, и она словно совладала со своим страхом — лицо порозовело, и зубы перестали стучать. Теперь в глазах ее мелькнуло удивление, будто она гадала, отчего он так смотрит на нее.

Затягивать разговор было незачем. Тавир протянул девчонке золотую ракушку и пергамент.

— Знаешь, что это?

— Это украшение, — ткнула она пальцем в ракушку. — Его надели на меня среди прочего, так полагается, ведь меня везли к бекабу. А что это такое?

Теперь она указала на пергамент, даже сделала движение, словно хотела взять его. Подкрашенные брови ее чуть сдвинулись, будто она размышляла над тайнописью и пыталась тоже прочесть. Тавир же не обманулся.

— Тебе лучше знать, что это, — бросил он. — Говори, что здесь написано.

Дихинь хлопнула глазами, губы ее вновь дрогнули.

— Я не могу это прочесть, — сказала она. — Такие странные знаки… я никогда прежде их не видела…

— Но ты только что так внимательно их читала, — перебил Тавир. — Не лги мне, женщина. Отвечай.

— Как я могу ответить, если я не зна…

Она вскрикнула, не договорив, — Тавир схватил ее за запястье и слегка выкрутил руку. Она попыталась вырваться и тотчас закричала сильнее. Когда же она в безумном порыве замахнулась свободной рукой, Тавир отвесил ей крепкую пощечину. Девчонка повалилась ничком на диван — и завопила еще громче, поскольку Тавир не выпустил ее руки, заломленной за спину.

— Отвечай.

— Я не зна… я не знаю… — Теперь девчонка плакала в голос. — Отпусти меня! Я не могу так, мне больно…

— Ты заслужила. — Тавир разжал пальцы, напоследок поддав ей в спину. — Хорошо, отпустил. Говори: с кем ведет дела твой хозяин, Рининах?

Девчонка неловко повернулась набок, лицо ее блестело от слез, на левом запястье вздулись багровые пятна. Тавир молча смотрел на нее, сжав губы, и ждал. Наконец, она заговорила, всхлипывая:

— Откуда мне это знать? Будь я домашней рабыней или наложницей удаба, я могла бы что-то слышать или видеть. Но я никогда не покидала гарема, а господина видела раз в год — он приходил посмотреть, как я выросла и…

— Ловко сочиняешь. — Тавир вновь сжал ее распухшее запястье, отчего она вся скривилась и стиснула челюсти, хотя долго терпеть ей не удалось. — Мало?

— Если ты будешь так меня мучить, я правда начну сочинять! — выкрикнула девчонка в отчаянии. — Что я могу сказать, если я ничего не знаю?

Ее неожиданная дерзость едва не заставила Тавира выкрутить ей руку еще сильнее, заломить так, чтобы хрустнули кости. И все же он сдержался, уверившись, что девчонка не лжет: так долго врать ей бы не удалось. Да и то, что она не захлебывается рыданиями, а отвечает, несмотря на боль, говорит о многом…

Тавир оборвал себя, пока мысли не устремились в неверную сторону. Вместо этого он подумал о недавнем совете Гарешха — насчет мешка на голову и камня к ногам, и совет показался ему неплохим. По-прежнему сжимая в левой руке золотую ракушку, Тавир зашагал к двери, чтобы позвать людей — он не повышал голос понапрасну, — когда услышал позади знакомый щелчок.

Всего миг назад Дихинь, заплаканная и обессиленная, уткнулась лицом в смятое покрывало на диване, едва не теряя сознание. Теперь же она сидела прямо, сверкая глазами, руки ее тряслись, и в них ходил ходуном тяжелый пистолет, что лежал недавно на сундуке.

— А ну, стой! — прокричала девчонка, срываясь в визг. — Сейчас же верни меня хозяину!

Тавир усмехнулся, отлично зная, как действует на людей эта усмешка.

— Пистолет не заряжен, — сказал он и зашагал к дивану.

— Стой, не подходи!

Девчонка явно растерялась. Мгновение Тавир наблюдал за нею — решится выстрелить или нет. Стоило ему сделать еще шаг к ней, как она с диким визгом спустила курок.

Каюту заволокло дымом и вонью пороха. Девчонка полетела кубарем с дивана, пистолет упал на пол. Прежде чем Тавир поднял его, грохнула позади дверь — в каюту ворвались Гарешх, Вазеш и еще двое.

— Что такое, капитан? Что тут творится? — нестройно загомонили они.

— Здесь слишком много народу, — ответил Тавир, неспешно кладя разряженный пистолет обратно на сундук.

Они поняли, как всегда, с полуслова и вышли, хотя Вазеш пытался задержаться. Лишь только дверь вновь закрылась, Тавир подошел к лежащей на полу Дихинь.

— Вставай, — велел он.

Она кое-как спустила на пол задранные на диван ноги, с трудом поднялась, не сдержав глухого стона. Тавир усмехнулся, глядя, как она тут же осела обратно, — видно, перепугалась так, что ноги не держат. Взор ее бегал от самого Тавира к двери и назад, словно она помышляла о бегстве. Хотя бежать ей было некуда и незачем.

— Не бойся, — вновь усмехнулся Тавир. — Убивать тебя я не стану, хотя ты заслуживаешь. Но и не отпущу… — Девушка попыталась что-то сказать, и он оборвал ее движением ладони. — Или, по-твоему, нам стоит сменить курс ради тебя? Нет. Раз ты оказалась у нас, будешь жить у нас. Считай, что ты теперь моя невольница.

Дихинь выслушала молча, хотя не раз порывалась заговорить — и умолкала, повинуясь знаку. По бледному, помертвевшему лицу и застывшему взору можно было без труда угадать, что она обо всем этом думает. И хотя ее думы ничуть не волновали Тавира, он не сводил глаз с девушки, пока она размышляла.

Лишь сейчас он заметил, что черты ее не столь правильны, как показалось сперва. Правый глаз был чуть меньше левого, но это ничуть не портило ее, придавая взору глубину, а самой девушке — некое особое очарование. В порыве ярости Тавир отмахнулся от нелепых дум: что ему за дело, красива она или нет. Все женщины одинаковы.

— Вернее, ты моя заложница, — прибавил Тавир, подумав, что она могла понять его неверно. — И для твоего, и для нашего спокойствия. Поверь, это лучшее, что тебе остается.

Так же молча Дихинь смотрела на него, глаза ее потемнели, рот сжался. Вдруг она подскочила, будто подброшенная, и выпрямилась.

— Лучшее? — выкрикнула она. — Я могла бы жить в гареме бекаба, жить честно, ничего не боясь, могла бы даже стать его женой! И он мог бы полюбить меня! А что меня ждет теперь? Или ты сам меня замучаешь, или позовешь своих головорезов, а потом, если я выживу, бросите в море!

Тавир шагнул вперед, и она вмиг замолчала и сникла.

— В море, говоришь? — сказал он ровным голосом. — Если хочешь, могу бросить хоть сейчас.

Ноги Дихинь подкосились, она рухнула на диван, из глаз вновь хлынули слезы. Чуть слышно она прошептала: «Не надо…» и поникла головой. Распущенные волосы, с которых давно слетела золотая сетка, окутали ее, словно покрывало.

Тавир вышел, не оглядываясь, и запер дверь каюты.

* * *

Остров Бекель был надежно укрыт среди скал длинного, узкого залива Валас, что к востоку от Валифа, — казалось, он воистину создан для того, чтобы служить тайным убежищем. Прибрежные скалы по обе стороны залива и на самом острове выглядели неприступными; там же, где они были уязвимы, над ними потрудились человеческие руки. Днем и ночью сменялись на постах дозорные, невидимые с моря, и никто не терял бдительности — ибо все знали, чем это чревато.

За почти сплошным кольцом скал, окружающих Бекель, прятались плодородные участки земли. Кое-где виднелись рощицы финиковых пальм и кипарисов, две безымянные речушки и небольшое озеро служили надежными источниками пресной воды. Хижины из тростника соседствовали с глинобитными и даже каменными домами — камень добывали на юго-западе Бекеля. Почти все жилища сейчас пустовали, поскольку их обитатели пестрой, крикливой толпой валили к бухте, где только что бросил якорь корабль Гьярихана — «Андакара».

Присмиревшие было волны шумно ударили в подножия скал, что окружали бухту. Сходящие с корабля пираты, смеясь и беззлобно бранясь, стряхивали с лиц брызги пены и перехватывали удобнее свою ношу, ибо каждый вернулся не с пустыми руками. Выбираясь на берег, пираты вглядывались в бегущую навстречу толпу и бросались со всех ног к своим женщинам и детям. Гомон, крики, смех и ругань загрохотали эхом между скал, точно ураган, отчего всполошились в своих гнездах прикорнувшие аюшры. Почти все пираты, кроме тех, кому надлежало проследить за разгрузкой корабля и гребцами-рабами, повалили в поселение.

Молча Тавир смотрел на эту веселую суету, на то, как его люди обнимают своих женщин, как дарят подарки и оживленно болтают, как спешат вслед за ними к поселению, где уже готовится празднество в честь счастливого возвращения — таков был обычай. Идти туда Тавир не спешил: слишком чужды были праздники его мрачному духу, как и сам он был чужд им. Вместо этого он обернулся к кораблю, к веренице рабов, катящих гулкие пустые бочки, которые вскоре заменят полными, и к скованным одной цепью гребцам, которых вели в особую тюрьму, устроенную в скалах.

Вскоре скалы обрызгало алыми отсветами — в поселении разожгли костры. Когда подошел Тавир, они пылали вовсю, и гуляние было в самом разгаре. Женщины жарили сдобренное уксусом и приправами мясо и пышные лепешки, всюду носились дети, а те, что постарше, подносили вино. Смешливый Вазеш, который слыл душой любого празднества, сгреб в охапку обеих своих женщин, хотя они с притворным визгом противились, и первым пошел в пляске вокруг костра.

Как только за Вазешем потянулись другие пираты — кто с женщинами, кто один, — Тавир отвернулся и зашагал прочь. Путь его лежал наверх к ближайшей скале, где стоял его дом, тихий и пустой. Если же подняться еще выше, можно было очутиться на вершине скалы, откуда открывался вид на бухту и устье залива Валас.

Именно туда направился сейчас Тавир. Небо давно померкло, и темное море утихло, лишь в поселении бушевало другое море — огненное, яркое, кипящее незамысловатым торжеством, в котором ему не было места. Благо, товарищи больше не пытаются звать его на подобные празднества — давно поняли, что он не придет. Привычно отстранившись от звуков веселья, летящих снизу, Тавир устремил взор на притихшее море.

Оно не нравилось ему таким, разве что в походе, когда буря может стоить и жизни, и корабля. Здесь же он предпочитал грохот бешеных волн о скалы, высоко взлетающие брызги, лунную рябь на пляшущей воде. Такие вечера и ночи больше подходили для раздумий — а раздумий у него всегда хватало. Как и сейчас.

Взор Тавира упал на стоящую в бухте «Андакару», уже разгруженную, — она слегка покачивалась на волнах. Что-то шевельнулось в памяти, и он вспомнил, что так и не велел вывести из каюты захваченную рабыню, попросту позабыв о ней. Но теперь не позабудешь, надо решать, как с нею быть. И поскорее.

Вновь вспомнились Тавиру слова Гарешха — и вновь показались разумными. Зачем нужна эта девчонка: сам он давно сторонится женщин, а товарищи попросту передерутся из-за нее. Лучше сразу от нее избавиться, ведь она, как и все люди на свете, заслуживает смерти. Жалкое, никчемное, глупое существо, к тому же алчное и тщеславное, как вся женская порода. «Она вздумала мечтать о счастье, и с кем — с Ширбалазом! И еще посмела бросить это мне в лицо…»

Тавир поневоле вспомнил, как яростно горели глаза девчонки, когда она выкрикнула ему эти слова, как она схватила пистолет, да еще решилась выстрелить. Что взять с юной дуры, предназначенной для мужской утехи? И все же она боится смерти, предпочитая жизнь, даже такую ничтожную, к которой ее подготовили.

«Пусть пока живет, — решил Тавир. — Будет жить в моем доме, там она никому не попадется на глаза. Посмотрим, надолго ли ее хватит. Как бы не вышло так, что она вскоре сама пожелает смерти, несмотря ни на что».

Неспешно Тавир спустился к дому. В окнах мелькали тусклые огоньки: единственный слуга-евнух по имени Хошро был расторопен и все приготовил. Впрочем, готовить ему приходилось немногое: скромный ужин и простое ложе.

— Ты не понадобишься мне за трапезой, — сказал ему Тавир, как только вошел и снял перевязь с саблей и кинжалом. — Ступай вниз и позови двоих для стражи и двух рабынь постарше, пусть приберут дальние покои в доме. И вели привести с «Андакары» женщину, она заперта в каюте.

Хошро повиновался без вопросов, привыкший ничему не удивляться. Вскоре явились два чернокожих евнуха из Срединного Матумайна и две женщины в простых покрывалах; обе дрожали и косились на Тавира, но молчали. Он повторил им приказ, и они удалились, чтобы приняться за работу. Одна из рабынь тут же убежала в поселение и вернулась еще с двумя женщинами, которые тащили огромные свертки.

Снаружи послышался голос Хошро: «Сюда, госпожа». Обращение заставило Тавира поморщиться: хороша госпожа! Или весь Бекель теперь в самом деле считает, что он взял эту вертихвостку в наложницы? Впрочем, думать они могут что угодно, и болтливые рты им не заткнешь. Все это пустое. Он знает правду — и довольно.

Первым вошел Хошро со светильником. За ним шла Дихинь, наспех закутанная в чей-то плащ, бледная, с покрасневшими глазами и следами слез на щеках. Даже споткнувшись на пороге, она промолчала и не подняла глаз. Так же молча Тавир подошел к ней, взял за локоть и повел вглубь дома, знаком велев Хошро светить им.

Дом был выстроен по матумайнскому обычаю — с разделением на две половины, хотя с тех пор, как Тавир поселился в доме, женская половина пустовала. В небольшой комнате вроде прихожей, пока тоже пустой, дожидались евнухи-стражи, вооруженные саблями и пистолетами. На пороге следующей комнаты стояли обе служанки, готовые встречать «госпожу».

— Живи здесь, — бросил Тавир, подтолкнув Дихинь — вполсилы, чтобы не сбить с ног.

Служанки забормотали что-то, она так же неразборчиво ответила им. Тавир не прислушивался: резко развернувшись, он зашагал прочь.

Ширбалаз, бекаб Валифа волею могущественного Бекреммата, султана Восвы, в который раз слушал подробности происшествия.

Как водится, все винили друг друга: Хими — неуклюжих евнухов, не подоспевших вовремя, начальник стражи Умузар — медлительного Хими, который болтал вместо того, чтобы сразу забрать рабыню, и тщеславного Шители, которому вздумалось превратить срочное дело в яркое зрелище для зевак. Шители же, задержавшийся в Валифе, уверял, что ничьей вины здесь нет — кроме тех пришлецов, которые устроили суматоху. Укорять Умузара в том, что его люди не смогли схватить зачинщиков, он и не подумал, зато всячески подчеркивал его сноровку в усмирении драчунов, как и проворство дворцовой стражи — воистину лишь злая судьба помешала им схватить виновных.

С каждым выслушанным словом бекаб хмурился все сильнее. Надо же было такому случиться — именно теперь, когда он собрался слать султану в Хатшару, столицу, вести о том, что в Валифе все благополучно! Писец еще вчера набросал черновик послания, особо подчеркивая, как успешно идет борьба с пиратами и контрабандистами в окрестных водах и что бекаб Ширбалаз намерен объединить силы с удабом Рининахом, чтобы крепче взяться за них. Имени Гьярихана, печально известного на все южное побережье, бекаб не велел упоминать — по личным причинам.

«Неужели это он?» — думал Ширбалаз, пока его придворные силились переспорить друг друга. И чем дольше он думал, тем сильнее уверялся. «Кому еще в радость пакостить мне?» Кто еще, кроме Гьярихана, дерзнул бы вот так бросить вызов бекабу Валифа, затеяв гнусную кровавую драку перед самым его дворцом, — и заодно похитить долгожданный живой подарок?

Ширбалаз тяжко выдохнул: не долг перед султаном звал его на борьбу со знаменитым пиратом, а личная ненависть и жажда мести. И они не угаснут вовеки — пока сверкают над Валифом глазурованные бело-синие стены и серебряный купол Пушапама, «Дома любимых», где упокоились три года назад павший в бою Раваж, не по годам отважный и умелый флотоводец, и мать его Сурана, любимая жена Ширбалаза, угасшая от горя после гибели сына.

С тех пор бекаб так и не утешился душой. Пускай он не испытывал недостатка в самых роскошных красавицах — и в нежных непорочных девицах, и в резвых искусницах, — ни одна не сумела поселиться в его сердце. Однако телесное утешение скрашивало будни, полные забот, и Ширбалаз радовался каждой новой женщине. Вот и сейчас он надеялся получить еще одну, о дивной красоте которой давно был наслышан от Рининаха.

В молодости удаб сам любил ходить по морю и заплывал далеко на север, чуть ли не к побережью. На острове Харгисла, одном из средоточий канаварской торговли, ему довелось купить у работорговцев красивую пятилетнюю девочку с Эмесса, северного материка. Девочка, белокурая и голубоглазая, что особо ценилось в Матумайне, оказалась к тому же смышленой. Рининах велел приставить к ней лучших учителей и воспитателей, дабы вырастить, как он выразился, «подлинно благоуханный цветок, способный украсить живую сокровищницу достойнейшего из мужей». Когда же девочка, получившая имя Дихинь, подросла и сделалась необычайной красавицей, удаб понял, что лишь одному человеку подобает владеть ею, — властителю Валифа.

Нехотя Ширбалаз отбросил горько-сладкие думы и вновь устремил взор на приближенных. Те наконец прекратили спорить — видимо, заметив, что бекаб не слушает.

— Я уже понял, что ни один из вас не желает признавать свою вину, — медленно произнес Ширбалаз. — Я не стану карать вас сурово: каждому из вас дадут по двадцать палок, и благодарите меня за великую милость, ибо все в руках Всемогущего, и ни одному смертному не дано вернуть прошлого. Пока же ответьте мне: вы видели тех чужаков, зачинщиков? Запомнили их лица?

— Они были в плащах, о могучий, — ответил с низким поклоном Шители, хотя изрядно дрожал — видимо, думая о грядущем наказании. — Лиц их мы не разглядели. Некоторые были высоки, особенно их предводитель, который унес женщину. Но столь рослых людей довольно в наших краях, как и в…

— Значит, не видели, — прервал Ширбалаз и продолжил лишь после того, как трижды перебрал изумрудные четки. — Вы говорили о слухах в городе. Что якобы это нападение — дело рук проклятого Гьярихана.

Прежде чем Шители вновь ответил, вперед шагнули Хими и Умузар, сгибаясь чуть ли не пополам.

— Так говорят, о надежда Валифа, — произнес Хими и тут же умолк, оттесненный Умузаром, который продолжил: — Да, он сказал верно: слухи есть, о пресветлый. Но правда это или нет, знает разве что всевидящий Макутха. Я же велел расспрашивать о подозрительных людях и кораблях в окрестностях Валифа. Как только мои посланцы вернутся с вестями, я доложу…

— Ты вовремя велел расспрашивать, — нахмурился Ширбалаз, — когда преступники уже скрылись. Впрочем, их в самом деле могли видеть, это лучше, чем ничего. Что до слухов, то я убежден, что они правдивы. Только Гьярихан, да покарает его Всемогущий, да пожрут его плоть и душу тумлузы, да источат морские черви его корабли, мог нанести мне столь тяжкое оскорбление.

Приближенные склонились до самого пола, молча дожидаясь, когда бекаб продолжит. Он же сперва подозвал красивого темнокожего мальчика-раба, держащего серебряный поднос с вином и фруктами, осушил чашу и лишь затем велел позвать писца. Послание же надлежало отправить не в Хатшару, а на Буле, удабу Рининаху.

Время настало, сказал себе Ширбалаз. Пора снаряжать корабли, собирать воинов — и покончить наконец с проклятым пиратом.

* * *

Море было столь же спокойным, как минувшими вечерами, палуба «Андакары» приятно покачивалась под ногами. Тавир предпочитал совещаться с товарищами на корабле, а не в поселении: здесь его услышат только верные люди и море, которое хоть и лукавит порой, но не предает.

О тайнике с письмом товарищи уже знали — Гарешх обмолвился на празднестве. Само послание Тавир сжег, ракушку же передал в общую казну — подобные побрякушки его не прельщали, зато золото всегда пригодится.

— И все-таки: что же было в этом письме? — говорил Вазеш. — И кто его написал, и зачем…

— И кому, — закончил Тавир. — Рассудим: женщина сказала, что росла в доме удаба, под его присмотром. Значит, мог написать сам удаб или кто-то из его приближенных — по его воле или по своей. Наконец, мог написать торговец.

— Заметь, капитан: письмо послали через женщину, — сказал Гарешх. — А кто имеет доступ к женщинам — смотритель за дворцовыми рабами, евнухи в гареме и сам бекаб. Выходит, послание предназначалось кому-то из них…

Пираты в недоумении переглянулись, пожали плечами. Тавир молча смотрел на них, умело скрывая досаду оттого, что не удалось разгадать эту тайну. Впрочем, он знал, что лицо не выдаст.

— Итак, послание не дошло, — сказал он наконец. — Что бы ни замышляли враги Ширбалаза, пока им ничего не удалось. Тогда незачем гадать попусту. Нам есть о чем подумать, теперь, когда Валиф всполошился.

— Зато ты не прогадал, капитан, — хохотнул по привычке Вазеш. — Насчет девчонки. Такая беленькая, пухленькая, мм! Давно пора…

— Молчи, — оборвал Тавир, вмиг нахмурившись, и продолжил ровным голосом: — То, что случилось, насторожило Ширбалаза. Наверняка он тоже советовался со своими лизоблюдами. Нетрудно понять, что он решит.

— Все знают, что Ширбалаз честолюбив и мечтает выслужиться перед султаном Восвы, — сказал Гарешх. — И он давно грозится покончить с пиратством в своих водах, а то и по всему побережью. Хорошо ему грозиться — сам-то он в море не ходит.

— Зато собрать силы и объединиться с тем же Рининахом…

— Значит, надо бить их прежде, чем они объединятся, — сказал Тавир, чувствуя, что кровь быстрее помчалась по жилам. — Бить по одному, как мы делали всегда. Где наше убежище, сколько у нас людей и кораблей, бекаб не знает. Наверняка они сперва вышлют разведку. Но их разведчики не должны уйти, ни один.

— О разведчиках мы узнаем заранее, — заметил Вазеш. — Люди у нас надежные, не подведут. У них крепкие лодки, да и сами они — отменные гребцы.

Тавир кивнул. Людей из рыбацких и крестьянских поселений у него хватало по всему побережью к западу от Валаса и на окрестных островах: за щедрую мзду эти бедняки снабжали его не только рыбой и зерном, но и ценными свежими вестями. Зато им нечего было бояться нападений других пиратов — свои воды Тавир стерег крепко и не щадил никого.

— Будьте готовы отправиться в любой день или ночь, — сказал он, оглядев товарищей. — И объявите всем. Стражу нести так, чтобы муха не пролетела. Я прослежу. Вряд ли нам придется долго ждать вестей.

На этом совет закончился. Тавир вместе с прочими отправился на берег и, не глядя на спешащих к поселению товарищей, зашагал по скальным ступеням к своему дому — без особой охоты. Море все так же мягко колыхалось внизу, запах нагретого камня и соли опьянял, и беспечно вопили аюшры, радуясь солнцу. Тавир остановился и до боли в ладони стиснул рукоять кинжала.

Многолетнее чутье не обманывало, суля сражения, кровь и смерть, — именно этого он жаждал всею душой, особенно в такие тихие, спокойные дни. «Скоро, скоро, — звенело в голове. — Хотя кто знает, чья кровь прольется в грядущих боях…»

«Лишь бы побольше вражьей», — ответил сам себе Тавир, продолжив путь. Небо над ним словно потемнело на миг — это ленивое облако скрыло солнце. Тавир же, как всегда, узрел в этом знак себе — и вызов.

— Ты не уничтожишь меня, — процедил он сквозь зубы, задрав голову к небу. — Ничьими руками, неважно, смертными или нет. Сколько раз меня пытались уничтожить — и теперь они мертвы или скоро будут мертвы. А я жив. И я сам — капитан своей судьбы.

Облако уплыло прочь, небо вновь посветлело. С довольной усмешкой Тавир зашагал быстрее, глядя на приближающийся дом. Отчасти тот походил на него самого: одинокий, темный, скромно обставленный, и людей там почти нет. Вот уже десять лет Тавир предпочитал одиночество — вроде гнетет, зато ничем не тревожит.

По здешнему обычаю дом окружал крохотный сад, давно запущенный, — Тавира туда не тянуло, и Хошро не смел звать рабов, чтобы не гневить его понапрасну. «Кому нужны эти деревья и цветы? — говорил Тавир сам себе. — Только глупым женщинам, которые сами пусты и не знают, чем заполнить свою пустоту. То ли дело — обрывистый берег, высокий, холодный, под которым веками бьются волны. А еще лучше — палуба корабля, обильно залитая вражьей кровью, которую ты сам пустил».

Высокая скала над заливом влекла Тавира и сейчас, и он поспешил было к ней, минуя дом, когда на пороге показался один из чернокожих евнухов.

Тавир чуть не сплюнул с досады — вольно же было ему позабыть, что в его доме теперь есть женщина, а значит, суета, шум, капризы и пустая болтовня. «Наверняка она уже замучила своими вздорными приказами всех слуг, — поморщился он, — а теперь собралась взяться за меня…» Евнух тем временем подошел и низко склонился, дожидаясь, пока ему дозволят говорить.

— Я слушаю тебя, говори, — сказал Тавир.

— Меня прислала госпожа Дихинь, господин, — с новым поклоном ответил евнух.

Тавира едва не передернуло от отвращения. «Сейчас начнется, — вздохнул он мысленно. — Все женщины одинаковы». И все же он кивнул стражу, велев продолжать.

— Прошло уже три дня, господин, — сказал евнух. — Дихинь-билак каждый вечер приказывает накрыть стол, купается, наряжается и ждет господина — а он не приходит.

«И не придет», — ответил мысленно Тавир и нахмурился еще сильнее. Евнух вмиг обмер и посерел, колени его задрожали.

— Прости меня, господин, и не карай… Я всего лишь передаю то, что велели…

— Скажи ей… — начал Тавир — и умолк.

Этого следовало ожидать — иначе незачем было тащить девчонку в свой дом. В который раз Тавир пожалел о том, что не убил ее сразу. Теперь же поздно: раз привел к себе, надо ею пользоваться, а если нет, то зачем она нужна? Пустить слух недолго, а слухам здесь всегда рады — увы, не только женщины. Тогда было бы честнее отдать девчонку кому-нибудь или попросту убить. Или узнать, чего хочет она сама.

Последняя мысль поразила Тавира. «Как может рабыня чего-то хотеть или не хотеть; ее дело — повиноваться». И все же он задумался: вряд ли девчонке так уж радостно жить в его доме и считаться его женщиной. Быть может, она предпочла бы другого хозяина, такое порой случалось даже у пиратов — если начиналась ссора из-за женщины, ей дозволялось самой выбрать себе господина. «Быть может, и эта захочет выбрать. Значит, надо пойти и спросить».

— Скажи ей, — медленно произнес Тавир, обернувшись к евнуху, — что я приду сегодня вечером.

Покои, отведенные Дихинь, Тавир видел лишь один раз и мельком, едва освещенные масляными лампами служанок. Теперь же их было не узнать. Его встретил стойкий дух розового масла и сандала, мягкий блеск шелка на стенах и окнах, цветы в глиняных сосудах, груды подушек, низкие резные столики. Ноги утопали в пышном ковре, с потолка свисали две медные лампы, сверкающие почти как золотые. На одном из столиков был накрыт ужин, там же стояли серебряные кувшины с напитками.

Нехотя Тавир признал, что убранство пускай и богатое, но без излишеств, а запах благовоний не бьет в нос до одури. И все равно ему сделалось душно от всей этой роскоши, столь обожаемой женщинами и всякими изнеженными любителями наслаждений — вроде бекаба Ширбалаза. «Надеюсь, мы с нею поговорим быстро», — сказал себе Тавир.

Сидящая у накрытого столика Дихинь улыбалась той же улыбкой, что тогда в Валифе, но взор ее казался застывшим. Разглядывать ее наряд и уборы Тавир не стал, хотя заметил, что платье на ней уже другое. На подушке рядом поблескивала красновато-коричневым лаком небольшая лютня — и где только девчонка ее раздобыла?

При виде Тавира Дихинь поднялась и знаком отослала обеих рабынь. Она стояла прямо, но было заметно, как она теребит пальцы под длинными, широкими рукавами верхнего платья.

— Мне передали, — начал Тавир без обиняков, — что ты ждешь меня по вечерам. Зачем?

Глаза Дихинь распахнулись, брови чуть сошлись, будто в недоумении.

— Странный вопрос, — ответила она, — из уст мужчины, который объявил меня своей невольницей. Вот если бы я не ждала тебя, это было бы…

Тавир коротко рассмеялся, отчего она содрогнулась.

— Ты думаешь, я взял тебя в свой дом, потому что пожелал? Ошибаешься. Ты не нужна мне — ни как женщина, ни вообще. Ты живешь здесь лишь потому, что тебе незачем и некуда возвращаться. Особенно теперь, когда ты видела наше убежище.

— Как бы ни было, — голос Дихинь дрожал, — таков мой долг невольницы. Меня учили угождать моему господину, и я буду следовать моему долгу.

— Я видел, чему тебя учили, — усмехнулся Тавир. — Спрятала где-нибудь пистолет?

Дихинь вспыхнула, сделавшись краснее собственного платья, и опустила глаза, но не сдержала смущенной улыбки. Невольно Тавир отметил, что такая улыбка ей гораздо более к лицу, чем недавняя маска вышколенной рабыни.

Смущение Дихинь продлилось недолго. Она обернулась к столику с кушаньями и напитками.

— У меня есть нечто получше, — сказала она. — Служанки старались. Желаешь вина? — Она взялась за чашу и кувшин.

— Нет, — ответил Тавир, резче, чем хотел. — Я не пью вина.

— Как прикажешь. — Дихинь казалась озадаченной. — Здесь есть вода, прохладная, и шербет на соке пальмовых орехов…

Тавир качнул головой.

— Ты так стараешься напоить меня чем-нибудь, — сказал он. — Хочешь отравить?

Чаша выпала из руки Дихинь и со звоном покатилась по полу.

— Что? — Девчонка вытаращилась на него. — Как? Где бы я достала яд?

— Достала бы, если бы захотела, — отрезал Тавир. — Женщины хитры и коварны. Я хорошо знаю это.

Дихинь не нашлась с ответом, вновь смутившись, хотя в глазах ее мелькнуло нечто, неприятно резанувшее Тавира. Сам же он отчего-то не спешил переходить к задуманной беседе. Да и зачем: девчонка, судя по ее словам и делам, вполне смирилась со своей участью и не желала менять ее.

— Быть может, ты желаешь есть? — спросила наконец Дихинь. — Правда, пища совсем простая: тушеное мясо, лепешки, овощи и кислое молоко с пряными травами. Прошу, отведай. В следующий раз я постараюсь…

— Нет, — ответил Тавир. — Я не стану есть с тобой.

— Но почему? — осмелела девчонка, даже шагнула вперед, сжав руки под рукавами. — Или ты правда… опасаешься яда?

Тавир молча нахмурился, угадав, что она хотела сказать. Но она продолжила:

— Я могу кликнуть рабыню или евнуха, чтобы они отведали все кушанья. Или могу отведать сама.

— Хватит суетиться, — отмахнулся Тавир и все же пояснил: — У нас есть обычай — если ты разделил трапезу с мужчиной, ты не можешь быть его врагом, ты становишься его другом; если же ты разделил трапезу с женщиной…

Тавир умолк. Дихинь, по-прежнему теребя пальцы под рукавами, терпеливо ждала, что он договорит, сама же не решалась спросить — видимо, уже поняла, что он не терпит пустых вопросов. И все же глаза ее горели почти детским любопытством, хотя в нем таилась некая настороженность.

— Как тебе угодно, — сказала она. — Тогда я могла бы не есть с тобой, а просто прислуживать тебе за трапезой. Но если ты не желаешь… Чем мне тогда развлечь тебя? Не подобает мужчине скучать, когда он приходит к невольнице. — Дихинь задумалась на миг, огляделась, и взор ее остановился на лютне. — Быть может, спеть тебе что-нибудь?

Тавир вновь усмехнулся. Музыки и пения он давно не терпел, но незатейливые, порой грубоватые песни товарищей-пиратов, за работой или в часы торжества, хотя бы не раздирали его душу, без того истерзанную. А что может спеть юная дурочка из гарема?

— Про любовь? — бросил Тавир, не тая отвращения.

— Могу другое, — ответила Дихинь, пока усаживалась на подушке и ногтями проверяла строй лютни. — Я знаю много песен, даже сама их складываю.

Нехотя Тавир уселся на соседней подушке, скрестив ноги по здешнему обычаю. Мельком он удивлялся сам себе: кто заставляет его слушать девчонку? Уйти прямо сейчас и не приходить больше никогда, а ее отдать кому угодно. И все же он не ушел, а остался сидеть и ждать — невесть чего.

Струны зазвенели. Нехотя Тавир отметил, что девчонка играет хорошо — даже не играет, а заставляет лютню петь, заливаться, словно птицы по весне там, в давно покинутом и забытом краю по ту сторону моря. А потом запела она сама:

Мой господин, ты спросил, отчего я печальна,

Отчего на щеках и в глазах следы слез горько-сладких.

Это горькие слезы тоски, одиночества, горя.

Это сладкие слезы от грез, красоты, дум о прошлом.

Я скажу, это дом, что оставить пришлось против воли…

Мой господин, ты спросил, отчего не по нраву мне здесь.

Здесь я телом, душой же в лесах возле дома.

Утопаю в траве, вдыхаю цветов ароматы,

Слышу пение птиц и шум моря, что бьется о скалы.

Я скажу, это дом, что оставить пришлось против воли…

Мой господин, ты спросил, почему не утешусь я песней.

Я пою в этот миг для тебя и сама вся дрожу, вспоминаю

То, какими словами и музыкой дом мой богат был.

Так сжимается сердце, тех песен мне больше не слушать.

Я скажу, это дом, что оставить пришлось против воли…

Мой господин, ты спросил, неужели не стал ты отрадой.

Но по-прежнему в сердце любовь к тем, кто дома.

Слышу голос отца, поцелуи от матери в щеки я помню.

Те, кто любят и верят в нас, гости души нашей вечно.

Я скажу, это дом, что оставить пришлось…

— Замолчи!

Дихинь вскрикнула и умолкла, вжала голову в плечи, вцепившись в лютню так, словно надеялась спрятаться за нею. Тавир резко поднялся на ноги.

— Нашла что петь, — бросил он, скрипнув зубами. — Уж лучше бы выла про любовь.

— Я подумала… — Дихинь затеребила гриф лютни и отложила ее на место. — Ты ведь не здешний, это видно… Может быть, ты тоскуешь по родной земле… Я сама тоже тоскую, хотя почти не помню родины, мне было всего пять лет, когда мы уехали…

Тавир взглянул на нее с усмешкой — «Она подумала, надо же!» Но прерывать не стал, и она продолжила:

— Я говорила, что моих отца и мать убили пираты, а меня забрали и отправили на рынок, где меня купил Рининах. Но я смутно помню наш дом, помню город, там, в Эмессе, на берегу широкой реки. Мы жили спокойно и счастливо, а потом вдруг пришлось уехать. — Дихинь умолкла на миг, сглотнула, словно у нее пересохло в горле. — Теперь я понимаю, что мы бежали, спасались от чьей-то угрозы. Нам это не помогло… — Она поникла. — Я свыклась с новой жизнью, но я помню прежнюю, и мне бывает порой тоскливо…

Дихинь замолчала — возможно, ждала ответа. Молчал и Тавир, погруженный в размышления, которые обычно старался гнать прочь.

Неведомо чем слова девушки задели его. Пока она пела, а потом рассказывала, он невольно вспомнил собственное прошлое — вспомнил, проклиная себя, ибо считал это слабостью. Сами собой ожили в памяти мраморные и каменные дома, колонны и сверкающие на солнце статуи, училища, запруженные народом площади, мощный мост через реку Элесну и порт, где тесно от кораблей со всего Канаварского моря. В этом городе, чье имя Тавир предал забвению и проклятью, его постигло разочарование в жизни, в людях, в любви, в узах дружбы и крови — во всем, что он знал и ценил прежде. Юный восторг сменился ненавистью, некогда открытое широкое сердце захлопнулось, съежилось и окаменело. Но камень по-прежнему болел, когда его шевелили.

Тавир резко зашагал туда-сюда по комнате, отшвырнув подвернувшуюся под ноги подушку. Говорить не хотелось, да и о чем говорить с девчонкой? Молчание же непривычно тяготило, и бежать от него было некуда. «Напрасно я пришел, напрасно остался, слушал ее… Или нет? Она показала мне, что броня моя не безупречна, что я не в силах владеть собой так, как должен… Проклятье, чтобы какая-то зеленая девка…»

В ярости Тавир замер на месте, впился взглядом в Дихинь. Она так и сидела, точно изваяние, обхватив себя руками, и молчала, будто не смела заговорить — или думала, что сказать. Ее ответный взгляд слегка притушил пламя ярости, хотя она не казалась ни напуганной, ни умоляющей. Она походила на ребенка, что пытается разгадать трудную загадку.

Так же молча Тавир выдохнул и, махнув рукой, зашагал к двери. Вслед ему полетел голос Дихинь:

— Если желаешь, я буду петь тебе другие песни.

Он резко обернулся, так, что бусы-обереги сбились на плечо. А она продолжила:

— Скажи, какие тебе нравятся, и я напишу. Я люблю слагать стихи и класть их на музыку…

Тавир усмехнулся беззлобно — впервые за весь вечер.

— Посмотрим, — бросил он и вышел.

Ноги сами понесли его на вершину скалы. С радостью Тавир заметил, что темное небо заволокли облака, ветер усилился, а грохот волн мог бы сравниться с залпом десяти пушек. Он жестко усмехнулся: несомненно, это знак перемен, сулящих долгожданные битвы и гибель врагов. Ему же гибель не страшна, как бы ни ярились ни люди, ни даже небеса.

Из-за облаков показалась стареющая луна. Ветер ударил в лицо, словно унося прочь недавнюю злобу, — осталась только чистая, понятная любому воину и моряку жажда борьбы, жажда сражений и побед. В этой жажде не было места женским песням и не должно было быть. И все же Тавир задумался.

Придется вновь идти к Дихинь — хотя бы ради своих людей. Для них он — вождь, образец, лучший и сильнейший; и всем было известно, что он давно не знается с женщинами. Теперь же, раз он завел себе невольницу и поселил в своем доме, он должен ею пользоваться — или хотя бы просто навещать, иначе начнут болтать рабы, как ни грози. И тогда любой из его товарищей будет вправе сказать: «Раз ты пренебрегаешь своей женщиной, давай разыграем ее или продадим, а если никто ее не пожелает, зачем ей даром есть наш хлеб?»

День или два назад Тавир бы поморщился на эти слова и охотно поддержал их. Теперь же ему казалось, что девчонка не так уж заслуживает смерти, как прочие люди. «Все равно жизнь ее никчемна, — сказал он себе. — Буду приходить: пусть видит, что она способна быть полезной. Быть может, это научит ее чему-нибудь».

В таких думах Тавир вернулся в дом, отослал Хошро и уснул — и впервые за много дней и лет черная тоска и столь же черная ненависть, что вечно терзали его во снах, пускай не исчезли, но слегка поблекли.

На следующий же день стражи-евнухи доложили ему, что Дихинь почти всю ночь сидела со своей лютней, пером и пергаментом, писала, играла и пела что-то.

— Капитан! Капитан! Дозорные заметили корабль без знамени!

Несмотря на ранний час, Тавир уже был на ногах, хотя едва успел наспех провести гребнем по своим длинным черным волосам. Весть не слишком удивила его, он давно ожидал подобного. Кровь мигом взыграла в жилах: «Началось! Это валифский корабль!» Пока Хошро ставил у двери вычищенные башмаки и держал наготове перевязь, Тавир знаком велел вестнику продолжать.

— Он укрылся за одним из мелких островков, что неподалеку от устья Валаса, — сказал вестник, один из дозорных, по имени Равк. — На торговый не похож. И вряд ли это кто-то из наших, разве что раздобыли где-то новый корабль. Но ясно, что разведчик.

«Быстро же ты откликнулся, Ширбалаз, — подумал Тавир. — Если это правда ты, а не Рининах или кто-то еще. Тем лучше. Самое время начать славную войну».

— Надеюсь, что так, — отозвался Тавир. — Возвращайся и вели всем следить за ним. И пусть собирают людей…

— Уже собирают, капитан, мы отправили Кайяша в поселение.

— Хорошо. Гребцов на «Андакару». Канонирам на обоих берегах быть наготове. Теперь идем.

Уже обутый, Тавир повесил на перевязь саблю, заткнул за пояс поданный Хошро пистолет. Вместе с Равком он спустился к пристани, где вовсю гудели голоса и звенело оружие — подобно своему капитану, пираты были бодры и воодушевлены. К берегу проворно плыли шлюпки — видимо, недавно доставившие гребцов на борт «Андакары»; ее мощные весла слегка шевелились, с нижней палубы летел гулкий стук молота и позвякивание цепей.

При виде Тавира все разговоры смолкли, десятки глаз впились в него. Он же остановился и поднял руку.

— Все на борт, — сказал он. — Будьте наготове. Когда настанет время, я присоединюсь к вам.

Под дружные крики товарищей Тавир спустился в шлюпку, Равк последовал за ним. Шлюпка тотчас доставила их к западному берегу залива Валас, где, как и на восточном, прятались за скалами пушечные батареи и не меньше полудесятка дозорных.

Голые скальные островки, совсем мелкие и покрупнее, там и тут торчали из воды в самом заливе и у выхода в море. Когда Тавир поднялся по вырубленной в скалах лестнице к батарее, дозорные тотчас указали ему на один из островков. Он лежал напротив западного берега, кулдах⁽¹⁾ в трех, похожий на выросшую из воды неровную гору. В этот миг солнце поднялось выше, за островком показалась верхушка одной мачты, второй — а затем и весь корабль.

— Знамени правда нет, — произнес Тавир, глядя в подзорную трубу. — Никаких сигналов он не подает. Должно быть, он один здесь. И явно высматривает кого-то.

Корабль обогнул остров слева, и весла его замерли. Даже без подзорной трубы можно было различить людей на палубе — не больше пятидесяти человек. Один из них обозревал окрестности: солнце ярко сверкнуло на линзе и оковке его трубы. Искорка повернулась к устью Валаса, к одному берегу, к другому. Равк чуть слышно шепнул: «Неужели войдут в залив?» Но входить они не стали — корабль отчего-то развернулся и вновь укрылся за островком.

— Как только он покажется, — сказал Тавир пиратам у пушек, — и двинется к устью, стреляйте. И дайте знак на тот берег.

Один из дозорных взмахнул длинным узким платком. С восточного берега тотчас ответили, повторив знак. Тавир улыбнулся уголком рта, предвкушая схватку, пальцы его перебрали бисерные нити оберегов на груди — скорее по обычаю, чем на удачу, ибо он давно не верил в помощь высших сил. Полагаться стоило лишь на себя и своих товарищей.

На сей раз пришлось ждать дольше. Сердце Тавира билось ровно, и он с той же ухмылкой глядел, как переминаются на месте Равк и прочие дозорные, словно в нетерпении. Наконец, мачты разведчика вновь выглянули из-за острова — на сей раз корабль шел на восток, явно намереваясь подойти к заливу. Едва он показался полностью, Тавир подал знак.

Дружно громыхнули пушки с обоих берегов. Не успело смолкнуть эхо в заливе и развеяться дым, как Тавир со всех ног помчался вниз, к подножию скалы, где его дожидалась шлюпка. Едва он поднялся на борт «Андакары», ее весла зашевелились под грохот молота, и корабль двинулся из устья Валаса наперерез разведчику.

Носовые и бортовые орудия были наготове. Пираты с арбалетами облепили мачты, прочие чуть ли не приплясывали на месте в предвкушении абордажа, сжимая в руках сабли и пистолеты. «Андакара» стремительно неслась вперед, противник же, с покосившейся мачтой и переломанными веслами, беспомощно качался на волнах.

Тавир сразу понял, что разведчик поврежден безнадежно и брать его незачем. С палубы его летели крики боли и брань — видимо, пострадала часть команды. Повинуясь знаку Тавира, Вазеш поднял на мачте знамя: красная рука с серпом на черном полотнище — знак неминуемой смерти. На разведчике завопили еще сильнее, что заставило Тавира усмехнуться. Знамя Гьярихана отлично знали все на южном побережье.

Нос «Андакары» с треском врезался в борт разведчика. Палуба его была ниже, и пираты во главе с Тавиром бросились на абордаж. Там и тут валялись мертвые и раненые, которым было некогда помогать, — пострадавшие при обстреле. От топота и криков: «Смерть им!» корабль содрогался. Впрочем, уцелевшая команда билась стойко, несмотря на ужас перед Гьяриханом, и ни один не сдался.

Пиратам-стрелкам хватило одного залпа, после чего все довершили их товарищи с саблями. Прежде чем солнце прошло половину пути до полудня, бой закончился. Тавир разослал людей обыскать корабль и забрать уцелевших рабов-гребцов — их обычно оставляли себе или продавали. Сам же он вернулся на свой корабль и велел привести пятерых захваченных пленников.

Раненые, скрученные собственными поясами, они смотрели на Тавира с немым ужасом, растеряв свою недавнюю храбрость. Он мысленно усмехнулся — ему было не привыкать к подобному, и это радовало.

— Откуда вы? — спросил он.

Пленники не стали запираться — видно, понимали, что бесполезно.

— Из Валифа, — сказал один, прочие поддержали. — Бекаб послал нас на поиски…

— На поиски чего? — спросил Тавир, заранее зная ответ.

— Логова пирата Гьярихана. Или хотя бы сведений о нем.

— Вы нашли гораздо больше, — жестко рассмеялся Тавир. — Вы нашли самого Гьярихана. Теперь отвечайте: куда пошли другие корабли? Я ни за что не поверю, что Ширбалаз выслал лишь один разведчик.

— Есть еще один, он направился на Буле, к удабу Рининаху, с приказом объединить силы и сплотиться для… — Пленник умолк.

— Для борьбы со мной, — закончил Тавир. — И, разумеется, с таким же приказом высматривать любые подозрительные корабли и поселения, так?

Пленники нехотя кивнули и застыли, опустив головы. Как ни старались они, скрыть дрожь им не удалось, отчего пираты, что оказались рядом, тотчас принялись потешаться. Тавир же выждал немного, позволив пленным вспомнить все самые страшные слухи о Гьярихане, что гуляли по Валифу и окрестностям.

— Убить вас было бы слишком просто, — заговорил он наконец. — Вы сами знаете, сколь счастливы те, кого Гьярихан убивает сразу. Мне не нужны в команде столь жалкие трусы, так что я отыщу вам иное применение.

Знаком Тавир велел увести пленных, что было тотчас исполнено под новый град насмешек. Тем временем пираты принесли все, что отыскалось на захваченном разведчике: припасы, вино, оружие, канаты, парусину, одежду, деньги и снятые с убитых ценности. Корабль оказался не слишком богатым, даже в капитанской каюте не нашлось ничего особенного, кроме двух ковров и запаса золота. Пушки снимать не стали, хотя забрали ядра и порох.

Как только добычу перенесли на борт, Тавир велел отвести разведчик в самое устье Валаса и дать по нему залп из пушек. Глядя на тонущий корабль, пираты усмехались: случись другому разведчику чудом миновать дозорных на берегах и войти в залив, они сядут на мель в самом, как они будут ожидать, глубоком месте.

Пираты возвращались довольными, предвкушая дележ добычи и гордясь собой: пускай опасность была невелика, а сама битва быстро кончилась, они в который раз уверились в собственной силе и хитрости. «Кишка у бекаба тонка против нас! — слышалось там и тут вперемежку со смехом. — Кто нашел Гьярихана, тот нашел смерть!»

Тавир слушал эти слова, не особо утешаясь. Появление разведчика и бой не развеяли его вечную тоску, зато они сулили немало в будущем. Сулили то, о чем он давно мечтал, — настоящую войну с Ширбалазом, войну в большей степени умов и душ, а не кораблей, клинков и пушек, войну, похожую скорее на поединок, сколько бы людей ни столкнулось в грядущих битвах. Ведь глупо думать, что это бекаб Валифа, стоящий на страже своих вод, отважно борется с гнусными морскими разбойниками, — нет, это человек по имени Ширбалаз вздумал отомстить человеку по имени Тавир Гьярихан.

Вот вся сущность их давней борьбы и предстоящей войны. Войны, в которой уцелеет только один.

«Но что ты знаешь о мести и о потерях, Ширбалаз? — говорил мысленно Тавир, словно бекаб мог слышать и понять его. — Ты потерял жену и сына. Я потерял гораздо больше».

* * *

Весь остаток дня и следующий день Тавир следил за работой — он приказал подготовить к возможному походу два корабля: свою «Андакару» и одномачтовую «Хурраву» Гарешха. На корабли погрузили ядра, пули, порох, вино, сухари, сушеное мясо и рыбу, заменили паруса, прохудившиеся снасти и весла. Работа близилась к концу, а день — к вечеру, когда вновь прибыл дозорный Равк с западного берега.

— Капитан, с северо-запада приближается лодка, — сказал он, когда его привели к Тавиру. — На носу обычный знак, две крашеные веревки. Не иначе, везут новости.

Весть всполошила всех пиратов на борту. Тавир велел им заканчивать работу, а Гарешху и Вазешу — задержаться. Пираты повиновались, хотя расходиться никто не спешил, несмотря на усталость после двухдневного труда. Прежде чем настали сумерки, в заливе показалась восьмивесельная лодка, на каких обычно ходили рыбаки с побережья.

Самих рыбаков Тавир знал: они были с острова Зейба, что на полпути между Буле и Валифом, и не один год доставляли ему своевременные сведения, то предупреждая об угрозах или возможной добыче, то прося защиты. Завидев Тавира, старший из рыбаков по имени Курдига выпустил на миг руль, поднялся и поклонился. Рыбаки в лодке крепче взялись за весла, и вскоре послышался шорох парусины и стук борта о борт.

Рыбаки, все загорелые до черноты, босоногие, в коротких рубахах и шерстяных, кое-как повязанных типурах на головах, поднялись по одному и поклонились Тавиру — он не ушел в каюту, а остался на палубе с Гарешхом, Вазешем и несколькими любопытными.

— Что нового, Курдига? — спросил Тавир.

— Да благословит тебя и твои корабли всемогущий Макутха, да пошлет тебе добрый ветер и ясное солнце, — сказал в ответ рыбак и воздел руки ладонями к небу. — Беда, Гьярихан. На Зейбе разграблено крупное поселение, не наше, а соседнее. Забрали все съестное и что было ценного, поубивали тех, кто слишком рьяно защищался, с пяток девчонок вроде уволокли, даже дома подожгли, но с пожаром удалось совладать. И что хуже всего, теперь по всей Зейбе говорят, что это был ты — или твои люди.

Тавир нахмурился.

— Ты сам видел нападение?

— Нет, я не видел, но вот Храш, — Курдига подтолкнул одного из товарищей, помоложе, — он оттуда родом, он все видел.

— Сколько их было? — спросил Тавир Храша. — Они шли под знаменем?

— Нет, Гьярихан, — ответил рыбак. — По виду обычные пираты, головорезы, которым лишь бы убивать кого придется. Было их около сотни, вооружены хорошо, все с саблями и пистолетами. А знамя они не подымали, ни когда заявились к нам, ни когда ушли.

— Они ушли сразу, как только забрали добычу?

— Да, сразу, еще подгоняли друг друга — мол, быстрее, капитан велел поспешать…

— Куда направились?

— Вроде на северо-восток, в сторону Буле. А дальше не знаю, могли повернуть куда угодно…

Тавир кивнул, не сдержав усмешки.

— Говоришь, в сторону Буле — и спешили… — Он помолчал. — Если эти грабители в самом деле направились туда, Рининаху вскоре не поздоровится. Или он сам решил войти в долю с нашим братом.

— Это не нашего ума дело, Гьярихан-парах, — сказал Курдига, хотя Тавир терпеть не мог такого обращения, подобающего скорее городским тщеславным богачам, купцам и вельможам. — Знаем только, что поборы удаб с нас берет исправно, а защиты от него не больно дождешься.

— Вы верно сделали, что обратились ко мне, — сказал Тавир после недолгого раздумья. — Мы с товарищами отомстим за вас. Даже вернем похищенных женщин, если они еще живы…

Курдига замахал руками.

— Что ты, что ты, берите их себе — вы женщин не обижаете. Уж лучше нам знать, что наши дочери и внучки живут у вас, сытые да одетые, чем гнут спину в рабстве или ублажают всяких мерзавцев. Только молю тебя, не медли…

— Ваши вести, — произнес Тавир, — ненамного отстали от других, весьма своевременных. Возвращайтесь с миром и знайте, что вы будете отомщены. Но я хочу взять с собой Храша, чтобы он указал нам верное направление и опознал тех пиратов и корабль.

Все рыбаки низко поклонились, Храш же ничуть не казался испуганным, но заверил Тавира, что сделает все, что сможет. «Надеешься, что мы перехватим тех пиратов, и тебе после драки перепадет что-нибудь», — понял Тавир, хотя ничуть не удивился: отчего бы этому рыбаку, ограбленному и наверняка обремененному большой семьей, не мечтать даже о крохотной прибыли — или о мести?

Тавир отрядил Храша впередсмотрящим, прочих же рыбаков отпустил, щедро наградив серебром — на островах оно было больше в ходу, чем золото. Когда же он велел скорее доставить на борт пресную воду и созвать людей, товарищи, которые до сих пор лишь тихо переговаривались, завопили в восторге так, что содрогнулись окрестные скалы.

— Да здравствует Гьярихан!

— Зейба — наша, а не какого-то там удаба!

— Не позволим просто так грабить ее!

— Смерть им!

— Смерть им, — повторил Тавир свой негласный девиз.

Сам он, в отличие от товарищей, остался спокоен, не позволив возмущению захватить себя. Да и чему здесь возмущаться: сильный привык брать у слабого, не способного защититься, так устроен этот проклятый мир. Гораздо важнее другое — почему эти пираты, кем бы они ни были, совершили налет на Зейбу? Все вольные странники побережья знали, что эти воды держит Гьярихан. Так что же это: простая жажда пограбить — или вызов ему? Или нечто иное?

Пока велись последние приготовления к походу, пока грузили на «Андакару» и «Хурраву» бочки с водой и проверяли цепи гребцов, Тавир задумался. Он размышлял о разведчике, захваченном вчера, и о втором корабле, который Ширбалаз послал к Рининаху. Вспомнилось ему и таинственное послание в ракушке, ведь его так и не удалось прочесть. И тот, кому оно предназначалось, не получил его.

Быть может, все происходящее — часть чьего-то замысла, гораздо более глубокого, чем кажется.

1) Кулд — канаварская мера длины, ок. 175 м

Вернуться к тексту

— Небо чистое, капитан. И ветер попутный.

Тавир молча кивнул, глядя на усталых, измученных ожиданием товарищей. Сам он умело скрывал собственную усталость после которой уже по счету бессонной ночи и, хотя заметил перемену ветра еще затемно, ожидал рассвета не без тайной тревоги: вдруг небо опять окажется хмурым?

Это не удивило бы Тавира. Шел восьмой день плавания, хотя путешествие от Бекеля до острова Буле обычно занимает не больше четырех дней, если не слишком утомлять гребцов или идти при попутном ветре. Почти половину пути небо грозно хмурилось, а море сверкало не синевой, а медью. Ибо высшая сила, которую люди в Эмессе называют Отцом Мира, в Матумайне — Всемогущим, а сам Тавир не без оснований звал врагом, вновь решила свести с ним счеты и послала бурю, которой едва удалось избежать.

Месть злобных небес не только помешала перехватить валифский корабль, товарищ недавно затопленного в устье Валаса, но и разделила их с Гарешхом. Теперь оставалось лишь надеяться, что «Хуррава» уцелеет — и что они сумеют встретиться. «Должны, — говорил себе Тавир. — Он знает, куда идти, мы вместе обсуждали план. Лишь бы вновь не помешали проклятые небеса!»

— Гарешх отыщет нас, непременно, — говорили промеж себя товарищи. — А не отыщет, так вернется на Бекель, зачем рыскать по морю понапрасну. А вот где отыскать тех налетчиков, что ограбили Зейбу, ни один тумлуз не скажет.

Тавир слышал обрывки подобных разговоров, которые вмиг смолкали, стоило ему приблизиться. Сам он задавался тем же вопросом, хотя ни за что не сказал бы этого вслух. Повернуть же назад и возвратиться на Бекель ни с чем было бы позором.

По расчетам Тавира они находились между Буле и соседними малыми островами, Зейбой и более северным Сирдом. За минувшие день и ночь им не встретилось ни одного корабля — должно быть, буря, прокатившись до самого Буле, поостудила пыл тамошних купцов и разведчиков. Поэтому, едва солнце полностью вынырнуло из моря, нетрудно оказалось заметить крохотную темную точку, что появилась далеко на северо-востоке.

— Там, Гьярихан! — завопил во весь голос рыбак Храш с мачты. — Корабль!

Как только «Андакара» подошла ближе, так, что можно было разглядеть неизвестный корабль, пираты скопом бросились к левому борту. Тавир тоже поглядел и почти сразу отвернулся, увидев то же, что и товарищи. Это не мог быть Гарешх: на «Хурраве» была одна мачта.

— Узнаешь? — спросил Тавир Храша.

— Вроде похож, — ответил тот. — Низкий, длинный, с двумя мачтами. Но кто знает… Пусть еще ближе подойдут…

— Парень верно говорит, — сказал Вазеш. — Кто бы это ни был, нечего им делать без знамени в водах Гьярихана.

— Да. — Тавир кивнул, прищурившись. — Поднять знамя. И приготовиться к бою.

Попутный ветер шумно развернул стяг с алой рукой, сулящей смерть. Пираты дружно перебрали пальцами нити оберегов на шее: у кого две-три, у кого полтора-два десятка. Зазвенело оружие, загрохотали бочонки с порохом, коротко скрипнули люки пушечных портов. Тавир слушал эти звуки, но сам и не подумал коснуться оберегов и призвать удачу. Рука его теребила рукоять сабли, которая жаждала напиться крови — крови тех, кто дерзнул перейти дорогу самому Гьярихану.

— Они, они точно! — вновь закричал Храш. — Они сейчас пытались повернуть, и я заметил… Корма крашена зеленым с золотом, и краска наполовину облупилась. Точь-в-точь как у тех!

Тавир сделал ему знак слезть, сам же кивнул собственным мыслям. Нетрудно догадаться, кто на том корабле, — такие же пираты, выходцы со всего Канаварского моря. Тем любопытнее будет после боя побеседовать с выжившими и узнать, что — или кто — побудил их напасть на Зейбу. Как бы ни было, они заслуживают урока.

Небо искрилось чистой голубизной без единого облачка. Попутный ветер надувал паруса, тогда как противники шли на веслах, против ветра. Завидев знамя Гьярихана, они в самом деле попытались повернуть, что вызвало хохот и брань у готовых к бою пиратов Тавира.

— Ха, вздумали сбежать, трусы, бараньи головы? — кричали они. — Куда там! Будете знать, как идти против Гьярихана! Смерть вам, смерть!

Тавир смотрел на это, слушал эхо ответных криков, и душа его упивалась ими, насыщалась, словно голодный — пищей. Однако взор его не упускал ничего.

— Подхлестнуть гребцов, — приказал Тавир. — Канонирам левого борта следить за кораблем. Как только повернутся, огонь.

Корабль противников метался на месте, словно не мог повернуть — не то поврежден, не то гребцы ослабели. Тавир коротко кивнул. Прогремели пушки левого борта: несколько ядер задели задние весла, несколько угодили в корпус, прочие же повредили руль. Противники вновь разразились бранью, однако сами не пытались отстреливаться, разве что пальнули раз-другой из легких кормовых орудий.

— Видно, бурей их потрепало, — сказал Вазеш нескольким товарищам. — И порох, видать, на исходе, берегут для рукопашной.

— А если хитрят? Подманивают, чтоб подошли поближе, и тогда как ударят…

— У них порты закрыты — видно, правда нечем стрелять. Может, вообще побросали пушки и ядра за борт, когда буря нагрянула…

Противники, лишившись руля, крутились на месте, затем весла правого борта зашевелились в другую сторону — видно, пересадили гребцов лицом к носу. Однако развернуться они не успели. «Андакара» же по-прежнему летела вперед.

— Пока не стрелять, — велел Тавир, когда к нему прибежал один из помощников канониров за новыми приказами. — Чем больше их уцелеет, тем больше они расскажут.

Корабли сблизились достаточно, чтобы можно было стрелять из арбалетов. Две тучи болтов взлетели навстречу друг другу, но одни застряли в веревочных плетенках, установленных вдоль борта, другие же отыскали цели. Тем временем «Андакара» на полном ходу врезалась в противника, ломая весла правого борта.

— На абордаж!

Тавир первым спрыгнул на вражескую палубу, тотчас разрядил пистолет в ближайшего врага, и чернокожий юнга поднес ему новый. Противники шарахнулись было к мачте, но сумели сплотиться и бросились в бой. С нижней палубы, вплетаясь в грохот выстрелов, лязг и стоны, летел железный звон и брань — видно, освобождают гребцов и раздают оружие. Тавир жестко усмехнулся, прикончив еще одного противника. «Вас это не спасет».

Едва на верхнюю палубу хлынули почти нагие рабы-гребцы, вооруженные копьями и топорами, Тавир подал знак арбалетчикам, сидящим на обеих мачтах «Андакары». Первая волна упала ранеными, вторая споткнулась о лежащие тела. В эту груду клином врезались пираты во главе с Вазешем, пока Тавир оттеснял на бак прочих, заодно убивая самых рьяных.

Один из таких отчаявшихся смельчаков выстрелил в него в упор. Держащая пистолет рука дрогнула, а в следующий миг упала на палубу, отсеченная по плечо. Разрубив противнику шею, Тавир едва заметил боль от свежей раны и струящуюся по левому боку кровь. Сам забрызганный с головы до ног чужой кровью, он бросился к уцелевшим, которые отпрянули к левому борту. Один из них бросил саблю и повалился на колени.

— Сдаюсь, сдаюсь! Гьярихан, пощади!

Тавир рассмеялся: уж что-что, а пощада с его именем никак не вязалась. Прочие уцелевшие, видимо, думали так же — кто-то забормотал: «Какая пощада, кого ты просишь, ослиные мозги?» Тавир поднял свободную ладонь, останавливая своих людей, готовых добить противников, и вновь усмехнулся.

— Пощажу, — сказал он, — хотя вы того не стоите. Бросайте оружие. — Когда они повиновались, он продолжил: — Где ваш капитан?

— Вон там, — указал тот, что сдался первым.

Неподалеку от мачты лежал окровавленный труп, пронзенный тремя болтами. Засаленный шелковый типур свалился с головы, в косматой бороде запутались три десятка бисерных нитей, зато рука еще сжимала золоченую рукоять сабли. Тавир хмуро кивнул.

— А помощник?

Вместо ответа тот же пленник шевельнул ногой труп пирата, которому Тавир отсек руку — и который ранил его из пистолета. Не сдержав вздоха досады, Тавир шагнул вперед, и пленники едва не врезались задами в борт.

— Что ж, значит, отвечать мне будете вы. Взять их.

Пленных тотчас связали и заставили сесть здесь же на палубу. Вазеш с прочими уже успели покончить со своими противниками и тоже взяли пленных, десятка полтора. Тавир велел согнать всех захваченных вместе, но следить, чтобы они не сумели сговориться между собой. Впрочем, он умел добиваться от людей правды — если тем недоставало ужаса перед именем Гьярихана.

— Это вы ограбили рыбацкое поселение на Зейбе? — спросил Тавир.

— Они, они, Гьярихан-парах! — закивал подоспевший Храш, раненный в руку. — Вот этого мордатого я запомнил! И капитана, тумлузы его сожри!

— Врешь, оборванец! — рявкнул тот самый толстомордый пират и тотчас получил под дых от Храша.

Тавир не стал ему мешать, лишь вновь обвел взглядом всех пленных. Еще двое-трое принялись вяло запираться, прочие же сознались, стоило пригрозить им хлыстом и килем.

— Мы, — сказал один, несколько стоящих рядом поддержали. — А что, капитан предложил, мы согласились — отчего бы нет? Там есть что…

— Почему он предложил? — Тавир шагнул вперед. — Он не знал, что я держу эти воды? Или кто-то приказал ему? Отвечайте.

Пленники переглянулись.

— Вроде он вел с кем-то дела, на побережье к востоку и на островах Шурр и Сирд. На Шурре наш брат часто бывает, мы бросили там якорь, почистились, а потом капитан, видать, с кем-то встретился и договорился о чем-то. Мы думали, задержимся на Шурре еще ненадолго, а он вдруг велел сниматься и брать курс на Зейбу. Мы и не возражали, добычу там взяли хорошую, даже девок, они до сих пор в трюме…

— А потом куда вы направились?

На сей раз пленники молчали дольше. Подошедший Вазеш предложил подпалить каждому пальцы, но Тавир качнул головой и с привычной своей усмешкой указал пленникам на рею.

— Будете молчать — стану вешать по двое, пока кто-нибудь не заговорит. С кого начать?

— На северо-восток мы направились, к Буле, — нехотя процедил толстомордый. — Мы там и прежде бывали, капитан вел дела с тамошними скупщиками и контрабандистами. Да буря проклятая разыгралась, мы и влетели в нее… — Он помолчал. — Не случись бури, мы бы тебя получше встретили, Гьярихан…

— И уже были бы на дне, — закончил Тавир.

Он развернулся и зашагал по палубе к корме, не слушая злобной брани пленников. Вазешу он приказал посадить их всех на весла захваченного корабля — хотя и поврежденный, он мог держаться на плаву и дошел бы до Бекеля, лишь бы не случилось новой бури. Сам же Тавир отправился осматривать добычу.

Припасов и вина в трюме почти не нашлось, как и пресной воды, зато других находок хватало. Среди груза шерстяных тканей и полотна отыскались три тюка выделанных ягнячьих шкур — особо обработанные, легкие и притом прочные, они шли на лучшие ремни и башмаки, какие незазорно было носить даже султанской страже. Среди личных вещей команды хватало добротной одежды и серебряных побрякушек, а в капитанской каюте нашелся увесистый ларец с золотом, где лежали отдельно два туго набитых кошелька, и почти новые измерительные приборы.

Нашлось среди добычи и то, что раздосадовало Тавира — и обрадовало его людей. В самом дальнем углу трюма жались пятеро скрученных по рукам и ногам юных девчонок, грязных, почти голых, покрытых синяками, — видно, пираты славно побаловались с ними. Их освободили, вывели на палубу и, пока девушки жадно ели и пили, принялись сразу делить их.

— Ты из ума выжил, Итаба, зачем тебе еще одна девка? — говорил Вазеш. — Ты же недавно взял новую, хватит тебе пока. А вот я, пожалуй, заберу себе эту черненькую, — он ущипнул за щеку самую юную девушку не старше пятнадцати лет.

Итаба, молодой смуглый полукровка, вмиг рассмеялся.

— Ты возьмешь? — сказал он. — Да у тебя на Бекеле две бабы с кучей щенков. Отчего это тебе можно, а мне нельзя?

— Остынь, Вазеш, — поддержал другой пират, Оразах. — Ты же знаешь своих женщин, они будут вопить от злости на все побережье. А эту красотку порвут от ревности, сколько раз уже бывало. Не жаль?

— Что значит вопить? — Вазеш отмахнулся и обнял девчонку, которая, похоже, ничуть не была против, но заулыбалась, слушая, как из-за нее спорят мужчины. — Я скажу, и заткнутся обе, какое их бабье дело, кого я привожу в дом. Что поделать, если я так люблю женщин — а женщины так любят меня.

Товарищи поворчали, но, посмеявшись, махнули рукой. С дальнейшим дележом покончили быстро, по обычаю предоставив девушкам право самим выбрать себе мужчин, — неудивительно, что те выбрали самых молодых. Довольный Итаба с усмешкой подмигнул Вазешу, а тот словно не заметил: он закутывал свою новую избранницу в крепкую рубаху, добытую здесь же, и все приговаривал, что оденет ее в шелка и золото не хуже, чем носят любимые жены султана.

Тавир хмуро глядел на все это. Хотя сам он давно лишил себя всех радостей жизни, кроме крови и мести, товарищам он не запрещал ничего. Именно в эти часы добровольное одиночество казалось ему особенно тягостным и мрачным, и он нес это бремя, уверяя себя, что не может и не должен иначе, ибо он превыше низменных удовольствий. Победа же и пролитая собственноручно кровь давали ему лишь краткое и малое утешение.

Взятую добычу перенесли на «Андакару», чтобы облегчить поврежденный трофей. Вазеш наконец угомонился и взялся за командование им, девушку же отослал в каюту, недавно бывшую капитанской. На обоих кораблях подобрали паруса и крепче подхлестнули гребцов. Там и тут слышались довольные голоса, шутки и смех, кто-то весело подсчитывал свою долю и столь же весело — награду за ранение. Убитых, по счастью, не было.

Тавир, которому при дележе досталась большая часть золота, не разделял всеобщей радости. Молча он стоял рядом с рулевым, чувствуя, как горит рана в боку, и собирая силы, чтобы не выдать своей боли.

Рана оказалась опаснее, чем он подумал вначале: хотя пуля не задела внутренних органов, она сломала ему одно из нижних ребер и застряла в нем. Лекарей на борту «Андакары» не имелось, пираты сами помогали друг другу, поэтому Тавир вытащил пулю ножом, велел прижечь рану и перевязал. Теперь же он ощущал, что этого явно недостаточно.

Захваченный корабль резво шел на веслах обок с «Андакарой». Тавир молча размышлял, уцелел ли Гарешх со своей «Хурравой» и где они сейчас. Рядом пересмеивались довольные товарищи: кто знает, вдруг Гарешху повезло так же, как и им, — возможно, даже посчастливилось перехватить второй валифский корабль. Эта болтовня гулко отзывалась в сердце Тавира, и он вновь думал о том, что одержал сегодня лишь малую победу в сравнении с той, которой он желал, которую должен был одержать, не вмешайся злобная воля небес. И билась в голове мысль: «Я отдал бы всю нынешнюю добычу за то, чтобы сейчас обок с нами шел захваченный разведчик Ширбалаза».

Держать в страхе здешних пиратов — это одно. Борьба же с Валифом — совсем другое и не в пример труднее.

Тавир пробыл на палубе до самого вечера и не ушел, когда стемнело. Голова и все тело казались объятыми огнем, мысли порой путались, а тьма перед глазами делалась черней и гуще вечерней темноты. Не раз замечал Тавир, как товарищи смотрят на него, и эти взгляды жгли его сильнее лихорадки. Потому он и стоял, ровно и твердо, потому брался за руль в течение ночи. И ни один из товарищей не посмел подойти и предложить ему отдохнуть.

Рассвет показался ему раскаленным, как самый знойный полдень где-нибудь в пустынях Срединного Матумайна. Жажда мучила его сильнее, сгустила кровь, иссушила нутро, и он не смел утолять ее, чтобы не привлечь внимание товарищей. Зато он по-прежнему оставался на палубе, следил за работой, отдавал распоряжения, порой ловя на себе восхищенно-завистливые взгляды. Впрочем, они мало трогали его.

Когда же боль от раны делалась невыносимой, он гнал прочь из горящей головы все думы, оставляя только ее, незримую мучительницу, посланную все тем же небесным врагом. И он почти наслаждался ею — потому что был сильнее ее.

Под вечер паруса обоих кораблей вновь наполнились, что вызвало новую волну радости: скорее удастся вернуться на Бекель. Когда же вдали мелькнули очертания знакомого корабля, а потом долетели два приветственных залпа из легких орудий, ликующие крики могли бы сами сойти за пушечный залп.

Гарешх вернулся невредимым.

— Бедолага! Что ж ты теперь будешь делать? Говорили тебе: не ссорься с бабами, особенно с такими, как твои!

Так говорили пираты, смеясь, незадачливому Вазешу, который только что выдержал нелегкий бой с обеими своими женщинами, недовольными тем, что он привел третью, да еще совсем юную девчонку. Девчонка, правда, оказалась с норовом, знала себе цену и готова была побороться за любовь господина, да и сам он явно защищал ее. Пришлось ублажать ревнивиц подарками, хотя обе все равно продолжили злиться.

— Тебе скоро придется строить себе гарем, — сказал Гарешх, по виду ничуть не огорченный тем, что остался без доли в добыче. — Как у бекаба в Валифе…

— Да что там бекаб — как у султана!

— Вот-вот, и евнухов туда побольше, чтобы женщины не извели друг друга, а то они такие змеи…

— Да и построю, — преспокойно отозвался Вазеш, держа в одной руке чашу с вином, а в другой — ладонь своей новой услады. — Золота у меня довольно, а стану капитаном, еще больше будет. Хоть сотню женщин взять, я всех до единой и прокормлю, и одену. И сил на всех хватит, вот она не даст соврать — верно, милая?

Девчонка целовала его в щеки и хихикала, а он угощал ее вином из чаши.

— А потом моих сыновей хватит, чтобы снарядить целый флот! Да такой, что куда там султанскому!

Грянул дружный смех, вплетаясь в грохот бубнов и гудение свирелей, треск костров, топот и нестройное пение, мужское и женское. От праздников на Бекеле никогда не уставали, и каждое незатейливое торжество, словно впервые, отзывалось в простых сердцах, овеянных морем и ветрами. Пираты обнимали своих женщин и детей, угощались свежим мясом и громко рассказывали об удаче Гьярихана и о своей добыче. Добыча же вправду была хороша, не говоря о новых рабах и захваченном корабле. А каждая малая победа, как известно, сулит великую.

Тавир, как всегда, молча смотрел на ликующее поселение. Присоединиться к товарищам он не мог, но и в дом не спешил, хотя видел издали освещенные окна. Вместо этого он зашагал к любимому своему месту, на утес, и пока шел, не раз хватался за скальные уступы, собирая все силы, чтобы не сорваться — и чтобы товарищи ничего не заметили.

Все кругом казалось раскаленным. Ни море, ни ночной ветер не могли унять невыносимого жара. Боль била в хребет и в голову, мутила нутро, словно в самую жестокую бурю, заставляла отниматься руки и ноги. «Так недолго и погубить себя, — подумал Тавир. — Без отдыха не обойтись даже мне». Он обернулся к дому: свет в окнах не гас — его ждали там. Ждал не только верный Хошро.

За минувшие недели советов, известий, планов, путешествий, бурь и битв Тавир совсем позабыл о Дихинь и о своем решении насчет нее. Теперь же горящий в ее окне свет напоминал, безмолвно спрашивая, идти или нет. Тавир скрипнул зубами от боли: «Проклятье, сейчас мне точно не до женщин, не до песен и пустой болтовни». И все же он пошел, сам не понимая, зачем и почему.

Когда Хошро выскочил навстречу, кланяясь чуть не до земли, Тавир знаком отказался от ужина, лишь велел подать чашу воды. Жажду это не утолило — наоборот, ему почудилось, что внутри него разгорелся огромный костер, в который щедро плеснули масла. Казалось, это пылающее масло теперь бежит по его жилам, а легкие наполнил черный едкий дым. Стараясь идти твердо, Тавир едва кивнул стражам у покоев Дихинь и распахнул дверь.

Дихинь, как и прежде, сидела на разбросанных подушках у низкого столика, только вместо снеди на нем лежали несколько листов пергамента с брошенным сверху пером и стояла чернильница. Мельком Тавир заметил, что наряд на девушке совсем простой, почти без украшений — видно, не успела приодеться или не стала нарочно. Однако, завидев его, она с улыбкой поднялась и изящно поклонилась, словно была рада его возвращению.

Тавир стоял молча, понимая, что голос подведет его, если он вздумает заговорить. «Зачем надо было идти к ней, лучше бы лечь и выспаться как следует…» В глазах девушки мелькнула тень беспокойства, губы ее дрогнули — должно быть, поняла, что он нездоров.

«Проклятье, чтобы баба видела…» Тавир вновь скрежетнул зубами, стиснул кулаки, мечтая ухватиться за косяк двери, чтобы не упасть тотчас. Дихинь же, казалось, совладала с собой.

— Я слышала, вы вернулись с победой, — сказала она.

Тавир вмиг понял недосказанное. «Она ждет от меня подарков — другие привозят подарки своим женщинам, вот и эта ждет. Но разве она — моя женщина? Зачем мне дарить ей: дарят или за что-то, или когда любят…»

Эта мысль заставила Тавира вспыхнуть от злобы сильнее, чем от лихорадки. «Я вправду брежу… Какая любовь, о чем я говорю? Все бабы — продажные твари, живут с теми, кто больше предложит, а вся эта болтовня и песенки о высоких чувствах не стоят и вытертого медяка… как и все бабьи слова…»

Воздух кругом словно раскалился, как и кровь в жилах, и Тавиру казалось, что он вдыхает и выдыхает пламя. Голова шла кругом, ярко освещенный покой превратился в темную низкую пещеру, чей пол плясал, будто от подземных толчков. К ужасу и стыду своему Тавир понял, что совладать с этим он уже не в силах, — и это стало его последней ясной мыслью.

Откуда-то издалека долетел голос Дихинь: она предлагала ему сесть и позвать служанок с напитками. Кажется, заодно просила прощения за то, что не приказала подать ужин. Ее слова отчего-то позабавили Тавира, собственный смех прозвучал в ушах грохотом якорной цепи.

Последним, что он видел, прежде чем провалиться в бездонную, невыносимо жаркую тьму, было расплывшееся перед глазами испуганное лицо Дихинь.

* * *

Дихинь застыла на месте, не зная, как быть и что думать. Гьярихан лежал во весь рост на мягком ковре, раскинув руки, и, казалось, не дышал. В голове растревоженным ульем зароились тысячи мыслей, Дихинь отогнала их и, набравшись смелости, подошла ближе. «Должно быть, он ранен в бою, — подумала она. — Он сегодня сам на себя не похож».

Гьярихан был бледен, несмотря на загар, лишь на худых щеках его полыхали огнем два алых пятна. Уже понимая, что это значит, Дихинь коснулась жилы на его шее: кровь бешено билась, а тело горело так, что она едва не отдернула руку. Приглядевшись, она заметила, что на левом его боку просочилась сквозь одежду кровь; пятно выглядело свежим и теперь расплывалось все шире.

«О Макутха, что же с тобой случилось?»

Воспитанная в гареме, Дихинь была обучена врачеванию, хотя ей почти не доводилось применять свои умения на деле. На миг она вновь заледенела, сжав взмокшие ладони, по спине скатились одна за другой струйки пота. Однако недавний ужас не взял над нею верх. Вновь собравшись с духом, Дихинь громко позвала стражей.

Оба явились тотчас — и замерли, точно окаменев, при виде распростертого на полу Гьярихана.

— Ему плохо, — сказала Дихинь. — Он ранен. Помогите мне перенести его на постель.

— Надо унести господина отсюда, Дихинь-билак, — сказал один из евнухов, Киритам. — Мы позовем Хошро, он знает…

— Нет. — Дихинь резко распрямилась. — Пусть господин останется здесь, я сама буду ходить за ним, а вы поможете. Теперь берите его и кладите на кровать, сама я его даже с места не сдвину.

Киритам и его товарищ, Сайх, с трудом взялись за дело. Кряхтя и обливаясь потом, они кое-как дотащили бесчувственного Гьярихана до низкой широкой кровати, уложили, сняли с него башмаки, безрукавку и рубаху. Подошедшая Дихинь взглянула: левый бок был в самом деле перевязан, но повязка сползла, а рана под нею распухла и воспалилась, сделавшись похожей на ошпаренное мясо. Скривившись поневоле от дурного запаха, Дихинь обернулась к евнухам.

— Позвать женщин, госпожа? — спросили они.

— Нет, не надо, — ответила Дихинь, подумав. — Мы справимся сами. Ты, Киритам, оставайся здесь, а ты, Сайх, принеси мне чистого полотна и свежей горячей воды. И нож, самый тонкий и острый, какой есть. Еще хорошего вина, если есть, перегнанного, сырых яиц, непременно сегодняшних, розового и дажанутового масла, семян слезной травы, свежей алобы и брота — они растут везде. И не говори, что не нашел чего-то. Скорее!

Сайх умчался быстрее ветра, тихо шевеля губами, — должно быть, твердил про себя, что нужно принести. Тем временем Киритам по знаку Дихинь осторожно срезал пропитанную кровью и гноем повязку, бросил ее поверх окровавленной одежды. Дихинь покосилась на нитки цветных бус, что застилали грудь Гьярихана ковром чуть ли не до пояса.

— Их надо тоже снять, они мешают, — сказала она.

Евнух в ужасе затряс головой.

— Нельзя, госпожа, это обереги. Если их снять, порушим удачу. Капитан разгневается и велит всех наказать.

Дихинь кивнула, невольно содрогнувшись: в самом деле, мало ли что он скажет, когда придет в себя, — от такого человека можно ждать чего угодно. Сама не зная, чего же она ждет от него, Дихинь дрожащей рукой отвела нитки бус вправо, бережно, чтобы не задеть горло и не стеснить дыхание раненого.

Вскоре явился Сайх, нагруженный корзинами, кувшинами и склянками: по счастью, ему удалось отыскать все снадобья. Дихинь велела ему тщательно отделить яичные желтки от белков, сама влила нужное количество масел и приказала перемешать, но не взбивать слишком. Тем временем Киритам перетер в ступке семена с травами и залил их горячей водой, куда добавил немного крепкого вина. Сама же Дихинь, не сводя с них глаз, проверила на ногте остроту ножа. Оба евнуха, закончив работу, поглядели на нее с безмолвным ужасом.

— Никуда не уходите, — приказала Дихинь, — мне может понадобиться помощь. И никому не рассказывайте о том, что капитану сделалось так худо.

Киритам и Сайх молча поклонились. Лишь сейчас Дихинь поняла, чего они боятся, — что она как-то навредит Гьярихану, пока он без чувств. «Надо же, — улыбнулась она мысленно, — мне это даже не пришло в голову».

Не без тайного страха Дихинь вскрыла ножом рану, приложила морскую губку, чтобы впитала гной и кровь. Морщась от вони, она поняла, что рана в самом деле обожжена чем-то, и мысленно содрогнулась: как же невыносимо больно было ему терпеть такое лечение, которое запросто могло убить его, не случись то, что случилось.

Губку пришлось сменить дважды. Когда рана очистилась, Дихинь промыла ее сперва водой, потом крепким вином, и велела евнухам подать мазь и подготовленные бинты. После перевязки, пока Киритам и Сайх укладывали своего господина удобнее и поправляли постель, Дихинь осторожно влила ему в рот травяной настой, чтобы прогнать лихорадку. Губы его запеклись, он глотал с трудом, и Дихинь старалась лить понемногу, тонкой струйкой, чувствуя, как пожирают ее глазами оба евнуха.

Несмотря на дрожащие руки и потные пальцы, Дихинь сумела не пролить снадобье. Закончив, она велела евнухам убрать грязную одежду и принести для господина чистую. Когда они вернулись, она едва кивнула им и тотчас отослала обоих, сама же осталась сидеть на краю постели, не сводя глаз с Гьярихана.

Грудь его, бока и руки изрезало множество шрамов, старых и недавних, оставленных клинками, стрелами и пулями. Глядя на них, Дихинь думала, сколько битв и ран уже было в его жизни — и сколько еще будет, когда он поправится и вновь выйдет в море на своем корабле, чтобы сеять всюду смерть и заставлять все живое трепетать, завидев его знамя и заслышав его имя. Если, конечно, можно назвать такое существование, полное крови, убийств и ненависти, настоящей жизнью.

С тех пор, как этот человек, о котором она не знала ничего, даже подлинного имени, унес ее с валифской площади и объявил своей невольницей, Дихинь не раз гадала, что могло с ним произойти, что озлобило и заставило воспылать столь лютой ненавистью — не то к бекабу Ширбалазу, не то ко всем облеченным властью, не то ко всему миру. То, что Гьярихан родом не с матумайнского побережья, Дихинь поняла почти сразу — об этом говорили его серые глаза, тонко очерченные губы, прямой нос и загар, покрывший некогда светлую кожу. Что за ветра судьбы занесли его так далеко от дома, она могла лишь предполагать. Одно было ясно: сердце у него давно разбито — или, скорее, растоптано, растерто в пыль и брошено среди мусора.

Понять его Дихинь не могла, хотя пыталась не раз, — и себя тоже не могла понять. Она должна была ненавидеть его, но не находила в душе подлинной ненависти. Чувство ее к нему граничило скорее с жалостью, не унизительно-снисходительной, а великодушной, готовой выслушать, утешить и ободрить. Хотя он, узнав об этом, должно быть, убил бы ее на месте за такие слова и думы.

По лицу и телу Гьярихана побежал обильный пот, дыхание успокоилось — начали действовать снадобья. Дихинь отерла его лоб и грудь мягким полотном, пощупала кровь: жар понемногу уходил. Узкой серебряной ложечкой она влила ему в рот немного воды — на сей раз он глотнул спокойно. Вновь она поглядела на него — на твердые, мужественные черты лица, вряд ли с рождения отмеченные печатью ненависти, на крепкое сильное тело, похожее на статуи, что ваяют из мрамора умельцы с северного канаварского побережья, а теперь иссеченное рубцами от ран. «Отчего мужчины так жестоки? — в который раз воззвала Дихинь к небесам. — Отчего на все свои вопросы они предпочитают отыскивать ответы мечом?»

Со вздохом Дихинь отставила чашу с водой. «Чем дольше я живу в твоем доме, тем больше вопросов у меня появляется. И вряд ли я найду когда-нибудь ответы».

Не успела она погрузиться в эти думы, как Гьярихан долго, шумно выдохнул и пошевелился, веки его задрожали. «Сейчас очнется!» — поняла Дихинь, сама не зная, радует ее это или пугает.

Тавир боролся с тьмой, но она не желала отпускать его. Она являлась ему в разных обличьях: Ширбалаза, недавно убитых в бою пиратов — и призраков прошлого, чьи леденяще голубые глаза казались провалами в царство смерти. И он знал, что этих врагов не победит ничем и никогда — они будут жить в нем, покуда жив он сам, и жечь его неугасимым пламенем. Даже если пролить море крови, это пламя не потухнет.

Вновь он очутился на борту своей «Андакары» — один, товарищи куда-то исчезли. Навстречу ему взметнулся огромный водяной вал, черный, ревущий и хохочущий. Брызнули в стороны щепки, клочья парусов и просмоленных веревок. А его самого потянуло с силой на дно, и противиться было невозможно. Кругом бурлила вода, но он дышал. А потом спина его коснулась чего-то мягкого, пальцы нащупали какие-то скрипучие складки. Содрогнувшись всем телом, он распахнул глаза.

Не сразу Тавир понял, где он. Он ожидал увидеть голые стены и потолок своих домашних покоев или каюту на «Андакаре» — но его окружали блестящие шелка, сосуды с цветами и начищенные светильники. «Девчонка… Я пришел к ней… но не мог же я остаться… не могла же она… Или мне вправду сделалось так худо?»

Тавир глубоко вздохнул, пошевелился. Недавний многодневный жар ушел, как и прожигающая насквозь боль, только разлилась по телу невыносимая слабость, от которой хотелось спать — долго, сутки или даже больше. Сам он лежал, обнаженный до пояса, на чем-то мягком, а те скрипучие складки оказались шелковыми простынями — и того, и другого он не знал уже много лет. Рядом шевельнулся кто-то, всхлипнул. Тавир повернул голову — и увидел склонившуюся над ним Дихинь.

Она казалась бледной и усталой, на лбу ее поблескивали капельки пота. Длинные разрезные рукава ее платья были откинуты назад и подвязаны кручеными шнурами, словно она усердно трудилась — явно не с пером и лютней. Она сидела, поджав под себя ноги, на краешке кровати, на которой лежал Тавир. «Проклятье, валяться на бабьей постели, в шелках, точно я сам — баба… А она-то… Смотрит на меня, будто… будто что — жалеет?»

— Что ты делаешь? — хрипло бросил Тавир.

Лицо Дихинь чуть порозовело, в глазах же мелькнуло нечто такое, что Тавир предпочел не узнавать.

— Лечу тебя, — ответила она, стараясь говорить ровно, хотя голос ее все-таки дрогнул. — Ты ранен, тебе стало худо. А если моему господину худо, я обязана облегчать его страдания. Меня учили врачеванию в гареме, среди прочего, так что я знаю, что делаю.

— Знаю, чему тебя там учили…

Тавир принюхался: в комнате пахло вином, благовонными маслами и травами вперемешку с чем-то еще, и все это слилось в некий странный запах, хотя он вовсе не казался неприятным.

— Зелья какие-то… — пробормотал Тавир. — Решила отравить меня? Вроде пистолета нигде не припасено.

Дихинь смущенно улыбнулась, будто боялась дать волю чувствам, но не смогла сдержаться.

— Не припасено, — отозвалась она. — Да и зачем мне пистолет, и яды зачем? Я не собираюсь убивать тебя. Если ты умрешь, я тоже умру.

Слова ее заставили Тавира нахмуриться. «Вроде сказала верно: случись что со мной, ее, как виновницу моей смерти, непременно убьют, да так, что мало не покажется. Но как странно она это сказала… У этих женщин всегда так: говорят одно, а за словами кроется совсем иное. А порой они сами не знают, что говорят и зачем…»

— Странные ты речи ведешь, — сказал Тавир. — Непонятные.

Дихинь явно совладала и со смущением, и со страхом. Когда она ответила, в голосе ее вновь прозвучало нечто, одновременно уязвившее Тавира и согревшее.

— Я-то веду, — сказала она, — а вот тебе бы лучше пока помолчать и поберечь силы. Лихорадка жгла тебя несколько дней. Так что постарайся сейчас уснуть, чтобы мои зелья, как ты их называешь, скорее подействовали и болезнь оставила тебя.

Дихинь взяла со столика кусок полотна и мягко отерла лоб и грудь Тавира, стараясь не задеть обереги. Это прикосновение, как и недавние слова, и взгляд ее, взбесили Тавира. Скрипнув зубами, он оттолкнул ее руку.

— Много воли взяла, женщина, — процедил он, глядя на нее так, как глядел на врагов перед боем. — Думаешь, из-за того, что я получил царапину от пули, я стану терпеть твою дерзость?

Она прищурилась в ответ, словно ничуть не испугалась, но готовилась сама сражаться.

— Царапину? — бросила она. — Хороша царапина! Еще немного, и она убила бы тебя. И ты сам тоже хорош. Чем ты ее прижег — каленым железом?

— Нет, кипящим маслом, — ответил Тавир, слегка забавляясь этой беседой. — Обычное наше средство. Как иначе быстро остановить кровь и обезвредить пороховой яд? Ты должна бы знать об этом, если ты такая искусная целительница.

Дихинь качнула головой, хотя щеки ее слегка побледнели.

— Я знаю достаточно, — сказала она. — Например, то, что никакого особенного яда в порохе нет. И прости меня за дерзость, но вы, пираты, вправду дикари. Вместо того, чтобы лечить, вы увечите себя.

Тавир молча слушал ее, размышляя о том, что дней десять или полмесяца назад она за такие слова уже отлетела бы в угол комнаты, а потом повисла бы на рее «Андакары» на заведенных за спину руках, с привязанным к ногам камнем. Сейчас же, вместо того, чтобы бить и наказывать ее, он рассмеялся.

— Ты знаешь тех, кто понимает лучше? — сказал Тавир. — Или сама понимаешь?

— Суди сам, — ответила Дихинь и слезла с кровати. — Пусть твое тело скажет тебе.

Пока она возилась у столика — наливала в чашу мутно-бурую жидкость, отчего аромат вокруг усилился, Тавир молча наблюдал за нею, стараясь гнать думы прочь. Они же не уходили, и назойливо лезла в голову одна: «А ведь девчонка правда понимает. Ты сам помнишь, как выглядела твоя рана, когда ты в последний раз перевязывал ее. И соплячка не испугалась ни этого вида, ни крови, сообразила, что делать, и сделала. И неплохо сделала, судя по всему».

В таких размышлениях Тавир приподнялся и сел, расправив обереги, отчего Дихинь едва не выронила чашу со своим снадобьем.

— Что ты делаешь? — вскричала она. — Ложись скорее!

— Будешь мне указывать? — прищурился Тавир. — Я сам знаю, что мне нужно. Ты мне помогла и неплохо справилась. Теперь я пойду к себе.

— Ты и так у себя. — Дихинь подошла ближе. — Ведь это твой дом. Нет разницы, в какой его части ночевать.

Молча Тавир посмотрел на нее. Она не отводила взора, водя пальцами по чеканным краям чаши. Он рванулся было, чтобы встать и уйти — по той же причине, по какой скрывал от товарищей недавнюю свою слабость. Но, словно легкий утренний бриз, пришла здравая мысль: «Девчонка права. Зачем бродить по дому, переходя из одной половины в другую, когда спать можно где угодно».

Должно быть, Дихинь угадала его думы: она спокойно подошла к кровати и подала Тавиру чашу.

— Пей и отдыхай, — сказала она. — Наутро скажешь, понимаю я в лечении или нет.

Голос ее, негромкий и спокойный, сам казался исцеляющим снадобьем. И вновь в нем искрились те странные чувства, что недавно встревожили, возмутили душу Тавира — и согрели ее тем огнем, у которого он давно запретил себе греться. Отогнав все думы усилием воли, он молча выпил из чаши и вновь улегся.

Дихинь склонилась над ним, проверила повязку на боку. Порой пальцы ее задевали кожу, но Тавир почти не ощущал этого: голова приятно отяжелела, веки сомкнулись сами собой, мысли поплыли прочь. Мягкая, ласковая, будто морские волны в ясный день, дремота одолела его, и сейчас он, вопреки давним своим привычкам, не предпочел бы ей бурю и ветра.

На удивление, сон Тавира оказался спокоен, без новых приступов лихорадки и мучительных видений, как он ожидал — и как обычно бывало. Порой он ощущал сквозь дрему нечто странное и знакомое, вроде легких прикосновений ко лбу и шее. Смутно он понимал, что это Дихинь, бодрствующая над ним невесть почему. Ночные грезы так перемешались с явью, что девушка чудилась Тавиру даже во сне, хотя он не запомнил, как именно. Запомнил лишь удивительный покой, которого он не знал много лет — и который сам гнал прочь.

Слова Дихинь сбылись: наутро Тавир чувствовал себя намного лучше. Лоб был прохладным, рана почти не болела, зато тело наполнили такие силы, что впору перевернуть весь мир. Не раз ему случалось бороться с лихорадкой после боевых ранений, но такого пробуждения он никогда прежде не знал.

Тавир медленно приподнялся на локте, сел, спустил ноги с кровати. Поднимаясь, он заметил, что повязка на ране уже другая, — значит, сменили за ночь, и незачем гадать, кто. Саму же свою сиделку он заметил не сразу.

Дихинь спала на огромной шелковой подушке, брошенной близ кровати. Девушка лежала на животе, словно ребенок, кое-как устроив голову на сложенных руках, из-под задравшегося подола виднелись крохотные босые ноги в шальварах. Лицо ее сделалось еще более бледным и усталым, чем ночью, когда он очнулся после обморока, вокруг глаз будто пороховой копотью намазали. Растрепанные волосы, небрежно собранные в толстую тяжелую косу, съехали с плеча на пол.

Молча Тавир смотрел на спящую Дихинь. «Она могла бы убить меня, пока я был без чувств, но не стала, а вместо этого исцелила. Надеется заслужить подарок? Или я чего-то не понимаю?»

Отчего-то ему вспомнилось, как она рассказывала о себе. Словно наяву, представилась маленькая девочка, которая от кого-то спасалась и из-за этого осиротела и очутилась в рабстве. А потом вспомнилась минувшая ночь, когда эта девочка ухаживала за ним — судя по всему, до самого утра, — как прикасалась, проверяя, нет ли жара. И прикосновения эти ничуть не были ему противны.

«Чушь какая…» — оборвал себя Тавир. Оглядевшись, он заметил сложенную в ногах кровати свою одежду — чистую рубаху и безрукавку, здесь же стояли вычищенные башмаки. Он тотчас оделся и ушел, отбросив назойливые странные думы.

Снаружи у дверей стояли на страже евнухи Сайх и Киритам. При виде Тавира они едва не выронили оружие и бросились к нему, словно позабыли привычный страх.

— Господин, господин, ты поднялся…

— Молчите, — прервал Тавир. — Лучше скажите: никто не приходил сегодня?

— Незадолго до рассвета, господин, заходил Гарешх и еще несколько, они спрашивали о тебе. Мы сказали, что ты не велел тревожить тебя и сейчас отдыхаешь…

— Так приказала нам сказать Дихинь-билак, — прибавил Сайх, — чтобы не пошли слухи, что ты при смерти, господин…

— Она велела сказать так?

Евнухи шарахнулись прочь — видимо, решили, что провинились в чем-то. Тавир же усмехнулся мысленно: хитрая девчонка. И сообразительная.

— Вы сделали верно, — сказал он стражам. — А я, как видите, почти здоров.

Снаружи послышались отдаленные голоса. Тавир оставил стражников и поспешил из дома навстречу товарищам. Завидев его, подошедшие Гарешх, Вазеш и еще несколько пиратов едва не споткнулись, а потом замерли на месте, изумленные.

— Гьярихан… Как же так? Ты же вчера…

— Вчера было вчера, — ответил Тавир. — А сегодня нам есть чем заняться.

Несмотря на легкую слабость — четырехдневная лихорадка не проходит даром, — Тавир ощущал, что его захлестывает необычайное воодушевление, словно свежий ветер после удушливой липкой жары. Кровь бурлила в жилах, призывая действовать, сражаться и побеждать, как всегда. Должно быть, он не сумел скрыть этого, поскольку товарищи вновь вытаращились на него, улыбаясь.

— Тебе явно лучше, — сказал Гарешх. — И глаза сверкают по-прежнему. Увидел бы тебя Ширбалаз, обделался бы со страху вместе со своим войском.

— А я всегда говорил, — прибавил Вазеш, — что нет лучше лекарства от любых недугов, чем женская любовь. Особенно если с женщиной повезет так, как тебе. Ух, хороша вертихвостка!

Вновь Тавир подумал, что каких-нибудь полмесяца назад ни за что не спустил бы товарищам подобных речей, — и вновь изумился сам себе.

— Ты прав отчасти, — ответил он. — Она правда излечила меня, но не тем, чем ты думаешь. Она сказала, что обучена врачеванию, и не солгала. Намешала каких-то мазей и зелий из душистых масел и трав, и мне сразу стало лучше, и лихорадка ушла, будто не было. А то я думал прижечь еще раз — тогда бы точно не пережил этой ночи.

— А ведь верно, — поддержали товарищи. — Не больно-то много толку от наших прижиганий. Сколько людей помирает, порой даже от легких ран. Надо бы прихватить с собой в поход ее зелья.

— Да, кажется, я погорячился, — протянул Гарешх и со смущенной ухмылкой почесал затылок, — когда предлагал сунуть эту девку в мешок и бросить в море. Полезная рабыня оказалась. А с виду и не скажешь, обычная гаремная красотка.

— Стало быть, ни ран, ни крови не боится? А может, капитан, она станет пользовать наших раненых — если ты дозволишь, конечно, ты же ее господин…

Тавир улыбнулся, невольно откликаясь всем телом на недавнее воодушевление, какого он, казалось, не знал с юных дней, оставшихся в далеком и черном прошлом.

— Дозволю, — сказал он. — Она вправду знает свое дело. Ты верно сказал, Ашай: надо будет взять с собой ее лекарства. Сегодня же велю ей составить побольше, и перенесем на корабль.

За беседой Тавир увлек товарищей на вершину своего излюбленного утеса, откуда открывался вид на все устье залива. Далеко внизу шалило море, пытаясь взобраться повыше на уступы скал, мягко покачивались на волнах корабли и лодки, а на обоих берегах, незаметные с моря, несли стражу дозорные.

— Вестей нет? — спросил Тавир, обозрев окрестности. — Все спокойно?

— Пока да, — ответил Гарешх. — Дозорные ничего не заметили. Даже немного жаль: сейчас, как никогда, хочется хорошей драки и хорошей добычи. А то я сам, как последний осел, проболтался из-за этой проклятой бури неведомо где, вместо того, чтобы сражаться со всеми.

— У тебя будет такая возможность, — сказал Тавир, вновь устремив взор на далекое чистое море. — С нынешнего дня всем быть вдвойне начеку. Довольно гулять, приступаем к работе. Все корабли вычистить от мачты до киля, плотникам — проверить, нет ли повреждений. Точите сабли, куйте стрелы, лейте пули. Я чувствую, скоро мы вновь пустимся в плавание.

Товарищи радостно рассмеялись, крикнув: «Да здравствует Гьярихан!», а Вазеш крепко стиснул прочих — кроме Тавира. Гарешх тут же вырвался и тоже поглядел из-под ладони на устье Валаса.

— Думаю, не помешала бы хорошая разведка, — сказал он. — Ты прав, корабли надо как следует подготовить, если впрямь нагрянут люди Ширбалаза или Рининаха. Можно отправиться на парусной шлюпке — самой большой, о двенадцати веслах. Если позволишь, я бы мог сам…

— Куда ты собрался плыть? — спросил Тавир.

— Хотя бы к Буле и обратно. Раз мы… хм, упустили второй валифский разведчик, значит, они сделали свое дело, Рининах получил послание бекаба и сам наверняка написал ему или передал на словах через моряков. Значит, они наверняка всполошились, а может, даже собирают флот, чтобы идти против нас.

Вазеш и прочие поддержали: «Верно, верно». Тавир, подумав, кивнул.

— Хорошо, плыви, сегодня же. Но будь осторожен, вы не должны попасться. И возвращайтесь скорее, особенно если разузнаете что-нибудь.

Гарешх стиснул обереги на груди.

— Клянусь, что мы не вернемся без вестей… — Он умолк на миг, вздохнул. — Правда, кто знает, какими они окажутся.

— Лишь бы были верны и сулили, как ты сказал, отменную драку, — вставил Вазеш и поглядел на Тавира. — А Гьярихан тем и славен, что даже дурную весть способен обернуть себе на пользу.

— Корабли Ширбалаза рыщут повсюду: между Буле и малыми островами — Зейбой, Сирдом и прочими, и между островами и материком. На разведку это уже непохоже, разве что на разведку боем. Корабли крупные, с тяжелыми орудиями, и наверняка несут не по одной сотне людей.

Собравшиеся на пристани пираты, оторвавшись от работы, жадно слушали Гарешха, который только что вернулся. И вернулся с вестями, именно такими, каких давно ждали на Бекеле.

— Еще ходят слухи, — продолжал Гарешх, — что Бекреммат якобы прислал Ширбалазу из Хатшары два новых корабля и какую-то награду — вроде как за будущую победу над Гьяриханом. — Он отыскал взглядом Тавира и развел руками. — Так что теперь проклятый бекаб удвоит или даже утроит усилия, чтобы отработать награду. Быть может, однажды они явятся сюда, к Валасу.

Тавир кивнул.

— Тем лучше, — сказал он. — Пусть бекаб идет в западню. Жаль только, что сам он, в отличие от своего покойного сына, не ходит на кораблях и не участвует в сражениях. Ширбалаз воюет чужими руками — того же Рининаха. Что слышно о нем, Гарешх?

— То, что и так всем известно, — улыбнулся тот. — Рининах из тех людей, кто везде и всюду ищет своего. Он не станет рисковать жизнью или кораблями по приказу бекаба, чтобы тому досталась вся слава, награды и почести. Сам же он — человек осторожный и будет сражаться лишь там, где больше надежды победить.

— Одной надеждой не победишь, — заметил Тавир и вновь кивнул Гарешху. — Ты вправду привез целый ворох вестей. Значит, война близко. Что ж, мы готовы к ней.

Пираты на берегу торжествующе вскричали, вспугнув сидящих среди скал аюшров, и с удвоенным жаром продолжили работу, которая кипела на Бекеле больше недели.

Три основных корабля — «Андакара», «Хуррава» и «Гидза» — и два запасных сверкали так, будто их лишь недавно спустили на воду. Женщины в поселении тоже не сидели без дела — шили паруса и новые знамена, больше и ярче прежних, выстругивали древки для стрел и чинили пояса и перевязи. Целыми днями стучали топоры, грохотали молоты в кузнице. В сараях-складах рядом с пристанью, чтобы легче было доставить на борт, сложили порох, ядра, свежеотлитые пули и запас свинца, и припасы — бочки с солониной, сухари, муку, пальмовые орехи, вяленые финики и вино. По приказу Тавира плотники сколотили новую клетку для корабельных кур, чьи яйца надлежало использовать не только в пищу.

Тавир следил за работой, заодно размышляя над словами Гарешха и над планом будущей войны. Что станут делать Ширбалаз и его союзник, Рининах? И что делать им самим — дождаться нападения или ударить первыми?

Сам Тавир предпочел бы ударить, а не тянуть понапрасну, — теперь, когда повеяло запахом настоящей войны, которая непременно окончится победой. Выжидать незачем, люди и корабли готовы, а промедление зачастую подрывает боевой дух. Подманить поближе силы Ширбалаза, потрепать их — быть может, даже в мелких стычках, или рассеять, а потом налететь на оставшийся без защиты Валиф. Его укрепления не особо сильны и падут от мощного огня, а в сам город нетрудно будет войти Тропой Контрабандистов. Составить надежный план — и все пройдет успешно.

Вновь Тавир шагал по пристани, не сводя глаз с берегов залива, где стояли у скрытых за скалами батарей дозорные. Всем им он особо наказал глядеть в оба, не оставляя без присмотра ни одного клочка суши или моря. И пока он смотрел на них, он всей душой взывал — не к небесам, а к врагам. «Ты спустил на меня своих охотников, Ширбалаз? Так пусть поторопятся — навстречу своей судьбе. Серп смерти жаждет окраситься алым, он ждет их, а следом и тебя».

В этом ожидании, не томительном, а бодром, Тавир ощущал, что силы переполняют его, как никогда прежде. Рана затягивалась и почти не болела, и лихорадка ушла без следа — так быстро ему еще не доводилось поправляться. Нехотя Тавир признавал, что все это — благодаря лекарствам Дихинь, которые он продолжал принимать.

К самой Дихинь Тавир приходил каждый день, хотя не искал больше бесед с нею, довольствуясь ее услугами лекарки. Жаль было тратить время на пустую болтовню и песни, поэтому вечера он посвящал советам с товарищами, размышлениям о грядущей войне с Валифом или просто отдыху. И хотя порой, приходя к Дихинь, он ловил ее взгляд — блеклый, усталый, будто опечаленный, — он не придавал этому значения. «О чем ей печалиться? Она сделала свое дело, оказалась полезной нам, вот и пусть утешается этим. Или по-прежнему ждет подарков?»

Чего бы ни ждала Дихинь, говорить об этом она не смела — или не желала. Теперь она в самом деле держалась, как покорная рабыня, как одушевленная и говорящая вещь. Евнухи-стражи однажды поведали Тавиру, что «госпожа» совсем забросила свою лютню, стихи и прочее и теперь целыми днями сидит без дела, словно тоскует. Он лишь отмахнулся от их слов, поглощенный грядущими заботами. Больше об этом речи не заходило.

* * *

Над Бекелем низко нависли тучи, спрятав луну. Изредка набегал ветер, море едва шевелилось. В поселении давно спали, кроме тех, кому полагалось бодрствовать, — и тех, кто не мог или не желал уснуть.

Слева от пристани, где поднимались уступами скалы, послышался в ночи тихий шорох, словно кто-то карабкался наверх по утесам. Шуршала по камню ткань или веревка, порой слышалось тяжелое, напряженное дыхание. Но заметить лазутчиков было некому — дозорных на том участке отчего-то не оказалось, несмотря на приказ капитана.

В край уступа вцепились побелевшие пальцы, затем показалась голова, плечи. Лазутчик взобрался на скалу, прижимаясь к ней, и подал руку товарищу. Где-то встрепенулись в гнездах аюшры, отчего оба лазутчика тотчас упали наземь и распластались на камнях. Так они лежали долго, словно выжидали что-то. Усилился ветер, слегка развеял тучи, и луна выглянула из-за их рваных краев. Лазутчики замерли, точно окаменев, и не шевельнулись, пока луна вновь не скрылась.

Один едва слышно шепнул: «Пора». Оба приподнялись, осторожно огляделись. Цель их была близка — дом Гьярихана стоял в отдалении, и стражу там не поставили. Преодолеть половину крутого уступа с кое-как намеченными ступенями, пересечь небольшую неровную площадку перед домом — и они на месте.

Лазутчики подобрались к дому со стороны сада, едва скрывающего дальнюю стену. Оба прижались к ней, вновь огляделись и медленно пошли на цыпочках к левому углу дома. Пока они крались так, с каждого сошло по семь потов — то крикнет на дереве ночная птица, то заиграет в ветвях ветер, то заскрипит иссохшая ветка. И все же они дошли до угла и заглянули за него.

В стене, что тянулась перед ними, виднелись четыре окна. Лазутчики подтолкнули друг друга: одно из окон было распахнуто, и на ставне колыхалась на ночном ветру белая тряпка. Сами похожие на ветер или на тени, лазутчики метнулись к окну и заглянули внутрь.

Небольшую комнату вроде передней или караульной, почти без мебели, слегка освещал стоящий на полу масляный светильник. Рядом виднелась закрытая дверь, у которой сидели два чернокожих евнуха: каждый вооружен саблей и пистолетом, у стены — два копья. Один страж дремал, откинувшись к стене. Второй же не спал — и встрепенулся, будто заслышал что-то.

Подняться на ноги, как и разбудить товарища, евнух не успел: в грудь ему вонзился метательный нож без крестовины. Прежде чем убитый свалился на пол, оба лазутчика забрались в комнату. Перешагнув через труп, они прикончили второго стража ударом ножа в горло и почти неслышно приоткрыли дверь.

Они ожидали встретить тишину, благоуханный полумрак и едва различимое сонное дыхание — и опешили на миг, когда в глаза им, привыкшие к темноте, брызнул свет.

Окна комнаты были закрыты изнутри ставнями — поэтому лазутчики не заметили света снаружи, пока подбирались к дому. На низком резном столике ярко пылали два светильника. Сама же обитательница комнаты, облаченная в одну лишь нижнюю шелковую рубашку, не спала и уставилась на лазутчиков широко распахнутыми глазами.

* * *

Невидящим взором Дихинь смотрела на пергамент, исписанный и исчирканный, и на перо в руке. Строки плыли перед глазами, голова отяжелела, но сон не шел. И не придет, как было прошлой ночью, и позапрошлой, и многими другими.

И Гьярихан тоже не придет — быть может, теперь уже никогда, раз он поправился и не нуждается в ее услугах как целительницы. Ничем другим она так и не сумела стать для него. И все же она сидела вот так, вечерами и ночами, и словно по-прежнему ждала невесть чего.

Порой Дихинь удивлялась сама себе: зачем ждать, зачем надеяться на то, чего никогда не будет? Разве с подобным человеком может быть иначе? Она могла бы исцелить его душу, как исцелила тело, — если бы он сам этого пожелал. Но он не желает. Он предпочитает жить старой болью и несчастьями, лишь бы не быть никому обязанным. Тем более, обязанным ей, женщине.

«Тогда зачем держаться за него, зачем не спать ночами, зачем петь песни, которых он не хочет слушать? — говорила себе Дихинь. — Неужели все дело в гаремном воспитании: люби и чти того господина, которому досталась? Но разве сам он желает любить меня? Нет, он даже не видит во мне женщину. Сперва я была для него досадной помехой, потом вдруг оказалась полезной, вот и все. Иначе быть не может».

Взор Дихинь вновь упал на пергамент. Она перечла все написанное и отбросила лист, не выпуская из руки перо. «Нет, это никуда не годится». С досады она сама не знала, плакать или злиться: который день у нее не выходит ни единой путной строчки. Или душа ее тоже умирает, как у Гьярихана, и не может больше петь?

Дихинь вскочила, пробежалась туда-сюда по комнате и вновь села, пытаясь разобраться в вихре собственных дум и чувств. «Да, он несчастен, он страдает, это скажет любой; страдает так, что недавнее ранение, чуть не убившее его, — сущий пустяк в сравнении с его душевными муками. Но разве он страдает незаслуженно? Скольких людей по всему побережью и островам он сам сделал несчастными просто потому, что захотел? И почему, несмотря на все это, на все его преступления и нечистую совесть, мне так жаль его? Почему тяжко смотреть на его терзания — его, такого страшного, сильного и жестокого?»

«Быть может, именно потому, что он таков», — тихо шепнул некий голос в глубине души.

Дихинь мотнула головой, вцепилась пальцами в волосы, выронив перо. Она тут же подобрала его, но положить на столик не успела — в соседней комнате, где несли стражу Киритам и Сайх, послышался глухой стук, будто что-то упало. Шум сменился тихим металлическим звяканьем и едва различимыми шагами. На глазах Дихинь дверь приоткрылась — и тотчас распахнулась.

В комнату ворвались двое — Дихинь не успела разглядеть их, лишь заметила у одного на ладони и на рукаве пятна свежей крови. Нахлынул ужас — совсем как тогда, на площади Валифа, но Дихинь совладала с собой и вдохнула поглубже, намереваясь закричать. В тот же миг ей на голову набросили тяжелый плащ.

Смутно она слышала возню похитителей, слышала, как один из них пробурчал: «Давай, хватай за ноги». Несмотря на душную плотную ткань, Дихинь рванулась изо всех сил, ударила наугад коленом и, кажется, попала. Второй тотчас обхватил ее за плечи и шею, так, что она едва не задохнулась, и поволок прочь из комнаты.

Дихинь ощутила, что уткнулась лицом в грудь лазутчика, нащупала сквозь плащ его кожаный пояс и висящий на нем кинжал. И тогда она вспомнила, что так и не выпустила из руки перо, и со всей силой ткнула им незнакомца в живот, повыше пояса.

Лазутчик вскрикнул и разжал руки. Дихинь вслепую метнулась прочь, на бегу срывая с головы тяжелый плащ. Прежде чем это удалось, она поскользнулась на чем-то мокром и врезалась в стену — там ее вновь настигли лазутчики. В тот же миг складки ткани наконец упали с головы Дихинь, и она закричала что было сил:

— На помощь! Гьярихан, сюда!

* * *

Голос Дихинь прозвенел на весь дом, если не на весь берег, и рассек сон Тавира, будто острый клинок — шелковую шаль. Тавир тотчас вскочил: он всегда спал одетым, хоть дома, хоть в морском походе. Обуваться же было некогда. Вырвав из ножен лежащую у изголовья саблю, он бросился на женскую половину.

Выскочил из своего закутка Хошро со светильником. В свободной руке он сжимал пистолет, за поясом торчала короткая секира — обычное оружие жителей Срединного Матумайна. Тавир кивнул ему и помчался со всех ног, мельком расслышав крики и топот снаружи. Гадать, кто это, было некогда: Тавир распахнул дверь, что разделяла две половины дома.

У самого входа в покои Дихинь лежали убитыми оба евнуха-стража, рядом мигал гаснущий светильник. Сама же девушка, едва одетая, отчаянно боролась с двумя незнакомцами — один схватил ее за плечи, другой — за ногу, пытаясь вытащить в распахнутое окно.

Оба лазутчика замерли, заслышав грохот шагов, а потом завидев Тавира. Тот, что держал Дихинь за плечи, потянулся было к кинжалу на поясе — видно, собирался приставить его девчонке к горлу. Прежде чем он вынул оружие, Тавир свалил его ударом рукояти в висок и обернулся к следующему.

Дихинь неловко покатилась по полу. Второй лазутчик метнулся к окну. Сзади громыхнули еще шаги — Тавир мельком заметил, что подоспели двое дозорных, видимо, оказавшиеся поблизости. Лазутчик, похоже, заколебался, словно понял, что ему не уйти. Выхватив саблю, он бросился на Тавира. Клинки скрежетнули, лазутчик отпрянул было к стене и вновь кинулся вперед. В тот же миг прогремел выстрел.

Тавир не сдержал проклятья: лазутчик упал на пол с раздробленным черепом. В окне тут же показались голова и плечи Гарешха, затем он подтянулся и забрался в комнату. Пистолет за его поясом еще дымился.

— Зачем ты стрелял? — накинулся на него Тавир. — Надо было брать живым!

Гарешх отвел взгляд, кусая губы, и отер лоб клочком белой тряпки, что торчала у него за поясом.

— Я подумал… Вдруг он убьет тебя? Думал выручить, но… — Гарешх подошел к убитому, ткнул его под ребра носком башмака. — Да, надо было стрелять хотя бы в плечо. Теперь он уже ничего не расскажет. — Он подошел к другому лазутчику, пощупал жилу на шее. — Этот тоже мертв.

С досадой Тавир отвернулся, процедив сквозь зубы брань. Сбежавшиеся товарищи невольно отпрянули, но сейчас это ничуть не порадовало его. Гарешх сзади продолжал что-то бубнить, и Тавир едва сдержался, чтобы не броситься на него. Кое-как совладав с собой, он знаком подозвал Хошро и отдал ему обнаженную саблю, слегка запятнанную кровью.

— Вычисти, — велел он. — А сейчас ступай и приведи новых стражей для моей рабыни.

— Может быть, позвать к ней женщин, господин? — спросил Хошро, слегка дрожа.

Тавир поморщился.

— Нет, никаких женщин. Мне здесь не нужны вопли, слезы и суета. — Он обернулся к дозорным и Гарешху. — Вынесите падаль и обыщите берег. Надо узнать, как они попали на Бекель.

Под его хмурым взглядом дозорные вынесли трупы, Хошро ушел еще раньше. Гарешх, все еще раздосадованный, последовал за ними. Как только двери наконец закрылись, Тавир устало провел рукой по лицу, обернулся — и лишь тогда вспомнил о Дихинь.

Она сидела у стены, поджав колени к груди и обхватив себя руками, точно перепуганный ребенок. Рядом валялся плащ. Тавир кинулся к ней, окликнул, схватил за плечи — и увидел, что она мелко трясется, будто ее бьет лихорадка, а глаза ее пусты.

— Кровь, кровь… — шептала Дихинь, словно в беспамятстве.

— Очнись!

Тавир замахнулся, чтобы дать ей пощечину, но рука его сама собой замерла, стоило ему перехватить взгляд девушки. Он с досадой выдохнул, подхватил ее с пола и понес в покои, рассеянно глядя, как ее распущенные волосы метут пол. Невольно он подобрал их, заодно заметив, словно впервые, как они мягки — словно тончайший шелк. По телу пробежала дрожь, он тряхнул головой и уложил девушку на ближайшую подушку.

На другом столике стояли два кувшина — с вином и со свежей водой. Тавир схватил оба, дал Дихинь глотнуть вина, потом плеснул ей с ладони в лицо водой. Девушка содрогнулась, вновь пробормотав что-то про кровь и смерть. Но когда она заморгала и отерла рукой мокрое лицо, на щеки ее вернулся легкий румянец, а взгляд сделался осмысленным.

— Ты… — прошептала она. — Ты… п-пришел…

Ничего больше она не смогла сказать — к ужасу Тавира, она разразилась слезами, громко всхлипывая и сотрясаясь всем телом. Он же замер, не зная, что делать; просто же встать и уйти он не смог, как бы ни хотелось. Стоило ему чуть пошевелиться и выпустить плечо Дихинь, как она с воплем вцепилась в него.

— Нет! Нет, не уходи, прошу тебя!.. Не оставляй… меня… одну…

Дихинь обняла его, словно возлюбленного, но руки ее тотчас соскользнули, будто от некоей слабости. Тогда она схватила Тавира за плечи, прижалась к нему, пряча лицо на его груди. Он же сам не заметил, как обвил руками ее талию, как провел пальцами по ее спине, по волосам. Дыхание перехватило, в ушах гремела кровь, а он молча смотрел на свою невольницу — и будто видел ее впервые.

Как он не замечал этого раньше? Белокурые ее волосы вправду напоминали нежнейший шелк, глаза блестели от слез, губы слегка припухли, но это ничуть не портило ее. Юная, прекрасная, она дрожала у него на груди, одетая в одну лишь рубашку — из тех, что больше показывают, чем скрывают. От воды и слез ее рубашка на груди намокла и словно исчезла, безупречное тело казалось высеченным из мрамора. Но оно было живым, теплым и трепетало в его руках.

В порыве Тавир склонился к Дихинь, провел губами по ее залитой слезами щеке, отыскал губы. Они разомкнулись ему навстречу, отвечая с неистовым жаром, тонкие обнаженные руки обвились вокруг его шеи. Даже пожелай Тавир оттолкнуть девушку и уйти, он бы не смог. Но он не желал уходить — одним движением он подхватил ее на руки.

Что было дальше, Тавир помнил смутно, будто в бреду — не мучительном, а сладостном. Помнил, что пытался быть нежным, как когда-то много лет назад, но не мог, и грубая страсть сама собой вырвалась на волю. Запах девичьей кожи заглушал ароматы благовоний, кругом разметались светлые волосы, и вспухали на белом теле алые следы. А она сама… она будто ждала подобного — и принимала его таким, каков он есть, и сама воздавала столь щедро, что ее нежности хватало на двоих.

Казалось, время прекратило свой бег, и ночь воцарилась навеки, ночь без сна. Когда же сон пришел, они не разжали объятий, и впервые за много дней, месяцев и лет грезы Тавира были чисты, без ненависти и тревог.

Тавир пробудился, ощутив на лице тонкий луч нежного рассвета, что пробился сквозь щели в оконных ставнях. Такой же луч скользил по бисерным нитям оберегов на его груди — и по разрумянившемуся лицу спящей Дихинь. Она лежала, улыбаясь чему-то, вся окутанная шелком дивных своих волос, и даже во сне обнимала Тавира, словно боялась, что он уйдет.

«Проклятье, что на меня нашло?»

Тавир провел свободной рукой по лицу, качнул головой, изумляясь сам себе. «Десять лет…» Десять лет он прожил одиноким, не нуждаясь в женщинах и презирая тех, кто шел на поводу у столь низменных страстей, — и вдруг, словно наваждение какое-то… «Зачем? Я не желал ее, а она — меня. Она просто перепугалась до полусмерти, бросилась ко мне, искала защиты и утешения, а я… А я не смог утешить иначе — только так…»

Тавир скрежетнул зубами, задыхаясь от внезапной злости — и на Дихинь, и на себя. «Не сумел, не совладал с собой… Недаром девчонка называла тебя дикарем — так оно и есть…» Он рванулся, выдернул руку из-под головы Дихинь, но она не проснулась: перевернувшись на спину, едва прикрытая растрепанными волосами, она по-прежнему улыбалась чему-то.

С тяжким вздохом Тавир посмотрел на нее, вновь пытаясь разобраться в вихре собственных дум. «И что ты бесишься? Она — твоя невольница, в этом ее предназначение». Так сказал бы любой из его товарищей, да и вообще любой мужчина с южного канаварского побережья. Но Тавир отмахнулся — не только потому, что невысоко ставил чужое мнение.

Он был воспитан иначе. С юности привык он относиться к женщинам, тем более к возлюбленным, с возвышенным трепетом, как к нежным созданиям, дарующим блаженство не столько телу, сколько душе, пускай он жестоко обманулся потом. Одно воспоминание потянуло за собой другие, и Тавир не гнал их вопреки обыкновению. Он вспомнил давнюю свою любовь, первую и, как он думал тогда, единственную, и то заветное свидание, подарившее ему неслыханное счастье. Сейчас, будучи зрелым, он понимал, что она допустила его до себя нарочно, чтобы крепче привязать к себе; она была вовсе не влюбленной невинной девицей, отринувшей природный стыд в порыве страсти, но опытной, порочной искусительницей, знающей, чего она желает. Но тогда… Тогда он воспринял их ночь как свадебную, всей душой поверив, что теперь они все равно что супруги и будут вместе до самой смерти.

Той женщины давно не было на свете, и не было той страстной любви. Потом, оказавшись среди пиратов, Тавир увидел совсем иное отношение к женщинам, но тогда ему, обманутому, ожесточенному, стало все равно. «А сейчас — по-прежнему все равно?» — спросил он себя.

С проклятьем Тавир резко поднялся. Грудь рвало и терзало от досады: сам себя не понимаешь, не можешь разобраться в собственных чувствах. Рядом шевельнулась во сне Дихинь — нежная, румяная, счастливая, с припухшими от поцелуев губами, со следами от его рук и губ на теле. Кровь опять помчалась быстрее, запылали щеки, сделалось трудно дышать — и не хотелось уходить, хотелось вновь стиснуть ее крепче и не отпускать. «Мне хорошо с нею», — с изумлением осознал Тавир — и вновь проклял себя за это. «Нет, это невозможно, есть только одно счастье — битвы и месть. Все прочее, тем более, счастье с женщиной, не для меня. Так было все минувшие десять лет — и так будет впредь».

На сердце слегка полегчало, бешеная кровь успокоилась. Тавир встал, подобрал одежду, мельком глянув на валяющиеся у кровати шелковые клочья, вчера еще бывшие рубашкой Дихинь. Едва он закончил одеваться и расправил обереги поверх рубахи, позади послышался шорох и долгий вздох.

Тавир молча смотрел на Дихинь. Она тоже молчала, лишь улыбалась ему, и глаза ее — правый чуть меньше левого — светились по-новому, уже не по-девичьи. Пока он мучительно размышлял, что сказать или что сделать, она протянула к нему руку.

— Тавир… — прошептала она. — Тебе пора идти?

Он не ответил, лишь сглотнул, сраженный неведомыми чувствами. Сколько лет прошло с тех пор, когда он слышал свое имя — настоящее, а не прозвище, — из уст женщины, которую держал в объятиях. И он сам пожелал слышать его, сам назвался ей ночью. Гьяриханом он был в бою, с товарищами. С нею же он был собой.

Молча Тавир протянул руку, коснулся на миг дрожащих пальцев Дихинь.

— До вечера, — шепнул он.

Дихинь кивнула, хотя сделала движение, словно хотела крепче схватить его ладонь, прижать ее к губам или к груди. Тавир заставил себя отвернуться и зашагать к двери, и вслед ему долетело тихое: «Я буду ждать». Он лишь коротко кивнул, не оборачиваясь, и вышел.

В соседней комнате дремали на посту новые стражи, но вмиг вытянулись, завидев Тавира. Кровь убитых на полу уже смыли. Вновь Тавир вспомнил, что стряслось здесь ночью, вспомнил, как перепугалась Дихинь. «Она твердила: «кровь, кровь…» Странно: моей раны она не испугалась, а здесь чуть не обмерла со страху. Или ей тоже есть что вспомнить — и что хотелось бы забыть?»

Запоздало он подумал, что стоило на прощание сказать девчонке что-нибудь ласковое — хотя бы какая она красивая, или просто поцеловать, ведь она ждала этого. «Должно быть, я никогда не пойму этих женщин», — сказал себе Тавир и вышел из дома.

Теперь, когда Дихинь и собственные непонятные чувства остались позади, ему было о чем поразмыслить.

* * *

— Мы нашли лодку, Гьярихан, — говорил Вазеш, пока они вместе шли вдоль берега, непривычно пустынного. — Видно, на ней они прибыли сюда. Лодка как лодка, ничего особенного: четыре весла, парус да банки.

— Как они подобрались к Бекелю незамеченными?

Этот вопрос терзал Тавира все утро, и ответа не находилось ни у кого. Лодка не могла пройти мимо дозорных незаметно; ее непременно увидели бы — или с берегов Валаса, или с укреплений на самом Бекеле. Береговых дозорных Тавир немедля вызвал к себе, как и того, кто нес минувшей ночью стражу на уступе близ его дома. Но его нигде не нашли — ни живым, ни мертвым.

Дозорные с правого берега залива уверили Тавира, что не видели ночью ничего. Зато дозорные с левого, Кайяш и Равк, поведали нечто любопытное.

— Было чуть за полночь, когда мы заметили внизу, у подножия скал, огонь, будто кто-то развел небольшой костер. Мы побоялись спугнуть, осторожно подошли, видим: костер правда горит, догорает уже, а рядом никого. Спрятаться там негде, никаких пещер или расщелин нет, ты сам это знаешь, Гьярихан. Мы постояли, загасили костер и вернулись. Но больше ничего не заметили, все было спокойно.

Тавир знаком отпустил дозорных, сам же нахмурился еще сильнее. Вопросов становилось все больше, но без единого ответа. Сколько они жили на Бекеле, ни разу на остров не ступила нога чужака, тем более, тайно. «Видно, грядет пора, когда невозможное делается возможным», — мрачно усмехнулся Тавир про себя. И все же нечто не давало ему покоя.

Что-то не сходилось.

Кому служили те лазутчики — Ширбалазу, Рининаху или кому-то еще? Зачем им понадобилось похищать Дихинь? И как досадно вышло, что оба погибли: одного он убил сам, не рассчитав сил, второго застрелил Гарешх. Случайность — или нет?

Невольно Тавир глянул на Гарешха: тот шел, чуть отстав от прочих товарищей, и выглядел озадаченным, словно размышлял над некоей трудной загадкой. Шевельнулись в душе подозрения, но тотчас затихли. Гарешха Тавир знал дольше, чем прочих своих людей, и мог бы назвать другом, если бы позволял себе душевную приязнь и прочие подобные чувства.

Когда товарищи разошлись, Тавир велел Гарешху остаться. Тот, казалось, ждал этого, лицо его было столь мрачно и задумчиво, что Тавир не удержался.

— В чем дело? — спросил он. — Ты знаешь больше, чем другие?

Гарешх ответил не сразу.

— Кое-что знаю, но не совсем то, что ты желал бы услышать. — Он помолчал. — Это касается твоей женщины, Дихинь.

Тавир весь вспыхнул, сам не зная, отчего.

— Ты…

— Нет, я не знаю, кто пытался украсть ее сегодня ночью и как они пробрались на Бекель, — тут же продолжил Гарешх. — Зато я знаю нечто другое — ее настоящее имя. Эта женщина родом с Эмесса, из дома Ва-Ресс. Тебе лучше знать, кто это такие.

Имя прозвучало, словно выстрел в спину или удар кинжалом исподтишка. Тавир скрежетнул зубами, едва сдержав гневное рычание. Никто из товарищей не знал о его прошлом — об этом было не принято говорить среди пиратов, разве что по личному желанию. И все же Гарешх знал, услышал случайно — воистину по воле злобных мстительных небес.

Это произошло давно, после одного кровавого похода, когда среди команды Тавира не было никого, кто не страдал бы от ран. Он сам тогда только что сделался капитаном и, терзаемый лихорадкой, в бреду поведал свою историю, назвал собственное имя — вместе с именами врагов. И вышло так, что этот бред услышал Гарешх и, видимо, сделал нужные выводы. Однако товарищам он не сказал ни слова и все эти годы хранил тайну своего капитана. Самому же Тавиру оставалось лишь сетовать на невольную слабость — и вновь проклинать судьбу-предательницу.

— Ты хочешь сказать, — медленно заговорил Тавир, — что она из этого дома?

— Да, — кивнул Гарешх. — Разумеется, о том, кто ты такой, она ничего не знает и не может знать. А вот насчет себя… да, она была тогда ребенком, ей было пять или шесть лет, но она может смутно помнить что-то, хотя прошло десять лет.

Тавир едва не задохнулся.

— Откуда? — прошептал он, не смея говорить громче, чтобы голос не выдал. — Откуда ты знаешь про нее?

— Всегда стоит знать все о тех, кого приближаешь к себе, — ответил Гарешх. Голос его звучал безжизненно.

— Докажи!

Тавир кинулся к нему, схватил было за ворот, но тут же разжал пальцы. Голова вдруг опустела, в ней носились обрывки воспоминаний — собственное прошлое, недавний рассказ Дихинь, минувшая ночь. «Какие еще тебе нужны доказательства? Разве может быть иначе? Все сходится».

Да, все сходилось. Дихинь говорила, что ее семье пришлось внезапно уехать, чуть ли не бросив все. Это было десять лет назад, когда он, разочарованный и ожесточенный, порвал с прошлой жизнью, с прошлым именем, с человеком, которым некогда был. Изменник-брат получил по заслугам, как и вероломная возлюбленная, как и виновники всех его несчастий — семейство Ва-Ресс. Но этого показалось мало: истребив злейших врагов, он решил покончить со всеми их родичами, вплоть до самых дальних.

Так вот от кого спасалась ее семья — от него! Они в ужасе бежали, только бы скрыться от карающей руки, куда угодно, лишь бы подальше. И они были не одни: многие дальние родичи дома Ва-Ресс сумели ускользнуть от его мести, кого-то он нашел, кого-то — нет. И, надеясь спастись, ее отец и мать отыскали для себя худший удел — пали от рук неизвестных пиратов. А их дочь досталась работорговцам, которые продали ее Рининаху. И здесь тоже сходится: он в те годы, еще до того, как стал удабом Буле, немало ходил по морю на собственных кораблях и порой сам не брезговал пиратством и работорговлей.

«Рининах растил ее, чтобы подарить Ширбалазу, но она очутилась у меня — из-за нелепой случайности, из-за тайного послания, которое ей подсунули — и которое так и оказалось бесполезным. И теперь она в моем доме, дочь моих врагов. И она — моя… кто?»

— Ты хочешь доказательств? — сказал тем временем Гарешх. — Лучшими станут ее собственные слова. Расспроси ее — быть может, она сумеет вспомнить свое прежнее имя. Или имя того, от кого бежали ее отец и мать, — Аваратра…

— Замолчи!

Взор Тавира заволокло кровавой пеленой, а душу — тьмой, гнев стиснул горло, точно петля — шею повешенного на рее. Казалось, еще миг, и он убьет Гарешха на месте — а тот стоял молча, глядя все так же задумчиво и словно с сочувствием. Гнев тотчас улетел, как и загадки, предположения, размышления. Как и недавние несмелые мечты, недавняя радость и думы о возможном счастье.

Как мог он даже помыслить, что счастье возможно для него в этом проклятом мире, где правят его враги, которые всегда рады поглумиться над ним?

— Зачем мне спрашивать ее? — медленно произнес Тавир, глядя на Гарешха невидящим взором. — Я знаю: это правда. Иначе не может быть.

Они стояли на берегу молча, слушая, как бьются о скалы пенные волны. Наконец, Гарешх шагнул вперед.

— Капитан… — начал он и вновь умолк. — Я не должен был… Может быть…

— Ступай, — коротко обронил Тавир и отвернулся.

Волны бились сильнее, брызги высоко взлетали, так, что задевали его — и жгли, точно расплавленное железо. Ветер пригнал тучи, солнце скрылось, и небо словно сделалось ниже и черней. Душа же Тавира была черна, как самые темные и холодные бездны, обиталище тумлузов — злых духов моря.

Гарешх сказал правду. Зачем искать доказательства, зачем кого-то расспрашивать — все так и есть. Воистину, небеса не устают издеваться над ним, не устают изощряться в злобных насмешках. Много лет жил он во тьме, пока не появился крохотный намек на радость, слабый лучик света — чтобы тотчас умереть, угаснуть, растаять.

«Зачем только связался с бабой? — вновь и вновь корил себя Тавир. — Знал ведь, чуял: не надо приближать к себе женщин, они сулят одни лишь несчастья, если не гибель. А теперь — что? Разве я могу бросить ее, отвергнуть после того, что было этой ночью? Пусть меня судит кто угодно, пусть смеется, но я был бы тогда худшим из мерзавцев. Я обещал прийти снова — и я не лгал, я хотел прийти, мне было хорошо с нею! Проклятье, это же бред: как может быть хорошо с врагом? Я должен был убить ее, а не обнимать!»

Пальцы стиснули рукоять сабли, так, что заныла вся рука до плеча и свело судорогой мышцы. Тавир не ощутил боли, терзаясь болью гораздо сильнейшей. «Нет… сам я не смогу, я не подниму на нее оружие, теперь — точно не подниму… Но вновь видеть ее, слышать — и знать, кто она…»

— Проклятье мое тебе, отныне и до конца времен! — вскричал Тавир, воздев взор и руки к небу, которое вновь насмехалось над ним. — Я знаю, это все нарочно, чтобы сломать, унизить, раздавить меня! Так знай: ты меня вовеки не сломаешь! Гьярихан останется собой, он будет бороться назло всем несчастьям, всем твоим подлым ударам! Я залью кровью Канаварское море, и отныне его станут звать Красным! А женщина…

Тавир умолк, задыхаясь, тяжело уронил руки. Отчего-то ему живо представилось, как будет ждать его сегодня Дихинь, как станет умащаться, наряжаться, причесываться, делать все то, что делают обычно женщины, чтобы завлечь мужчин в свои сети и сгубить. Представилось, что с нею будет, когда она не дождется его нынче вечером, — и понял, что ему вновь все равно.

— А женщина пусть живет как знает, — тихо прибавил он под пение волн. — Я ее знать не хочу.

В этот миг он мечтал об одном — чтобы новый поход случился как можно скорее. И чтобы он сулил побольше крови.

— Значит, — бекаб Ширбалаз чуть нахмурил брови, — точных сведений вы так и не раздобыли?

Киримад, глава валифского флота, и несколько его помощников низко склонились.

— Увы, о могучий, сведений много, настолько много, что они противоречат друг другу. Одни говорят, что Гьярихан прячется в самом сердце Матумайна или на островах ближе к северному побережью — Харгисле, Халлиме и прочих. Другие — что у него вообще нет пристанища и все его люди живут на огромных кораблях. Третьи рассказывают, что он время от времени меняет место убежища, и никогда не скажешь заранее, куда он переберется и когда. А кто-то уверяет, что он укрылся на острове Мада или на одном из соседних…

Ширбалаз стиснул свои четки так, что изумруды заскрипели, а нить чуть не порвалась.

— Мада совсем рядом с Валифом, — произнес он. — Чуть больше суток пути. Вы думаете, мы прежде не искали там? Или вы провели месяц в море лишь для того, чтобы рассказывать мне глупости? Хотите обмануть меня — или сами позволили обмануть себя, как малых детей?

Капитаны поклонились еще ниже, сложив руки на груди.

— Мы лишь рассказываем то, что слышали сами, о пресветлый, — сказал Киримад. — Да поможет нам Всемогущий отсеять правду от лжи. Но твои зоркие очи видят, что лжи в этих речах гораздо больше. Где бы мы ни оказывались, всюду мы получали разные сведения. Быть может, жители поселений на островах и на побережье сговорились с этим нечестивцем…

Бекаб резко выпрямился и стукнул кулаком по подлокотнику своего низкого ложа-сидения, так, что дружно содрогнулись примолкшие советники.

— Конечно, сговорились! — Он тяжело выдохнул, раздув ноздри. — Эти босоногие оборванцы, рыбаки и землепашцы, считают его чуть ли не своим защитником. Но все гораздо проще: все они наверняка получают от него плату за своевременные сведения — и за ложь посланцам своего правителя! О, если бы только знать наверняка! — Бекаб воздел к потолку сжатые кулаки и потряс ими. — Меньше чем через месяц все изменники до единого сидели бы на кольях! А прочие трижды подумали бы впредь, прежде чем солгать мне!

Никто не нашелся с ответом. Сам Ширбалаз тоже молчал, приходя в себя после вспышки гнева. Киримад и его люди неловко переминались на месте, словно выбирали время, чтобы продолжить.

— Да простит нас могучий, — заговорил наконец Киримад с очередным низким поклоном, — мы поведали тебе не все.

Ширбалаз устало поглядел на них, не надеясь уже на добрые вести.

— Говорите.

— Согласно твоей воле, о надежда Валифа, — сказал один из капитанов по имени Кубер, — я побывал на Буле, у твоего слуги, удаба Рининаха, дабы вновь напомнить ему о клятве верности и призвать на войну с Гьяриханом и прочими. Рининах не отказался прямо, но и не поспешил присоединиться к нашим силам. По его словам, недавно от пиратов пострадали некоторые его владения, и он должен отрядить корабли для защиты своих вод, а не рассылать их по всему Канаварскому морю…

— Он так сказал? — Ширбалаз вновь сжал кулаки, так, что перстни до боли впились в пальцы.

— Несомненно, о звезда матумайнского небосклона, — подал голос старший советник Сайгун. — Рининах тщеславен и честолюбив, это всем известно. Он из тех людей, кто, давая одной рукой, забирает другой вдесятеро больше, но так, чтобы никто не видел. Несомненно, твои зоркие очи давно разглядели его нутро.

— Он не пойдет на открытое предательство, на это у него не хватит духу, — заметил другой советник, Касаши. — Но всем нам ясно, что он выберет между личной выгодой и клятвой своему бекабу и повелителю.

Ширбалаз молчал, размышляя. В покое воцарилась такая тишина, что было слышно, как шуршат крупинки толченого мрамора в стеклянных часах тончайшей работы. Невыносимая жара мучила всех, но никто из советников не посмел утереть лоб под тяжелым парчовым типуром.

Бекаб же мысленно проклинал все и всех. «О Всемогущий, почему именно сейчас — сейчас, когда мне нужны все имеющиеся у нас силы! И чего добивается Рининах? Советники правы, он из тех, кому собственная выгода дороже всего. Но что он задумал: дождаться, пока Валиф начнет войну с пиратами, и наблюдать со стороны? Победит Валиф — он присоединится к нам в последнем, уже не столь опасном бою; победят пираты — он бросится на них, измотанных битвами. Одно ясно: если можно выждать, Рининах станет выжидать».

— Если Рининах ненадежен… — медленно произнес бекаб.

Советники шумно подались вперед, пожирая глазами своего повелителя и дожидаясь его слова. Он же обвел весь покой хмурым взглядом и вновь выпрямился, так резко, что все советники вздрогнули.

— Даже если ненадежен, — бекаб стукнул кулаком по ладони, — я не намерен отступать. Мы решили воевать, значит, будет война. Если мы промедлим, проклятый Гьярихан подумает, что Валиф боится его — его, жалкого грабителя ничем не лучше уличных воришек! Пусть эти нечестивцы знают: Валиф — это сила, перед которой им придется смириться. Иначе никто из них не останется в живых.

Киримад смущенно кашлянул и, поклонившись, испросил дозволения говорить.

— Беда в том, о могучий, — сказал он, — что никто не знает толком, каковы силы самого Гьярихана. Порой он ходит на одном корабле, порой с ним еще один или два, но бывает и больше — наверняка он оставляет себе захваченные в бою корабли. Одно известно: его корабли оснащены мощными орудиями, а его люди, как и он сам, отчаянно храбры и дорого продадут свою жизнь. Случись с ними беда, они предпочтут пасть в бою, только бы не оказаться в плену.

Ширбалаз выслушал эту речь с улыбкой — почти довольной.

— Каковы бы ни были его силы, — произнес он, — Валиф ничем не уступит ему, но превзойдет, особенно храбростью воинов и моряков. И мы пойдем на любые жертвы, прольем сколько угодно крови, лишь бы голова этого нечестивца торчала на копье над воротами Валифа. Разумеется, — прибавил бекаб с той же улыбкой, — лишь после того, как нечестивец испустит дух в тяжких муках на радость и потеху всем честным людям.

— Даже если не удастся захватить Гьярихана живым, — заметил Сайгун в тон бекабу, — его мертвая голова станет чудесным даром всему побережью. Я не ошибусь, если скажу, о светоч Валифа, что от подобного дара не откажется сам светлейший Бекреммат, властитель Восвы. Не ошибусь и в том, что он вознаградит победителя с воистину небесной щедростью.

Ширбалаз милостиво кивнул на эти слова. Сайгун сказал верно о награде — часть ее уже прислали в Валиф из Восвы, хотя бекаб не обольщался насчет смысла этих даров. Два великолепных корабля, только что спущенные на воду, крупнее и мощнее боевых валифских галер, и отряд в две сотни воинов станут подлинным залогом грядущей победы. Прочее же сулило усладу глазам, телу и душе — племенные жеребец с кобылой из конюшни самого султана и две юные красавицы-невольницы.

Бекаб с трудом сдержал улыбку — не торжествующую, а мечтательную, вспомнив одну из этих женщин, черноокую Дзинаду, которая сполна возместила ему потерю белокурой рабыни с Буле. К тому же Дзинада всею душой влюбилась в него — Ширбалаз умел отличить страсть наигранную от страсти подлинной. Всякий раз, когда он приглашал Дзинаду к себе, она удивляла его — и тем чаще становились эти приглашения, дарующие блаженство телу и радость сердцу.

Однако Ширбалаз не слишком обольщался насчет Дзинады и ей подобных. «Ни одна из них не станет для меня второй Сураной — второй на свете нет и быть не может. Но разве возможно для мужчины прожить без утешения? Особенно сейчас, когда беды навалились со всех сторон».

— Награду сперва должно заслужить, — сказал бекаб, кое-как сумев отвлечься от приятных размышлений. — Твои люди, Киримад, сказали, что больше всего о налетах Гьярихана говорят на островах, что принадлежат Рининаху. Значит, начнем оттуда. Обыскивайте все, особенно всяческие укромные места — бухты, заливы, островки, в том числе необитаемые. Мы не малые дети, чтобы верить в глупости об огромных кораблях, где якобы живут пираты. Разумеется, у них есть убежище, быть может, не одно. Их много, они где-то живут, чинятся, сбывают награбленное, добывают пропитание, держат своих женщин. Это не может оставаться в тайне. И, — Ширбалаз улыбнулся, — не могут молчать все, кто знает эту тайну.

— Если даже станут молчать, о могучий, — произнес с поклоном Киримад, — мы развяжем им языки. И покараем изменников.

* * *

— Капитан! Лодка вошла в залив! Идет к Бекелю!

Тавир тотчас выскочил из каюты, где сидел один, предаваясь размышлениям, — он уже который день жил на «Андакаре». Сердце встрепенулось, вмиг закипела кровь: «Неужели наконец вести?» Взбежав на кормовую надстройку, Тавир взглянул в подзорную трубу.

— У них три веревки на носу, капитан, — говорил тем временем Кайяш, дозорный. — Видно, вести срочные и скверные.

Молча Тавир кивнул и резким движением сложил трубу. Людей в лодке он узнал — они были из Шалаха, поселения на побережье к западу от Валаса. Выглядели они измученными и гребли, обливаясь потом, словно спешили изо всех сил.

— Подай им знак, и пусть поднимаются на борт, — приказал Тавир, сам же остался на палубе дожидаться вестников.

Кайяш тотчас закричал: «Эй, на лодке!», гребцы удвоили усилия, хотя, казалось, сейчас упадут все до единого в изнеможении. Подбежавшие пираты кинули им веревку и втащили на борт одного за другим — подняться сами они бы не смогли.

— Вряд ли вы привезли мне добрые вести, — сказал им Тавир. — Рассказывайте.

— Ты должен знать, Гьярихан, — заговорил, кое-как отдышавшись, один из вестников по имени Ашахак, сын шалахского старейшины. — Ширбалаз вышел на охоту за тобой. Всюду вдоль побережья и между Валасом и Буле рыщут валифские корабли. Они пристают к берегу в каждом поселении, расспрашивают людей о тебе…

— Так было и прежде, — заметил Тавир. — Надеюсь, вы направили их по ложному следу?

Ашахак и его товарищи вздохнули.

— Да, но теперь они не поверили. Они расположились в нашем Шалахе, схватили нескольких почтенных людей и пригрозили казнить их, если мы не откроем, где твое убежище. Среди них был мой отец… — Ашахак умолк, не договорив, и продолжил один из его товарищей:

— Валифский капитан… он назвал себя Киримадом… Он согнал всех жителей Шалаха, приказал вбить пленным щепки под ногти рук и ног, облить маслом и поджечь. А всем прочим пришлось на это смотреть…

— Даже тогда они молчали, Гьярихан! — Ашахак пошатнулся и едва не упал. — И все молчали, никто не посмел выдать тебя. Но моя мать… она осыпала этих палачей проклятьями, и с нею сделали то же самое. И тогда… — Он опустил голову. — Она сказала про залив на побережье к востоку от Валифа… правда, названия она не знала…

— И тогда этот Киримад велел повесить всех пленных, а потом они быстро снялись с якоря и уплыли на восток. Но заливов тут хватает, и они, видно, осматривают каждый, поэтому мы поспели вперед них, день и ночь гребли, все руки стерли. Берегись, Гьярихан…

Тавир сжал кулак, другой рукой стиснул рукоять у пояса.

— Нет, — медленно произнес он, — пусть лучше они сами берегутся.

Он подозвал двух рабов, что трудились здесь же на палубе, и велел принести еды и вина для вестников. Пока те жадно ели, Тавир отпер сундук в своей каюте и вынул два кожаных мешочка с серебром.

— Что за корабль у этого Киримада? — спросил он, когда вестники насытились.

— У него целых два корабля, — был ответ. — Огромные, двухпалубные, с тяжелыми пушками, и на каждом сотни по две людей, если не больше.

— Других кораблей вы не видели, пока плыли на Бекель?

— Видели издали еще два, но знамена разглядели — тоже валифские. Те корабли ушли на север, в сторону Буле, а Киримад на своих взялся прочесывать побережье, чтоб ему сгнить заживо…

— Чтоб собаки осквернили его могилу! — злобно бросил Ашахак. — А лучше — чтобы у него ее не было!

— Они грозятся отыскать тебя где угодно, Гьярихан… и поднять твою голову на копье над воротами Валифа.

Тавир жестко усмехнулся.

— Моя голова, — сказал он, — явится в Валиф на плечах живого, свободного и вооруженного тела. Потом посмотрим, кто раньше лишится головы. Ширбалаз не щадит собственный народ, травит его своими псами. Я отвечу ему, так, как он заслуживает.

Прежде чем Ашахак и прочие отправились обратно, Тавир отдал им серебро и предложил отдохнуть перед дорогой. Они с радостью согласились, и их тотчас увели на нижнюю палубу. Тавир же послал на берег за Гарешхом и Вазешем — не столько для совета, сколько для того, чтобы объявить свою волю.

Когда оба поднялись на борт «Андакары», они уже все знали — весть вмиг облетела Бекель, изрядно встревожив пиратских женщин. Тавир ждал в каюте, развернув карту побережья.

— Кто недавно говорил про разведку боем? — начал он без обиняков. — Итак, они явились по нашу душу. Самое время дать ответ, такой, какой в Валифе нескоро забудут — если останется кому помнить.

— И как же мы против таких громадин? — сказал Вазеш. — Ладно два, но если к ним подойдет подмога? Они же раздавят нас…

— Посмотрим, кто кого раздавит, — ответил Тавир. — Зато подумайте сами, что станет с боевым духом Валифа, если мы потопим или захватим их хваленые корабли. Но ты верно сказал: нельзя дать им соединиться. Надо бить понемногу, лучше по одному, хотя с двумя мы тоже справимся.

— Ты уже придумал что-то, капитан? — спросил Гарешх.

Тавир поглядел на обоих товарищей: они отлично знали его давнюю привычку — не раскрывать заранее свои планы без необходимости. Он и не собирался, ибо давно решил все сам.

— Кое-что, — сказал он. — Прочее додумаем, когда повстречаем их в море.

— А ты не думал, — продолжил Гарешх, — что Ширбалаз мог послать часть людей, чтобы выманить нас из нашего убежища, возможно, даже навязать нам бой? А сами они тем временем нанесли бы удар по Бекелю…

— Думал, — кивнул Тавир. — И приму меры. Мы пойдем на двух кораблях: я на «Андакаре» и Вазеш на «Гидзе». Ты останешься защищать Бекель.

Казалось, Гарешх изумился до глубины души, если не сказать — обиделся.

— Но… — Не сразу ему удалось отыскать нужные слова. — Если эти новые корабли вправду так сильны… Вы не справитесь вдвоем… Я должен идти с вами на «Хурраве».

— Тебе ж сказали: кому-то надо защищать Бекель, — перебил Вазеш. — И ты сам только что говорил. Если так неймется, давай я останусь, а ты плыви с капитаном…

— Ну уж нет, — сказал Гарешх, хотя не сумел скрыть досады. — Раз капитан так решил, значит, останусь я. Видно, такова моя судьба…

— Хватит, — оборвал Тавир. — Я позвал вас не для того, чтобы вы спорили. Что решено, то решено. Принимаемся за работу немедля. Вели грузить все, Вазеш. Отплывем, как только закончите.

Оба товарища коротко кивнули и вышли из каюты. Тавир последовал за ними, мрачно глядя, как весело несется по палубе Вазеш и как плетется Гарешх. Впрочем, Тавиру не было дела до дум и чувств своих людей. Его увлекало лишь одно — жажда скорее действовать.

Сегодня же они выйдут в море и, быть может, завтра или через два дня повстречают врагов, которые так жаждут их крови. «Кто знает, чьей крови прольется больше», — прошептал Тавир, скрежетнув зубами. Собственная жажда сделалась невыносимой — жажда убивать, рисковать жизнью, дразнить судьбу и злобные небеса. И побеждать их — в который раз за минувшие десять лет.

В таких думах он ощутил, что на душе становится легче. Мысли о тягостном прошлом и о лживом будущем растаяли навсегда — сейчас он мог бы лишь посмеяться над собой недавним и над глупыми своими надеждами. Женщина, которую он усилием воли выбросил из головы и из сердца, осталась на берегу — и пусть остается там. Сам же Тавир который день жил на корабле и наслаждался каждым мгновением.

«Палуба тверже берега, а корабль уютнее дома, — так говорил он себе. — Море — не женщина, хотя тоже коварно. Зато море не предает и не бьет в спину: если грозит бедой, так грозит открыто».

Сейчас же грозил бедой он сам.

— Слева по борту корабли!

Крик впередсмотрящего прогремел на всю палубу «Андакары», заставив сильнее встрепенуться сердце Тавира. Он схватил подзорную трубу, хотя и так нетрудно было разглядеть, что оба корабля намного крупнее обычных — и идут под валифскими знаменами.

— Вы нас искали, — прошептал Тавир, глядя на них, — вы нашли смерть.

«Андакара» и «Гидза» давно шли под развернутыми знаменами, новыми, насыщенно-черными, на которых кроваво колыхались руки с серпами. Поиски врагов продлились недолго: уже на второй день плавания вдали показался один вражеский корабль, тогда как сами они остались незамеченными. И вот теперь, спустя сутки погони, добыча сама шла к ним в руки — считая себя охотником, а не добычей.

— Хороши скорлупки, — переговаривались между собой пираты, сжимая рукояти отточенных сабель и заряжая пистолеты. — И богатые. Там много чего можно взять, да и сами корабли пригодятся.

Тавир, слушая эти разговоры, думал о предстоящей битве. «Они вправду крепки, и орудий у них хватает. Стрельба может оказаться такой, что не удастся взять целым ни один. Но это неважно. Главное — покончить с ними».

Заодно Тавир заметил еще кое-что: несмотря на мощные бортовые орудия, носовых и кормовых пушек у валифских кораблей не было, в отличие от его собственных. Он тут же вызвал канониров с обоих палуб и дал им указания, как и надсмотрщикам за гребцами на нижней палубе. Прежде чем он закончил, враги устремились в бой. Намерения их были ясны любому: они разделились, намереваясь взять пиратские корабли в клещи.

— Лево руля.

Расстояние пока не позволяло бить из пушек, поэтому «Андакара» успела развернуться носом к левому вражескому кораблю, не боясь обстрела другого. «Гидза», повинуясь знаку, зеркально повторила маневр и оказалась нос к носу со вторым кораблем. Валифцы чуть замедлились, на верхних их палубах началась суета.

Глухо пальнула одна из пушек противников, призывая сдаться. Пираты на обоих кораблях оглушительно завопили, смеясь и выкрикивая брань. Тавир молча смотрел, как на валифских кораблях открываются красные пушечные порты, как выглядывают из них тускло блестящие жерла тяжелых орудий, хотя для стрельбы по-прежнему было далековато. Впрочем, Тавир не сомневался: его люди сумеют точно выбрать время.

Теперь враги попытались увильнуть, видимо, разгадав задумку Тавира. Он лишь усмехнулся на это, хотя отдал должное сообразительности валифского капитана. Ему вспомнился рассказ шалахцев и упомянутое в нем имя — Киримад. Быть может, именно он сейчас командует одним из этих кораблей, упиваясь своей мощью и веруя в победу.

— Курс прежний, носом к нему, — приказал Тавир. — Не юлить, не подставляться. Вазешу — знак держаться так же.

С обоих валифских кораблей долетели резкие отголоски команд, замелькали цветные платки. Теперь обе громадины слегка сблизились: возможно, их капитаны решили, что пираты намереваются разделить их. В тот же миг ударили перекрестным огнем тяжелые пушки — не все разом, а через одну.

Почти все ядра не долетели. Одно продырявило парус «Андакары» и упало в море. Валифцы радостно завопили, на что Тавир ответил одним лишь словом:

— Огонь.

Носовые пушки «Андакары» ударили по верхней палубе, сметая собравшихся там воинов и моряков. Эхом отозвался приказ Вазеша, и «Гидза» так же обстреляла своего противника. Сквозь крики и грохот долетели приказы с обоих «валифцев». Тавир тотчас велел рулевому брать вправо, и вражеские ядра вновь пролетели мимо, лишь слегка задев борта.

— Подать знак: перекрестный огонь, — приказал Тавир. — Целиться в мачты и реи. И носовыми — по палубам.

Дружно грянули приказы канониров. Вовремя: враги опять попытались отвернуть в стороны, а на мачты полезли стрелки с арбалетами и ружьями — последних было много больше, чем у пиратов. Несколько ядер угодили в паруса «валифцев», несколько подбили им реи и свалили с десяток стрелков. Пиратские же стрелки уже были наготове.

— Бей!

Согласно приказу Тавира, пираты били не столько валифских воинов, сколько моряков. По воинам же стреляли почти непрерывно носовые орудия. Грохотали пушечные залпы, корабли сотрясались от попаданий, все четыре, и подходили все ближе друг к другу. И тогда Тавир понял, что настало время проверить одну свою задумку.

— Двойными по носу и мачте, — приказал он подбежавшему помощнику старшего канонира. — Пли.

О двойных ядрах, скованных вместе цепью, Тавир слышал давно — говорили, что их вовсю используют на северном побережье и что сокрушительная сила их ужасает. Поэтому, получив известия об особо прочных и мощных вражеских кораблях, он велел сделать несколько таких ядер, заодно ради испытания.

Снова и снова грохотали пушки, сыпались на палубы пули и арбалетные болты — некоторые застревали в плетеных ограждениях, некоторые находили цели. В этот миг подали голос пушки правого борта «Андакары».

С грохотом рухнула передняя мачта на противнике «Гидзы», разрывая снасти и давя людей на палубе. Второе сдвоенное ядро разбило кораблю нос. Еще один залп из носовых орудий «Гидзы» превратил суматоху в подлинный хаос.

Прежде чем валифцы опомнились, Тавир подал знак.

— Скорость до предела. Борт к борту. Все орудия — к бою.

Словно прянувшая с места породистая лошадь, «Андакара» понеслась вперед, не боясь вражеского огня, — обоим противникам было не до обстрела. Едва корабли поравнялись носами, громыхнула команда на нижней палубе, и гребцы левого борта «Андакары» втянули весла внутрь. Сам же корабль прошел почти вплотную к вражескому, ломая ему весла. В тот же миг выпалили пушки обоих бортов.

Корабль-противник Тавира, казалось, осел сильнее в воде, палуба его превратилась в месиво из трупов и деревянных обломков. Послышались крики справа — это Вазеш подвел «Гидзу» борт о борт к своему противнику и шел на абордаж.

— Вперед!

Тавир первым спрыгнул на вражескую палубу, стараясь ступать осторожно, чтобы не споткнуться или не оскользнуться на крови. Из-за рухнувшей реи выскочили уцелевшие воины — несмотря на потери, их все еще оставалась добрая сотня. Вел их рослый тучный человек в парчовом типуре поверх шлема и в блестящей кольчуге — Тавир подумал, что это и есть Киримад.

Валифский предводитель с яростным воплем взметнул саблю с золоченой рукоятью, украшенной каменьями. Тавир принял безмолвный вызов, краем глаза следя, как его люди теснят врагов копьями. Валифцы бились не на жизнь, а на смерть, не желая сдаваться в плен, зато словно желая забрать с собой побольше противников. Вскоре там и тут на палубе громоздились свежие завалы из трупов.

Тавир оценил противника: тот умело сдерживал свою ярость, да и саблей владел превосходно. Однако было видно, что ему редко доводится биться самому, а дородность скорее мешала ему, чем помогала. Вскоре он запыхался, тогда как Тавир не давал ему продыху. Мысленно же он усмехался: «Ищешь смерти в бою со мной? Не дождешься. Захоти я убить тебя, ты бы уже пал. Но ты падешь иначе».

Валифец собрал последние силы и мощным ударом едва не свалил Тавира с ног. Тот качнулся, сделав вид, что оступается, — и противник попался на уловку. В тот же миг Тавир полоснул его по бедру, затем ударил по лицу, сбив шлем. Предводитель упал, и Тавир кивнул на него двум легко раненым товарищам, которые тотчас принялись вязать важного пленника.

Тавир же шел вперед, ломая остатки вражьего сопротивления. Несколько пуль и клинков задели его, хотя он в горячке боя не заметил этого. Зато он видел уставших своих товарищей — валифцы впрямь заставили их попотеть, хотя наверняка сами понимали, что обречены. Тавир рубил всех, кто оказывался поблизости — и кто не обращался тотчас в бегство при виде него. Сабля омылась кровью по самую рукоять.

Разгром довершили люди Вазеша, подоспевшие на помощь, — им самим победа далась легче из-за повреждений, нанесенных двойными ядрами. Однако валифские воины так и не сдались: большую часть их убили, в плен же взяли десятка полтора. Вместе с предводителем — это в самом деле оказался Киримад — их прикрутили к уцелевшей мачте, тогда как пираты разошлись по кораблю в поисках ценностей.

Корабль кренился на правый борт, и Тавир понял, что брать его трофеем бесполезно. Второй же, по словам Вазеша, сможет дойти до Бекеля.

— Благо, недалеко идти, — говорил он, утирая с лица пот и кровь. — Сейчас срубят разбитую мачту, и он вмиг выправится. Гребцы почти все целы, так что пленники нам особо не нужны… хотя как скажешь, Гьярихан.

— Ты прав, не нужны, — хмуро кивнул Тавир. — Но я сперва потолкую с ними.

Добыча превзошла все ожидания. Кроме золота, серебра, припасов, вина и корабельного скарба, пиратам досталось немало отличного оружия и кольчуг, и все это уносили на «Андакару» и «Гидзу», пока плотники наспех чинили самые тяжелые повреждения. Раздетые трупы Тавир приказал оставить на палубе и теперь слушал, как товарищи переговариваются и пересмеиваются за работой. Сам же он радовался не столько богатой добыче, сколько предстоящей беседе с пленными, особенно с Киримадом.

По приказу Тавира пленников отвязали от мачты и привели к нему. Все они молчали, только Киримад не жалел брани, призывая на голову «проклятого нечестивца» всевозможные небесные кары, от бурь до проказы, — и заодно грозя карами земными.

— Зря ты обольщаешься победой, негодяй, — ярился Киримад, брызгая кровавой слюной. — Она обернется для тебя горшим поражением. Мой повелитель сокрушит тебя, повергнет во прах, твои корабли сгорят, твое логово сровняют с землей, твои женщины станут рабынями, а твоих людей постигнет заслуженная кара! А ты сам… Ты будешь подыхать на колу или еще как-нибудь, как повелит могучий Ширбалаз…

— Так это он, — негромко произнес Тавир, отчего пленник тотчас умолк, — приказал тебе мучить и убивать людей в прибрежных селениях. Что ж, ты стоишь своего хозяина, раб Ширбалаза. Не знаю, как умру я, и знать не желаю. Зато знаю, как умрешь ты.

Тавир посмотрел на уцелевшую рею, словно оценивая ее прочность. Товарищи поняли без слов и тотчас принялись завязывать на концах крепких смоленых веревок петли.

— Этих повесить, — продолжил Тавир, указывая на пленных воинов, затем кивнул на Киримада. — А этого — прибить к мачте. Так, чтобы сдох не сразу.

Теперь Киримада проняло. Он зарычал, точно бешеный зверь, и забился, пытаясь разорвать свои путы, пока пираты волокли его к мачте.

— Будь ты проклят, трус! — кричал он, срываясь почти в визг. — Ты боишься предать меня смерти вместе со всеми! Мой повелитель отомстит за меня, и вы в страшных муках пожалеете о том, что сделали! Лучше вели повесить меня, как всех, или…

Тут брань смолкла, сменившись исступленными воплями боли. Помощник плотника с «Андакары» принес тяжелый молот и ящик с длинными гвоздями. Эти гвозди пираты вбили Киримаду в кисти, локти, колени, грудь и напоследок в лоб. Над ним корчились в петлях его воины, пираты же хохотали, указывая на позорно промокшие штаны недавно гордого валифского капитана.

Тавир смотрел на казнь по обыкновению молча. Когда была затянута последняя веревка, он велел срубить всю оснастку корабля, оставив только мачту с трупами казненных и груды окровавленных голых тел на палубе.

— Пусть Валиф получит наше послание, — только и сказал Тавир, прежде чем подать своим знак возвращаться на борт и брать курс на Бекель.

* * *

Убитых пиратов, около двух десятков, по обычаю предали морю, завернув в парусину. Выжившие, отдав товарищам скорбный долг, принялись за долг радостный — дележ добычи. Когда же с этим покончили, на палубе «Андакары» и «Гидзы» собрались все раненые — мало кто вышел из боя без единой царапины. Однако Тавир надеялся, что поправятся они быстрее, чем бывало обычно.

— Не кипятить масло, — приказал Тавир. — У нас есть другие лекарства.

Под его надзором пираты били свежие яйца от корабельных кур и мешали желтки с заранее заготовленной смесью масел, раны же промывали вином. На случай, если кого-то станет лихорадить, Тавир велел сделать настой из сухих трав, приготовленных Дихинь, и разбавить его перегнанным вином. Пока он сам промывал и перевязывал собственные раны, мысли его все чаще мчались в нежданную сторону.

Тавир вспоминал, как она ухаживала за ним в прошлый раз, как пробудила своей песней его душу, как обнимала и целовала его в ту единственную их ночь, которая чуть не перевернула всю нынешнюю его жизнь. Теперь, после боя, когда душа его насытилась пролитой кровью, он вновь мог думать об этом без бешенства и без отчаяния. И, стоя на корме «Андакары» и глядя вдаль, он думал — и сам дивился собственным мыслям.

Кто послал ему их — незримые враги или голос собственной его души? Ему даже начало казаться, что часть души своей он, сам не подозревая, оставил на Бекеле — там, с нею. Возможно, ту самую часть, которая сильнее всего жаждала мести.

«Нынешняя моя жизнь началась бедой, — размышлял Тавир, — и за минувшие десять лет мне достало других бед и несчастий. Все эти годы я считал их местью небес, местью мне, желанием сокрушить и сломить меня. Когда Гарешх сказал мне про Дихинь, я счел местью небес и это. Но что, если это не месть, а возможность примириться с прошлым? Не жечь старую рану огнем, а смягчить и исцелить?»

Вихрем взметнулся в душе гордый голос: «Если ты откажешься от мести, чем ты станешь жить — и что останется тогда от тебя, от твоей воли, от твоей силы, что превыше сил незримых, хотя и смертна?» Как ни прочны были сети привычных дум, Тавир стряхнул их и позволил себе обратиться к иным, давно позабытым и вдруг ожившим.

Он вспоминал, как впервые оборвал жизнь: как ни были заслуженны смерти обоих братьев Ва-Ресс, пролитая кровь вызвала у него отвращение, словно он сам сломал в себе нечто, без чего невозможно жить. Потом отвращение притупилось — лишив жизни родного брата и некогда любимую женщину, он испытывал лишь сладостное тепло от свершенной мести. А потом он встал на очередную ступень, проливая кровь ради крови.

«Но разве можно пройти собственный путь вспять? — говорил себе Тавир. — Нет, к прежней моей чистой совести уже не вернуться, это в прошлом, и его не изменить. Зато разве не в моих руках будущее, разве не так я говорил не раз — и это были не пустые слова. И не будут, если я скажу их вновь».

Тавир вспомнил тот разговор с Гарешхом, вновь бросивший его в бездну отчаяния, — все минувшие дни он старался не думать об этом. И в буре мыслей всплыл простой и ясный вопрос, который не пришел ему в голову в тот миг: «Почему ты поверил ему без доказательств?»

Пускай совпадений много — но в жизни бывают и не такие совпадения. Гарешх советовал расспросить Дихинь, и если бы он тогда расспросил, она могла бы что-то вспомнить, свое имя или его. «Если бы я пошел и просто спросил, она могла подтвердить, что это ошибка! А я не стал расспрашивать, но заставил себя позабыть о ней. Она ждала меня, ведь я обещал прийти — и не пришел, ничего не объяснив. И когда не пришел — после ночи с нею! Что она думала тогда — и что подумала обо мне потом?»

Тавир осекся, пораженный новой внезапной мыслью: впервые он задумался не о собственных душевных метаниях, а о том, что могла чувствовать сама Дихинь. «Той ночью она могла поверить, что я если не влюбился в нее, то хотя бы расположен к ней. А я… Что толку лгать себе? Ведь я правда…»

Оставаться на месте было невмоготу. Стараясь не выдавать своего волнения, Тавир отправился к себе в каюту, куда недавно отнесли его долю добычи, большей частью золото. Открыв первый попавшийся ларец, он вынул кожаный кошелек с монетами, что были в ходу в Восве, — любую он мог спокойно согнуть в пальцах, — и несколько золотых колец и серег.

«Проклятье, я совсем ничего не смыслю в этих побрякушках, — думал он, перебирая золото. — Но ей должно понравиться. Из таких монет женщины делают себе ожерелья и подвески на лоб, они мягкие, — вот и она пусть сделает. А камни может вынуть и сделать с ними что-нибудь другое, им, женщинам, виднее. Лишь бы только выслушала и поняла…»

Она выслушает, она поймет, уверял себя Тавир. Он придет к ней, поговорит начистоту, заставит порыться в памяти и вспомнить. Если ей нечего вспоминать, тем лучше. Если же вспомнит, и все окажется правдой…

Недавно Тавир убеждал себя, что ему нет дела до Дихинь. Теперь же понял, что ему правда нет дела — до того, кто она. Лишь бы она была рядом с ним.

«Дело не в том, что она однажды исцелила меня. Она… она словно взяла часть меня, важную часть, или сама стала ею. Мне хочется быть целым, и меня тянет к ней, к женщине и к человеку. Я взял ее, сделал своей; разве можно теперь ее бросить, словно она — портовая шлюха? Нет, я должен о ней заботиться, я хочу о ней заботиться. Вряд ли это будет мне в тягость».

Тавир улыбнулся собственным мыслям. Да, он привязался к Дихинь, пора признать это. Поневоле он вспомнил давнюю свою страсть: нынешнее чувство было иным, проще и крепче, хотя не так жарко пылало и не так зачаровывало ум и сердце. А что будет дальше, зависит только от него самого.

В таком воодушевлении Тавир вернулся на палубу, по-прежнему вглядываясь в светлую даль и впервые за много лет сгорая от нетерпения. «Я приму тебя, дочь дома Ва-Ресс, ты моя и всегда будешь моею. Ты живешь для меня в настоящем, а не в прошлом. А будущее мы встретим вместе».

* * *

Они подошли к Бекелю в сумерках. Залив Валас и сам остров казались издали тихими и мирными, как всегда. Но скоро все станет иначе: на берег выбегут женщины, обнимут своих мужчин, скалы загудят от эха криков и поцелуев, а потом в поселении начнутся песни, пляски, веселье до самого утра. Быть может, говорил себе Тавир, на сей раз он сам впустит это веселье в свое сердце — хотя бы немного, как человек с поврежденными глазами вновь учится смотреть на солнце.

Дозорные на обоих берегах и на уступах скал подали знаки. Издали Тавир увидел свой дом: окна едва светились, но ему почудилось, что стены окутаны неким неземным сиянием — будто маяк в туманной ночи. «Ты станешь моим маяком, моей пристанью», — подумал Тавир и едва дождался, когда корабли бросят якорь в бухте Бекеля.

Мельком он заметил, что у пристани будто чего-то не хватает, но не придал значения. Оставив Вазеша следить за разгрузкой, миновав спешащую на берег толпу, он со всех ног помчался к дому, словно взлетел к вершине утеса, как нетерпеливый аюшр. «Как она встретит меня? — думал он. — Клянусь знаменем моим, она вправе сердиться. Но вряд ли ее обида продлится долго».

Прежде чем Тавир подошел к порогу, дверь распахнулась. Выбежавший оттуда Хошро с искаженным в ужасе лицом повалился на колени.

— Помилуй, господин! — воскликнул он, чуть ли не рыдая. — Госпожа пропала!

— Унеси, я не хочу есть.

Служанка лишь качнула головой, но повиновалась. Дихинь тотчас позабыла про нее и вновь устремила невидящий взор в окно, на запущенный сад и серые утесы. «Еще один день — такой же, как и прошлый, и еще один, и еще. А потом… что потом? Ничего».

Зачем-то вошла вторая служанка — как показалось Дихинь, чтобы просто посмотреть на нее. Она лишь сделала служанке знак выйти, не в силах больше говорить, даже о пустяках. На дела сил тоже не было; когда в голове мелькнула мысль распахнуть ставни шире и усесться на подоконник, Дихинь махнула рукой и отвернулась.

Она ничего не понимала. Тавир — теперь она предпочитала звать его так, а не Гьяриханом, — обещал прийти снова, но не пришел, даже не известил. Она тщетно прождала его весь вечер и всю ночь, не зная, что думать, пока ей не пришло в голову, что он, должно быть, получил некое известие и попросту занят сейчас. Но непременно придет позже.

Второй вечер и ночь Дихинь тоже провела в одиночестве. Наутро, не выдержав, она послала Тавиру весточку через евнуха. В ответ же она получила: «Господин покинул дом и перебрался на корабль и не велел пускать к себе никого из домашних, а почему — не моего ума дело».

С тех пор Дихинь пребывала в смятении: позабыв о пище, стихах, музыке и нарядах, она сидела целыми днями и думала, что же стряслось. «Неужели я не понравилась ему, неужели не угодила? Но что я сделала не так? Мне показалось тогда, что… что ему было хорошо со мною… будь это иначе, он не остался бы на всю ночь, а ушел бы сразу. Но он не ушел, мы уснули вместе лишь под утро… И я знаю, ему было радостно. А мне — тем паче…»

А ведь как она ликовала в то утро, утро воскресших надежд и сбывшегося счастья! Ужас после нападения и гибели неизвестных лазутчиков забылся, словно все привиделось ей во сне, и Дихинь порой изумлялась, посмеиваясь украдкой: кто бы мог подумать, что неудавшееся похищение так сблизит ее с Тавиром? Его объятия, его сила, его защита, одно его присутствие развеивало все угрозы, мнимые и подлинные, — что могло страшить ее рядом с ним? «Разве что сам он», — думала она, так же улыбаясь, и верила, что этот страх тоже скоро уйдет навеки.

Теперь же страхи вновь ожили, росли, крепли, заставляя позабыть о кратких мгновениях блаженства, заставляя пренебрегать пищей и сном, не давая покоя ни на миг. Порой Дихинь готова была, позабыв о приличиях, сама бежать к Тавиру на корабль, отыскать его, расспросить прямо и добиться ответа. Но так и не решилась, скованная давним своим ужасом перед ним и его гневом, который приходит так внезапно.

Евнухи и женщины рассказывали порой, что весь Бекель бурлит: мужчины во главе с капитаном готовятся к неким крупным сражениям, чуть ли не к войне. Эта весть еще сильнее растравила душу Дихинь и прибавила к прежним страхам еще один. Пока же она боролась с ними и пыталась решиться, пришла новая весть — Тавир отплыл со своими людьми на двух кораблях.

Несмотря на перепутанные, точно клубок змей, мысли и заледеневшую от ужаса душу, Дихинь слегка утешилась этой вестью. «Вот и разгадка, — уверяла она себя. — Все просто: он в самом деле получил дурные известия, и в насущных хлопотах ему сделалось не до меня. Да, он мог бы предупредить, что не сможет прийти ко мне, хотя бы прислать раба или кого-то из своих людей. Впрочем, мужчины редко отличаются заботливостью. Особенно такие, как Тавир, отвыкшие от женщин и привыкшие воевать».

Дихинь убеждала себя, что все изменится, как только он вернется. Теперь тревоги и страхи ее сделались иными: она пугалась опасностей морского похода и возможных сражений, навстречу которым направился Тавир. «Нет, он силен и отважен, он непременно победит, что бы ни случилось», — говорила она себе и порой сама в это верила.

Верила, пока не начинали вновь шевелиться в глубине души притихшие было думы: «Будь ты правда дорога ему, разве он покинул бы тебя, не сказав ни слова?»

Сад за окном был мрачен и тих, несмотря на ясный день. Чуть слышно болтали за дверью стражники, служанки куда-то ушли. «Ах, да, я же сама отослала их…» — рассеянно вспомнила Дихинь. Мысли слегка путались — не то от голода, не то от тоски, страхов и дурных предчувствий. Ей почудилось на миг, что она будто затерялась в густом тумане, как отбившийся от каравана корабль, и вовеки не выберется из него.

Резко прозвучавший за дверью оклик, не похожий на тонкие голоса евнухов, заставил Дихинь вздрогнуть. И все же она поднялась, хотя голова кружилась от слабости: «О Макутха, неужели известия? Хоть бы так, какие угодно, только бы не эта черная безвестность!» В таких думах Дихинь распахнула дверь.

— Меня кто-то звал? — спросила Дихинь как можно громче.

Оба евнуха поклонились ей, как и рослый пират, чьего имени она не знала.

— Да, Дихинь-билак. Тебя зовет Гарешх, которого Гьярихан оставил здесь за старшего. Он ждет на краю утеса, у спуска, я провожу тебя. Только быстро, вести срочные.

Гарешха Дихинь видела всего дважды: когда очнулась после похищения в каюте «Андакары» и той самой ночью, когда он застрелил лазутчика, разгневав Тавира. Этот человек ей откровенно не нравился — как и все прочие пираты, но он был одним из ближайших к Тавиру, в той мере, в какой он приближал к себе кого-либо. И Тавир, уезжая, оставил его старшим на Бекеле — значит, доверяет.

— Идем, — сказала Дихинь.

Прежде чем уйти, она покосилась на стражей — те слегка нахмурились, но не сказали ни слова. Когда же Дихинь вместе с провожатым вышла из дома, их остановил голос Хошро, слуги Тавира:

— Куда ты, госпожа? Господин не дозволял тебе покидать дом.

— Тебе тоже, — сказал подошедший Гарешх — он правда стоял чуть поодаль, у спуска. — Уходи. Капитан велел доставить женщину к нему.

— Мне капитан велел совсем иное, — стоял на своем Хошро. — Он…

— Хочешь спорить с ним, надутый пузырь? — Гарешх едва не сгреб евнуха за ворот. — Или не знаешь, что он с тобой сделает за ослушание?

Пока они спорили, Дихинь переводила взгляд с одного на другого. Сама она растерялась, как никогда прежде, не зная, что делать и кого слушать, но все колебания померкли перед словами Гарешха: «Капитан велел доставить…» Хошро, казалось, тоже заколебался, и этот миг промедления решил все. Гарешх властно отстранил евнуха, сделал знак Дихинь — и она тотчас последовала за ним.

Спуск был крутым, почти отвесным, и Дихинь поймала себя на мысли, что нисколько не помнит, как она поднималась сюда. Впрочем, оба спутника помогали ей, порой поддерживая под локти или подавая руку. Она сперва смущалась — по матумайнским обычаям никто не смел прикасаться к женщине, жене или наложнице, кроме ее господина. Однако стоило ей один раз оступиться на каменной лестнице, и она позабыла о приличиях.

Пираты привели ее в узкую бухту, зажатую между утесами: там стояли малые корабли и лодки, чуть поодаль виднелась пристань и корабли побольше, один — с вытянутыми веслами. Вновь ожили дурные предчувствия, Дихинь оглянулась, надеясь заметить хоть кого-нибудь рядом. В тот же миг ее ловко окутали толстым широким плащом и, точно узел, бросили куда-то — похоже, в лодку.

Лодка закачалась раз, другой, слабо плеснула вода, заскрипели в уключинах весла. Дихинь услышала сквозь тяжелую ткань отрывистый приказ Гарешха: «Живо гребите, пока нас не заметили» и завозилась, пытаясь высвободить лицо и позвать на помощь. Вместо этого у нее вырвался глухой стон — кто-то сильно ударил ее ногой в бок.

— А ну, тихо! — сказал незнакомый голос. — Не то хуже будет.

Дихинь затихла — зачем мучить себя понапрасну? Дышать было трудно, плащ тошнотворно вонял рыбой и смолой, сознание плыло от духоты, а страх сковал тело крепче любых цепей. Все мысли словно разлетелись прочь, кроме одной: «Зачем ты поверила, глупая, зачем пошла?»

Сквозь стиснутые веки просочились невольные слезы, слезы ужаса и досады. Как можно было не заметить подвоха? Куда и зачем мог позвать ее Тавир, если он уехал воевать? Хошро сказал верно: Тавир запретил ей покидать дом — но что мог евнух против двух пиратов и грозного имени хозяина? Зато сама она из-за своих дум, страхов и тревог совсем разучилась соображать и попалась в простейшую ловушку. И что теперь с нею будет, не скажет сам Всемогущий.

Скрип весел стих, стало качать сильнее, что-то глухо стукнуло. Пираты заговорили — Дихинь не разобрала слов, затем ощутила, что ее поднимают на борт, точно мешок, и несут. Она старалась не шевелиться — бок до сих пор болел от удара. Скрипнула дверь, Дихинь внесли куда-то и положили на диван или на широкую скамью. Она услышала тот же скрип и стук, а потом все кругом закачалось. «Они отплыли», — поняла Дихинь, но так и лежала неподвижно, боясь шевельнуться.

Корабль мерно покачивался. Дихинь даже казалось, что она слышит скрип весел на нижней палубе, плеск волн о борта и шаги пиратов снаружи. Заодно она вспомнила, что ее похитители никуда не спускались, пока несли ее сюда, — значит, она в каюте, а не в трюме. Думы о том, зачем она здесь, Дихинь старалась гнать, как и вновь подступающие слезы.

Вместо этого она прислушалась: звуки доносились только снаружи, значит, в каюте нет никого, кроме нее. Осторожно она принялась выпутываться из душного тяжелого плаща, изрядно промокшего от брызг, и наконец ей это удалось. Приподнявшись на локте, Дихинь оглядела маленькую, почти пустую каюту, где не было ничего, кроме дивана, на котором она лежала, деревянного стола и сундука, запертого на висячий замок. Оружия здесь, увы, не нашлось — похитители предусмотрели все.

Дихинь медленно слезла с дивана, прошлась по каюте — боль в боку понемногу таяла. Подойдя к узкому, запертому снаружи окну, она с тоской посмотрела на зеленоватое море и далекий незнакомый берег — скалы залива Валас давно остались позади. «О Всемогущий, что мне делать? — всею душой воззвала Дихинь, сморгнув очередные слезы. — Что они задумали, куда везут меня и зачем? Бежать некуда, только за борт, в море. Но вряд ли они выпустят меня из каюты…»

Тяжкие думы Дихинь прервали крики снаружи, хотя слова ей разобрать не удалось, сколько она ни прислушивалась. Зарокотал чей-то голос — похоже, Гарешха, потом наступила тишина, но продлилась недолго. Сквозь довольные кличи раздался вдруг жуткий сдавленный вопль, который тут же утонул в дружном хохоте пиратов. Что-то стукнуло, шумно плеснуло — и голоса смолкли.

Дихинь осела на пол, не в силах сдержать мелкой дрожи. «О Макутха, кто это кричал? Это… это прозвучало, словно предсмертный вопль… Они дерутся там и убивают друг друга… но почему? Или Гарешх задумал что-то, и не все согласны с ним? Но что же он задумал, для чего я ему нужна? Или он хочет…»

Додумать Дихинь не успела. Дверь резко распахнулась почти без скрипа, и вошел Гарешх — один.

Невольно Дихинь подалась назад, встав между диваном и стеной, чтобы иметь хоть малую защиту, пускай понимала, что все напрасно. Однако Гарешх посмотрел на нее без капли той угрозы, с какой мужчина обычно смотрит на приглянувшуюся женщину. Взгляд его черных глаз казался еще более задумчивым, чем обычно, — так мог бы смотреть купец или покупатель на редкостный дорогой товар.

Гарешх не спешил начинать разговор, и Дихинь словно очнулась.

— Как ты посмел? — крикнула она, прогнав все страхи. — Что тебе от меня нужно? Или ты не боишься гнева капитана?

Теперь Гарешх усмехнулся.

— А что мне его гнев? — Он неспешно подошел ближе и уселся на диван, устроившись поудобнее, словно перед долгой беседой. — Гьярихан далеко — и надоел мне до смерти. Теперь я сам себе капитан.

— Значит, ты предал его… — прошептала Дихинь, вновь отступая. — И убил тех, кто не пожелал пойти с тобой…

— Они сами виноваты, — пожал плечами Гарешх и закинул ногу на ногу. — Глупцы, они не понимают, что наше дело проиграно. На что надеяться Гьярихану, если Ширбалаз как следует примется за него? Одна-две мелкие победы ничего не стоят, они только злят бекаба и укрепляют его намерение покончить с нами. Рано или поздно Гьярихан погибнет — и утянет за собой всех нас. Так зачем служить заведомо обреченному делу, если можно послужить более успешному?

Дихинь помертвела: она начала понимать.

— Так ты собрался перейти к Ширбалазу… Ради этого ты предал Гьярихана?

— Он тоже сам виноват, — преспокойно ответил Гарешх и впился в Дихинь своим пронзительным взглядом моряка. — И ты. Он ведь будто сам не свой с тех пор, как ты появилась на Бекеле. Ну да ладно, не стоит об этом. Я пришел, чтобы успокоить тебя, ты же наверняка перепугалась. Так вот, бояться тебе нечего, никто тебя пальцем не тронет — ты слишком ценна для этого. Ты должна была стать рабыней бекаба — и ты ею станешь. А я через тебя получу место у него на службе. Надеюсь, — Гарешх усмехнулся, — ему будет не слишком противно доедать за Гьяриханом.

Дихинь вспыхнула всем телом и душой — будь у нее кинжал или пистолет, она пустила бы их в дело, не колеблясь. Но оружие у нее имелось лишь одно, и она в порыве гнева и отчаяния прибегла к нему.

— Хвастун, — рассмеялась Дихинь как можно жестче. — Знаю, есть такие мужчины, которые любят похваляться и болтать попусту. Видно, ты из таких…

— А ты дура, — бросил Гарешх и резко поднялся, так, что Дихинь отпрянула. — Обычная влюбленная дура, как все бабы. Ты видишь только то, что хочешь видеть.

Глаза его мрачно сверкнули, брови сошлись. Дихинь невольно содрогнулась: неведомый страх, глубже и холодней тех, что она знала прежде, стиснул все ее существо. Дрожащей рукой она оперлась о стену, а Гарешх спокойно кивнул ей на диван.

— Лучше сядь, не то упадешь, — сказал он, и Дихинь невольно повиновалась. — А теперь слушай. Ты думаешь, что Гьярихан правда любит тебя и кинется выручать? Ничего подобного. Он видеть тебя не желает — потому что знает, кто ты такая.

— Кто я такая? — повторила Дихинь. — И кто же я?

— А ты поройся в своей детской памяти, Китрея Ва-Ресс!

Дихинь вскрикнула и закрыла лицо руками — останься она стоять, она вправду бы упала. Давно позабытое имя жгло ее ужасом и отчаянием, тянуло за собой другие, столь же мучительные воспоминания — грохот, кровь, смерть, позор, одиночество, рабство, забвение. А рядом по-прежнему звучал безжалостный голос Гарешха:

— Так тебя звали когда-то, верно? Вижу, что ты вспомнила. Тогда вспомни еще кое-что, вспомни, кого так боялись твои отец и мать, от кого они бежали, бросив все. Ты помнишь, чье имя они называли? Кто грозил им местью?

— От… откуда ты знаешь? — чуть слышно прошептала Дихинь.

Спустя миг она стряхнула оцепенение и вскочила, кровь ее бешено мчалась в жилах, а в голове билась догадка.

— Это ты! — воскликнула Дихинь. — Ты подстроил то нападение ночью, ты нарочно убил лазутчика, чтобы он ничего не выдал! А эти люди… их прислал удаб Рининах! Только он знает, кто я…

— А ты не такая уж дура, — кивнул Гарешх. — Да, все так. Я давно в сговоре с Рининахом. Когда он узнал, что ты у Гьярихана, он хотел вернуть тебя — испугался, что ты могла что-то разболтать. Но не вышло.

«Что я могла разболтать?» — едва не крикнула Дихинь, но удержалась, осененная новой мыслью: должно быть, дело в той ракушке с посланием, которое так и не удалось никому прочесть. Гарешх знает о нем — сказал он об этом удабу или нет? И тогда выходит, что…

— Значит, Рининаха ты тоже предал, — прошептала Дихинь. — Или предашь…

Гарешх развел руками.

— На что мне какой-то удаб, если есть Ширбалаз? — сказал он и вновь посуровел. — Все, хватит, у нас речь шла о другом — о твоем прошлом. Давай вспоминай. Как звали врага твоей семьи?

Дихинь сжала пальцами виски: эта запутанная игра, в которую она угодила поневоле, так потрясла ее, что ничего вспомнить не удавалось. Видимо, Гарешх это понял и вновь кивнул.

— Ладно, не мучайся, я напомню. Его звали Аваратра, не так ли? Тавир Аваратра — таково его настоящее имя; это здесь, среди пиратов, его прозвали Гьяриханом. Он поклялся извести своих обидчиков из дома Ва-Ресс — и заодно весь дом — и почти преуспел. Но некоторые сбежали, в том числе твои отец и мать вместе с тобой. Только вам не повезло — подвернулись пираты.

Гарешх продолжал что-то говорить, но Дихинь уже не слышала. Вновь нахлынуло то же оцепенение, сковало тело, душу и разум. Сердце исходило кровавыми слезами боли и отчаяния, в голове же осталась одна-единственная мысль.

«Это все из-за него!»

Все из-за него. Теперь неважно, кто был прав, а кто виноват в его давних делах с домом Ва-Ресс и справедлива ли была его месть. Важно одно: из-за него, из-за его угрозы ее отец и мать бежали, попались пиратам, погибли, а она сама угодила в плен и выросла в рабстве. А сейчас…

Дихинь сморгнула слезы. А сейчас она влюбилась — что таить! — во врага, виновника всех своих несчастий, отдалась ему, ждала его и надеялась на будущее счастье с ним. Но как можно, если это правда, надеяться на что-то доброе? И если это правда, стоит ли бороться за такое будущее и за такую жизнь?

Слезы катились сами собой, Дихинь не утирала их, но стояла молча, раздавленная прошлым, настоящим и будущим. Гарешх тоже молчал, пока ему, видимо, не надоело.

— Вот и все, — сказал он. — У тебя есть время подумать. Надеюсь, ты теперь понимаешь, что гарем Ширбалаза — это лучшее, на что ты можешь рассчитывать.

Дихинь вскинулась, словно от удара плетью, слезы ее вмиг высохли. С губ едва не сорвался гневный крик — но замер, как и прочие думы и чувства.

— Ширбалаз… — прошептала она чуть слышно, уронив руки. — Что ж, он хотя бы не враг мне…

Она едва заметила, как вышел Гарешх, как лязгнул снаружи засов на двери. Прежде чем стихли шаги, Дихинь упала без чувств на диван.

Ширбалаз не верил своим глазам, как недавно не поверил ушам. Рядом молча изумлялись советники, хмурились и теребили рукояти сабель стражники. Пятеро из них окружили высокого пирата, который стоял молча и смотрел прямо в глаза бекабу. За спиной пирата едва виднелась женщина, с головой закутанная в плотное покрывало.

Один из стражников с поклоном шагнул вперед, держа в руках саблю в ножнах, видимо, отнятую у пирата.

— О светоч Валифа, — заговорил стражник, — этот человек потребовал встречи с тобой. Он утверждает, что…

— Вот как? — нахмурился бекаб. — Значит, потребовал — не попросил принять его, не смиренно пожелал предстать передо мною, а потребовал? — Он сурово взглянул на незваного гостя. — Кто ты такой, что смеешь так обращаться ко мне?

На удивление, пират отдал учтивый поклон.

— Я из людей Гьярихана, властитель Валифа. И я смею требовать, потому что мне есть что предложить тебе взамен…

При этих словах возмущенно зашушукались не только советники и стражники, но и рабы с подносами и кувшинами, что стояли поодаль. Пират же, не поведя бровью, продолжил ровным голосом:

— Я предлагаю тебе свою саблю, корабль и людей. Пускай людей у меня немного, всего тридцать человек, зато корабли и капитаны никогда не бывают лишними. Особенно такие капитаны, которые знают все о злейших твоих врагах.

Ширбалаз все еще хмурился, но сделал стражникам знак отойти. Пират же спокойно взял свою саблю, выдвинул клинок из ножен наполовину и, подойдя к ложу бекаба, преклонил колено.

— Прими мою службу, бекаб Валифа, и прими мою клятву, которую не нарушал и не нарушит впредь ни один моряк. — Положив саблю на ковер, пират взялся обеими руками за нити цветных бус-оберегов на груди. — Я, Гарешх, клянусь в верности Валифу и его правителю, бекабу Ширбалазу, клянусь служить ему там, где он повелит, на море или на суше, клянусь от своего имени и за всех моих людей. Особо же клянусь, — прибавил он, чуть помедлив, — предать в руки бекаба Ширбалаза давнего его врага, пирата по прозвищу Гьярихан. Да будет мне свидетелем Всемогущий и его дыхание в море, солнце и ветрах.

Советники вновь загудели — кто одобрительно, кто по-прежнему с сомнением. Ширбалаз тоже сомневался, о чем и поспешил сказать:

— Я принимаю твою клятву, Гарешх, и да покарают тебя море, солнце и ветра, дыхание Всемогущего, если она лжива. Ты говорил за себя и всех своих людей. Но все ли они согласны оставить разбой и служить мне? Что, если кто-то из них открыто вернется к прежнему ремеслу — или изменит тайно?

Гарешх усмехнулся.

— Такого точно не будет, повелитель. Они все согласны служить тебе, потому что знают: иначе им не жить. Я привел с собой только надежных людей, которые осознали, что прежнее наше дело проиграно. Да, среди них были те, кто надеялся перехитрить меня и предать, тайно или явно. Сейчас они на дне морском и никого больше не предадут. А чтобы ты не сомневался ни во мне, ни в моих людях, прими еще одно доказательство.

С этими словами Гарешх обернулся к закутанной женщине и сдернул с нее покрывало. Недавний ропот тотчас сменился восхищенными вздохами, самый громкий и долгий из которых вырвался у Ширбалаза.

Без сомнений, перед ним была она, Дихинь, белокурая рабыня с Буле, дивный и долгожданный подарок. И хотя она не сверкала богатым нарядом и уборами, как подобает невольнице благородного человека, а лицо ее казалось исхудавшим и бледным, она походила на жемчужину, что появилась из невзрачной, заросшей морским мхом раковины.

— Эта женщина, — прибавил Гарешх с поклоном, — должна была принадлежать тебе. Так возьми ее, властитель Валифа. Правда, она жила в доме Гьярихана и была его наложницей, но с нею обращались бережно, и никто, кроме него, не касался ее. Надеюсь, это не умалит ее ценности в твоих глазах.

Ширбалаз нетерпеливо отмахнулся.

— Позвать сюда Хими и Джалу-огыша!

Чернокожий мальчик-подросток тотчас сорвался с места и выбежал из залы. Вскоре он вернулся, запыхавшись, за ним под шорох тяжелых парчовых нарядов неслись со всех ног Хими, смотритель за дворцовыми рабами, и старший гаремный евнух Джала-огыш.

— Взгляните на эту женщину, — приказал Ширбалаз, как только они с трудом выпрямились после низкого поклона. — Это ее прислал мне Рининах с Буле?

Хими и Джала вновь поклонились, отдуваясь.

— Да, о могучий. Ее привез с Буле Шители, но неизвестные раз…

— Довольно, — прервал бекаб. — Вот мое повеление: поскольку женщина принадлежала нечестивому Гьярихану, разбойнику и насильнику, она нечиста, и не подобает мне прикасаться к ней. Пусть живет месяц в гареме, пока не станет ясно, в тягости она или нет. Если да, плод надлежит умертвить. Если нет, по истечении срока я призову ее. Но пусть она каждый день будет готова встретить меня — я желаю ближе познакомиться с моим даром, не касаясь ее. Ступайте и уведите ее.

— Все будет исполнено, как ты приказал, о могучий!

Хими ушел, пятясь, следом Джала повел женщину. Ширбалаз поглядел им вслед, улыбаясь, хотя к радости примешивалась легкая досада — слишком хороша была рабыня, даже без роскошных нарядов и украшений. «Проклятый Гьярихан, ты и здесь напакостил мне! — вздохнул он мысленно, едва сдержавшись. — Воистину, грядущий месяц станет самым долгим в моей жизни».

— Я благодарю тебя, Гарешх, — произнес наконец бекаб. — Ты убедил меня в чистоте твоих намерений. Надеюсь, вскоре у нас появятся другие поводы порадоваться.

Гарешх поклонился, хотя не столь низко, как придворные.

— Я буду рад вновь заслужить твое доверие, повелитель. Если ты желаешь знать…

— Как будет проще одолеть Гьярихана? — осмелился спросить советник Сайгун. — Ты откроешь нам, где его убежище, и мы нападем на него там? Или лучше завлечь его в засаду и задавить числом?

— Если повелитель позволит, — ответил Гарешх, глядя на бекаба, а не на Сайгуна, — у нас будет время обсудить это. Пока я скажу так: Гьярихан намерен воевать открыто, а не выжидать. Сейчас он выступил против лучших твоих кораблей, и даже ветра и море не скажут, чем закончился этот поход. Если Гьярихан вернется, он озлобится из-за того, что его женщина похищена. И хотя он ни за что не узнает, где она сейчас, он может бросить свои силы на Валиф, ибо одержим жаждой мести тебе…

— Мести? — Ширбалаз едва не вскочил, кулак его тяжело опустился на подлокотник ложа. — Этот нечестивец, этот безбожник, эта проказа на теле Матумайна считает, что вправе мстить мне? После того, как отнял у меня жену и сына?

Гарешх поклонился — словно для того, чтобы скрыть улыбку.

— Поверь, повелитель, — сказал он, — у самого себя Гьярихан отнял гораздо больше.

— Мне до этого нет дела, — отрезал Ширбалаз. — Ты говоришь, он охотится за лучшими моими кораблями? Тогда он уже получил достойный ответ — и воздаяние.

— Да услышит тебя всемогущий Макутха, о светоч Валифа! — подхватил советник Касаши. — Воистину ты прав: с теми кораблями, даром пресветлого владыки Восвы, не тягаться ни одному грязному нечестивцу…

Ширбалаз кивнул.

— Надеюсь, это так. Мы дождемся возвращения Киримада и прочих, и тогда станет ясно, торжествовать ли нам победу, наносить новый удар или приготовиться отражать вражеский здесь, в Валифе. А ты, — бекаб посмотрел на Гарешха, — скажи: у тебя быстрый корабль?

— Да, повелитель, моя «Хуррава» невелика, но быстра. И груза на ней нет, кроме припасов и пушек.

— Хорошо. Тогда вот тебе мое повеление: ты знаешь лучше других, где ходит Гьярихан. Подстерегай его на подступах к Валифу, но не показывайся и сам не вступай с ним в бой. Твое дело — вовремя заметить его, если он правда явится, и вовремя оповестить нас. Если ты справишься, проси любой награды. Ступай.

Гарешх поклонился с учтивым: «Слушаюсь, повелитель» и вышел, держась так, словно он уже победил и приволок бекабу живым заклятого врага. Едва стихли в гулком коридоре твердые шаги, Ширбалаз заметил, оглядевшись, что советники смотрят вслед ушедшему пирату.

— Что скажут мои очи и уши? — спросил бекаб.

— Опасный человек, — заметил Сайгун. — Ты поэтому отослал его, о могучий?

— И поэтому тоже, — сказал Ширбалаз. — Вдали от Валифа он ничем не навредит нам, зато может оказаться полезным. Думаю, он сам ненавидит Гьярихана почти так же, как мы.

— Ты прав, о светоч Валифа, — ответил Касаши. — Он полон ненависти и зависти, хотя тщетно пытается скрыть их презрением. И полон алчности, как все пираты, кому бы и кем бы они ни клялись.

— Истинно так, — склонил голову Сайгун, хотя редко соглашался с Касаши. — Что, если он поклялся, чтобы войти в доверие к повелителю, а потом созвать своих товарищей по ремеслу и напасть на Валиф?

— Он дал клятву на оберегах, — возразил третий советник, Абайям, сам проведший молодость в морских походах. — Такую клятву не нарушит ни один моряк, будь он пират или нет, иначе он погубит свою удачу, так верят они все.

Пока советники спорили, Ширбалаз с тяжким вздохом отвернулся, глядя на дальнюю дверь, полускрытую шелковой завесой, куда недавно увели белокурую рабыню. Вновь она представилась ему, словно воочию: дивные волосы, будто призывающие каждым извивом запустить в них пальцы, и совершенства тела, которых не скрывал простой наряд. «О Всемогущий, за что ты так караешь меня? Среди всех этих хлопот мне даже некогда насладиться красотой…»

* * *

Евнух по имени Кетеп, которому Джала-огыш поручил новую рабыню, сокрушенно качнул головой, глядя на нее. Женщина в самом деле была хороша, но бледна и уныла, словно пробыла несколько месяцев в темнице, а теперь очутилась в другой. По словам гаремных лекарок и врача, она не страдала никакими недугами, недавно лишилась телесной непорочности, но трудно было пока сказать, в тягости она или нет. Поэтому, исполняя повеление бекаба, Кетеп-огыш повел новую рабыню в отведенное ей обиталище.

Выбор обиталища изумил не только Кетепа: пускай небольшие, покои отличались роскошью, какая полагалась лишь давним любимицам бекаба, матерям его сыновей. Чем белокурая рабыня заслужила такую честь, ни разу не приняв повелителя, дружно гадали все — от старших наложниц до последнего мальчишки-евнуха. Сама же она, казалось, не удивлялась ничему.

Безучастно она шла узкими коридорами, среди ковров, чеканных светильников и легчайших занавесок, безучастно взглянула на свои покои, где все радовало глаз: пышное ложе с невесомым пологом, заваленное подушками, серебряное зеркало на стене, блестящая медная курильница для благовоний, уставленные ларцами столики. Даже десятая часть этой роскоши вызвала бы лютую зависть у многих обитательниц гарема, о чем Кетеп-огыш вздохнул не раз и не два. Судя по тому, какие взгляды слали белокурой рабыне из-за углов и занавесок прочие наложницы, служба ему предстояла не из легких.

Кетеп не заметил, что дольше всех глядела вслед новой сопернице черноокая Дзинада, подарок бекабу от самого султана Восвы. Стискивая руки так, что крашеные ногти впивались в ладони, она скрежетала зубами и шептала проклятья вперемешку с молитвами:

— Да иссохнешь ты, как труп, белобрысое отродье северной шлюхи, да облезет твоя кожа, выпадут волосы и зубы, да источат заживо черви твое нутро и твои кости! Отврати, о милостивый Макутха, взор возлюбленного моего Ширбалаза от этой мерзавки, и обрати его вновь ко мне! Пусть очи его и сердце всегда пребудут со мной, пусть тело его всегда томится лишь по мне, а ее гнусную плоть да пожрут псы!

Проклятья Дзинады прервало появление Джалы-огыша: он настрого велел Кетепу, чтобы новая рабыня всегда была готова встретить и развлечь повелителя — так, как способна развлечь наложница, не прибегая к плотским утехам. Кетеп поклялся все исполнить, хотя споткнулся дважды и чуть не выронил кувшин с розовым маслом, чего с ним никогда прежде не случалось.

Вся в слезах горя и злобы, Дзинада скрылась в своей комнате. Она не сомневалась: белокурая увидела свою силу и вскоре сделает все, чтобы привлечь к себе Ширбалаза и затмить в его глазах всех прочих рабынь, — ведь она, разумеется, безумно влюблена в него, как и все женщины в гареме.

Сумей Дзинада заглянуть в покои соперницы, она бы немало удивилась. Но истолковала бы все по-своему.

* * *

Из всех обитателей Бекеля евнух Хошро, слуга Гьярихана, оказался самым храбрым: он единственный не бежал от гнева господина, тогда как прочие попрятались кто куда и дрожали, моля всемогущего Макутху отвести от них беду. Нрав Гьярихана был известен всем, но таким его еще никто прежде не видел.

Самому же Тавиру не было дела до чужой трусости или отваги. В который раз он заставлял Хошро повторять то, что уже выслушал не однажды:

— Пришли Гарешх и Загг, господин, и сказали Дихинь-билак, что ты велел доставить ее к нему. Поверь, я пытался остановить и ее, и их… Помилуй меня, господин, я должен был пасть в бою с ними, но не пустить госпожу из дома…

Тавир лишь шумно выдохнул, словно истерзанный телесной болью. Когда он впервые услышал весть о пропаже Дихинь, то готов был зарубить Хошро на месте и едва сумел удержаться. В словах евнуха угадывался немой упрек, дерзкий и справедливый: за нею пришел Гарешх, которого ты сам оставил начальствовать на Бекеле, за десять лет не разглядев его подлой сущности. А теперь Гарешх сбежал, забрав свою «Хурраву», припасы, оружие и больше трех десятков людей. И никто не знает, куда он направился.

Чуть больше поведали дозорные с обоих берегов Валаса.

— Да, мы видели, как «Хуррава» вышла из залива и направилась на запад. Сперва мы ничего не заподозрили, подумали, что это ты приказал ему приглядывать за побережьем. А потом, когда узнали, что женщина пропала…

Тавир вновь отмахнулся — и вновь скрежетнул зубами, различив тот же безмолвный упрек себе и собственной доверчивости. «Воистину, все люди — ложь, никому нельзя доверять — ни мужчинам, ни женщинам. Но как быть? Всюду не поспеешь. Если бы возможно было самому разделиться…»

Больше он не говорил ни с кем и не держал советов с товарищами. Они же во главе с Вазешем тихо вернулись в поселение, доставили туда же добычу, хотя не стали разгружать корабли, словно предчувствуя нечто. Сам Тавир готов был немедля броситься на поиски, вновь и вновь повторяя, что отыщет и покарает обоих предателей. Но где их искать?

Вновь все кругом сделалось черным, черней, чем когда-либо прежде, — даже в час своей душевной гибели в молодости Тавир не терзался так, не жаждал безумно крови и смертей. Вновь он видел в случившемся злобную насмешку небес: стоит лишь на миг поверить в людей, в их благородные чувства, и жизнь тотчас доказывает, что все это — прах. Он поверил в мужскую преданность и в женскую привязанность — и они обернулись изменой.

«Клянусь, — твердил он, стискивая обереги на груди так, что они впились в шею до крови, — никогда больше не верить никому, ибо все — ложь. И клянусь жестоко карать каждого, кто солгал или солжет мне. Лишь бы только отыскать их…»

Время ушло — по словам Хошро и дозорных, Гарешх уплыл на следующий день после того, как он сам отправился за врагами на «Андакаре» и «Гидзе». С горечью вспоминал Тавир свое торжество в бою и после победы, свои надежды на встречу с Дихинь. «Глупец, безумец и глупец… Я посмел размечтаться о будущем, о счастье с женщиной — в те самые дни, когда она уже покинула меня! Проклятье, чего еще я мог ждать от дочери врагов? И от мира, где правят мои враги?»

Когда она успела сговориться с Гарешхом? Не мог же он обмануть ее — только дура поверила бы в бред о том, что капитан якобы зовет ее к себе. Значит, девчонка ушла добровольно; быть может, эти слова были у них неким условным знаком, как бы глупо ни звучали. «Или… — Тавир невольно содрогнулся от этой мысли. — Или ее увезли силой?»

Весь остаток дня Тавир не находил себе места. Издали он замечал порой фигуры товарищей или слуг, которые робко следили за ним, не решаясь подойти. Сам же он стоял на излюбленном своем утесе, глядя на пенящиеся внизу волны, — и воображал себе кровь, льющуюся из перерезанных глоток предателей.

Близился вечер, когда позади раздались осторожные шаги. Нехотя Тавир обернулся, мысленно отметив храбрость подошедшего, — и не особо удивился при виде Хошро.

— Говори, — велел Тавир.

— Господин, только что прибыли посланцы из Долины Эзи, — сказал с поклоном Хошро. — Они привезли двух раненых — Уждима и Найяка. Оба при смерти, господин, но просят встречи с тобой. Они у пристани, господин, их несут в поселение…

Тавир кивнул Хошро и со всех ног поспешил вниз, размышляя об услышанном. Уждим и Найяк обычно ходили на «Хурраве», когда доводилось отправляться большим числом, и недавно ушли вместе с Гарешхом и прочими предателями. Кто ранил их и почему, как они оказались в Долине Эзи — небольшом торговом поселении в дне пути к западу от Валаса, чьи обитатели заодно не гнушались контрабандой и перекупкой краденого. «Возможно, они знают что-то, — думал Тавир по пути, — иначе зачем им, умирающим, было возвращаться на Бекель?»

Раненых внесли в дом Уждима, выгнав прочь его зареванную женщину с детьми, которые молча переминались теперь на месте рядом с прочими недалеко от дома. Здесь же оказался непривычно задумчивый Вазеш — он кивнул Тавиру, но промолчал. У дверей дома стояли трое посланцев из Долины Эзи — молодые, крепкие парни с мозолями от весел на руках.

— Мне сказали, что вы привезли двух моих людей, — заговорил Тавир. — Они покинули Бекель без моего ведома. Где вы нашли их?

— В море, Гьярихан, — ответили поселенцы. — Случайно вышло: вынесло в море лодку с нашими рыбаками, и пока они выгребали, заметили двух плывущих людей… Вернее, не плывущих, а тонущих — не подоспей наши на помощь, оба бы погибли. Втащили их в лодку, а у каждого — дыра от ножа под ребром. Думали, что помрут сразу, но они очнулись. И все твердили: «Надо сказать Гьярихану…» А уж что сказать, им виднее.

Тавир кивнул и сделал им знак следовать за ним в дом. Там лежали на простых носилках из шкур оба раненых, их тощие ребра стягивали полотняные повязки, не слишком свежие. Бледные лица отливали синевой, черты заострились, глаза лихорадочно блестели. Любой понял бы, глядя на них, что жить им осталось недолго.

— Вернулись? — сурово бросил Тавир.

Уждим слабо захрипел, но не смог заговорить. Найяк же, собравшись с силами, сумел выдавить:

— Мы не знали… Он велел отплыть… Думали, так надо, или тебе нужна помощь…

— Кто — он? Гарешх?

Найяк кивнул, глотая кровавую пену.

— Взяли курс на запад… А потом он сказал, что… что теперь мы все на службе у бекаба… Валифа… Почти все согласились… мы отказались… и еще трое… Мы даже не успели… оружие… когда нас…

Теперь кивнул Тавир.

— Дальше ясно. Значит, Гарешх направился в Валиф? А женщина?

— Ее… в каюту…

Найяк закашлялся, брызгая кровью, и тогда Уждим, собрав последние силы, подхватил:

— Ее принесли закутанной в плащ… Она противилась, но куда там… Он сказал, что женщина станет пропуском к Ширбалазу, она же его рабыня… Тогда бекаб… поверит ему…

Тавир жестко усмехнулся.

— Если поверит, будет последним ослом.

Усмешка тотчас растаяла, грудь зажгло неведомым — или давно забытым — чувством. «Они боролись со смертью только ради того, чтобы рассказать мне, чтобы предупредить… Умирая, люди не лгут, даже самые бездушные негодяи. Но это значит…»

— Он уже там, Гьярихан… — прошелестел Уждим. — Он все знает… про нас… про тропу и прочее… он выдаст…

— Спасибо.

В порыве Тавир склонился и пожал руки обоим умирающим. Они же смотрели на него, глотая кровь и смаргивая слезы, в тускнеющих глазах читалась надежда, что он отомстит изменникам за все. И за их гибель тоже.

Тавир вышел и сделал знак всхлипывающим женщинам заходить в дом. Пока те повиновались с плачем, он велел Вазешу принести из общей казны серебро для жителей Долины Эзи: пускай они оказались горевестниками, их поступок заслуживал награды. Когда же награда подоспела и вестники, поблагодарив, пустились в обратный путь, Тавир обернулся в сторону пристани и скрежетнул зубами.

— Надеюсь, ты получил свою награду, трус, — тихо бросил он. — Видно, облизывать башмаки бекаба тебе приятнее, чем быть вольным странником. Не радуйся прежде времени: моя месть настигнет тебя. Я повешу тебя за ребро на крюке — сперва тебя, потом Ширбалаза. Или придумаю что-нибудь еще…

— Капитан, — послышался сзади голос Вазеша, — мы что, идем на Валиф?

Тавир обернулся. Почти все участники недавнего похода собрались перед ним, слегка удивленные, но в глазах таилась жажда драки и добычи. «Да, Уждим с Найяком сказали верно, Гарешх выдал Ширбалазу все, что знает о нас. Значит, нельзя дать им время подготовиться и встретить нас, надо бить скорее. И мы ударим».

— Идем, — ответил Тавир и поднял ладонь, гася дружные торжествующие вопли. — Валиф лишился самого мощного своего оружия — одно из них сейчас у наших берегов. Пускай предатель разболтал бекабу все про нас, он уверен, что свидетели мертвы, а значит, нам неоткуда узнать, куда он направился. Они могут не ждать столь быстрого удара. А если будут ждать, подберемся тайно, не там, где обычно ходим, а сделаем крюк к северу, через Маду.

— Верно! Верно! — загомонили пираты. — Зря мы, что ли, на разведку ходили?

— Вот именно! — Вазеш потер руки. — Вы только подумайте, друзья, сколько там можно награбить! Потом до конца своих дней живи припеваючи!

— Тогда порох и пресную воду на борт, — приказал Тавир. — Пойдем на «Андакаре». Отплываем с рассветом. А пока нам достанет времени обсудить все.

Кетеп-огыш в который раз оглянулся: вновь ему померещились шаги за тонкой перегородкой, затянутой узорным шелком. В крохотном закутке хранились наряды его подопечной, Дихинь, один роскошнее другого. Но Кетеп оглядывал тот, в котором рабыня прибыла в гарем, — благо, сама она сейчас отлучилась в бани.

Из украшений на Дихинь в тот день почти ничего не было, только серьги, два кольца и крученая цепочка на шее — без всяких подвесок. Платье, шальвары и нижняя рубашка самого простого кроя, ничего внутрь не зашьешь, хотя Кетеп не поленился и прощупал все швы, подолы и подкладку платья, даже осмотрел туфли. Но так и не нашел искомого.

Вновь он содрогнулся — на сей раз от переклички гаремных старух. Лоб взмок, ладони тоже, и Кетеп поспешно отер их тонким платком. «О Всемогущий, смилуйся надо мною, что мне делать?» Выход же оставался лишь один, как ни страшился его Кетеп.

Придется спросить саму рабыню.

Точно безумный, он слонялся по комнате, то поправляя цветы в высоких стеклянных сосудах, то разглаживая несуществующие складки на коврах, стенных драпировках и покрывале. Порой взгляд его падал на отражение в зеркале, и он невольно ужасался собственной бледности. «Соберись, — ободрял он себя мысленно. — В таких делах нет места страху».

Издалека послышался шум — гул звонких юных голосов, смех, брань в шутку; один раз прозвучала даже пощечина — видно, недавняя любимица бекаба, Дзинада, опять не в духе. Наложницы возвращались из бань — значит, скоро вернется и Дихинь.

Костлявая рука старухи отвела в сторону занавесь на двери, пропуская юную рабыню. Она шла, точно бессмертная танцовщица из небесного дворца Всемогущего, только что вымытые и высушенные волосы стелились за нею волшебным покрывалом цвета бледного золота. Хотя и лишенный плотских радостей, Кетеп никогда не отказывал себе в радости любования красотой, пускай недоступной. Он любовался бы и сейчас, не будь он так встревожен.

Все так же безучастно Дихинь взглянула на него, так же безучастно легла на кровать и уставилась в потолок. Как ни был Кетеп погружен в собственные думы, он поневоле задался вопросом, отчего она так печальна здесь, в обители самых изысканных наслаждений. «Она побывала в руках пиратов, — ответил он себе. — И теперь, должно быть, никак не может прийти в себя после пережитого. Наверняка этот негодяй Гьярихан был груб с нею — а разве можно увечить грубостью и насилием столь юную, нежную, пышную розу? Так можно навсегда закрыть женщине тропу к телесным удовольствиям».

Как ни мялся Кетеп у ложа Дихинь, она не обращала на него внимания, по-прежнему глядя в потолок, словно пыталась сосчитать перья у медного голубя-лампы. Откашлявшись, Кетеп осторожно заговорил:

— Госпожа не боится воров?

— Что?

Похоже, вопрос озадачил ее: она приподнялась на локте, в глазах мелькнуло явное удивление пополам с недовольством. «Рассердилась за то, что я помешал ей думать. Ничего, пусть лучше сердится, чем вот так вянет и чахнет. Главное — быть осторожным».

— Не здесь, конечно, — выдавил смешок Кетеп. — Сюда не проберется ни один самый дерзкий вор. Но ты была в плену у пиратов, и они наверняка ограбили тебя.

Дихинь поджала губы.

— Они не тронули ни единой золотой ниточки на моем платье! — бросила она и прибавила с горечью, помолчав немного: — Просто я не успела ничего взять, когда… когда меня повезли сюда.

— Досадно, — подхватил Кетеп. — Но не беда. Погляди, сколько всего подарил тебе повелитель, а ведь ты даже ни разу не была с ним. Подумай, сколько он велит преподнести тебе после первой вашей ночи! Уж постарайся не разочаровать его, он любит задорных, игривых женщин. И любит дарить им всякие золотые подвески с каменьями — птичек, цветы, ракушки…

Кетеп многозначительно умолк, но Дихинь ничем не показала, что поняла. С тяжким вздохом он прибавил:

— Торговец с Буле, Шители, рассказывал, что у тебя на шее была золотая ракушка, дивно красивая, тончайшей работы, в полпальца высотой…

— С письмом? — выпалила вдруг Дихинь.

Кетеп вскрикнул, всплеснув руками, и едва не пал перед нею ниц.

— Хвала Макутхе, письмо правда было! Молю тебя, госпожа, скажи: где оно сейчас?

Дихинь чуть подалась назад, словно опешила.

— Не знаю, — развела она руками. — Пираты нашли его, не смогли прочесть и, наверное, выбросили или сожгли. Но сама я не видела…

Дальше Кетеп не слушал — с горестным стоном он повалился на колени, позабыв про осторожность. Пальцы его вцепились в волосы и вырвали несколько курчавых клочков. Он едва заметил изумленную Дихинь — впрочем, она тут же отвернулась, словно ей было неприятно смотреть, как он убивается. А причины убиваться были — и нешуточные.

Послание пропало, его перехватил Гьярихан со своими людьми. Правда, прочесть его они не сумели бы ни за что, слишком хитра тайнопись. «Теперь неважно, прочли они или нет, — мучительно крутилось в голове Кетепа, — важно, что пропало не только письмо, но нечто большее. С тех пор, как письмо отослали, прошло больше двух месяцев — а я не получил его вовремя. И, значит, план хозяина провалился…»

— Хозяина? — тихо прозвенел рядом голос Дихинь, полный жгучего любопытства. — Какого хозяина? Рининаха?

Кетеп обреченно кивнул, не думая, — и тотчас вскочил с воплем, лишь только осознал, что произнес последние слова вслух. Он вытаращился на Дихинь, которая слезла с постели и подошла к нему. Не сразу он расслышал то, что она говорила, не сразу понял, что взгляд ее полон участия.

— Тише, тише, — сказала она и кивнула на вход. — Мало ли кто услышит тебя и мало ли что подумает, здесь же наверняка полно шпионов. Кетеп-огыш, успокойся, я не выдам тебя. Да и что здесь выдавать, ведь ты не сделал ничего дурного. А я… Я сама с Буле, из дома Рининаха, ты знаешь. Думаю, нам с тобой стоит держаться сообща. Вот, возьми и позабудь про то, что сейчас было.

С этими словами Дихинь оглянулась, легкой ланью подскочила к столику и выхватила из одного ларца что-то блестящее — это оказалась алмазная застежка для платья. Едва сверкающая тяжесть упала в ладонь Кетепа, сам он в восторге рухнул на колени перед Дихинь.

— О добрая госпожа! — воскликнул он почти искренне. — О щедрая госпожа! Я — твой преданный раб навеки!

Кетеп припал лицом к коленям Дихинь, чем изрядно смутил ее. Она, склонившись, подняла его и одарила приветливой улыбкой.

— Благодарю тебя, — сказала она. — Надеюсь, ты будешь так же верен на деле, как верен на словах. А что было в том послании — ты знаешь?

Поневоле Кетепа вновь пробрала дрожь.

— Толком не знаю… что-то насчет нападений на островные поселения… — Несмотря на приятную тяжесть в руке, он вновь предался отчаянию. — О горе мне, смилуйся надо мною, Всемогущий… ведь я подвел хозяина… И никто теперь не скажет, чего…

— Перестань! — почти сердито прикрикнула Дихинь. — Значит, такова была воля Всемогущего — что теперь поделаешь? Я тоже не ожидала, что окажусь в плену у пиратов, но разве я рыдаю и трясусь от страха, теперь, когда прошлого не вернуть? А ведь я всего лишь женщина. Так что, Кетеп-огыш, успокойся и… и возьми еще.

Из ларца появилось новое украшение — тяжелая золотая серьга. Пряча ее в складки широкого пояса вместе с алмазной застежкой, Кетеп подумал мельком, что сказал бы на это бекаб — вряд ли ему пришлась бы по душе такая щедрость рабыни, которая сама еще ничем не заслужила его щедрости. А потом Кетеп решил, что все это неважно: они оба станут молчать. Лишь бы об этом не узнали вездесущие шпионы Джалы-огыша и Хими-параха.

Дихинь тем временем уселась у окна: просунув пальцы сквозь узорную, блестящую от солнца решетку, она играла бутонами махрового вьюнка, источающего аромат почти как у розы. Когда Кетеп окликнул ее, она сделала ему небрежный знак уйти. Он повиновался — и с радостью убедился, что разговор их никто не подслушивал.

«Подумать только! — удивлялся он мысленно. — Совсем недавно она лежала неподвижно, молчаливая и унылая, а теперь как будто ободрилась!» На миг его кольнуло дурное предчувствие: не затеяла ли эта женщина с ним некую игру? Хотя нет, успокоил себя Кетеп, она не похожа на ловкую интриганку — слишком юна для подобного. Главное, что она больше не печалится, — а значит, повелитель на него не разгневается.

Едва Кетеп покинул покои наложниц, стражники у входа остановили его.

— Прибыл посланец от повелителя.

Посланец стоял чуть поодаль — юный чернокожий слуга бекаба. Поскольку он не был евнухом, подходить ближе ему не дозволялось, и Кетеп сам подошел к нему — особо не спеша.

— Повелитель желает видеть белокурую рабыню, — сказал мальчик и указал на подвижные песочные часы в тяжелой золотой оправе, прикрепленные к стене. — Когда песок пересыплется, он придет сюда.

Кетеп всплеснул по привычке руками и со всех ног поспешил обратно.

* * *

Суетливый пухлый евнух-полукровка проводил Ширбалаза в покои Дихинь, старуха у двери распахнула шелковую занавесь. Бекаб тотчас отослал обоих слуг, устремив взор на красавицу, стоящую близ пышного ложа, — увы, им не смять его сегодня.

Впрочем, Ширбалаз с изумлением понял, что одно лишь лицезрение белокурой рабыни уже доставляет ему несравненное блаженство. На ней было темно-бирюзовое платье с красной и зеленой вышивкой, перетянутое парчовым поясом с длинной бахромой и бубенцами, в прорезях рукавов виднелась тончайшая алая рубашка, словно отсвет заката на белом теле. На руках и ногах звенели браслеты, крохотные ступни же были босы. В бесчисленных косах, искусно уложенных вокруг головы, блестели золотые ленты и жемчужные булавки в виде цветов; невольно Ширбалаз вспомнил ее с распущенными волосами — и пожалел о том, что сейчас они убраны. «В следующий раз велю ей не плести ничего», — решил он про себя и шагнул к ней.

Она изящно склонилась перед ним, на алых устах ее застыла улыбка. Столь прекрасен был изгиб ее нежной шеи, что Ширбалаз с трудом сдержал порыв: хотелось немедленно заключить рабыню в объятия, задушить поцелуями. Она же, словно угадав его думы, чуть отступила и повела рукой в сторону накрытого стола.

Ширбалаз едва глянул на кувшины с вином и розовой водой, на груды сладостей из тончайшего теста с медом и пряностями, на ароматные кусочки пастилы, посыпанной стружкой пальмовых орехов, на спелые гранаты и виноград. Рядом со столом лежали на подушке лютня и бубен, суля приятное развлечение, пускай не такое, какого желал Ширбалаз. Он вновь взглянул на рабыню и протянул к ней руку.

— Говори, — приказал он. — Я хочу слышать твой голос.

— Что угодно повелителю? — произнесла она в ответ.

Голос ее можно было сравнить с птичьими трелями или с перезвоном серебряных бубенцов вроде тех, что покачивались у ее талии и бедер. Ширбалаз тотчас вообразил себе слова жаркой страсти, сказанные этим голосом, и едва не застонал вслух. «О Всемогущий, что за мука! — возопил он мысленно. — И я, глупец, сам запретил себе касаться этой женщины! Но пусть она нечиста… неужели я не могу даже дотронуться?»

В порыве он бросился к ней, сжал в объятиях, заглушая легкий вскрик, что вырвался у нее. Совершенное, будто у небесной танцовщицы, тело сулило блаженство не меньшее, чем ее голос, и Ширбалаз заставил себя сдержаться и ослабить хватку. «Она восхитительна, она опьяняет, заставляет терять голову… Так недолго и забыться — а потом гадать, чьего сына она родила. Но горе мне… о Всемогущий, дай мне терпения!»

— Мне угодно любить тебя, — ответил Ширбалаз и поразился, как хрипло звучит его собственный голос, точно у влюбленного впервые мальчишки.

Ширбалаз уселся на пышную подушку и заставил Дихинь сесть рядом, продолжая обнимать ее за талию. Она же припала головой к его плечу и нежно взяла за руку — прикосновение ее тонких длинных пальцев, унизанных кольцами, казалось поцелуем легчайшего ветра.

— Я одарю тебя всем, чего ты пожелаешь, — шептал он ей. — А когда ты родишь мне сына, я осыплю тебя золотом и велю выстроить для тебя дворец. Не бойся, я буду ласков с тобой, мне нравится, когда женщины тают от блаженства в моих объятиях и говорят мне об этом… Забудь все, забудь навсегда этого проклятого разбойника, который так жестоко терзал тебя. Теперь ты моя… и скоро будешь полностью моей.

Она так и сидела, прижавшись к нему, и слегка вздрагивала, что привело Ширбалаза в умиление. Он взял ее за подбородок, повернул к себе лицом, обвел пальцем дуги бровей, скулы, крылья носа и остановился на губах.

— Повелитель желал слушать мой голос, — тихо произнесла Дихинь и покосилась на лютню. — Прикажешь спеть что-нибудь? Или прочесть тебе стихи?

Нехотя Ширбалаз выпустил ее из объятий и сделал знак подняться.

— Нет, — сказал он. — Твое пение я послушаю в другой раз. А сейчас я хочу посмотреть, как ты танцуешь.

Дихинь подхватила украшенный пестрыми ленточками бубен — будто бабочка перепорхнула с цветка на цветок, — и медленно пошла по кругу. Переступая с ноги на ногу, она била в бубен и поводила бедрами, звон то вспыхивал, то вдруг замирал. Уложенные вдоль лица косы будто ожили и казались стекающими с ее головы струями бледного золота. Взор она подняла к потолку, словно видела нечто недоступное прочим глазам.

Она шла все быстрее, звон отдавался во всем теле Ширбалаза, и он поневоле начал бить в ладоши. Дихинь то кружилась, то упруго изгибалась, будто клинок из лучшей стали. Бубенцы звенели в ушах Ширбалаза непрерывным сладострастным стоном, высоко взлетали складки бирюзового и алого шелка, обнажая почти до колен белые, как эмесский мрамор, ноги, — шальвар она не надела — и под эти ноги тотчас полетели один за другим два драгоценных перстня.

Лицо и шея Дихинь раскраснелись, ее рука с бубном летала над головой, другой она подхватила подол платья. Бубенцы у пояса неистово залились — и тотчас смолкли, бубен звонко упал на пол рядом с перстнями, а сама Дихинь с тихим криком всплеснула руками, очутившись на коленях у Ширбалаза.

— Кто ты — женщина или небесная услада Всемогущего? — горячо зашептал он, прижимая ее к себе. — Кем бы ты ни была, ты восхитительна. Скажи, ты будешь любить меня?

Руки Дихинь лежали на плечах Ширбалаза, лицо еще пылало после пляски, слегка дрожащие губы улыбались.

— Как будет угодно моему господину, — так же тихо ответила она и опустила взор. — Его радость станет моей радостью.

— О-о!

Ширбалаз почти столкнул ее с колен, чувствуя, что не в силах больше сдерживаться. «О Макутха, это воистину мучение! Лучше бы мне не видеть ее — но теперь я не смогу не видеть! Когда же он истечет, этот проклятый срок?»

— Я прогневала тебя, господин? — тотчас спросила Дихинь.

Она подобрала бубен, положила его на подушку и теперь стояла чуть поодаль, не сводя своих ясных глаз с Ширбалаза. С тяжким вздохом он улыбнулся, позволив страсти уступить место нежности, и вновь подошел к Дихинь.

— Ты меня очаровала, — сказал он, лаская ладонями ее плечи. — Возьми эти перстни, я хочу, чтобы они сверкали на пальцах твоих ног, когда ты будешь в следующий раз плясать передо мной. — На миг он прижал ее к себе и тотчас отпустил. — Клянусь дыханием Всемогущего, когда настанет время, я целые сутки не выпущу тебя из объятий.

Она поднесла к губам кончики своих точеных пальцев и низко склонилась, сложив у груди руки. Ширбалаз окинул ее последним долгим взглядом, словно желая впитать, вобрать ее всю, — и вышел. Заманчиво трепещущие занавеси на других дверях ничуть не привлекали его.

«Как тяжко мне будет, — говорил себе Ширбалаз. — Но еще тяжелее будет не видеть тебя».

* * *

Бекаб скрылся в конце длинного коридора. Тяжелая занавесь качнулась, едва не сорванная наполовину. В ярости Дзинада отвернулась и хватила кулаком по стене, накручивая на другой кулак одну из своих длинных черных кос, унизанных жемчугом.

«Он даже не вспомнил обо мне! Проклятая северная колдунья зачаровала его!»

Дзинада рухнула ничком на ложе. Да, когда настанет вечер, бекаб наверняка вспомнит о ней и даже пригласит к себе — но что за радость знать, что ему на самом деле нужна вовсе не она, а та, белокурая? Дзинада заскрежетала зубами, вцепилась в скрипучий шелк покрывала: порой ей казалось, что Ширбалаз, обнимая ее, воображает на ее месте соперницу.

Если бы не проклятый Кетеп, белокурой давно пришел бы конец — от яда или от кинжала. Дзинада мечтательно зажмурилась, воображая себе предсмертные муки противницы; кто знает, вдруг эти мечты станут явью? Рано или поздно бдительность Кетепа ослабеет — и тогда она не станет медлить.

И тогда сердце Ширбалаза вновь обратится к ней.

Ночь стояла тихая, разве что изредка легкий ветер колыхал деревья в садах Валифа. Изредка по верхним улицам, что близ дворца бекаба, проходили ночные стражники, спугивая случайно забежавшего сюда бродячего пса или какого-нибудь любителя навещать чужих жен в спальнях. Порой стражники подходили друг к другу, перебрасывались несколькими словами или пересмеивались. Каждый держал в руке тусклый масляный светильник, поэтому никто особо не заметил, что светильников на улицах стало больше.

Тропа Контрабандистов вливалась в окраины Валифа незаметно. Обычно стража бывала там редко, но с недавних пор это место зорко стерегли днем и ночью — как говорили, так повелел сам бекаб, и хотя дни и ночи сменяли друг друга мирно, бдительности никто не ослаблял.

Стражники расхаживали вдоль окраин по двое. Тем, кто сумел бы заметить что-то подозрительное и вовремя поднять тревогу, бекаб обещал награду не то в двести, не то в триста монет серебром. Эта награда засияла перед глазами обоих стражников, заметивших в ту ночь среди скромных, порой заброшенных домов огонек.

— Гляди! — сказал один и толкнул товарища локтем. — Там! Это не может быть кто-то из наших.

— Похоже, идут со стороны берега, — ответил второй. — Укройся вон там, затени светильник и следи, а я пойду скажу прочим…

— Погоди, а если мы с тобой сами выследим их? Представь, сколько нам тогда заплатят! Может, даже двойную награду!

Второй стражник заколебался — ненадолго: раздумья его оборвал арбалетный болт в горло. Товарищ убитого, который прикручивал фитиль светильника, едва успел обернуться на шум, как тоже упал мертвым. Вынырнувшие из черных теней две фигуры тотчас вырвали болты из ран и забрали оружие и светильник. И вслед за этими двумя вскоре потянулись новые.

Они вошли в город, ловко избежав встречи со стражниками, — всех, кто нес дозор поблизости, отвлек внезапно вспыхнувший дом, давно нежилой. Некому теперь было увидеть, как в город входят люди, все при оружии, а кто-то — с крытыми жаровнями, полными особой горючей смеси: именно эти огоньки менее усердная стража принимала за светильники товарищей. Неизвестные шли быстро и уверенно, словно знали город, как свои пять пальцев: один отряд зашагал вниз, к порту, другой — к дворцу бекаба.

Сам же бекаб, не подозревая ни о чем, отдыхал в своей опочивальне, погруженный в сокровенные мечты о недоступной пока женщине — и не пренебрегающий женщиной доступной. Курились в медных жаровнях благовония, чей запах мешался со сладким ароматом вьюнка на оконных решетках. Бекаб лениво растянулся на смятом ложе, с которого свесились наполовину простыни и попадали подушки, а на одной из них изгибалась в подобии томного танца ненасытная Дзинада.

Казалось, она не видит равнодушия господина — утолив телесные желания, он едва замечал ее. Дзинада то вздыхала, то заливалась звонким смехом, то льнула к Ширбалазу, осыпая его поцелуями. Он чуть отстранил ее и поглядел ей в глаза, медленно накручивая на руку прядь ее длинных волос. С томным вздохом она выгнулась, грудь ее трепетала. В тот же миг снаружи громыхнули шаги.

Бекаб нахмурился и выпустил волосы Дзинады — шаги не походили на обычный ночной обход стражи. Топот стал громче и чаще, в него вплелись сперва отдельные голоса, затем крики, будто вопила толпа на многолюдной площади. Вскоре к крикам добавился звонкий лязг и пистолетные выстрелы — и звуки эти приближались.

Дзинада с визгом кинулась на ложе, за спину бекаба. Он же приподнялся рывком, но встать и одеться не успел, как и схватить саблю или пистолет. Дверь в опочивальню распахнулась от мощного удара, едва не слетев с петель.

* * *

— Пожар! На помощь! Спасите!

Вопли метались над Валифом подобно пламени. Город вспыхнул со всех сторон: горели дома, богатые и бедные, горели корабли в порту — и, к ужасу горожан и стражи, сам дворец бекаба. Среди огненного и дымного безумия носились туда-сюда люди, почти все едва одетые. Матери истошно звали детей и бросались за ними в горящие дома; мужчины с топорами и толстыми кольями пытались ломать стены и ограды, чтобы остановить пожар, — тщетно. Осознав, что бороться с огнем бесполезно, почерневшая перепуганная толпа повалила прочь из города, в горы.

— Спасайтесь, люди, пока не поздно! — кричали во все горло беглецы. — Бегите, иначе всех убьют!

— Это разбойники спустились с гор, чтобы стереть Валиф с лица земли!

— Нет, это пираты нагрянули, кто же еще?

— Бегите, это Гьярихан! Горе нам! Спаси нас, Всемогущий!

Среди этих воплей, грохота и людского хаоса находились и те, кто пытался угомонить горожан и тушить пожары; кое-где это даже удалось. Валиф затянуло черным дымом, зарево от полыхающих в порту кораблей освещало город, будто солнце — днем. Некоторые хватали оружие и все, что могло сойти за него, готовясь защищаться от неведомых врагов. Но врагам не было дела до города и его перепуганных жителей.

Целью их был дворец.

Половине своих людей во главе с Вазешем Тавир приказал заняться кораблями в порту, а потом прикрыть отход, когда потребуется. Сам же он повел свой отряд на дворец бекаба, рассчитывая на внезапность и суматоху, а не на численное превосходство. И больше всего на быстроту, ибо дворец тоже предстояло поджечь — и успеть вывести оттуда Дихинь, прежде чем огонь перекинется на гарем.

Время нападения пираты рассчитали точно. Они прибыли в Бухту контрабандистов три дня назад и обе минувшие ночи тайно караулили близ дворца, замечая, сколько стражников, где они стоят и как часто сменяются. Теперь, как казалось всем, дело оставалось за малым.

В боковую калитку Тавир проник без труда: стражники по ту сторону заметили движение и тотчас, распахнув калитку, бросились наружу. Когда их обоих схватили и тут же перерезали горло, Тавир повел своих к дворцу, перед тем сделав знак пиратам с жаровнями — смесь поджигала что угодно, и ее было не погасить, пока она сама не прогорит. Как ни манило Тавира невысокое здание гарема, путь к нему лежал через сам дворец — и через труп Ширбалаза.

Стражу у запертых главных ворот и у входа тоже удалось снять бесшумно. Тавир уже открывал тяжелые двойные двери, окованные медью, когда товарищи рядом зашептали: «Кто-то идет!» Прежде чем они успели спрятаться, из-за угла показались трое стражников — видимо, смена тех, кто лежал сейчас мертвым на крыльце и у ворот.

— Проклятье! — выдохнул Тавир с досадой. — Они сменили время развода постов!

Теперь уже было поздно — стражники заметили их. Двоих прикончили из арбалетов, третий же сбежал, и его вопль: «Тревога!» прозвенел на весь дворец не хуже ружейного выстрела.

— Скорее!

Тавир повел своих внутрь дворца, и ни один не посмел помедлить или отступить. В первом же коридоре им встретились еще четверо стражей — все они тотчас пали мертвыми. Зато один успел выстрелить из пистолета, и эхо выстрела вскоре отозвалось в глубине дворца звоном оружия и тревожными голосами.

— Вперед, к Ширбалазу!

На один лишь миг у Тавира мелькнула мысль отложить расправу с бекабом и пойти за Дихинь, но тотчас развеялась. Нет, нельзя оставлять врага за спиной — пока он жив, покоя не будет никому. Минуя длинные лестницы, галереи, сводчатые залы, Тавир вел своих людей вперед, а они брызгали там и сям горючей смесью из жаровен, поджигая занавеси, резные деревянные украшения или просто выливая на пол.

Оружие и крики позади звенели все громче. Из боковых коридоров выскакивали стражники и слуги, и с каждым разом бои с ними делались все дольше. Скрепя сердце Тавир оставил небольшие отряды биться в коридорах, сам же, окруженный всего десятком, поспешил к покоям бекаба.

— Сюда! На помощь! Повелитель!

Тавир разрядил пистолет в бегущего первым стражника, рубанул саблей второго, свалил рукоятью еще одного и махнул своим сдерживать прочих. Товарищи кивнули: стреляли они не все разом, давая друг другу возможность перезарядить оружие. Сам же Тавир ударом ноги распахнул дверь в спальню Ширбалаза.

В нос ударил душный запах благовоний, который вмиг заглушил едкую вонь гари от смеси. Бекаб не спал: в накинутом на голое тело кафтане, он выпустил рукоять сабли, которую почти вынул из ножен, и отшатнулся к дальней стене. Тавир успел перехватить его взгляд, прежде чем броситься следом: гнев бекаба мешался с ужасом — значит, понял, кто перед ним. С разворошенной кровати послышался истошный женский визг; Тавир дернулся было туда, но тут же разглядел среди простыней и подушек черные волосы рабыни. Он отвлекся всего на миг — и этого мига достало Ширбалазу, чтобы нащупать на стене скрытый рычаг и сбежать потайной дверью.

Тавир кинулся за ним, в ярости ударил рукоятью по закрывшейся стене, но, сколько ни смотрел, так и не отыскал рычага. Сзади громыхнули чьи-то шаги, он обернулся: в спальню вбежал почерневший от дыма и крови Абтах.

— Что там, Гьярихан?

— Сбежал, — скрежетнул зубами Тавир. — Надо спешить.

— Плохо дело, капитан, — сказал Абтах и оглянулся. — Стражники наседают со всех сторон. А наши-то будто обезумели: кинулись грабить вместо того, чтобы сплотиться. Не знаю, уйдем ли…

— Довольно.

Тавир развернулся и вышел в коридор. На самом пороге он едва успел прикрыть дверью себя и Абтаха от копий двух ретивых стражников — по счастью, копья застряли в двери, а оба стражника тут же пали мертвыми. Женщина в спальне завизжала еще громче, раздался скрежет и дружный топот. Тавир глянул в дверной проем: из потайного хода выскочили не меньше двух десятков стражников.

— Отрезаны!

Тавиру оставалось лишь отступать в коридор — из десятка пиратов, что бились там, уцелела едва половина. С горечью он понял, что помощи ждать неоткуда: они слишком рассредоточились по дворцу, да и алчность сыграла с ними злую шутку. «Быть может, хоть кто-то сможет отступить и уйти Тропой», — подумал Тавир, прежде чем отбросить все мысли и чувства, все человеческое, что в нем оставалось, и устремиться в последний свой безнадежный бой.

Один за другим пали оставшиеся товарищи, что прикрывали спину Тавира, — их стражники не щадили, в отличие от него самого. Он угадал их намерения. «Ну уж нет!» — беззвучно прорычал он и бросился в самую гущу сражения, разом зарубив троих.

Стражники накатывали волнами, пытаясь окружить Тавира или прижать к стене. Он же возвел вокруг себя бастионы из трупов и раненых, миг за мигом прибавляя к ним новые тела. Кинжал в левой руке разил столь же проворно, как сабля в правой, и не знал промаха. Кровь залила глаза и струилась по телу, своя и чужая. И все же враги по-прежнему боялись бить насмерть.

Тавир увернулся от копья, принял удар древка на левую руку. Удар пришелся по локтю, который тотчас зажгло болью, рука отнялась. Стражники взревели, Тавир отозвался, перекрывая их всех. Один схватил было его за раненую руку и тотчас получил клинком сабли по лицу. Сражаться приходилось между трупов или даже стоя на них, недавно блестящий мраморный пол залило кровью, и удушливо тянуло из коридоров дымом.

Новое копье пролетело совсем рядом, задело спину. Тавир пошатнулся, стражники радостно завопили, а он, распрямившись, сразил еще двоих. «Ты так и не узнаешь ничего… — металась в голове единственная мысль, точно узник в тесной темнице. — Так и не узнаешь, что я приходил за тобой… Я умру здесь, а ты будешь жить у Ширбалаза, считая меня своим врагом, — ведь этот изменник, конечно, все рассказал тебе…»

Эта мысль поразила Тавира сильнее любого оружия. С яростным ревом он смел еще нескольких стражников, но те почти не заметили потерь — из потайного хода и из прочих коридоров со всех сторон бежали новые. Пробиться в затянутый черным дымом коридор Тавиру не удалось, хотя это стоило жизни еще пятерым. Вытянулись вперед копья стражи, защелкали курки пистолетов.

— Сдавайся, Гьярихан, ты один!

— Этого достаточно… — процедил сквозь зубы Тавир и, кое-как оттолкнувшись раненой рукой от стены, бросился вперед.

Но под ногами было слишком много крови.

На один лишь краткий миг, меньше легкого вдоха, Тавир оступился. Стражники тотчас кинулись на него, вцепились в локти, в плечи. Развернувшись, он стряхнул их, зарубил одного, второго — а третий, весь израненный, вырвал саблю из его руки.

На спину обрушился удар древком. Тавир устоял, обернулся, точно затравленный охотниками лев. В грудь ему тотчас уперлось не меньше десятка копейных остриев, тускло блестящих в полумраке. Прочие же стражники навалились сзади, не давая броситься грудью на копья.

* * *

Ширбалаз восседал на низком деревянном ложе, наскоро застеленном спасенными из дворца коврами. По счастью, никто из воинов и придворных не видел его позорного бегства почти нагишом: верные слуги, несмотря на пожар, смятение и резню, вовремя принесли ему одежду, туфли и типур. Сейчас же бекаб оглядывал своих приближенных, что столпились вокруг, хотя им едва хватало места на заднем дворе его дворца. Вернее, того, что от него осталось.

Кругом ярко пылали в руках рабов светильники, масляные и смоляные. Конюшни и прочие службы остались далеко по левую руку — смрад от них не долетал сюда. Справа же лежал сад, из которого можно было попасть в гарем, тоже пострадавший от огня. Эта весть встревожила бекаба, хотя Хими и Джала вновь и вновь убеждали его, кланяясь, что все женщины спасены, даже Дзинада, едва не ставшая жертвой пиратов.

— Что с городом? — спросил Ширбалаз.

Сайгун и начальник стражи Умузар низко поклонились.

— Выгорела почти треть города, о могучий, — сказал советник. — А то, что уцелело, немало пострадало в суматохе, пока люди бежали прочь. Уже начались грабежи по местам, пришлось послать туда стражу. И, да простит меня повелитель… сгорели корабли в порту…

— Все? — Ширбалаз привстал на ложе.

— Да, о надежда Валифа. Потушить их было невозможно из-за пожаров и беспорядков в городе; там до сих пор бегают бунтари или просто глупцы и сеют слухи о нападении врагов…

— Слухи прекратить, — отрывисто приказал Ширбалаз и вздохнул. — Если понадобится, схватить самых ретивых болтунов и повесить. Что с пожаром во дворце?

— Огонь до сих пор не погас, о могучий, — сказал Хими. — Эту колдовскую смесь ничто не берет. Зато спасена казна, большая часть ковров, убранства и ценностей.

При упоминании казны и ценностей Ширбалаз вздохнул еще более горестно. Расходы предстояли громадные, сравнимые разве что со снаряжением войска или флота для султана. В Валифе выгорели целые кварталы, от богатых до ремесленных и бедняцких, сотни людей остались нищими, потеряв все, — и сколько погибших в огне и раненых! Если не оказать людям помощь, они взбунтуются — но если оказать, они станут требовать еще и еще. А когда о бедствиях Валифа узнают приезжие купцы, цены на хлеб и прочую снедь взлетят до небес.

— Сайгун, Касаши, — сказал бекаб, — распорядитесь открыть житницы и раздать горожанам хлеб. И пусть в городе объявят, что каждый мужчина, потерявший дом или потерявший дом и семью, получит из моей казны пять серебряных монет…

Бекаб умолк, не зная, что еще предложить. Оба советника поклонились, хотя от взора бекаба не ускользнула плохо скрытая досада — словно советники сочли предложенные меры слишком щедрыми.

— Все будет исполнено, о повелитель, — сказал Касаши и тихо прибавил с невеселой усмешкой: — Зато у них довольно углей, чтобы печь себе хлеб.

— И еще, — продолжил Ширбалаз. — Нельзя допустить бегства людей из города, что бы их ни вело, страх или нищета. Надо поставить заслоны…

— Да простит меня повелитель, — поклонился Умузар, — у меня не хватит для этого людей. Стеречь дворец, выслеживать смутьянов на улицах, да еще охранять все ворота… даже если я поставлю к каждым по полудесятку — больше не смогу, — бунтари сметут их.

Ширбалаз похолодел.

— Так много погибших? — прошептал он и спросил громче, совладав с собой: — Скольких вы потеряли?

— Во дворце, о повелитель? — уточнил Умузар. — Мы еще не подсчитывали точно, из-за едкого дыма трудно находиться внутри и выносить трупы. Но моих людей погибло не меньше сотни…

При этих словах советники дружно ахнули и провели руками по глазам, призывая милосердного Макутху, Ширбалаз же качнул головой в тяжелом парчовом типуре и знаком велел Умузару продолжать.

— Если считать стражу и во дворце, и у ворот, повелитель. Как поведали мне мои люди, большая часть их пала от руки нечестивца Гьярихана — которого мы, хвала Всемогущему, взяли живым.

— Вы его взяли? — вскричал Ширбалаз.

Гул во дворе стал громче, заглушая долетающий из города шум и крики, даже советники не стыдились откровенной радости, будто вмиг позабыли о потерях, беспорядках и грядущих расходах. Бекаб же сорвал с пальца один из перстней и, подозвав Умузара ближе, вложил ему в руку.

— Каждый, кто сам участвовал в захвате этого пирата, получит от меня щедрую награду. Хвала Всемогущему — ради такой вести стоит претерпеть даже нынешние… неудобства. — Бекаб огляделся. — Пусть его приведут сюда. А что с его людьми?

— Во дворце их было немного, о светоч Валифа, — ответил Умузар, сияющий ярче светильников. — И некоторые предпочли грабеж сражению. Мы не брали их живыми, так что почти все они убиты. Хотя несколько могли сбежать, так сказали мне мои люди. И… да простит повелитель мою дерзость, но этот перебежчик, Гарешх, сослужил нам неважную службу, ведь он не исполнил твоего приказа и не заметил корабля Гьярихана.

— При случае я напомню ему об этом — когда он вернется, — кивнул бекаб. — Пока нам стоит подумать о другом. Дворец пострадал: всем известно, что желтый мрамор пускай и не горит, но разрушается от огня. Значит, придется строить новый. Пока же… — бекаб задумался ненадолго. — Пока мы переберемся всем двором в крепость Арсаба.

Сайгун тотчас кивнул, прочие советники поддержали дружным гулом.

— Верно, о надежда Валифа, Арсаба — самое крупное здание во всем городе. Да, она давно необитаема, но пригодна для жилья и, к тому же, устроена так, что ее нетрудно охранять малым числом.

Ширбалаз, хмуро слушая то, что и так было известно всем в Валифе, при последних словах впился в ладони ногтями. Пожар и нападение пиратов стоили жизни многим стражникам, и теперь их едва наберется сотня — и часть их придется послать на поиски пиратского корабля, на усмирение разбоя и суматохи в городе, на охрану городских ворот, на подавление недовольств, если они будут, — а они будут. Порадовавшись, что ему есть на ком выместить обиду и досаду, Ширбалаз подозвал Хими.

— Тогда пусть в Арсабу немедленно отправятся слуги вместе со всем, что удалось спасти, и часть стражи. Туда же отослать казну и гарем. Пусть приготовят все для жилья, пригонят баранов, доставят съестное и вино. — Бекаб прислушался и кивнул с торжествующей усмешкой. — Мы явимся туда чуть позже.

Хими и стоящий тут же Джала-огыш низко поклонились и сделали знак прочим слугам и рабам. Их примеру последовал Умузар, отрядив часть своих людей в Арсабу. Ширбалаз едва замечал эту суету, ибо со стороны дворца приближались другие звуки: шум голосов, смех, брань, позвякивание оружия — и тяжелый грохот цепей.

Гьярихана вели не меньше десятка стражников. Двое тащили его вперед, дергая за цепи на руках, еще двое держали за локти, прочие наставили на него копья. С досадой Ширбалаз заметил бледные лица, перекошенные рты и бегающие глаза стражников — они явно боялись пленника, даже безоружного. Досада тотчас ушла, стоило бекабу взглянуть на давнего своего врага.

Казалось, Гьярихан искупался в крови — столь обильно она покрывала его тело, длинные, почти до плеч, волосы и обрывки рубахи и шаровар. Под лохмотьями одежды виднелись бесчисленные раны, ноги были босы, как подобает пленному преступнику, но волосы и бороду ему не остригли — это делалось перед самой казнью. Шел он медленно, хромая, — не только из-за тяжести оков. Неким чудом в бою уцелели нити бус-оберегов, не меньше трех десятков, лишь две-три порвались; они тускло поблескивали из-под обвивающей шею цепи. Лицо же Гьярихана, покрытое кровавыми ссадинами, и взгляд серых северных глаз едва не заставили бекаба захлебнуться ненавистью.

Знаком он велел подвести Гьярихана ближе к своему ложу, сам же поднялся во весь рост, чтобы смотреть на пленника сверху вниз — стой Ширбалаз на земле, это бы не удалось.

— Ты похвалялся взять мой город, — произнес Ширбалаз с усмешкой, глядя в глаза врагу. — Ты похвалялся убить меня. Посмотрим, как ты сможешь это сделать теперь, когда ты в моих руках. Пускай справедливая длань Всемогущего порой медлит, но от его кары не уходит никто. Не ушел даже ты, гнусный разбойник, убийца, столько лет осквернявший своим зловонием Канаварское море.

Ширбалаз ждал ответа. Стражник рядом уже приготовился бить. Гьярихан же промолчал, лишь скрежетнул зубами и крепче стиснул челюсти. Окровавленные пальцы его сжали цепи, на почти обнаженных руках вздулись мышцы и жилы, словно он надеялся разогнуть звенья. Стражники, завидев это, рассмеялись, даже по рядам слуг и рабов пробежал насмешливый шепоток. Ширбалаз кивнул сам себе.

— Кончилась твоя удача, паршивый пес, — бросил он и сделал знак страже. — Рвите с него обереги.

Стражники повиновались. Разноцветный бисер брызнул во все стороны сверкающими искорками, на землю полетели нити, окрашенные свежей кровью. Гьярихан не изменился в лице, хотя сжатые губы его и пальцы побелели. Ширбалаз же подошел и растоптал обрывки бус.

— Так же я втопчу в землю твой гнусный прах! — почти прорычал он в лицо врагу.

Бекаб больше не смеялся: ему сделалось трудно дышать, гул крови в ушах заглушил все звуки вокруг, и тело объяла неистовая дрожь. Выпрямившись, он указал в сторону гор, что тянулись над Валифом и укрывали под своей сенью величественный и прекрасный Пушапам.

— Три года… Три года они ждут мести, — продолжил Ширбалаз, задыхаясь от давней боли — и от переполняющего душу торжества. — Мой храбрый сын, которого ты убил… Моя возлюбленная жена, которая не перенесла его смерти… Всеведущий Макутха мне свидетель, я возьму за каждую каплю крови Раважа по кувшину твоей! И за каждый волос Сураны — по клочку твоей гнусной шкуры! Ты будешь мечтать о скорой смерти, будешь молить о ней — напрасно. Сегодня я подумаю, какой казни тебя предать. Для такого, как ты, даже смерть на колу будет слишком легкой.

Ширбалаз умолк, словно у него перехватило дыхание, и вновь впился взглядом в лицо Гьярихана. Тот молчал по-прежнему, бледный, страшный, лишь ноздри раздулись, а посветлевшие глаза сделались похожими на два клинка, готовые разить насмерть. Такой ненависти, что горела в них, бекаб не видел никогда прежде — и всею душой отозвался на нее. За упрямство, за это высокомерное молчание, за пролитую кровь и прочие ужасы нынешней ночи проклятый пират заслуживал наказания и унижения.

— Подать сюда плети, — велел Ширбалаз. — Сотню полновесных ударов ему, здесь, сейчас.

Неспешно он вернулся на ложе и устроился поудобнее, словно готовясь смотреть представление силачей и канатоходцев или изумляться чудесам бродячих магов. Двое рабов умчались за плетьми, стражники же бросили пленника ничком на землю: подняться сам он бы не смог — из-за ран и тяжелых цепей.

И все же Гьярихан приподнялся, опершись на скованные руки, взор его вмиг отыскал Ширбалаза и заставил содрогнуться: теперь эти глаза напоминали жерла наведенных пушек. Тут принесли плети, два стражника взяли их, взвесили в руках. Советники, слуги, рабы дружно загомонили, словно обычная уличная толпа в базарный день, подались было вперед — и тотчас смолкли, как один человек, едва первая плеть свистнула в воздухе.

Ширбалаз слушал эту тяжелую, каменную тишину, которую рассекал лишь голос плетей; даже стражники, начавшие было насмехаться над пленником, умолкли. Бекаб видел густые брызги крови и разорванное тело врага, видел, как тот порой вздрагивает — не более того. Гьярихан молчал, и все кругом молчали вместе с ним, даже ночь и ветер, лишь беспечно заливался где-то в саду влюбленный соловей.

— Сильнее!

После тридцати ударов стражники отступили, на их место встали другие и взялись за дело с двойным усердием. Они вновь принялись было за насмешки — и умолкли, так и не дождавшись ни ответа, ни хотя бы стона или крика боли, которые так надеялся услышать Ширбалаз.

Растрепанные волосы, пропитанные потом и кровью, закрыли почти полностью лицо Гьярихана. Один из стражников даже подбежал проверить, в сознании ли он: сгреб за волосы, вздернул голову — и тотчас разжал руку и попятился, едва встретил взгляд запавших, потемневших глаз. Ширбалаз вновь содрогнулся: «О Всемогущий, это человек или нет? Разве бывают у людей, твоих детей, такие глаза?»

Стражники сменились в третий раз и отсчитали положенную сотню. Лишь только плеть свистнула в последний раз, они отступили с явным облегчением, будто наказывали их самих. Вновь Ширбалаз нахмурился, заметив их бледные, перепуганные лица. Сам же он велел позвать лекаря, который обычно следил за здоровьем дворцовых рабов.

Стражники подняли Гьярихана с земли, не тая ужаса. Он был в сознании, на губах выступила кровь и стекала по бороде, на теле не осталось живого места, жалкие клочки одежды едва прикрывали его. Он тяжело дышал, по мокрому от пота лицу пробегали судороги, но взгляд горел все той же ненавистью, которая так возмутила и встревожила Ширбалаза. «Что ж, — подумал он, — значит, обычных мук для тебя мало. Придется как следует поразмыслить».

Подошедший лекарь осмотрел пленника быстро, выслушал биение крови на запястье, качнул головой при виде ран. Прежде чем он заговорил, бекаб подозвал его к своему ложу.

— Что скажешь? Только говори тише, мне одному. Сколько мук он выдержит, прежде чем умрет?

Лекарь поклонился, оглянулся на пленника, не тая невольной дрожи.

— Выдержит еще столько же, о надежда Валифа, — ответил лекарь, — и даже больше. Но если ты желаешь подвергнуть его особо изощренной казни, дай ему время оправиться, хотя бы несколько дней. Тогда он будет мучиться дольше, возможно, до трех суток. Его сердце сильно, а тело крепко, несмотря на раны и плети.

Ширбалаз кивнул и знаком отпустил лекаря, сам же нехотя вернулся к насущным заботам. Глубоко в душе колыхнулась неприятная мысль о том, что захват врага не принес ему особой радости. «Рано или поздно проклятый нечестивец отмучается и сдохнет. Тогда как мне… О Всемогущий, мне с моим Валифом предстоит мучиться много дольше. А когда дойдет до Хатшары… Что потом?»

— Ведите пленника в Арсабу, — приказал Ширбалаз стоящему здесь же Умузару. — Заключить его в подземную темницу, кормить, не трогать, но стеречь днем и ночью. Часть людей — в город и к воротам, прочие с нами.

Песок в часах главного покоя, погибших в недавнем пожаре, не успел бы высыпаться наполовину, когда бекаб со своим двором неспешно направился в Арсабу, надеясь отыскать отдых хотя бы в остатке ночи.

— А я говорю, Дихинь-билак останется там, куда я ее привел, — в который раз заявил Кетеп-огыш, испепеляя собеседницу взглядом. — Или ты не боишься гнева повелителя, старая?

Старуха Адза, давняя противница Кетепа, лишь скрежетнула на диво крепкими зубами и ушла, чуть подволакивая ногу. Хромота делала из нее неважную шпионку: ее шаги было нетрудно различить издалека. Кетеп приосанился и, прищурившись, поглядел на двух служанок с ведрами — женщины явно прислушивались к недавней его ссоре с Адзой.

— Чего стали, бездельницы? — напустился на них Кетеп. — Тут вам не дворец, вода сама по трубам не прибежит. Давайте живо, хромоногие ослицы, моя госпожа должна выкупаться.

Служанки тотчас убежали к колодцу. Кетеп же, как почти все обитатели гарема в последние дни, предался размышлениям, хотя его думы были гораздо приятнее, чем у других евнухов, у служанок и даже у наложниц.

Забот хватало всем: разместить три десятка привыкших к роскоши и напуганных пожаром женщин в давно заброшенной Арсабе оказалось нелегким делом — в первый день повсюду только и слышались сердитые крики, брань и угрозы. Кетепу удалось занять для своей подопечной Дихинь пускай небольшие, но удобные покои, из-за чего он вмиг сделался врагом чуть ли не для всех в гареме. Однако Кетеп был спокоен и даже доволен: пока бекаб благоволил к Дихинь, ей дозволялось все — а значит, дозволялось и ему.

Когда она однажды мельком пожаловалась на боль в животе, Кетеп возликовал: очевидно, она не в тягости, и дни ее близко — и близко счастливейшее время наград, подарков и всевозможных милостей. К неудобствам он относился спокойно: воду для купания полагалось носить и греть не ему, а что до прогулок, то Дихинь не особо любила их, предпочитая оставаться в своей комнате.

И все же Арсаба переменила жизнь всего валифского двора. У бекаба довольно было забот в наполовину выгоревшем городе: хотя он изрядно опустел, мятежные голоса не умолкали, и не проходило дня, чтобы на улицах не шумели крикливые толпы и чтобы кто-то не пытался вырваться в горы. Об этом болтали повсюду, женщины и евнухи в гареме были рады любым крупицам новостей, хотя им всем эти новости принесли одни лишь неприятности: теперь бекаб редко появлялся у них — и столь же редко звал рабынь к себе, словно ему стало не до женщин и не до прочих радостей.

Кроме одной.

С тех пор, как двор разместился в Арсабе, бекаб дважды навестил Дихинь. Разлетались по узким каменным коридорам звуки лютни, бубна и нежного ее голоса, довольно потирал пухлые ладони Кетеп-огыш, и сгорали от злобы и зависти прочие наложницы. Когда же бекаб уходил, вслед ему по-прежнему глядела из своей крохотной комнаты Дзинада и шептала проклятья. Но соперница и непостоянный повелитель не занимали больше все ее думы, ибо в них поселился другой человек.

В памяти ее поблекли некогда счастливые дни милости и недавние горькие дни равнодушия. Помнилась только ночь пожара, почти слетевшая с петель дверь и высокий мужчина, который ворвался в спальню, как пустынный вихрь. Мужчина с нитями блестящих бус на груди, с горящими, точно у дикого зверя, глазами и с окровавленной саблей в могучей руке. Таким Дзинада увидела Гьярихана — и таким он остался в ее сердце. И не спешил покидать его.

О нем тоже говорили немало во всей крепости. Говорили, что он со своими пиратами сжег полгорода и корабли в порту и устроил кровавую резню, что он один убил не то полсотни, не то сотню стражников и что его схватили в неравном бою. «Его могли бы сразу предать смерти, — шептались в гареме на все лады, — но повелитель решил, что простой казни для этого пирата мало. И теперь повелитель выдумывает для него самые изощренные муки».

В суровых стенах Арсабы у женщин не оставалось иных развлечений, кроме слухов. Евнухи и служанки резво разносили их своим госпожам, и Кетеп-огыш не отставал от прочих.

* * *

«Зачем ты приходил? О Макутха, зачем?»

Так вновь и вновь думала Дихинь, то ломая руки, то глядя невидящим взором в узкое окно с кое-как прибитыми шелковыми занавесями. Срок ее приближался, сомнений больше не было. И в тот миг, когда она почти поверила, что ничего другого ей не остается, жизнь ее опять всколыхнул тот, кто некогда разрушил ее — но так и не стал подлинным врагом.

«Как они сумели схватить тебя? Только числом, когда ты остался один против многих, когда товарищи твои пали или отступили. Я знаю, тебе нет равных, хотя я видела тебя в бою всего один раз — да и многое ли я тогда запомнила, напуганная до смерти? Что теперь будет с тобой, какие муки тебя ждут? Зачем ты приходил — только ли для того, чтобы убить бекаба?»

Не раз и не два сердце Дихинь обожгло радостным трепетом: быть может, он приходил, чтобы заодно забрать ее? «Нет, — отвечала она самой себе. — Откуда ему знать, где я сейчас? И даже если бы он знал… Теперь он знает и другое — кто я такая, ведь предатель рассказал ему все, как и мне. Он жаждет мести, он живет ею… а я — дочь его врагов. Скорее он пожелал бы убить меня, а не спасти».

Порой в голову Дихинь приходила мысль еще более страшная: что, если он приказал поджечь дворец бекаба для того, чтобы она погибла в дыму и пламени? «Да, он мог так поступить, что ему жизни других рабынь и слуг? Но даже если это правда…»

Даже если это правда, она по-прежнему не находила в своей душе ни капли ненависти к нему.

«Если бы я его ненавидела, меня бы радовало то, что он схвачен и обречен на страшную смерть. Если бы я была равнодушна, я бы сейчас не думала о нем дни и ночи напролет. И не мечтала бы увидеть его в последний раз — даже если он отвернется и проклянет меня…»

«Если ты умрешь, я тоже умру», — сказала она ему когда-то, хотя имела в виду совершенно иное. «Неужели по воле Всемогущего нам порой дано видеть будущее? Невольно я угадала свое. Так и будет: лишь только он испустит последний вздох, я уйду за ним, быть может, не сразу, но уйду — как ушла жена бекаба после гибели сына…»

Среди таких дум Дихинь вскочила, готовая отхлестать сама себя по щекам. «Довольно. Чем поможет и тебе, и ему твое нытье? Хватит жалеть себя — пора действовать. Ты уже успела немного узнать бекаба, так подумай: что могло бы отвлечь его?»

Объятая сотней мыслей, Дихинь забегала туда-сюда по маленькой комнате. Да, отвлечь, затянуть время, и, быть может, отыщется способ спасти Тавира — или хотя бы дать ему оправиться от ран. «Нет, это было бы слишком долго… да еще в здешней темнице… О Макутха, если все, что говорят, — правда…»

Дихинь застыла посреди комнаты, обхватила себя руками, словно ее до костей пробрало холодом. Невольно в памяти всплыла болтовня служанок, когда они с упоением пересказывали друг другу, как бекаб велел наказать пленника в ночь пожара. «Сотня плетей, целая сотня! Это же, почитай, насмерть! Всю кожу содрали, мясо рассекли до самых костей! А проклятый пират хоть бы раз голос подал — потому повелитель и разгневался. Мне Джала-огыш рассказывал, он сам видел! А темницы здешние — как каменные гробы, там гниют заживо среди червей. Видно, крепко любил повелитель Сурану-билак…»

Снаружи послышались знакомые торопливые шаги, и Дихинь вновь замерла, но уже не от страха. Теперь думы ее помчались в другую сторону: всемогущий Макутха услышал ее мольбы и положил на сердце верное решение.

Когда в комнату вошел запыхавшийся Кетеп-огыш, нагруженный склянками и кувшинчиками благовоний, Дихинь сидела на постели, слегка улыбаясь, и задумчиво смотрела на него.

* * *

Любимый окутал меня лучами жаркого солнца.

Любимый слетел ко мне голосом ветра с моря.

О, этот жар силен, но не жесток, а сладок!

О, этот ветер легок, но влечет меня вдаль!

Цветок не тоскует о саде, о благоухании роз.

Солнце ласкает его, и ветер несет в золотые просторы...

Руки любимого — ветер, голос — как шепот прибоя,

Взор его — солнце, губы — как лепестки в ясный полдень.

Ветер, неси меня, солнце — ласкай, тебе я покорна.

В сердце моем ты расцвел, любовь моя — розовый сад...

Дихинь не допела: бекаб, как всегда, сгреб ее в охапку, жадно, почти грубо, только брякнула гулко на ковре лютня. Бекаб зарылся лицом в волосы Дихинь, распущенные, благоухающие розовым маслом, руки его не находили покоя, словно он безумно жаждал утолить распаленную страсть — и столь же безумно-исступленно сдерживал себя из последних сил.

— Ты одна — моя отрада в эти дни… — шептал бекаб прерывисто. — Один твой вид, твой голос, твое пение, легкое прикосновение дают мне больше, чем самые жаркие ласки других… Ты будешь любить меня?

Дихинь чуть отстранилась, смело улыбнулась, глядя в глаза бекабу.

— Повелитель так устал, — произнесла она, проведя пальцами по его волосам, редеющим на висках. — Как сказал поэт-мудрец, «чело воина украшено рубцами, чело любовника — кудрями, но всех прекраснее чело умудренного мужа, чьи битвы и красота — в его думах, речах и делах…»

С этими словами Дихинь взяла со столика чашу вина и подала бекабу. Он с радостью отхлебнул, словно вкушал небесный нектар, затем поднес чашу к ее губам — в том месте, где сам пил. Когда он отщипнул пару виноградин, Дихинь перехватила одну губами из его руки, вторую же отняла и игриво сунула ему в рот.

— Ты хмельнее вина и слаще самых спелых плодов… — вновь зашептал бекаб, прижимая ее к груди.

— Слова моего господина — радость для моего сердца… — выдохнула Дихинь. — Когда его нет рядом, я тоскую, дни мои и ночи долги. Когда же срок настанет и мой возлюбленный господин призовет меня, я приду к нему…

Пальцы бекаба ласкали ее шею, второй же рукой он сжал ее ладонь и положил себе на грудь. Со смехом Дихинь вырвалась и, подхватив бубен, закружилась в самой горячей пляске. Волосы ее разлетались, точно струи фонтана, она улыбалась и поглядывала на бекаба — а он сидел, точно зачарованный, приоткрыв в восторге рот и сжав руки у груди. И хотя горло Дихинь порой сжималось от подступающих слез, сквозь которые ей виделся совсем другой человек, израненный почти до смерти, страдающий телом и душой там, под толщей каменной кладки, она по-прежнему смеялась и дразнила бекаба каждым своим движением, каждым перезвоном украшений и бубенцов на поясе.

На этот раз Дихинь успела заметить, как он кинулся вновь схватить ее в объятия, и легко ускользнула, бубен ее отлетел в угол. Подбросив в жаровню душистой смолы, Дихинь вернулась к бекабу и придвинула к нему поднос со сладостями, на которые он едва взглянул.

— Ты знаешь «танец осы»? — спросил бекаб, сжимая руки Дихинь и устремив жадный взор за шитый жемчугом ворот ее платья, чуть распахнувшийся от страстной пляски.

— Знаю, повелитель, — улыбнулась Дихинь и медленно застегнула ворот, — и спляшу его для тебя в тот день, когда минует мой срок. В доме моего прежнего хозяина говорили, что я пляшу его лучше всех… но тебе судить. Только мне понадобится музыкант. Мой евнух отлично справится — если мой господин пожелает…

Бекаб привлек Дихинь к себе, крепко, но без недавней жгучей страсти, затем взял за плечи и оглядел, словно видел впервые.

— Твой прежний хозяин… — задумчиво повторил он. — О да, Рининах отлично потрудился, когда растил тебя и приумножал дары Всемогущего, которыми ты столь щедро наделена. Я непременно вознагражу его.

Дихинь содрогнулась: бекаб сам завел разговор, к которому она не знала, как подойти. Медленно выдохнув, она ответила с поклоном:

— О да, он заслуживает награды — за мое воспитание. — Дихинь умолкла на миг и осторожно продолжила: — Правда, прочие деяния его не столь хороши. Я слышала, еще там, на Буле, сама или от слуг и служанок, что господин Рининах не всегда лестно отзывался о своем повелителе, бекабе Валифа, о его силе и могуществе. Не раз он говорил, что давно очистил бы все окрестные воды от пиратов, тогда как ты — не прогневайся, мой господин, я только повторяю то, что слышала, — ты лишь напрасно гоняешься за ними столько лет…

Бекаб разжал руки и выпрямился.

— Рининах правда так говорил?

Дихинь поклонилась, глядя из-под ресниц на лицо бекаба. Брови его грозно сошлись, взор потемнел, хотя он тут же рассмеялся и махнул рукой.

— Много ли стоят его слова, — сказал бекаб. — Похваляться может кто угодно, даже глупые мальчишки. Я же исполнил свой долг перед Восвой, перед Валифом и перед собой — я захватил Гьярихана. Скоро за ним последуют другие.

При упоминании этого имени Дихинь с трудом подавила дрожь, но подхватила:

— Да, мой господин, ты захватил. — Она подчеркнула «ты». — Но сам Рининах много ли помог тебе в этом? Разве не выгодно ему, удабу, ослабление твоей власти и мощи Валифа? Быть может, он рассчитывал, что твоя борьба с Гьяриханом сгубит вас обоих, и ему останется лишь воспользоваться плодами твоей победы.

Пока Дихинь говорила, она не сводила глаз с бекаба. Он же слушал молча, не перебивая, и хмурился еще сильнее. Решив, что пора настала, она нанесла последний удар.

— Разве это зовется верностью, о повелитель? — сказала она. — А тот, кто неверен в мыслях и словах, может сделаться неверным на деле. Может даже подослать к тебе своих людей…

Бекаб вскочил, бледный, с перекошенным ртом.

— Кого подослать? — вскричал он почти с гневом. — Что ты болтаешь, женщина?

Дихинь попятилась, мысленно же улыбнулась. «О Макутха, я угодила в цель — он правда напуган! Неудивительно: после всего, что случилось, он станет видеть угрозу во всем. Он приходит ко мне, чтобы забыться, — а я бью его так же, как прочие. И буду бить, лишь бы только…»

— Я сама не понимаю, мой господин. — Дихинь изящно поклонилась, отбросила волосы за спину и заметила, что он невольно залюбовался ее движением. — Будет лучше спросить евнуха по имени Кетеп-огыш, он приставлен ко мне. Когда я впервые очутилась в твоем саду радости, о повелитель, Кетеп вел со мной странные разговоры — будто бы я должна что-то передать ему.

Морщины на лбу бекаба чуть разгладились.

— Это правда?

Дихинь поклонилась еще ниже.

— Вели спросить евнуха, господин, и узнаешь сам. Твои очи мудры и видят многое, что скрыто от глаз прочих. Всемогущий даровал тебе умение отличить изменника от невинного.

— Стража! — Бекаб решительно шагнул к двери и распахнул ее. — Стража!

Едва явилась стража — два темнокожих крепких евнуха, не столь тучных, как большинство их, бекаб приказал доставить к нему служителя гарема по имени Кетеп-огыш. Долго искать его не пришлось: он нашелся в покое, отведенном под баню. Когда же его привели и бросили на колени перед бекабом, стоящая здесь же Дихинь, глядя на него, подумала: «Любой бы сразу понял, что твоя совесть нечиста. Значит, и бекаб понял».

Кетеп в самом деле был сам не свой: серый от страха, с дрожащими губами, он колыхался всем телом, точно полный бурдюк, взгляд его бегал от бекаба к Дихинь и обратно. Когда же бекаб заговорил с ним, он сперва подался назад, потом неловко попытался облобызать туфли своего повелителя.

Бекаб отступил, не тая презрения.

— Говори правду, Кетеп, — приказал он. — Что за дела ты ведешь с Рининахом, удабом Буле и моим подданным? Приказывал он тебе что-либо? Или ты передавал ему некие сведения обо мне и моих делах?

— Помилуй, повелитель… — Кетеп скорчился на полу, трясясь всем телом. — Я невиновен… Я ничего не знаю и ничем не…

— Но как же послание в золотой ракушке? — осмелилась вмешаться Дихинь, моля всею душой Макутху, чтобы ее чары оказались сильнее гнева бекаба. — Разве не ты говорил мне о нем, когда я…

— Послание? — Бекаб обернулся к ней, но без гнева. — Что за послание?

— Когда Шители-парах вез меня к тебе, повелитель, мне на шею надели украшение в виде большой ракушки. Когда же пираты похитили меня, они отыскали в ней тайное послание, написанное непонятными знаками. Пираты даже приняли меня за шпионку и мучили, чтобы узнать, о чем говорится в письме, но я ничего не знала, мне было нечего сказать. Когда же я очутилась в твоем гареме, Кетеп-огыш странно смотрел на меня и наконец спросил о ракушке с посланием от господина Рининаха…

— Нет! — завопил Кетеп во все горло. — Нет, о повелитель, о милосердная десница султана, это неправда! Я предан тебе, о светоч Валифа, предан всей душой! Эта женщина лжет, она клевещет на меня…

— Зачем? — негромко спросил бекаб, так, словно за его спокойствием таился лютый гнев. — Зачем ей лгать и губить тебя?

— Не знаю… — Кетеп с мольбой взглянул на бекаба, потом на Дихинь, и глаза его вспыхнули. — Ты тоже говорила мне кое-что! Дарила украшения — алмазную заколку, серьги…

— Так вот куда они подевались! — вскричала Дихинь, сжав кулаки, словно возмущенная. — А я-то их ищу! Значит, ты не только изменник, но и вор!

Сердце Дихинь дрожало в груди, ладони взмокли, по спине градом катился пот. Как ни было ей жаль беднягу Кетепа — он был расторопен и заботлив, — его жизнь не могла равняться с жизнью Тавира. «Да и поделом изменникам и заговорщикам! — прибавила она мысленно. — Будь ему выгодно погубить меня, он бы сделал это, не колеблясь, несмотря на все свои клятвы и на мои подарки».

Бекаб все это время молчал, словно поглощенный тяжкими раздумьями. Вновь и вновь он переводил взгляд с Кетепа на Дихинь, и она с облегчением поняла, что он верит ей, а не евнуху. «Ты недолго будешь запираться, — подумала она. — Достаточно пригрозить пытками, и ты во всем сознаешься. Не все таковы, как…»

— Стража, — приказал наконец бекаб, — увести его в застенок и допросить. Я сам желаю видеть и слышать это. Взять его!

— Пощади, о повелитель… о милосердное сердце Валифа… — В ужасе Кетеп вырвался из рук стражи и вцепился в колени бекаба. — Я все расскажу, все, только не вели мучить меня…

Черные глаза Кетепа блестели, по лицу текли слезы. Бекаб оттолкнул его и вновь сделал знак стражникам, которые подхватили Кетепа под руки и подняли. Когда все они уходили, Дихинь глядела им вслед, и душа ее разрывалась — между невольной жалостью и отчаянной надеждой на то, что хитрость принесет нужные плоды.

«Если он сразу расскажет все, с ним не будут слишком суровы, — говорила себе Дихинь, а потом жестко прищурилась, осененная новой мыслью: — Ах, как бы мне отыскать верный способ погубить истинного предателя — Гарешха!»

* * *

Евнух рассказал все: о честолюбивых замыслах Рининаха, о послании, отнюдь не первом, как понял Ширбалаз. Среди прочего Кетеп упомянул еще об одном поручении Рининаха — тайно подливать в пищу всем женщинам в гареме особое зелье, которое не давало бы им зачать и родить. «Совершенно безвредное, о повелитель, — лепетал на допросе перепуганный Кетеп, косясь на палачей и их орудия. — К тому же прошло чуть больше года. Как только твои женщины перестанут принимать его, они вновь смогут одарить тебя крепкими и здоровыми сыновьями…» И возмущенный было Ширбалаз слегка остыл: если изменник не солгал, вреда вправду быть не должно.

О содержании тайного послания Кетеп не знал ничего и не мог знать, лишь вновь и вновь молил о милосердии. Подумав, бекаб велел пока заключить его в темницу, с казнью же повременить — евнух пригодится живым, как свидетель, когда вместе с ним в застенке окажется его изменник-хозяин.

«Как он мог предать меня? — вопрошал мысленно Ширбалаз, возвращаясь из подземелья в нынешние свои покои, весьма убогие по сравнению с прежними. — Или всему виной его лихое прошлое, и он решил взять силой или хитростью то, на что не хватит ни золота, ни ума? Мой Раваж пал, других сыновей у меня нет, и он понадеялся занять мое место. Но что он затевал — и что он поручал евнуху в своем послании? Быть может, пока я размышляю и гадаю, заговор действует…»

Думал он и о Дихинь, женщине, которая сумела увидеть то, что почти два года таилось в его дворце, полном преданных и зорких шпионов. Воистину Всемогущий щедро одарил его: путаница странных случайностей преподнесла ему победу над злейшим врагом и женщину, не только прекрасную и желанную, но и умную. «Она могла бы…» — подумал Ширбалаз — и тотчас оборвал себя. Как ни сладостны были эти мысли, сейчас не время предаваться им.

Собравшиеся в покоях советники уже знали о случившемся и обсуждали новости на все лады, когда вошел Ширбалаз. Они с поклонами вскочили и принялись возмущаться неверностью Рининаха, но бекаб знаком оборвал их.

— Довольно, — сказал он, — наши слова и проклятья не станут для изменника подлинной карой. Он должен поплатиться за свое предательство, но совладать с ним не так просто. Убивать его нельзя, он нужен живым, чтобы свести его со шпионом и заставить их обличить друг друга. Надо захватить его быстро и тихо, пока он ни о чем не догадался. Кто, по-вашему, справится с подобным поручением?

Советники молчали, словно размышляя, или тихо перешептывались по обыкновению. Несмотря на прохладу едва обжитых каменных покоев, духота сделалась невыносимой, и Ширбалаз сердито покосился на двух рабов, которые вяло шевелили опахалами из павлиньих перьев. Наконец, заговорил Сайгун.

— Да простит меня повелитель, но в порту Валифа нет теперь ни одного корабля, который мог бы отправиться на Буле. Недавно посланные воины во главе с Киримадом так и не вернулись, и сам Всемогущий не скажет, живы они или нет. Раз жив нечестивый Гьярихан, значит они или не встретились, или…

— Ходят слухи, — прибавил Касаши, — что к берегу маленького острова Озо прибило останки корабля, чья палуба усыпана, а рея увешана гниющими трупами. Один же труп приколочен гвоздями к мачте, и сделано это было, разумеется, когда несчастный был еще жив…

— Меня не тревожат слухи, — бросил Ширбалаз. — Меня тревожит изменник, который готовил заговор против меня — и который может ускользнуть от правосудия в любой миг. Вы говорите, что в нашем порту нет кораблей? Это неправда, один есть. Сегодня поутру мне доложили, что перебежчик Гарешх вернулся в Валиф.

Касаши метнул острый взгляд в сторону Сайгуна.

— Так и есть, о надежда Валифа, — поклонился Касаши. — Гарешх вернулся. Мне говорили, он весьма доволен тем, что Гьярихан в плену, и недоволен тем, что сам не смог поучаствовать…

— Я дам ему такую возможность, — перебил Ширбалаз, — если больше некому. Изменник и заговорщик ничем не лучше гнусного пирата. Велите послать за Гарешхом, и пусть явится скорее.

Один из юных рабов тотчас выбежал из комнаты и вскоре вернулся: как оказалось, Гарешх сам явился в Арсабу и просил у бекаба дозволения предстать перед ним.

— Пусть войдет, — сказал Ширбалаз, но велел на всякий случай позвать стражу.

Вошел Гарешх — усталый, нечесаный, с запавшими глазами, словно он не спал несколько дней. Его подвижное лицо подергивалось, выдавая плохо скрытое волнение, руки теребили то пояс, то рукоять сабли, которую ему милостиво оставили. Подойдя к помосту, где восседал бекаб с советниками, Гарешх поклонился и застыл молча.

Ширбалаз решил не заставлять его ждать долго — слишком уж спешным было дело.

— Итак, ты не уследил за ним, — сказал он. — И не предупредил нас вовремя. Ты сам видишь, чего это стоило мне и всему Валифу. Или ты решил…

— Нет, повелитель! — По лицу Гарешха вновь пробежала судорога. — Я… Я не знаю, почему мы не заметили корабля Гьярихана, ведь он не мог знать, куда и зачем я отправился. Поверь, я ничего не замышлял и если повинен перед тобой, то лишь в небрежности. Прикажи, и я искуплю свою вину где угодно… Я могу указать твоим людям путь к убежищу Гьярихана…

Гарешх осекся, видимо, сообразив, что напрасно завел этот разговор: даже достань в Валифе воинов, им было бы не на чем отправиться на поиски пиратов. Ширбалаз пристально поглядел на него.

— Успеется, — сказал он. — Пока у меня есть для тебя иное задание. Я пригрел на груди змею, и она попыталась укусить меня. Вот мой приказ тебе: раздави эту гадину, но голову не трогай. Я говорю об удабе Буле, Рининахе.

Лишь только прозвучало имя Рининаха, глаза Гарешха сверкнули, и в бороде мелькнула плохо скрытая улыбка. Однако с ответом он помедлил.

— Я исполню твою волю, повелитель, — коротко поклонился он, — хотя это будет нелегко. Буле хорошо защищен, и людей у Рининаха довольно… как я слышал. Но меня не пугают опасности. Клянусь, я доставлю изменника живым, если такова твоя воля.

— Верно, — кивнул Ширбалаз. — Не вздумайте переусердствовать и не давайте волю жестокости. Изменник должен ответить на некоторые вопросы, прежде чем умрет. — Он повернулся к советникам. — Тогда повременим казнить Гьярихана. Дождемся возвращения Гарешха и тогда предадим смерти сразу двух преступников — пирата и предателя. Тем радостнее будет зрелище для нашего народа, который немало пострадал от нападений одного и от происков другого.

— Да будет твоя воля, о светоч Валифа, — поклонился Сайгун и посмотрел на Гарешха. — Если так, ему стоит отплыть сегодня же.

— Если ты приказываешь, повелитель, — Гарешх поглядел прямо в глаза Ширбалазу — не то с вызовом, не то с бравадой, — я отправлюсь сегодня. Прежде чем истечет срок твоей новой рабыни, изменник Рининах будет в Валифе.

Каждое легкое движение, каждая судорога сведенных мышц отдавалась жгучей болью во всем теле. Раны от плетей подсохли и теперь трескались, точно земля под палящим солнцем, стоило лишь шевельнуться. Боевые раны, пускай неглубокие, горели огнем — их было слишком много. Тьма, холод и жажда сводили с ума.

Подземная темница Арсабы сама по себе могла послужить отменным орудием пытки без всяких застенков и палачей. Каменный мешок четырех локтей в высоту, двух в длину и в ширину — ни лечь, ни выпрямиться во весь рост. Приходилось либо сидеть на корточках, либо подбирать ноги под себя, насколько позволяли цепи, и раненые, напряженные мышцы долго не выдерживали. Судороги и зуд терзали тело так, что невыносимо хотелось разбить себе голову о стену, лишь бы это прекратилось. Но даже они плохо заглушали боль душевную.

Скрипнула дверь, гулко застучали по каменным ступеням подбитые гвоздями сапоги — стражник. Следом раздался голос, все такой же насмешливый:

— Эй, ты, там! Еще не сдох? Скучаешь?

Тусклый огонек масляного светильника казался ярким, точно полуденное солнце в открытом море. Словно наяву, повеяло свежим ветром, шумно плеснули паруса, заскрипели мощные весла, ударили в борта волны… Наваждение развеяли шаги и голос стражника.

— Присмирел? — Огонек приблизился к решетке темничной двери величиной в квадратный локоть, отразился в прищуренных черных глазах насмешника. — Вот и славно, будешь знать великодушие валифского владыки. Погляди, как роскошно он велел тебя кормить — чуть ли не со своего стола. Даже мы, воины, так не едим. А ну, благодари! Скажи: «Слава бекабу Валифа, щедрому и справедливому!»

Ответа стражник не дождался — как всегда. Скрипнув зубами с досады, он выругался и швырнул кусок хлеба в отверстие решетки так, чтобы тот упал на пол, — и вновь его постигла неудача. Как ни хотелось ему бросить так же глиняную плошку с водой, он не стал: должно быть, помнил приказ бекаба.

— Жри, пока дают, собака! — хохотнул стражник напоследок. — Скоро тебе будет не до еды и не до прочих удовольствий. Зато весь Валиф вдоволь позабавится. Недавно твоим проклятым именем пугали сопливую ребятню — а теперь над тобой будут смеяться все, до последнего нищего бродяги!

Стражник ушел, так и не получив ответа. Огонек светильника и стук подкованных подошв медленно таяли в гулкой, низкой, смрадной темноте, что обступала со всех сторон. Лишь тогда Тавир заставил себя есть и пить: ему нужны были силы, не только телесные. «Сдаться и умереть проще всего. Жить и бороться — труднее».

Сколько прошло времени, Тавир не знал — свет не проникал в подземелье, а стражники приходили по-разному. Сперва их насмешки ранили его не хуже плетей, и он отражал их прежним своим щитом — молчанием. Но удары достигали цели. Истерзанная душа мучилась день и ночь, и спасения от этой боли не было.

Вновь и вновь переживал Тавир свое поражение и свой позор — впервые в жизни. Вновь и вновь уязвлял его знакомый голос: «Посмотри, как гнусны твои давние враги — нет, не Ширбалаз. Это они его руками обрекли тебя на плен, на муки и унижение — тебя, Гьярихана, чье имя наводило ужас на все южное побережье, о чьей удаче не смолкали разговоры и даже песни. Сами небеса позавидовали тебе — и нанесли подлый удар в спину, когда ты готовился, как всегда, встретить беду грудью».

Эти думы не оставляли его ни на миг, пока он не ощутил, что не в силах больше думать ни о чем другом. «Ты более велик, чем любой другой человек, рожденный смертным, — и ты ничтожнее крохотной песчинки. Вокруг тебя вращается этот мир — и он же давит тебя. Твоя воля должна быть в нем законом — а ты сейчас не в силах даже вытянуть руки. Это месть небес, ибо они видят в тебе угрозу…»

И мир застила тьма — тьма, что черней темниц, прочнее камня, тяжелее оков, сильнее телесной боли. И он готов был навсегда отдаться этой тьме, раствориться в ней, затеряться и забыться навеки, но нечто держало его крепче стен и цепей. Крохотные искорки, блуждающие во мраке. Люди, что шли и гибли обок с ним. Женщина, ради которой он пришел сюда.

И тьма отступила. Она не собиралась уходить легко, не собиралась сдаваться. Зато он теперь знал, чем ее гнать.

Битва, которую он выдержал в тот час, могла бы сравниться с недавней бойней во дворце бекаба — но на сей раз он одержал победу. И лишь только враг, которого он много лет мнил другом и отражением себя самого, отступил, посрамленный, Тавир отыскал простой ответ на все свои вопросы.

«Я один виноват во всем…»

Он вел своих людей, одержимый местью. Он шел за Дихинь, думая о своих желаниях, а не о ее. Теперь его люди мертвы, не считая тех немногих, кому удалось уйти с Вазешем. А она… Она никогда не узнает, зачем он приходил на самом деле.

«Я пришел ради тебя и умру за тебя, — говорил он мысленно, стискивая онемевшими пальцами холодные прутья решетки. — Это лучше, чем умереть, захлебываясь в собственной злобе. Но ты ничего не узнаешь, никогда… Что сказал тебе этот мерзавец, когда увез тебя с Бекеля, — только ли правду? И что сделала с тобой эта правда? Быть может, теперь ты ненавидишь меня и считаешь врагом — как я счел тебя недавно. Быть может, теперь ты счастлива быть рабыней Ширбалаза — и возрадуешься, когда узнаешь о моей смерти».

В таких думах Тавир порой сожалел, что удержался на грани безумия. Но пока душа его терзалась болью, он был жив — и готовился к последнему своему бою. На побег он не надеялся: из такой темницы и с такими ранами не сбежать без помощи, пускай стражу можно перечесть по пальцам одной руки. Оставалось терпеть — и ждать неизбежного.

Тавир помнил слова Ширбалаза, сказанные в ту ночь, и не сомневался в своей участи, как и в изобретательности врага. Одно его удивляло: почему тянут, почему не казнят? А порой удивляло то, что он вообще еще может удивляться.

Он не знал, сколько прошло часов или дней, когда вновь различил на ступенях шаги. Привычная тишина неохотно уступала им, и Тавир понял: чего-то не хватает. Тяжелая от дум и боли голова не желала мыслить ясно, и он не сразу догадался, чего именно. Не хватало гулкого клацанья подкованных сапог.

Шаги были легкими, не похожими на мужские. Огонек светильника всколыхнул тьму, выхватил мягкий блеск шелка и золотых украшений, высокую грудь и стройный стан. Сердце Тавира затрепетало, дыхание замерло, и все тело обожгло горячим потом, несмотря на темничный холод. С пересохших губ, что не произнесли здесь, в темнице, ни единого слова, едва не сорвалось заветное имя, слаще горных ручьев Эмесса и черных вин Матумайна. Но не сорвалось, ибо из-под шелковой накидки мелькнули черные косы, перевитые жемчужными нитями.

Женщина была незнакома: светильник в ее руке бросал золотистые отблески на ее красивое лицо и роскошный наряд — судя по нему, она была наложницей из гарема Ширбалаза. Движения ее наполняло томное изящество, а летящие шаги и влажно блестящие глаза заставляли вспоминать о диких пустынных газелях. Полные темно-алые губы, словно созданные для телесной услады, были плотно сжаты.

Молча Тавир смотрел на нее, не зная, что думать. Она же подошла к двери его темницы и приникла к самой решетке, словно не страшилась ни холода, ни смрада. Светильник она держала так, чтобы свет падал на них обоих.

Тавир невольно зажмурился и поднял было руку к глазам, но она тут же упала под лязг цепей. Губы женщины дрогнули, и она заговорила, словно устала ждать, когда заговорит он сам.

— Я Дзинада, — произнесла она тем страстным грудным голосом, которым небо часто наделяет женщин, чтобы они легче сводили мужчин с ума и губили. У той, что давно мертва, был похожий голос.

Тавир молчал, по-прежнему не понимая, зачем эта женщина явилась сюда — и как явилась. Хотя это неудивительно: Арсаба — не дворец и не гарем, здесь легче ускользнуть от взора старух и евнухов или попросту подкупить их, как и стражу.

— Я видела тебя той ночью, — продолжила женщина. — Я была с бекабом, когда ты ворвался в его покои, и с тех пор думаю лишь о тебе. Много ли стоят все бекабы и султаны Матумайна рядом с таким воином, как ты, Гьярихан! Кто из мужчин мог бы совершить подобное?

«Да, проиграть бой, попасть в плен, подставить спину под плети, точно раб на весле, и теперь сидеть в цепях, скорчившись в вонючем каменном гробу, и ожидать казни», — подал голос недавно отступивший враг, когда-то бывший другом. Пока Тавир отражал этот удар и заодно вспоминал, что в самом деле видел тогда на постели бекаба черноволосую рабыню, Дзинада заговорила вновь.

— Тебе нет равных, — вторила она голосу друга-врага. — На всем побережье, во всем мире не нашлось бы мужчины, который посмел бы выйти один против сотни, который один зарубил бы десятки врагов! — Глаза ее сверкали почти кровожадным восторгом. — Чья сила, чья храбрость подобны твоей? Твой взор извергает пламя и пронзает сердца, твои руки несут смерть мужчинам и блаженство — женщинам. Ты прекрасен, Гьярихан…

При этих словах Тавир хрипло рассмеялся, не узнавая собственного голоса: воистину, назвать его прекрасным, особенно теперь, после кровавой битвы и темничного заключения, могла бы только глупая баба — впрочем, не без тайного умысла, как водится у них, женщин.

Дзинада подалась ближе, ухватилась тонкими пальцами за решетку, словно не боялась испортить свои длинные, крашеные, точно окровавленные, ногти.

— Не смейся! — порывисто выдохнула она. — Сердце мое разорвется, если ты умрешь. А жив ты до сих пор лишь потому, что Ширбалаз изобретает для тебя казнь, самую долгую, жестокую и мучительную. Но я не допущу, чтобы ты погиб. Я хочу спасти тебя, я помогу тебе выбраться… И мы убежим отсюда вместе!

Как ни сдерживал себя Тавир, слова женщины заставили его встрепенуться, невыносимая жажда жизни захлестнула его, разбивая в прах все думы, боль и гордость. Но стоило ей произнести: «Убежим вместе» — и его словно окатило ледяной водой.

— Вместе? — произнес он, голос по-прежнему не слушался и отдавался в ушах и в голове лязгом ржавых цепей. — Зачем ты мне?

— Зачем? — Она вытаращила глаза, открыла рот, словно изумилась до глубины души. — Как зачем?

Она развела руки, так, чтобы вырез платья сполз ниже, выгнула спину, томно повернула голову. Рука ее скользнула между прутьями решетки, отыскивая ладонь Тавира. Он резко отстранился, насколько позволяла крохотная темница.

— Ты…

«Ты не нужна мне», — едва не сказал он, удивляясь себе в который раз. Любой из его товарищей, окажись он на его месте, ухватился бы за эту девку руками и ногами: воспользоваться помощью, сбежать, а ее потом в море, если вправду не нужна. Тавир же подумал о другом: она из гарема Ширбалаза — значит, могла видеть или слышать…

— Ты смогла прийти сюда, минуя стражу, — сказал он. — Ты из гарема бекаба. Так скажи: не видела ли ты среди других рабынь белокурую женщину с острова Буле…

Тавир не договорил: Дзинада зашипела, точно разъяренная кошка, лицо ее исказилось дикой злобой.

— Так ты за ней приходил! — выкрикнула она, кривясь и потрясая кулаками, так, что чуть не выронила светильник.

Вихрем она сорвалась с места и бросилась вверх по каменной лестнице, едва не потеряв на бегу накидку; гулкое темничное эхо донесло злобное бормотание: «Изведу! Изведу!» Еще миг — и огонек светильника растаял во тьме, и вслед за ним — удушливо-сладкое благоухание, казавшееся Тавиру противнее, чем окружающий его смрад нечистот.

В отчаянии и бессильной ярости он откинулся к холодной сырой стене, позабыв о ранах, цепях и боли, и лишь безмолвно клял себя за то, что сказал лишнее. Даже тревога за судьбу Дихинь отступила, и тупым клином терзала голову мысль: «Будьте вы прокляты — весь ваш род лживых, подлых, алчных, дурных, похотливых баб!»

* * *

Узким, вытертым каменным переходом Ширбалаз летел со всех ног, словно влюбленный юноша — на первое свидание. Позабыв о врагах, изменах и заговорах, о пожарах и беспорядках, он летел, и душа его пела в предвкушении долгожданного блаженства.

Сегодня прекрасная Дихинь готовилась встретить его так, как подобает наложнице встречать повелителя.

О том, что постыдная тягость от насильника счастливо миновала ее, Ширбалаз узнал еще несколько дней назад. Сегодня же утром новый евнух, приставленный к Дихинь вместо Кетепа, Хайярлан, известил, что рабыня очистилась телом и готова принять господина. День показался бекабу долгим, словно тяжкая болезнь, — казалось, ему было легче ждать месяц, чем эти последние несколько часов. Но они истекли, и настал вечер, что сулил несказанную радость плоти и душе.

Ширбалаз едва кивнул на поклоны стражи и старух-служанок, что встретили его. Узкий каменный коридор, почти голый, не считая пестрой ковровой дорожки на полу, показался ему усыпанной цветами тропой в благоуханном саду. Хайярлана не было: видимо, он закончил свои дела, и Дихинь отослала его. Дрожащей от нетерпения рукой, не сдерживая сердечного трепета, Ширбалаз сам откинул завесу и отворил дверь.

Дихинь лежала на полу у самой кровати, цепляясь за нее скрюченными пальцами, словно она пыталась подползти и взобраться, но не смогла. С воплем Ширбалаз кинулся к ней, схватил, перевернул: лицо ее было бледно в зелень и блестело от холодного пота, шею и губы свело судорогой.

— Что? — прошептал он и, не дождавшись ответа, почти закричал: — Что с тобой?

— Яд, о повелитель… — выдохнула Дихинь, тяжело сглотнув. — Я чувствую…

Ширбалаз похолодел.

— Яд? — повторил он. — Откуда он мог взяться? Кто отравил тебя?

— Не знаю, мой господин… — Дихинь слабо качнула головой и указала на столик — рука тяжело упала обратно. — Там… Вода… Вкус показался мне странным… Я понимаю в лекарском деле, поэтому…

— Сюда! — закричал Ширбалаз во весь голос, пока укладывал Дихинь на постель. — Хайярлан! Лекаря, сейчас же!

Прибежали старухи и Хайярлан с подвешенным у пояса рожком из горлянки. При виде больной госпожи евнух сам побледнел и попятился, но Ширбалаз едва взглянул на него. Если он виновен, наказание не минует его. А пока важно другое.

Темнокожий лекарь Келих прибежал быстро. Пока он осматривал Дихинь, Ширбалаз не сводил с них взора, сжимая руки так, что перстни впились в кожу. Время вновь поползло, будто растянулось или вообще застыло, когда Келих наконец выпрямился.

— Да, о повелитель, это яд. По счастью, женщина приняла его немного, поэтому я ручаюсь за ее жизнь и здоровье.

Ширбалаз вновь посмотрел на лекаря, на бледную Дихинь, которая, собрав силы, улыбнулась и протянула к нему руку с проступившими на ней тонкими жилками.

— Она сказала, что ощутила нечто странное в воде…

— Где эта вода? Унесли?

Лекарь посмотрел на Дихинь, и та указала на столик: там, среди блюд с фруктами и прочими лакомствами стояли по обычаю два кувшина — с вином и водой. Келих взял последний, обмакнул в него палец и лизнул, брови его тотчас сдвинулись. Он вынул из своего мешка некую склянку, капнул из нее в кувшин — и вода вмиг окрасилась густым сине-зеленым.

— Женщина не ошиблась, о повелитель, — сурово сказал Келих. — Это правда яд, причем страшный: прими она чуть больше, ее бы не спас сам Всемогущий. Значит, ты говоришь, что почувствовала в воде что-то странное?

— Да, господин, — ответила Дихинь. — После купания мне очень захотелось пить, и я не сразу заметила этот вкус… Но как только заметила, не стала больше пить. Потом Хайярлан помог мне нарядиться, и я отослала его — напрасно. И тогда мне стало дурно, и я даже не смогла позвать на помощь…

Ширбалаз слушал, смотрел на ее лицо, все еще бледное, хотя уже без прежнего жуткого зеленоватого отлива, и молча скрежетал зубами, уверяя себя, что от гнева. На самом же деле его пронзила новая мысль, которая заставила его заледенеть, точно в подземелье.

«Яд предназначался мне! Отравитель знал, что я приду к ней сегодня… Но случилось так, что вместо меня пострадала она!» Следом на ум пришел изменник Рининах с его заговором и шпион Кетеп — один ли он здесь? Кто еще мог, желая его смерти, всыпать яд в кувшин рабыни?

«Сегодня же велю допросить его, — сказал себе Ширбалаз. — Если будет нужно, велю пытать, и тогда он откроет мне все, в том числе имена своих сообщников. А пока…»

— Ты ручаешься мне, Келих, что она выживет и будет способна зачать и родить? — спросил Ширбалаз.

— Да, мой повелитель, — поклонился лекарь. — Ни жизни ее, ни будущему деторождению ничто не грозит. Но слабость от яда пройдет нескоро, и придется подождать несколько дней, прежде чем она сможет разделить с тобой ложе. Сейчас тебе не будет от нее радости.

Эти слова заставили Ширбалаза помрачнеть. «О Всемогущий, будто все против нас — будто чья-то злая воля не подпускает меня к этой женщине! Отравитель и прежде знал, что я бываю у нее, — так отчего подсыпал яд именно сегодня, когда я готовился познать ее любовь? Сделай он это раньше, она бы уже поправилась — и от женского своего недуга, и от яда. И подарила бы мне ночь великого счастья — и, быть может, сына…»

В таких размышлениях Ширбалаз вновь поразился, какую удивительную женщину послал ему всемогущий Макутха. «Недавно она помогла найти и обличить измену, а сегодня спасла мне жизнь, приняв удар на себя». И впервые прозвучали в глубине души роковые слова: «Даже Сурана, весна моей юности, умолкшая песнь моего счастья, мать моего сына, не сделала для меня столько…»

Неспешно Ширбалаз подошел к постели и положил руку на голову Дихинь, она ответила благодарным взглядом.

— Ты должна скорее поправиться, — ласково произнес он. — И тогда мы обретем счастье. Сегодня же я велю принести тебе новые дары — золото и сапфиры, они пойдут к твоим глазам и волосам. Я жду тебя, моя красавица, моя душистая роза!

Ширбалаз коснулся губами ее волос и лба и долго не желал отстраняться. Когда же он отошел, вновь поручив Дихинь заботам лекаря, он подозвал знаком Хайярлана.

— Стереги ее, как собственную жизнь, — приказал Ширбалаз тем голосом, что заставлял слуг трепетать. — Не покидай комнаты, не оставляй ее одну ни на миг — пусть старухи приносят тебе все необходимое. Отведывай всю пищу, которую приготовят для нее, проверяй все, чем она пользуется. Если она умрет, ты умрешь тоже — на колу.

Хайярлан низко склонился, тщетно пряча страх, и поклялся Всемогущим и его дыханием, что глаз не спустит с рабыни. Ширбалаз коротко кивнул, вновь оглядел всех и вышел.

Теперь, когда опасность миновала, настала пора для беседы с Кетепом.

* * *

«Да проклянут вас всех небеса, да поразят вас молнии, да потопит море, да поглотит земля, да сожрут заживо псы, да уязвят змеи и скорпионы… Проклятье всем вероломным мужчинам — и ей, да почернеет ее лицо и вытекут глаза!»

А ведь последнее могло бы сбыться, сегодня же, с горечью думала Дзинада, скрежеща зубами и разбивая до крови кулаки о каменные стены. Теперь же все кончено — до соперницы больше не добраться. На миг она содрогнулась: ведь все могло выйти иначе, и жертвой яда мог пасть сам бекаб! И что было бы тогда?

«Поделом ему!» — ответила сама себе Дзинада и оскалилась. А потом упала на колени, и прижатые к лицу ладони не заглушили ее горьких рыданий.

Ей не осталось ничего, кроме бессильной злобы и проклятий. Ненависть сделалась ее миром, ее солнцем и воздухом, застила ей глаза и наполнила душу. И Ширбалаз, и Гьярихан равно заслуживали этой ненависти, проклятий небес и самых страшных кар — ибо они оба предпочли ей ту, белокурую.

Так пусть все трое встретят то, что заслужили, — смерть.

— Срочные вести для удаба!

Слуги Рининаха молча поклонились: они давно знали Гарешха, как и он — их. Один из них сделал едва заметный знак, который означал «удаб дома и сам ждет вестей». Гарешх кивнул, ответив легким движением указательного и среднего пальцев, и махнул пятерым своим товарищам следовать за ним.

Прочим было велено ждать.

Имение Рининаха стояло близ порта Буле: удаб предпочитал первым получать все — и товар, и вести. На запруженной народом пристани было нетрудно затеряться, особенно если идти не отрядом, а по двое-трое, соединившись уже перед самой целью.

«Хуррава» вошла в порт, как всегда, без знамени — и без обычной платы портовому смотрителю. Выбравшись из плотной, вонючей толпы носильщиков, рабов, лодочников, торговцев, стражников, зевак и прочих, Гарешх и его спутники прошли широкой дорогой, обсаженной пальмами и кустами черного лавра, к воротам имения, где тоже не встретили препятствий.

Рининах, как оказалось, проверял счета у своих управителей, но, услышав, кто и с чем явился, тотчас отослал всех. Был он сверстником Гарешху, высоким и худощавым; открытый взгляд искателя приключений, которым он был когда-то, давно сменился осторожным прищуром, что вместе с чуть приподнятым уголком тонкого рта указывало на хитрый и коварный ум.

При виде спутников Гарешха Рининах слегка нахмурился, но, казалось, тотчас успокоился: ему доводилось прежде видеть их здесь. По лицу его пробежала быстрая судорога, в глазах мелькнуло явное любопытство, тогда как сжатый рот выдал тревогу.

— Какие новости, Гарешх? — сказал Рининах вместо приветствия.

— Прекрасные. — Гарешх широко улыбнулся. — Валиф наполовину сгорел и сейчас на грани мятежа. Ширбалаз потерял все свои боевые корабли и, как говорят, старшего из капитанов, Киримада, — о его судьбе так ничего и не известно. А тот, кто виновен во всем этом, сейчас в руках Ширбалаза, чему наш бекаб несказанно рад.

— Что? — Казалось, Рининах не верит своим ушам. — Гьярихан?

— Он самый, — кивнул Гарешх с той же ухмылкой. — Он в подземелье валифской крепости Арсаба, там разместился после пожара двор Ширбалаза — его дворец тоже сгорел. Как говорят, сбежать из этого подземелья невозможно, так что Гьярихан нам больше не угроза. Меня удивляет лишь одно — что его до сих пор не казнили.

Рининах понимающе кивнул.

— Ширбалаз немало пострадал от этого разбойника, и не он один. Должно быть, придумывает для него наиболее мучительную казнь.

Он умолк, прошелся по зале туда-сюда, сцепив руки за спиной, и вернулся к Гарешху, который дожидался его на прежнем месте.

— Итак, все вышло само собой, — заговорил Рининах. — От одного врага мы избавились — почти, прочее завершит Ширбалаз. И тогда дело за ним. Думаю, для нас с тобой это будет нетрудно, особенно если Киримад и его могучие корабли правда погибли. Жаль только, что ты не смог переубедить всех ваших примкнуть ко мне.

— Да, — медленно ответил Гарешх, вытягивая кинжал из ножен, — мне тоже жаль.

Молнией он бросился на Рининаха, заломил ему руку за спину и приставил кинжал к горлу. Однако тот успел крикнуть: «Стража!», и из двух потайных дверей в изукрашенных резьбой стенах вышли шестеро воинов с пистолетами.

— Стоять! — приказал им Гарешх. — Бросайте оружие — или останетесь без хозяина.

— Так они тебя и послушают! — процедил Рининах, тщетно пытаясь вырваться.

— Значит, послушают тебя, — был ответ. — Давай, вели им бросить оружие, а потом созови сюда всех прочих. Сколько у тебя воинов здесь, в доме?

— Десять, вместе с этими… — нехотя сказал Рининах.

— Правду! — Гарешх сильнее стиснул его руку. — Пока я не нарезал ремней из твоей спины.

— Двадцать пять…

Гарешх обернулся к своим.

— Слышали? Подавайте знак. А ты, дорогой союзник, пойдешь со мной. И не забудь позвать своих храбрых воинов — после того, как они бросят оружие.

— Исполняйте… — мрачно обронил Рининах, глядя на своих воинов.

Те столь же мрачно повиновались. Гарешх сделал им знак подойти ближе друг к другу, затем кивнул своим — и они тотчас перерезали всех шестерых на глазах Рининаха.

— Стало быть, теперь девятнадцать, — сказал Гарешх, пока крутил своему пленнику руки за спиной его же поясом. — Это уже лучше, с таким числом моим людям будет проще справиться. Пошли.

— Что тебе нужно? — В голосе Рининаха звенело отчаяние. — Сколько ты хочешь?

— Сколько я хочу, я сам возьму. А от тебя мне ничего не нужно, зато нужно бекабу Валифа — он желает побеседовать с тобой по душам. Думаю, ты догадываешься, о чем.

По лицу Рининаха пробежали струйки пота. Впрочем, он тотчас совладал со страхом: прищуренные глаза его сверкнули, рот искривился в усмешке.

— Значит, Ширбалаз теперь берет на службу всякие отбросы? — сказал Рининах. — Что ж, я не удивлюсь, если именно ты выдал ему Гьярихана. Как же легко тебя купить, пират. Предал своих, предал меня… Кто будет следующим — Ширбалаз?

— Я подумаю, — отозвался Гарешх и подтолкнул его в спину. — А ты слишком много болтаешь. Идем. Побереги свое красноречие до Валифа и застенков Арсабы.

Гарешх повел своего пленника к выходу, заодно отметив, что его люди подоспели вовремя и внезапное нападение удалось. Рининах же с ужасом смотрел на трупы своих воинов и слуг, павших в бою, на пиратов, нагруженных золотом, драгоценностями, коврами, оружием, бочонками вина, легкой мебелью и прочим — и на женщин, почти раздетых, которых пираты гнали, точно скот.

— Никаких баб! — рявкнул Гарешх. — На кой они вам сдались? Перебить всех, как прочих, и уходим.

— А может… — несколько пиратов переглянулись.

— Ладно, только быстро, дело нехитрое, — усмехнулся Гарешх. — Долго не возитесь и не делите, берите, какая подвернется. А потом убить всех.

— Дом запалить?

— Дураки, зачем? Кто знает, не придется ли нам возвращаться сюда — вполне в законном праве… Что скажешь, Рининах, — ты ведь когда-то заполучил Буле примерно так же. Или, думаешь, я справлюсь хуже тебя?

Рининах не ответил, лишь опустил голову, словно не желал смотреть, как грабят его дом, — заткнуть уши, чтобы не слышать воплей своих женщин, он не мог.

— И что потом? — спросил один из пиратов.

— Поднять на «Хурраве» знамя Валифа, — приказал Гарешх. — И объявить, что мы действуем по воле бекаба Ширбалаза, а Рининах — больше не удаб Буле, а пленник бекаба и изменник.

Чтобы распугать народ, привлеченный шумом, выстрелами и воплями, пираты выпалили из пушек, стоящих во дворе дома Рининаха. Под звучные возгласы: «Именем Ширбалаза, бекаба Валифа!» Гарешх и его люди провели Рининаха через порт к «Хурраве», на единственной мачте которой лениво шевелилось на ветру знамя Валифа. Портовые чиновники, купцы, зеваки и прочие молча провожали их взглядами — то изумленными, то злорадными, или перешептывались вполголоса. Но ни один не решился вступиться за своего бывшего правителя.

Едва пираты внесли на борт награбленное, вытянулись весла. Гарешх тотчас повел своего пленника в каюту, где запер, привязав для надежности к дивану. Пока же он возился с Рининахом, прочие пираты делили добычу, сожалели о том, что мало потешились с женщинами, и радостно выбивали донышки у винных бочонков.

* * *

Вазеш, нахмурившись, оглядел толпу товарищей.

— Значит, все согласны?

Эхо ответных криков прокатилось по утесам Бекеля, заставило встрепенуться примолкших на скальных уступах аюшров. К «Андакаре» и «Гидзе», что качались в бухте на волнах, уже тянулась цепочка рабов, нагруженных мешками и бочонками; двое пиратов вели на «Андакару» новых гребцов взамен прежних, которых чуть не забили до смерти, пока возвращались из Валифа, — зато прибыли на Бекель быстро и принесли роковую весть.

— Согласны-то согласны, — отозвались из толпы несколько голосов, — да кто скажет, жив ли капитан. Ширбалаз уж сколько лет грозится…

— Даже если нет, — ответил Вазеш, — мы отомстим за него. Половина Валифа сгорела — спалим вторую; половина горожан сбежала — пусть бегут прочие. Если они до сих пор не растерзали своего бекаба. Так что, все согласны?

Вновь содрогнулись скалы от дружных: «Да!», «За Гьярихана!», «Смерть Валифу, смерть Ширбалазу!» Среди этих криков вперед выступил Хошро, слуга Гьярихана.

— Позволь мне пойти с вами, Вазеш, — сказал он. — Господин бы не разгневался. Мой пистолет и мой топор не будут лишними.

Вазеш кивнул и сделал евнуху знак присоединиться к прочим пиратам. Не успели они тронуться с места, как вновь послышались недоуменные голоса:

— А как мы будем действовать? Как проберемся к бекабу?

Вазеш ненадолго задумался.

— Прежде всего, — сказал он, — прибудем в Дом Контрабандистов и проберемся в город. Там послушаем, что да как, — наверняка все бурлит, если вправду не дошло до восстаний. Дворец ведь тоже подожгли — кто знает, куда перебрался бекаб. Если Гьярихан жив, мы его отыщем и освободим. Если же нет… — Вазеш заставил себя встряхнуться. — Да что об этом, братья, — станем думать о хорошем! Погрузка почти закончена, так что в путь!

С криками: «В путь!», «На Валиф!», «Смерть Ширбалазу!», потрясая оружием, пираты повалили к бухте. Для двух кораблей их сейчас было маловато — часть ушла с предателем Гарешхом на «Хурраве», часть погибла в Валифе. Зато прочие жаждали мести — и воображали себе сокровища бекаба.

На Бекеле остались только дозорные — на самом острове и по берегам Валаса, прочие мужчины ушли с Вазешем. Некогда было размышлять, разумно это или нет и случится ли нападение. «Вздумай кто напасть, — посмеивались порой пираты, пока брались за снасти и ставили паруса, — им же будет хуже. Наши бабы не дадут в обиду ни наш остров, ни себя, ни детей».

Из залива «Андакара» и «Гидза» вышли на веслах и прошли так остаток дня. Ночью же ветер переменился — подул с востока, в чем все пираты увидели добрый знак. Вазеш тотчас велел поднять на мачтах обоих кораблей черно-алое знамя Гьярихана, которое встретили дружным кличем. В этот миг никому не верилось, что их прославленный капитан мертв.

Под музыку снастей, под облаками полных парусов «Андакара» и «Гидза» шли на запад, к Валифу. Три дня море было спокойно, на четвертый же заволновалось, так что пришлось убрать паруса и выгребать почти против ветра. После двух дней тяжкого труда, среди которого Вазешу не раз довелось услышать недовольные голоса, над палубой «Андакары» прозвенел крик впередсмотрящего — он углядел на северо-востоке одинокий корабль.

— Идет груженым, — прибавил впередсмотрящий. — Одна мачта. И валифское знамя!

Пираты на «Андакаре» и «Гидзе» скопом кинулись к правому борту, указывая друг другу на приближающийся корабль.

— Знакомая посудинка, верно? Не так давно она стояла в бухте Бекеля…

— И уплыла оттуда без ведома капитана…

— Это же «Хуррава», на которой ходил Гарешх!

— Все по местам! — приказал Вазеш. — Орудия к бою! Сперва побеседуем с нашим дорогим другом — лишь бы только он не сбежал от радости.

Оба корабля, развернувшись, двинулись наперерез «Хурраве». Она шла на веслах и прибавила ходу — видно, на борту заметили угрозу. Однако «Хурраве» некуда было деваться: «Андакара» и «Гидза» разделились, зажимая ее в клещи. Вазеш приказал дать предупредительный, но ответа не получил.

— Что они там задумали, тумлузы их задави? — недоумевали пираты. — Не драться же? Их же не больше трех десятков.

— А вдруг больше — мало ли…

— Да откуда больше? Валиф сгорел, погибла прорва стражников — у них теперь каждый человек на счету. Нет, Ширбалаз не стал бы давать Гарешху своих людей, а оставил бы при себе побольше.

Знамя по-прежнему трепыхалось на мачте «Хурравы», но непохоже было, чтобы ее команда собиралась драться: пушечные порты оставались закрыты, носовые орудия — зачехлены, на палубе никто не вооружался и не стрелял. Когда же корабли сошлись ближе, с «Хурравы» долетела яростная брань — и все пираты узнали голос, даже различили слова: «Пьяные свиньи!»

Вазеш рассмеялся, прочие подхватили.

— Так вот в чем дело! — сказал он. — Похоже, наши бывшие приятели слишком рано взялись праздновать победу.

— Стало быть, есть что праздновать, — заметил полукровка Итаба. — Где-то же они набили трюм — и, видно, хорошо набили.

— Так пойдем и посмотрим! — отозвались разом десятка два голосов.

Теперь с «Хурравы» начали стрелять — один нестройный залп, второй, потом все смолкло. Вазеш на «Андакаре» скомандовал: «Пли!», подал знак зашедшей с другого борта «Гидзе», и на палубу противников обрушился град пуль и стрел. Ответа не было, и пираты бросились на абордаж.

Противники, какой-нибудь месяц назад бывшие товарищами, кое-как ковыляли по палубе, там и тут залитой вином. Несколько человек лежали мертвыми и ранеными, несколько, видимо, не проспались еще после недавней гулянки, и даже перестрелка не разбудила их. Прочие, завидев грозные лица и взгляды и столь же грозные сабли и пистолеты, в ужасе попятились.

— Предателей не щадить! — крикнул Вазеш. — Гьярихан бы не пощадил.

С дружным воплем: «За Гьярихана! Смерть предателям!» пираты бросились в бой. Некоторые из недавних товарищей пали на месте, некоторые все же схватились за оружие. Были и те, кто обратился в тщетное бегство — или упал на колени, моля о пощаде.

— Пощадите, мы не хотели… Нас Гарешх заставил, чтоб ему провалиться…

— Лучше на весла, только не убивайте!

— Неужели убьете своих товарищей?

Некоторые пираты при этих словах дрогнули, заколебались. Но Вазеш развеял все сомнения.

— Ну да, не хотели, — сказал он. — Расскажите об этом Уждиму, Найяку и их приятелям, которых вы пырнули под ребра и бросили в море. Видно, тоже не хотели, и бекабу продаваться, как шлюхи, не хотели. А тот, кто продался врагу, враг нам.

Больше сомнений не осталось, как не осталось вскоре и противников. Вазеш, Итаба и еще несколько пиратов, в том числе евнух Хошро, кинулись искать Гарешха. Искали недолго: бледный от злости, он трясущимися руками пытался отпереть дверь каюты, но, завидев подоспевших врагов, швырнул на палубу ключ и со всех ног помчался к борту.

— Уйдет, собака!

— Не стрелять!

— Брать живым!

Пираты бросились за Гарешхом, хотя каждый понимал, что не успеет. В тот же миг грянул единственный выстрел, и Гарешх с диким воплем повалился на палубу, сжимая обеими руками правое бедро. Сквозь пальцы его обильно лилась кровь.

Хошро сунул за пояс дымящийся пистолет.

— Это за господина, — сказал он. — И за госпожу Дихинь.

Вазеш кивнул ему и подал знак своим. Гарешх по-прежнему корчился на палубе, его тотчас подняли, перевязали рану — и заодно скрутили руки за спиной.

— Не надейся, приятель, сдохнуть мы тебе не дадим — пока, — сказал ему Вазеш и покосился на брошенный у двери каюты ключ. — Что ж ты там такое прячешь? Надо бы поглядеть.

Пока несколько пиратов возились с Гарешхом и вливали ему в рот немного вина, Вазеш с двумя товарищами отперли дверь каюты и заглянули внутрь. Кроме свертков и кое-как увязанных в тряпки драгоценностей, они увидели на низком диване пленника: тот еле дышал, глаза и рот были завязаны. Пираты заговорили было, но Вазеш тотчас поднял палец и сделал знак уходить.

«Хуррава» была цела, трюм же ее вправду полнился награбленным: хватало и золота, и припасов, и свертков тканей и ковров, зато валялись там и тут опорожненные бочонки, на которых темнели винные пятна. Выносить добычу пираты не стали. Пока они бросали за борт тела убитых, Вазеш подошел к Гарешху, которого стерегли трое, в том числе Хошро.

— Что это у тебя за гость там, в каюте? — спросил Вазеш. — Зачем он тебе? Или ты везешь его кому-то?

Гарешх не ответил, лицо его кривилось от боли и досады. Один из пиратов ударил его кулаком по раненому бедру, он закричал и едва не лишился чувств. Вазеш тотчас отвесил ему две пощечины вполсилы.

— Я же сказал, что сдохнуть мы тебе не дадим. Давай отвечай скорее, а то мы ведь можем и его спросить.

— Спрашивайте, — выдохнул Гарешх и хитро прищурился.

Вазеш тотчас остановил двух товарищей, которые кинулись было к каюте.

— Нет, погодите, тут что-то не так. Неспроста он это сказал, уж больно рожа хитрая. Не иначе, тут замешан его новый хозяин, который подарил ему свой платочек, точно красотка. — Вазеш пнул валифское знамя, недавно сорванное с мачты.

— Да что с предателем говорить? — сказал Хошро. — Господин бы казнил.

Пираты загомонили, кто-то рассмеялся.

— Верно, верно! — послышались там и тут голоса. — Помнится, Гьярихан обещал повесить его за ребро на крюке…

— С изменниками, с убийцами товарищей так и надо…

Вазеш сделал всем знак замолчать.

— Правильно, братья. Гьярихан слов на ветер не бросает, и мы не бросим. Жаль, что его нет здесь с нами, но, думаю, он не обидится, если мы сами вздернем эту падаль, прямо сейчас. Эй, веревку и крюк сюда!

Веревка и крюк подоспели тотчас, один из пиратов полез на мачту, второй держал конец веревки. Гарешх смотрел на эти приготовления пустым, застывшим взором и, наконец, не выдержал.

— Нет, не надо! — Глаза его бегали, лицо кривилось. — Я расскажу все, только убейте быстро… Убейте сами, не отдавайте в руки Гьярихану…

— Ага! — Вазеш подскочил к нему. — Значит, Гьярихан жив!

— Жив, — обреченно кивнул Гарешх. — Он в темнице Арсабы, старой крепости на окраине Валифа, бекаб перебрался туда со всем двором после пожара. Бекаб узнал о заговоре — помните ту ракушку с письмом… А прислал то письмо Рининах, бывший удаб Буле, это он там, в каюте. Бекаб велел мне доставить его к нему, чтобы потом казнить сразу обоих — Рининаха и Гьярихана. Я так и сделал, и все бы получилось, если бы не эти тупые пьянчуги…

Вазеш задумчиво качнул головой.

— Нет, братья. Напрасно капитан говорит, что мир — сплошное зло. Есть все же в мире справедливость. Надо же было нам повстречаться с этим предателем, именно сейчас, когда нам позарез нужен пропуск в Валиф.

— Так мы… — начали сразу несколько пиратов, но Вазеш остановил их:

— Погодите, сейчас все расскажу. Только сперва уведите в трюм нашего хитроумного, да глядите, чтобы он был жив и здоров. Надо же порадовать капитана…

— Нет, Вазеш! — Гарешх рванулся из рук пиратов. — Я все тебе рассказал, делай что хочешь, только убей меня прямо сейчас, не отдавай Гьярихану! Он же меня…

— И правильно сделает, — ответил Вазеш. — Можешь просить его сколько угодно, а мы все поглядим, как он тебя послушает. Нет, все-таки Гьярихан обидится, если мы убьем тебя без него. Эй, парни, снимайте качели с мачты, не время еще!

Пока одни отвязывали от реи веревку, а другие уводили Гарешха в трюм, прочие пираты окружили Вазеша. Глаза их пылали жгучим любопытством.

— Так что будем делать? Что ты задумал?

— А вы сами сообразите, — хитро ухмыльнулся Вазеш. — Что у нас есть? Есть ценный пленник, очень нужный бекабу. Есть «Хуррава» и люди на ней — вряд ли бекаб знает в лицо всю команду Гарешха. Есть полусгоревший город, который нужно охранять, и куча убитых стражников. И, наконец, есть крепость Арсаба — а это вам не дворец с десятками входов и выходов.

— Так мы что, явимся прямо к бекабу?

— Почему бы и нет? — ответил Вазеш. — А пока он будет возиться с Рининахом, многое может случиться.

— Ты был слишком великодушен и добр, о повелитель, — говорил Сайгун, словно не боялся гнева бекаба. — Ты велел раздать людям хлеб и серебро, но людям, особенно черни, всегда мало. Они не понимают доброты и великодушия, они понимают только силу и жестокость. И теперь они требуют еще хлеба — и винят тебя во всех своих бедах.

Последние слова Сайгуна уязвили Ширбалаза, в том числе своей правотой: разве не он, бекаб, правитель волею султана, должен защищать вверенный ему город и людей от подобных бедствий? И заслуживает ли верности правитель, который не может этого сделать? В ярости Ширбалаз отмахнулся от назойливых неприятных дум и устремил взгляд на стоящего здесь же Умузара.

— Значит, пошлем по городу стражу, — сказал Ширбалаз. — Еще больше, столько, сколько сможем…

— У меня больше нет людей, о могучий, — поклонился Умузар, придерживая саблю в золоченых ножнах. — Часть здесь, в Арсабе, часть обходит улицы, стережет порт и ворота. Вчера мятежники избили троих стражников у Южных ворот, один из них скончался нынешней ночью — ему проломили камнем голову. Поверь, о повелитель, служба их нелегка, и я не могу уменьшить дозоры…

Ширбалаз медленно кивнул, терзая под широкими рукавами изумрудные четки.

— Хорошо, — произнес он тем голосом, каким обычно объявлял смертный приговор. — Они убивают — значит, сами достойны смерти. Приказываю: каждого мятежника, который начнет угрожать страже словом или делом, убивать без жалости. Пороха довольно, пусть каждый стражник в городе имеет при себе по два пистолета.

— Да позволит повелитель сказать мне, — заговорил Касаши с поклоном. — Убивать надо или всех, или никого. Пролитая кровь одного или двоих заставляет чернь звереть, и в этой безумной ярости они сметают все на своем пути не хуже пожара или пиратов. Они могут смести, да простит мне Всемогущий такие речи, даже тебя, о светоч Валифа.

Ширбалаз не нашелся с ответом, ибо сам в глубине души опасался того же. Стискивая в потных пальцах прохладные граненые изумруды, он ощущал себя загнанным в угол и не видел выхода, который спас бы его.

Разве что один — но это было бы недостойно и позорно.

Умузар ждал молча. Советники тихо возмущались мятежам, но, казалось, не находили выхода, как и сам Ширбалаз. В этот миг вошел раб.

— Да простит меня надежда Валифа, — заговорил он с поклоном, когда ему дозволили, — в Арсабу доставлен изменник Рининах с Буле.

Советники тотчас встрепенулись, словно позабыли о волнениях в городе, как и о прочих тревогах. Ширбалаз же невольно улыбнулся: еще одна жертва, чтобы отвести душу.

— Он уже здесь? — уточнил бекаб.

— Да, о повелитель. Прикажешь привести его сюда?

Ширбалаз покосился на советников и задумался. Он желал бы сам говорить с Рининахом, с глазу на глаз, не считая его сообщника, евнуха Кетепа, — и палачей в застенке, но они не выдают чужих тайн. Лишним ушам незачем слушать эту беседу.

— Пусть ведут, — велел Ширбалаз рабу и обернулся к советникам. — А вы ступайте прочь. Когда вы понадобитесь, я пошлю за вами.

Советники нехотя ушли, Умузар же остался. Ширбалаз словно позабыл о них: он сидел, прислушиваясь, и сердце его трепетало в предвкушении мести за измену. Разум же был занят мыслями о человеке, что клялся доставить изменника и доставил, — о Гарешхе — о дальнейшей его судьбе, возможной службе и ее последствиях для него и для Валифа.

Гарешх был нужен, особенно в столь нелегкое время, как сейчас, — но слишком опасен, чтобы всецело доверять ему.

Однако вместо Гарешха Ширбалаз увидел совершенно незнакомых людей, одетых как морские бродяги, с пестрыми низками бус на груди, но без оружия. Двое пиратов тащили за локти связанных рук пленного Рининаха, который не смел поднять глаз и шел, словно на мучительную казнь. «Этого тебе не миновать», — со злорадной ухмылкой подумал Ширбалаз и перевел взгляд на третьего пирата, по виду предводителя — невысокого крепыша средних лет, чье лицо обличало пристрастие к простым человеческим радостям вроде смеха, еды, вина и женщин. Однако поклонились все трое вполне учтиво, хотя без того раболепия, к которому привык Ширбалаз.

— Кто вы? — спросил он. — Где Гарешх?

— Я — его помощник, повелитель, — ответил невысокий пират. — Меня зовут Вазеш. А сам Гарешх тяжело ранен в бою за Буле, где мы схватили этого изменника. — Он кивнул на поникшего Рининаха.

— Так он еще и сопротивлялся? — нахмурился Ширбалаз.

— Еще как, — кивнул Вазеш и спешно прибавил: — повелитель. У нас половина команды ранена, и убитые есть. А Гарешх… Он поправится, конечно, только нескоро, сейчас лежит без памяти у себя в каюте.

Ширбалаз нахмурился еще сильнее: ожили в душе неведомые подозрения, как бы ни располагал к себе этот перебежчик по имени Вазеш. Бекаб повернулся к Умузару.

— Ведите изменника в подземелье, в застенок, — приказал он. — И пусть туда же доставят Кетепа. Я сам желаю присутствовать при очной ставке и допросить обоих. Ждите, я скоро приду.

Умузар тотчас вызвал двух своих людей, что стояли снаружи двери, и велел им увести Рининаха в застенок. Глядя им вслед, Ширбалаз подумал, как бледен, измучен и истощен пленник, — должно быть, пираты в дороге обошлись с ним сурово. «Или выпытывали еще там, на Буле, где он припрятал ценности», — догадался Ширбалаз. Не успела эта мысль растаять, как вслед ей пришла другая.

— Послушай… Вазеш… — заговорил бекаб.

Пират тотчас поклонился, как и его товарищи, а Ширбалаз продолжил:

— Ваш капитан и все вы отлично справились с моим поручением. Быть может, кто-то из вас слышал, что говорил Гарешх — и что он намеревался делать дальше.

— Не знаю, повелитель, что он там намеревался, — ответил Вазеш, — а сейчас от него ни слова не добьешься, кроме бреда несусветного, он же в лихорадке. Нам теперь только ждать, пока он поправится… Разве что ты повелишь как-нибудь еще услужить тебе. Может, другие изменники где есть…

Ширбалаз улыбнулся: этот Вазеш показался ему проницательным человеком. Однако доверять ему по-прежнему было нельзя, как и отпускать. Если уж держать таких при себе, то как можно ближе, обок с надежными людьми, а не отсылать туда, где они смогут приняться за привычное свое ремесло — убивать, грабить и насиловать.

— Тогда, — заговорил Ширбалаз, — пока Гарешх поправляется, вы послужите мне здесь, в Валифе, в Арсабе. Будете стеречь крепость вместе с моими стражами.

Вазеш открыл было рот и тут же захлопнул, переглянулся с товарищами. Вид у всех троих был растерянный и как будто смущенный.

— Как прикажет повелитель… — протянул Вазеш, словно сомневался — или колебался. — Правда, мы к такому делу непривычны. Вот если бы в городе…

— Нет, вы нужны мне здесь, — перебил Ширбалаз, внутренне радуясь, что разгадал замыслы пиратов. — Умузар, начальник моей стражи, расставит вас снаружи крепости вместе со своими людьми.

— Слушаюсь, повелитель. — Теперь Вазеш ответил без всяких колебаний и не позабыл поклониться. — Сколько людей нужно?

— Десятерых хватит, — сказал Ширбалаз. — Ступай и приведи их, потом отыщешь Умузара, и он разведет вас на посты.

Пираты вновь поклонились — не слишком учтиво — и ушли, явно недовольные. «Надеялись прогуляться по городу на правах стражи и заодно пограбить, — понял Ширбалаз. — Нет, снаружи крепости от них будет больше толку, мои люди приглядят за ними и перебьют, если будет нужно. Внутрь же им не войти — казну и гарем защищают самые надежные стражи».

Не без досады Ширбалаз размышлял о том, что вынужден брать на службу такое отребье, как пираты. «Нет, пусть лучше служат у меня, чем бесчинствуют где-нибудь на побережье», — вновь повторил он. К тому же, когда все беспорядки утихнут и он наберет новую стражу, кто помешает предать этих разбойников заслуженной смерти? А может, некоторые правда пожелают оставить пиратство и сделаются преданными слугами — такое случается, пускай редко.

«Пират всегда остается пиратом, — отозвался в глубине души неприятный голосок. — Взять того же Рининаха: несмотря на свои клятвы именем Всемогущего, служил он всегда лишь себе и искал своего, пока не подался в заговорщики…»

Ширбалаз вздохнул и, подозвав свиту из трех рабов, направился в подземелье, в застенок, куда должны были привести Рининаха и его шпиона Кетепа.

Оба в самом деле ждали там, закованные в цепи и брошенные на колени. Лица их были бледны, рты дергались, а взоры с ужасом замирали то на низком закопченном потолке, то на почерневших стенах, то на палачах, которые привычно готовили свои орудия у жаровни с раскаленными углями. На миг Ширбалазу безумно захотелось, чтобы изменники запирались, — они оба заслуживали мучений, самых жестоких. Но оба разочаровали его: едва он вошел, они пали ниц, насколько позволяли цепи, и взмолились о пощаде, обещая рассказать все.

— Значит, — сказал Ширбалаз, усаживаясь на грубую скамью, которую рабы принесли для него, — этот евнух — твой человек?

— Да, повелитель, — ответил Рининах голосом обреченного.

— И ты правда велел ему травить моих женщин, чтобы они не зачали?

Лицо Рининаха запылало, как угли в жаровне.

— Ты дал жизнь такому, как Раваж, — медленно ответил он. — И мог дать жизнь еще нескольким, подобным ему.

Ширбалаз усмехнулся, чувствуя, что его едва не разрывает от неистового торжества.

— Так и будет, клянусь дыханием Всемогущего, — сказал он. — Твой чудесный подарок — белокурая женщина по имени Дихинь — пригодится мне для этого, она родит мне сына, быть может, не одного. А теперь я желаю знать, что за таинственное послание было в золотой ракушке на ее шее.

Рининах долго стоял молча, кусая губы, но ответил:

— Вскоре после того, как ее похитили у тебя… ты, должно быть, слышал… На Зейбу напали пираты, но не Гьярихана, как говорили, а другие. Я сам поручил им это и щедро заплатил. Вести должны были дойти до тебя, ты послал бы людей на поиски, и Валиф…

— И Валиф остался бы без защиты, так? — Ширбалаз прожигал пленника глазами. — И ты натравил бы на нас очередных своих головорезов-наемников. Славно придумано. Только зачем было нужно послание? Что должен был сделать шпион?

— Как можно раньше известить тебя о том, что случилось, — ответил Рининах, понурив голову, — до того, как прибыли бы вести с Зейбы. — Лицо его вдруг исказилось дикой злобой, он скрежетнул зубами, глаза чуть не вылезли из глазниц. — Если бы не проклятый Гьярихан…

— Все бы удалось, так? — Ширбалаз с трудом подавил желание задушить предателя на месте. — Что ж, после таких речей тебя ничто не спасет от мучительной казни — пусть все в Валифе знают, что бывает с изменниками. Завтра начнутся приготовления, а послезавтра вас обоих казнят. Шпион будет повешен, он лишь недостойное орудие. Зато ты будешь подыхать долго, как и пират Гьярихан, — ибо ты, предатель, ничем не лучше пирата.

С этими словами Ширбалаз вышел из душного вонючего застенка, не слушая проклятий Рининаха и рыданий евнуха, и поспешил в свои покои. На сердце чуть полегчало: преступники получат заслуженную кару, тогда как сам он — долгожданное блаженство. «Сегодня Джала и Хайярлан говорили, что ей уже лучше, — думал Ширбалаз. — Надеюсь, завтра она сможет принять меня. И тогда…»

Он вспомнил о недавних своих словах, сказанных изменнику Рининаху. «Да, эта женщина родила бы мне второго Раважа. И стала бы второй моей Сураной, не весной моей юности, но щедрым летом моей зрелости».

* * *

Тавир распахнул глаза, вырвавшись из тяжелой черной дремоты, которая была ничем не лучше яви, что окружала его, и ничуть не давала отдыха истерзанным телу и душе. Мысли путались в мутной от боли и холода голове, и Тавир не сразу понял, что его разбудило. Стук снаружи? Грохот? Шаги на лестнице? Но зачем кому-то приходить сюда — проклятый стражник принес еду и воду не больше двух часов назад.

«Лучше бы пришли, — думал порой Тавир. — Лучше бы допрашивали, пытали, казнили как угодно — только бы не гнить здесь заживо, точно прокаженный… Нет, Ширбалаз не мог обречь меня на такую участь, он измыслил бы нечто иное, более изощренное — и непременно сам глядел бы на мои муки. Или он желает сломить мой дух, прежде чем растерзать тело?»

Лишь этими думами он укреплял себя. Ему доводилось слышать прежде, что порой узники в темницах предаются воспоминаниям — о счастливом прошлом или о полученных знаниях. Знания не утешали Тавира, прошлого же у него не было, как и настоящего, и будущего. А то, что было, он не желал вспоминать.

В своем одиночестве, мучаясь телом и душой, он решился отыскать собеседника. Давний друг оказался врагом, едва не доведя его до безумия, и тогда он обратился к давнему врагу, которому прежде слал лишь проклятья и угрозы, — к высшей силе, что зовется в Эмессе Отцом Мира. «Если ты в самом деле всемогущ и промышляешь о судьбе каждого, — говорил Тавир, словно стоял лицом к лицу с незримым собеседником, — разреши мою судьбу. Я не паду столь низко, чтобы самому оборвать свою жизнь, — так сделай это за меня, если моя смерть угодна тебе! Ты видишь, что я не страшусь смерти, какой бы она ни была, и не держусь за свою жизнь, ибо сам разрушил ее. Одного я хочу — посрамления моего врага! Пусть он увидит меня умершим в темнице, но не порадуется моим мучениям на площади Валифа под вопли черни. Пусть лучше обо мне скажут: «Его покарали небеса», чем: «Его казнили, как преступника, по приказу бекаба Ширбалаза!»

Сон и явь смешались вновь, и Тавир не сразу сумел разделить их. Тем временем странный звук — грохот? топот? — повторился, и он приближался. Что-то скрипнуло — дверь, понял Тавир, различив следом четкие шаги. Они сделались громче, мелькнул один огонек, второй, отражая блеск металла и внимательных человеческих глаз. А следом в звук шагов вплелся свистящий шепот:

— Гьярихан!

Несмотря на темничный холод и ледяные цепи, Тавира бросило в горячий пот. В безумном порыве, позабыв о боли, он приник к решетке лицом и телом, вцепился в нее пальцами, и ржавые прутья затрещали.

— Вазеш!

Их было трое, у двоих — светильники. Вазеш шел первым, сжимая в руке огромную связку ключей, Итаба и Авваш держали наготове обнаженные сабли. Несмотря на темноту, тусклые огни и коварную старую лестницу, все они ускорили шаг, едва заметили Тавира и его обиталище.

— Капитан! — Вазеш ощупал крохотную дверь, отыскал скважину и всунул первый попавшийся ключ, бормоча себе под нос: — Чтоб их всех собаки живьем сожрали, это ж надо было придумать…

— Откуда вы взялись? — выдохнул Тавир, все еще не веря глазам и ушам.

— Долго рассказывать, — прокряхтел Вазеш, с трудом поворачивая тугой ключ. — Вот выберемся, и расскажу по дороге… Ну все, готово. Выходи и давай руки.

С помощью товарищей Вазеш распахнул скрипучую дверь и протянул руку Тавиру. Он качнул головой, ухватился за косяки, насколько позволяли цепи, и, рванувшись со всей силой, кое-как выбрался из каменного мешка. Затекшие ноги слушались плохо, все тело тотчас пронзила боль, будто от раскаленного копья, поджившие раны вмиг открылись, побежала кровь. Не обращая внимания, Тавир разогнул спину и едва не застонал от наслаждения. «Как же мало человеку нужно — всего-то выпрямиться во весь рост».

Вазеш тем временем раздал Итабе и Аввашу ключи, и они вместе подбирали их к замкам оков на шее, поясе, руках и ногах Тавира. Он же стоял молча, его трясло, будто в лихорадке, по телу пробегали жгучие волны боли, и невыносимо кружилась голова. А Вазеш, не дождавшись, тихо рассказывал — про измену Гарешха, про Рининаха, про свою удачу и про хитрые замыслы, которые, на удивление, сделались явью.

— Прочие стоят снаружи, стерегут крепость вместе со здешними стражниками, — говорил Вазеш. — Как только мы подадим знак, они уйдут вслед за нами. «Андакара» с «Гидзой» в бухте контрабандистов, и «Хуррава» уже должна быть там, я велел перевести ее из порта, как стемнеет. Признайся, капитан: не ждал, что мы придем за тобой?

— Не ждал, — кивнул Тавир, стряхивая с себя цепи. — Я правда ошибался. Дружба и верность есть, и ее доказывают вот такими делами. А ты, Вазеш… — Он умолк на миг, не в силах справиться с небывалым волнением, которое душило его едва не до слез. — Бери в собственность любой корабль, какой пожелаешь. Отныне ты — тоже капитан.

Вазеш кинул ненужные теперь ключи в угол и заморгал, будто расчувствовался.

— Ох, что бы я ни дал за ту султанскую скорлупку, которая чинится сейчас в бухте Бекеля… — сказал он. — Да только лучше «Гидзы» для меня ничего нет.

— Она твоя, — ответил Тавир, взял у Итабы саблю и раз-другой перекрутил в руке, разминая затекшее запястье. — Теперь уходим.

Один за другим они бросились вверх по лестнице, освещая путь светильниками. У самой двери Тавир остановился.

— Нет, — сказал он. — Я не уйду без нее. Без Дихинь.

Товарищи посмотрели на него молча, зная, что возражать бесполезно. Тавир же вновь чуть не задохнулся — от осознания, что получил ответ небес, столь долго молчавших. Теперь же ему опять предстояло сделаться капитаном своей судьбы — и наконец направить ее так, как должно.

— Там, конечно, стража, — сказал Вазеш, — зато недалеко идти, тут же тесно, почти все рядом. Сейчас пройдем по коридору, потом направо, чуть подняться, и к галерее, там сейчас гарем Ширбалаза. И главное — там есть еще один выход, пускай тесный, так что не зажмут.

— Идем, — сказал Тавир и взмахнул саблей, ощущая, как рука и все тело вновь наливаются былой силой. — Показывай.

Они тихо притворили дверь, перешагнули через трупы двух стражников, что громоздились в узком коридоре. Тот вел направо к вытертой лестнице в десять ступеней, за нею обнаружилась распахнутая дверь и труп еще одного стражника. Тавир с товарищами пошли дальше, к галерее, куда указывал Вазеш. Однако там дверь оказалась запертой, и из-за нее тотчас послышался приглушенный голос: «Кто идет?»

— По приказу Умузар-параха, — отозвался Вазеш так же приглушенно. — Да сгинут изменники.

Из-за двери эхом донеслось: «Во славу Валифа!» — отзыв на условные слова. Дверь открылась, и пираты по знаку Тавира навалились на нее, сбив с ног стражника по ту сторону. Крытая галерея опоясывала крепость снаружи, и можно было разглядеть внутренний двор, полуразрушенную стену, у которой там и тут стояли дозорные, и темные очертания спящего города.

— Наши как раз стоят там, внизу, Гьярихан, — сказал Вазеш. — Удобно будет уходить.

Тавир молча кивнул. Теперь, когда он очутился на свободе, сердце его трепетало иначе — в предвкушении встречи с Дихинь. «Долго же ей пришлось меня ждать!» — с горечью подумал он, прогоняя прочь коварную мысль о том, ждет ли она его вообще. Вновь объятый тревогами, он не заметил, как галерея закончилась, приведя их к широкому проему без дверей. За ним угадывались мощные фигуры двух стражников с копьями.

На стенах проема висели светильники, так что пираты по знаку Тавира загасили свои. Прижавшись к стенам по двое с каждой стороны, они двинулись к проему: он был шире галереи и открывал прекрасный обзор на нее — видно, стражники клевали носами на посту, раз до сих пор не заметили их.

Тавир подал знак Вазешу. Все четверо бросились вперед.

Копья стражи звонко грохнули по каменному полу. Тавир рассек саблей горло одному, второй же оказался проворнее. И хотя Вазеш тут же зарубил его, тот успел закричать, и протяжное: «Тревога!» гулко заплясало под каменными сводами.

Откуда-то слева загрохотали шаги и зазвенело оружие, тревожно перекликнулись далекие голоса. Тавир оглянулся и заметил справа черный узкий проем без двери — видно, тот самый второй выход, о котором говорил недавно Вазеш. Впереди, за тяжелой дверью, полускрытой ковром, послышались резкие голоса евнухов. Тавир бросился было туда, сорвал ковер — и тут из прохода слева выскочили шестеро стражников.

Трое тут же разрядили пистолеты, Авваш глухо охнул. Тавир отсек руку одному стражнику, свалил другого, с досадой ощущая, что переоценил свои силы, — раны, плети и темница не прошли для него даром. Казалось, Вазеш понял его: оттолкнув саблей ближайшего стражника, он кивнул на узкий проход.

Итаба тотчас вытащил из-за пояса мешочек величиной с пол-ладони, с коротким фитилем, поджег его от ближайшего светильника и бросил под ноги стражникам. Те с воплями подались назад, грянул взрыв, все кругом заволокло вонючим пороховым дымом. Тавир с товарищами этого уже не видели — прихватив со стены горящий светильник и поддерживая раненого Авваша, они мчались по крошащимся под ногами старым ступеням узкого коридора.

Снаружи крепости тоже поднялась суматоха, кто-то кричал, мелькали там и тут огоньки. Вазеш протяжно крикнул аюшром, тут же послышался ответ, и из темноты выскочили пять или шесть теней. В руках у них тускло сверкали обнаженные сабли, запятнанные кровью.

— Хакма убит, капитан, — выдохнул один из пиратов. — Зато прочих мы порубили. Но сейчас набегут еще…

— К Тропе! — приказал Тавир.

Арсаба стояла много ближе к окраине, чем дворец бекаба, так что до Тропы Контрабандистов, почти не охраняемой теперь, было рукой подать. Позади, в городе, слышались отдаленные крики и плач, со двора Арсабы летела брань, один раз гулко прогремел пистолетный выстрел. Остались позади последние дома и заброшенные хижины, и коварная для врагов тропа повела пиратов вниз, к бухте, как старый добрый друг.

Далеко справа темнело селение Дом Контрабандистов, похожее на груду приземистых валунов. Сладостно веяло морем и свежим ветром, и Тавир бежал вперед, открывшись всем существом для давно привычных звуков и запахов. Едва слышно плескали у берега волны и качали три корабля — одномачтовая «Хуррава», на которой ходил предатель Гарешх, тоже была здесь.

Итаба с Вазешем проворно вытащили из-под скал у берега десятивесельную шлюпку. Тавир же сделал им знак подождать и с разбега кинулся в море, рванув с себя пропитанные кровью и нечистотами лохмотья. Морская вода обжигала раны, но Тавиру казалось, что он вовек не знал ощущения восхитительнее. Наконец, он откинул с лица мокрые волосы и забрался в шлюпку, где дожидались его товарищи. Вазеш тут же протянул ему плащ.

— Значит, Гарешх жив? — с усмешкой спросил Тавир, пока заворачивался в плащ и усаживался на корме.

— Ага, ждет — не дождется твоего возвращения, — ухмыльнулся в ответ Вазеш. — Правда, он ранен — его подстрелил Хошро. Если бы не он, ушел бы, проклятый. Или сдох.

Тавир молча кивнул: хоть один враг не уйдет от расплаты. Шлюпка приближалась к «Хурраве», а он по-прежнему думал, впитывая всем телом запах моря и ловя юго-западный ветер. Он понимал, что надо уходить сейчас, — и знал, что не уйдет.

Один за другим они взобрались на борт, где столпились в ожидании почти все пираты. От криков они благоразумно удержались, зато дружно вскинули в приветствии обнаженные сабли и кинжалы. Тавир поднял руку и кивнул им, чувствуя, что не может удержаться от улыбки. Должно быть, товарищи немало удивились.

— Господин!

Со всех ног к нему бросился Хошро, припал лицом к коленям. Тавир поднял его.

— Ты свободен, — сказал он. — Отныне ты больше не раб, но наш полноправный товарищ. Вазеш рассказал мне о том, что ты сделал. Теперь выбирай сам, чего ты желаешь.

— Только одного, господин, — остаться при тебе и служить, как прежде, — тотчас ответил евнух. — Это моя жизнь и моя свобода.

Тавир вновь улыбнулся.

— Тогда идем, поможешь мне перевязать раны. И принеси поесть. Остальные пусть помогут раненым. А ты, Вазеш, вели всем ждать.

Тавир вновь вышел на палубу, прежде чем успели бы перевернуть корабельные часы. Сабля и кинжал оттягивали пояс, боль от ран, утоленная целебным бальзамом Дихинь, поутихла. Без оберегов на груди он чувствовал себя слегка неуютно — скорее по привычке, чем из суеверия. «Удача моя — в моих руках, — сказал он себе. — И на сей раз я ее не упущу».

— Я благодарю вас всех, — сказал Тавир собравшимся на палубе «Хурравы» пиратам, которые не сводили с него глаз. — Клянусь, ни один не останется без награды. Взять же ее в наших силах: раз мы явились в Валиф, мы не можем уйти с пустыми руками. Совладать с Арсабой проще, чем с городом или дворцом. Поэтому отдыхайте сейчас. Наутро мы отправимся в Арсабу.

— Я знаю, где Ширбалаз хранит свою казну, Гьярихан, — подхватил Вазеш. — Да и других сокровищ там хватает. И девки в гареме…

— Тебе лишь бы девок, — отозвались со смехом сразу несколько пиратов.

Пока Вазеш отшучивался, а прочие вслух прикидывали величину добычи, Тавир оперся рукой на фальшборт и посмотрел на берег, где за рощами пальм и уступами скал пряталась Арсаба.

Сам он думал лишь об одном сокровище, которое заперто там. И о том, что завтра он вновь обретет ее.

— Прочь!

Начальник стражи Умузар и советник Сайгун — единственные, кто решился прийти к Ширбалазу в то утро, — поспешно вышли. Сам же бекаб, позабыв о юных рабах с опахалами и подносами, потряс воздетыми к небу руками и испустил рычание, точно смертельно раненый лев.

Пираты перехитрили его. Что произошло на самом деле и куда подевался Гарешх, Ширбалаз не знал и знать не желал. Он готов был клясть небеса, клясть своих воинов — и себя заодно: решил, что обманул пиратов, но обманулся сам, будто мальчишка, не сумел разглядеть хитрости. А теперь пираты исчезли из Арсабы, Гьярихан — из темницы, а корабль Гарешха — из порта. И сам всемогущий Макутха не скажет, покинули они Валиф или укрылись где-то, замышляя очередной удар.

Ярость слегка схлынула, по телу Ширбалаза пробежал холодный пот. «Воины сказали, что он пытался пробраться в гарем — для чего? Неужели он искал ее? И если не нашел, не вернется ли он за нею? Если бы знать наверняка, мы могли бы устроить ему западню…»

Отдаленные крики, что летели с улиц Валифа, сделались громче, в них вплетался топот сотен ног и странный глухой грохот. Ширбалаз кинулся к окну, откинул в сторону наспех прибитую парчовую занавесь: улица за полуразрушенной стеной крепости была запружена людьми — мужчинами, женщинами, подростками. Толпа казалась живой рекой — вернее, живым костром, грозящим спалить все вокруг. Многие сжимали в руках колья и дубины, некоторые потрясали топорами и длинными ножами. Крики сделались громче, и Ширбалаз различил слова:

— Где бекаб? Почему он не защищает нас?

— Мы голодны! Наши дети умирают!

— Выходи, Ширбалаз, хватит прятаться!

— Да он своих женщин и золото стережет! Они ему дороже Валифа и всех нас!

— Что скажет на это светлейший Бекреммат? Думаешь, он не узнает?

Каждое слово, каждый взмах дубины или ножа казались Ширбалазу смертельными ударами, что обрушились на него. Невольно эти люди — кое-как одетые, грязные, пропахшие дымом, невежественные, точно стадо баранов, — угадали главный его страх: что скажет султан? И что сделает с бекабом, которому прежде времени преподнес незаслуженную награду?

«Я смогу свалить все на Рининаха, — утешил себя Ширбалаз, — на его сговор с пиратами, на его вероломство, которое чуть не сгубило меня и мой город. И кто сказал, что султан непременно узнает обо всем — и узнает правду? Любую весть можно донести по-разному. А пока… Позор или не позор, но жизнь дороже».

Ширбалаз отвернулся от окна и хлопнул в ладоши.

— Умузара сюда! И Касаши с Сайгуном!

Мальчики-рабы тотчас выбежали из зала. Загремела в коридоре чеканная поступь, зашуршали шелка и парча — названные явились.

— О повелитель…

— Сайгун и ты, Касаши, — произнес Ширбалаз как можно тверже, — велите раздать этим бунтарям еще хлеба. Пусть опустошат житницы, лишь бы успокоились и разошлись. А потом — будьте готовы покинуть Валиф.

Советники и Умузар поклонились, хотя казались потрясенными. Молчание нарушил Сайгун:

— Ты уверен, о могучий, что…

— Да, — отрезал Ширбалаз. — Глаза мои открыты и видят, что нам сейчас не удержать Валиф. Сегодня же весь двор выдвинется в Аррдзе, мое имение в горах, за поселениями, куда сбежали эти трусливые изменники в ночь пожара. Там мы переждем, соберем людей и призовем на помощь, если понадобится. Теперь ступайте и исполните мой приказ. Эти мятежники не должны видеть нашего отъезда.

Советники, вновь поклонившись, вышли. Ширбалаз отправил рабов за Хими и Джалой-огышем, сам же обратился к Умузару:

— Созови всех воинов, только незаметно. Те, что стерегут ворота и порт, пусть присоединятся к нам позже. А пока пошли кого-нибудь в подземелье. Рининах должен умереть, пускай не так, как заслужил.

Не успел Умузар поклониться и выйти, как явились Хими и Джала. Им Ширбалаз повелел собрать слуг и рабов, казну под стражей и женщин из гарема, особо приказывая поторопиться.

— До полудня мы должны покинуть Валиф, — прибавил он.

Хими и Джала низко поклонились и поклялись, что все сборы закончатся в срок. Правда, Ширбалаз заметил, что Джала, уходя, покачивал головой, словно сомневался. «Кому еще лучше знать женщин? — подумал Ширбалаз. — Даже тогда, в ночь пожара, они тронулись в путь чуть ли не последними. А что будет сейчас? Уж лучше крики мятежников-горожан, чем дикие вопли и возня недовольных женщин».

Явились двое стражников и четверо рабов-носильщиков: им предстояло забрать казну из тайника, что прятался здесь, в зале, за узкой дверью. Сам Ширбалаз велел подать дорожное одеяние для езды верхом: короткий кафтан с разрезами по бокам, шаровары тонкой кожи, не столь широкие, как носили обычно, сапоги со шпорами и саблю. Переодевшись, он дожидался в зале, пока ему доложат, что мятежники разошлись, а весь двор собран и готов отправляться в путь.

Ожидание становилось тягостным, крики же снаружи не умолкали, но словно крепли и летели теперь со всех сторон Валифа, приближаясь к Арсабе. Ширбалаз вновь подошел к окну, прислушался — и не поверил ушам.

— Пираты идут! — кричали в толпе. — Гьярихан идет! Будь проклят Ширбалаз — он обрек нас на смерть!

* * *

Народ валом валил к Арсабе. Немногочисленных стражников, что остались у ворот и в порту, попросту смяли. Мало кто знал, из-за чего поднялась суматоха, одно было ясно: надо покарать бекаба — истинного виновника всех бед, что обрушились на Валиф.

Этой суматохой воспользовались Тавир и его люди. Несколько пиратов во главе с Итабой, переодевшись горожанами, с раннего утра перебегали с улицы на улицу и кричали во все горло: «Бекаб откупился от вас, чтобы затянуть время, а сам готов удрать, точно крыса!» — сами того не зная, они угадали истину. Кто-то из горожан сомневался, кто-то подхватывал крик, сжимал то, что могло сойти за оружие, и спешил к Арсабе. И мало кто замечал, что уцелевшие в недавнем пожаре кварталы вновь вспыхивали.

Тавир с основными своими силами шел со стороны Тропы. Стража давно бежала в Арсабу, люди же шарахались прочь, напуганные грозным именем Гьярихана, которого не брали ни пули, ни железо, ни огонь. Нескольких выстрелов в воздух хватило, чтобы разогнать самых любопытных: отступив, они кинулись к наспех укрепленным воротам Арсабы.

Небольшой бочонок с порохом, брошенный во двор крепости, уничтожил почти всех стражников там и заставил бежать немногих уцелевших. Тавир взмахнул саблей, подавая знак, и товарищи устремились за ним. Подниматься узкими извилистыми лестницами, которые проще защищать, чем брать, оказалось нелегко: стражники с копьями и слуги, вооруженные чем придется, держались стойко.

— Похоже, он вправду решил сбежать, — крикнул Вазеш Тавиру в пылу боя.

— Посмотрим… — был ответ.

Тавир ощущал, что силы его не просто вернулись, но будто приумножились во сто крат. Зов сердца, что вел его, был непреодолим. Тавир проскользнул между копьями стражи, отсек руки обоим и, подхватив одного, вопящего от боли и ужаса, швырнул в остальных, что столпились на самом верху лестницы. С криками они отпрянули, пираты дали залп из пистолетов, и путь был очищен.

— Сюда! — указал Вазеш. — Ширбалаз наверняка там!

Еще несколько рабов и толстяк-сановник пали мертвыми. Стражников расстреляли новым залпом, прежде чем они успели взяться за копья. Перешагивая через трупы, Тавир огляделся: едва освещенный коридор тянулся в обе стороны, неподалеку виднелся более светлый проем без дверей, выше и шире прочих. Оттуда летели тревожные голоса: «Скорее, скорее!» и глухой грохот. Тавир поставил два отряда по восемь человек стеречь коридоры, сам же повел прочих в проем.

Они очутились в просторном покое, который, судя по занавесям на окнах и стенах, роскошному ложу и курильницам, служил Ширбалазу приемным залом. Сам Ширбалаз, одетый по-дорожному, при оружии, яростно торопил стражу и рабов, а те, багровые от натуги, выволакивали из крохотного закутка в дальней стене окованные железом сундуки и ставили их на носилки.

Услышав шаги, все они дружно выпрямились и уставились на вошедших, кто-то вскрикнул, звонко лязгнула сталь. Тавир, не замедляясь, указал вперед саблей.

Пока пираты схватились со стражей и слугами, Ширбалаз отпрыгнул к дальней стене. Поневоле Тавир вспомнил про потайной ход в спальне бекаба, погубивший его в прошлый раз. Но вряд ли такие ходы имелись здесь — даже если они есть, Ширбалаз не мог знать о них, давно забытых.

Рука врага дрогнула, обнажая саблю, кое-как он отразил два удара. Третий почти полностью рассек кисть и предплечье Ширбалаза, сабля загрохотала на полу. Сам же бекаб даже не успел закричать от боли — в следующий миг Тавир отрубил ему голову.

— Выносите сундуки, — приказал он своим, которые уже успели покончить с противниками. — И сдерживайте стражу, если набегут. Вазеш, за мной.

С ними отправились еще с десяток пиратов, прочие остались прикрывать и заодно обирать трупы и выносить добычу — казну покойного бекаба. Тавир же вел своих знакомыми с минувшей ночи коридорами к галерее и широкой двери, где прятался гарем Ширбалаза, отныне свободный.

Нескольких евнухов и старух с узлами, что повстречались им на пути, пираты смели на бегу. Стражников у двери оказалось только двое, сами двери были распахнуты, и оттуда летел оглушительный, точно лютая морская буря, гам: кричали женщины, сердито и испуганно, пронзительно визжали евнухи, ворчали служанки, и что-то грохотало, скрипело и шуршало. В эту суету и повел своих Тавир.

— Дихинь! — крикнул он во весь голос.

Наложницы бекаба, евнухи и служанки с визгом повалили обратно, толкаясь, бранясь и прячась в комнатах по обе стороны узкого коридора. Некоторые пираты, в том числе Вазеш, кинулись за ними, высматривая женщин покрасивее. Крики и топот стали громче, едва не оглушая, но Тавир словно не слышал их. Он различил едва уловимый возглас — и тотчас отыскал, откуда он донесся.

Чернокожий евнух поднимал Дихинь с постели, едва не таща на руках. Она, в одной нижней рубашке, с распущенными волосами, выглядела бледной и больной. Когда же она заметила Тавира, глаза ее распахнулись, губы задрожали, как в день первой их встречи. А потом глаза ее заблестели, и он прочел в них все.

— Я пришел за тобой, — просто сказал Тавир.

Евнух выпустил Дихинь и кинулся за кровать, словно надеялся укрыться там. Тавир едва глянул на него — одним взмахом он поднял Дихинь на руки и вздрогнул, когда она обняла его за шею и положила голову ему на плечо, пряча лицо. Ее волосы окутали его, точно шелковым покрывалом, и он задрожал вновь, едва совладав с неведомым душевным порывом. Но сейчас было не до того.

Когда Тавир вышел, в коридоре вновь царила суматоха, уже приятная: товарищи тащили узлы с награбленным, а некоторые — невольниц на плече. Вазеш волок за руку молодую женщину в зеленом, чьи темные косы отливали рыжиной, и шептал ей что-то на бегу — не иначе, клялся в вечной любви и сулил золотые горы. Едва Тавир с Дихинь на руках выбежал на площадку перед дверьми, из галереи появились с десяток стражников.

— И что им неймется? — бросил кто-то из пиратов. — Ширбалаз же сдох. За кого бьются? Или еще не знают?

— Держись. — Тавир спустил Дихинь с рук. — Можешь стоять?

Чуть слышно она шепнула: «Да». Горло его стиснуло, будто тугой петлей, кровь бросилась в лицо: «Как же давно я не слышал ее голоса!» Но пришлось вновь совладать с собой и прорубать себе дорогу — хотя бы к тому узкому ходу, которым они бежали прошлой ночью.

Подоспели товарищи, присоединились к бою, хотя места было слишком мало, чтобы развернуться в полную силу. Сражаясь, Тавир ощущал за спиной Дихинь — она не побежала прятаться, а держалась за ним, словно не могла оставить его. Несколько пиратов бросились вперед, и стражники отступили в галерею. Защелкали курки — видно, перезарядили пистолеты. Тавир кивнул на узкий проход, и пираты по одному побежали туда, таща добычу.

— Скорее!

Позади раздалось злобное рычание, кто-то глухо вскрикнул. Ощутив движение, Тавир обернулся — и едва успел подхватить свободной рукой падающую Дихинь. Застывшим взором она смотрела ему в глаза с неописуемым выражением, над левой грудью ее торчала рукоять узкого кинжала.

— Да сожрут собаки вас обоих!

В исступленном рыке Тавир едва узнал женский голос, а в искаженном дикой злобой лице — черты прекрасной Дзинады. Она молча трясла скрюченными руками и скалилась, точно безумная. Сверкнула сабля — и голова слетела с плеч, звеня жемчужными подвесками и серьгами.

Тавир кинулся вниз по неровным ступеням, прижимая раненую Дихинь к груди. Голова и сердце разрывались от дум и чувств, среди которых громче всех билось одно: «Она спасла меня, закрыла собой!» Та, другая, давно истлевшая и давно забытая, когда-то визжала, разрывая на себе одежду, будто пыталась вновь обольстить его, и то бранилась последними словами, то умоляла о пощаде, чтобы губить других так же, как она погубила его. А эта юная девочка, раздавленная несчастьями, которые не всякому мужчине по плечу, просто отдала за него жизнь.

«Нет!» — твердил мысленно Тавир и взывал всею душой к Дихинь, умоляя очнуться, умоляя жить и не оставлять его. Но она не отвечала, и он воззвал к тому, от кого получил ответ совсем недавно — минувшей ночью.

«Я слишком многое потерял, отчасти по своей вине… Так не отнимай у меня хотя бы ее! Она будет жить — и ради нее стану жить я, жить человеком. Она умрет — и я буду жить только кровью…»

Ответа не было. Но Тавир уже знал, что небеса отвечают не сразу.

* * *

Тавир опомнился лишь на борту «Андакары», готовой отплыть. Рядом скрипели весла «Гидзы» и «Хурравы», перекликались товарищи, стонали раненые в бою. Он же не слышал ничего: на руках он внес Дихинь в каюту и уложил на диван.

— Женщин сюда, быстро! — приказал он товарищам.

Явились две юные служанки из числа захваченных в гареме пленниц, обе перепуганные до смерти. Тавир молча указал им на Дихинь, сам же стиснул зубы и осторожно вынул кинжал из ее тела, так, будто тянул из себя жилы. Девушки подали чистого полотна, и он зажал им рану, останавливая кровь. Зато с радостным трепетом он заметил, что на губах Дихинь не было крови — значит, легкое не задето.

Нож в самом деле вошел наискось — Дзинада целила ему в спину, под лопатку. Узкий клинок лишь распорол плечо Дихинь снизу вверх и уткнулся в кость, ударить сильнее завистница не смогла. Пока служанки перевязывали рану, Тавир держал здоровую руку Дихинь — и, словно ощутив это, она очнулась.

Глаза ее — правый чуть меньше левого — безмолвно улыбались ему. Он же смотрел в ответ, не находя нужных слов, совсем как в то утро, когда они пробудились вместе в объятиях друг друга. Опасаясь навредить, Тавир выпустил пальцы Дихинь, нежно трепещущие, и обернулся к обеим женщинам.

— Ходите за госпожой, — приказал он, — делайте все, что она велит. Если ей станет хуже по вашей вине…

Тавир перехватил устремленный на него взгляд Дихинь и не закончил угрозы. Качнув головой, он встал и вышел из каюты.

Такой добычи пираты не знали давно, несмотря на свою многолетнюю удачливость. Все награбленное сложили на палубе, предвкушая дележ. Женщин, кроме тех двух служанок, до поры до времени загнали в трюм, хотя Вазеш расставался со своей красавицей с явной неохотой. Когда Тавир подошел, товарищи встретили его дружными криками.

Тавир заставил себя улыбнуться.

— Где этот предатель? — спросил он.

Двое пиратов тут же приволокли Гарешха, которого Тавир еще ночью велел доставить с «Хурравы» на «Андакару». Белый в синеву, раненый предатель еле шел, не поднимая глаз, — видно, уже был наслышан, какую участь ему готовят. Тавир пристально посмотрел на него, товарищи же застыли, ожидая приказов. А он удивил всех, в том числе себя.

— Петлю ему на шею и вздернуть, — приказал Тавир. — И будет с него.

Гарешх вскинул запавшие, почти безумные глаза, словно не верил, что избежал мучений. Он даже пытался сказать что-то, но ему тут же затянули петлю на шее. Когда его вздернули на рее, Тавир смотрел на это молча, как всегда, и отчего-то тяготился зрелищем. «Это последняя кровь, которую я проливаю, верша месть, — сказал он себе. — Избежать ее было нельзя. Но больше я не желаю крови».

Труп Гарешха сняли с мачты, завернули по обычаю в парусину и бросили в море с ядром на ногах. Случись это год назад, Тавир велел бы оставить тело предателя на рее до самого Бекеля, в назидание всем. Сейчас же он ощущал, что мертвому врагу не место на корабле, где находится живая женщина, что дорога его сердцу.

В таких думах Тавир обернулся. Далеко позади таяло побережье, на котором стоял Валиф, и смутно виднелся черноватый дым, что курился над горящим городом. «Последняя кровь, — напомнил себе Тавир. — Но что будет потом? Я теперь не один, со мною Дихинь, и ей не место среди дыма и крови. Так не пора ли наконец вырваться из этого моря смерти — и вдохнуть вновь чистый воздух жизни?»

Вазеш перебрался на свою «Гидзу», и все три корабля обок шли на восток под полными парусами — в веслах пока не было нужды. Тавир взглянул на ясное небо, чуть выверил курс и ушел в каюту, сердцем давно пребывая там.

Дихинь, перевязанная и укрытая плащом, полулежала на диване: служанки подложили ей под голову и спину подушек. Сами женщины заваривали кипятком какие-то травы и снадобья — не иначе, по указаниям Дихинь. Завидев Тавира, она робко улыбнулась и протянула к нему здоровую руку. Он же выгнал женщин прочь и, едва закрылась дверь, опустился на колени возле дивана.

Тавир молча гладил руку Дихинь, вновь не зная, что сказать; его пальцы говорили безмолвно, ее — отвечали. Он взглянул на нее и увидел, что она тоже ищет его взгляда. Не сводя глаз друг с друга, они заговорили разом:

— Ты… — и разом умолкли.

Невольно Тавир рассмеялся, Дихинь тоже, хотя тут же поморщилась от боли. Он погладил ее по здоровому плечу, поправил прилипшие к лицу пряди бледно-золотых волос.

— Скорее поправляйся, — сказал он. — Мне одиноко без тебя. Даже если ты…

— Мне тоже, — чуть слышно ответила Дихинь и заморгала, будто сдерживала слезы.

Две-три слезинки все же прокатились по ее щекам. Тавир нежно отер их, не решаясь собрать губами. Дихинь же качнула головой и провела пальцами по его шее, где остались глубокие кровавые следы от плети и от сорванных оберегов, — по счастью, других шрамов она сейчас не видела.

— Мне так больно, — прошептала она. — Тебе пришлось страдать из-за меня…

— Надеюсь, — ответил Тавир, — моя кровь хоть немного искупила пролитую чужую. Ты изменила меня, Дихинь, и я устал от крови. Я не желаю больше убивать, я хочу жить, как человек, жить с тобой. Даже после того, что было в нашем давнем прошлом…

Глаза Дихинь блестели, губы чуть дрогнули, и Тавир понял, сколько страданий пришлось пережить ей самой с тех пор, как она узнала, кто он и кто она.

— Прости меня… — шепнул он. — За все то зло, что я причинил тебе. И за то, что было десять лет назад.

— Тогда и ты прости, — ответила она, — тех, кто был виноват перед тобой.

Тавир не нашелся с ответом, но сжал вновь руку Дихинь и припал лицом к мягкой, тонкой ладони. Он ощутил на лбу и волосах теплое дыхание и прикосновение нежных губ, которое знал лишь однажды. И желал знать еще, до конца своих дней.

— Это судьба, Дихинь, — сказал он наконец и выпрямился. — Столько лет я называл себя капитаном своей судьбы. Теперь я вижу, что это так. А ты — мой верный маяк, моя гавань, мой приют, мой покой…

Едва различимо она прошептала его имя. Тавир же прижал к губам ее ладонь и тихо закончил: «…и моя жена».