Дом с предателем (джен)

(Повествование от лица Вару)

Если бы год назад кто-то сказал мне, что я буду жить в одной «хрущёвке» с Королём Пиков, Плаксой Зонтиком и прочими «титанами воли», я бы посоветовал ему срочно лечь в психушку. А потом мы начали войну, я чуть не уничтожил реальность, меня слили с Джокером, а в итоге всех нас, как партию некондиционного товара, выгрузили в эту самую бетонную коробку. Ирония — она такая, знаете ли. Особенно когда она въелась в стены и пахнет дешёвой колбасой, хлоркой и всеобщим отчаянием.

Жизнь здесь напоминала худший в мире ситком, который крутят бесконечным повтором. Пик пытался наводить «порядок», заставляя нас расставлять тапки по линейке и измеряя расстояние между чашками на столе. Эмма требовала, чтобы к ней обращались «Ваше Сиятельство» даже в очереди в туалет. Куромаку отдраивал до блеска уже и так сияющий линолеум, будто отполировать мог саму скуку. Ромео и Феликс изображали неразлучную парочку, хотя по взгляду Феликса было видно, что он просто терпит эту слащавость ради тёплого места. А Зонтик… Зонтик плакал. Вечно. Из-за потерянной пуговицы, из-за сквозняка, из-за того, что суп остыл на полградуса.

И был ещё я. Вернее, мы. Вару-Джокер. Два сапога — одна пара, да ещё и на разные ноги. Одна пара, которая постоянно спорила, кому достанется право почесать нос, а кому — контроль над языком.

КД (внутри, скучающим тоном): Ватрушка, мне смертельно скучно. Давай устроим маленький, аккуратненький пожар? Чисто для антуража. Чтобы оживить интерьер.

В (мысленно, отрезая кусок чёрствого батона): Заткнись. В прошлый раз, когда ты «оживлял интерьер», Пик едва не пригвоздил нас к обоям одним только взглядом. И моей же вилкой в придачу.

КД: Но это же было так весело! Он так смешно пыхтел, как паровоз с короной!

Вечер был таким же, как и все остальные. Мы сидели в тесной гостиной, пропитанной немой враждой. Я строил из себя айсберг, Пик — статую немого презрения, Эмма — оскорблённую статую, Куромаку с остервенением драил уже вытертую до дыр дверцу шкафа, Ромео что-то шептал Феликсу на ухо, а тот изображал смущённый хихик. Зонтик хныкал в углу, разглядывая очередную «потерянную» нитку от носка.

И в этот момент свет погас.

Не просто выключился. Он погас с таким резким, щелкающим звуком, будто кто-то перерезал горло самой электроэнергии. Воцарилась абсолютная, давящая, густая темнота.

Зонтик (сразу же, визгливо): ААА! Я ничего не вижу! Мы все умрём! Я знал, я знал, что так и будет!

Эмма (с ледяным презрением в голосе): Успокойтесь, Зонтик. Наверное, просто эти ваши жалкие «пробки». В моём замке такого примитивного безобразия не допускали.

Пик (голос в темноте, ровный, твёрдый, нарезающий тишину): Все оставаться на местах. Не двигаться. Куромаку — проверьте щиток.

Куромаку (немедленно): Есть!

Послышались его уверенные, тяжёлые шаги, удаляющиеся в прихожую. Я сидел, напрягшись. Во мне, как дикий зверь в клетке, метался Джокер.

КД: О! Вечеринка в темноте! Давай споём что-нибудь патриотическое! Или страшное!

В: Только попробуй. Я нашлю на тебя таких теней скуки, что ты будешь молить о возвращении в небытие. Молчи и сиди.

Внезапно из кухни донесся странный звук. Что-то среднее между мягким шлёпком и глухим, костяным стуком. Потом — полная, звенящая тишина.

Ромео (неуверенно, сдавленно): Феликс? Милый, это ты? Не пугай так…

Ответа не последовало.

И тут свет резко врубился, ослепительный и резкий, заставив всех поморщиться и зажмуриться. Я моргнул, отводя руку от лица, и огляделся. Все были на своих местах. Застывшие, как в дурной пантомиме.

Все, кроме Феликса. Его кресло было пустым.

Ромео (вскочил, лицо побелело): Феликс?! Где ты?! Не шути так, выходи!

Пик (медленно поднялся, его лицо было каменной маской, но в глазах — трещина): Всем оставаться здесь. Не сходить с мест.

Он вышел в коридор. Через мгновение мы услышали его голос, холодный и чёткий, лишённый всяких интонаций:

«Куромаку. Ко мне».

Мы все, как по незримой команде, ринулись в коридор, нарушив его приказ. Куромаку стоял у открытого щитка, с озадаченным видом разглядывая автоматы, будто ища в них логику. Пик стоял в дверях на кухню. Его спина была неестественно прямой, будто выточенной из мрамора.

Я подошёл ближе, обходя остолбеневшего Ромео, и заглянул внутрь.

На кафельном полу, в неестественной, скрюченной позе, лежал Феликс. Его глаза были широко открыты, в них застыло выражение глубочайшего, детского удивления. А из его груди, прямо в области сердца, торчал знакомый до боли предмет.

Очень знакомый.

Это был стальной, слегка изогнутый клинок «Когтя Аида» — оружия моего бывшего Короля Вольных Клинков, Данте. Того самого Данте, что погиб, прикрывая мой позорный отход в Сердцевине Реальности. Оружие, которое должно было навсегда остаться там, в пыли и пепле, вместе с его хозяином.

В горле у меня встал ком. Не от горя — Феликс был пустоголовым прихлебателем и мне на него было плевать. А от леденящего, тошнотворного ужаса. Это было невозможно.

Ромео (с диким, животным воплем бросился вперёд): НЕТ! ФЕЛИКС! МОЙ ВАЛЕТ!

Он рухнул на колени рядом с телом, сотрясаясь от беззвучных, а потом всё нарастающих рыданий.

Эмма (стояла в дверях, бледная как полотно, прошептала так, что слышали все): Это… это оружие Теневой Звезды. Твоего воина, Вару.

Все взгляды, как по команде, уставились на меня. В них не было вопроса. Только обвинение. Готовое, острое, как этот самый клинок. Страх и ненависть.

В (про себя, ощущая, как холодеют кончики пальцев): Проклятье.

КД (внутри, без тени обычного веселья, сдавленно): Вару… это нехорошо. Это очень, очень нехорошо.

Я чувствовал, как по мне ползут их взгляды — тяжёлые, липкие. Пик медленно, очень медленно повернулся ко мне. Его глаза были двумя узкими щелями колотого льда.

Пик (тихо, но так, что каждый слог падал, как камень в гробовой тишине): Объяснитесь.

В (раздвинув руки в показном жесте, с горькой, кривой усмешкой): «Что объяснять? Очевидно же. Я, от нечего делать, достал из небытия клинок своего мёртвого воина и прикончил самого безобидного идиота в этом доме. Звучит же логично, не правда ли?»

Куромаку (шагнув ко мне, сжимая кулаки так, что кости затрещали): «Убийца! Предатель! Я всегда знал, что в тебе нет ничего, кроме гнили!»

Зонтик (заливаясь новым потоком слёз): «Он убьёт нас всех! По одному! Начнёт с самых плаксивых! Я следующий! Я чувствую!»

КД (внутри, почти панически): Варушка, а они… а они могут быть правы? Может, это… я? Во сне, что ли? Я не помню!

В (мысленно, отрезая, но и внутри всё холодея): Заткнись. Это не мы.

Но внутри меня всё сжалось в ледяной ком. Потому что я помнил. Помнил последний взгляд Данте в ту самую секунду. «Прощай, друг». А теперь его клинок, его душа, торчала из груди того, с кем мы вынуждены были делить одну ванную и вечные претензии Пика.

Пик (не отрывая от меня своего ледяного взгляда): «Куромаку, обыщите его комнату. Всё. Эмма, Зонтик — в гостиную. Никто никуда не ходит по одному. Ромео… — он посмотрел на рыдающего, безутешного Короля, — Оттащите его отсюда.»

В (смотря Пику прямо в глаза, пытаясь вложить в свой взгляд всю накопившуюся язвительность): «Ищешь улики? Не утруждайся. Если бы я хотел кого-то прикончить, ты бы проснулся уже без своей королевской головы. И даже не понял бы, отчего утренний кофе такого… необычного красного оттенка.»

Пик не дрогнул. Но глубоко в его взгляде, за барьером ненависти, что-то промелькнуло. Не вера. Не оправдание. Сомнение. Холодное, расчётливое.

Пик: «Всем в гостиную. Сейчас же.»

Мы вернулись в гостиную. Напряжение висело в воздухе густым, удушающим туманом, который не рассеять. Ромео бился в тихой истерике, Эмма пыталась его успокоить с видом человека, который гладит бешеную собаку и боится укуса. Зонтик тихо хныкал в своём углу, обнимая себя за плечи. Куромаку вернулся из нашей комнаты и мрачно покачал головой — ничего, конечно, не нашёл.

Я сидел и смотрел в грязноватые обои, но не видел их. Внутри меня бушевала буря. Джокер метался в панике, а я изо всех сил пытался собрать осколки собственного спокойствия и мыслить. Кто-то в этом доме был убийцей. Кто-то, с кем мы завтракали. Кто-то, кто знал о нашем прошлом, о Данте, о «Когте». Кто-то, кто хотел повесить это на меня. Аккуратно и бесповоротно.

КД (тихо, почти шёпотом в нашем общем сознании): Вару… а если это… он? Пик? Или Эмма? Или этот… этот сопляк Зонтик? Они же все нас ненавидят.

В (мысленно, скрипя зубами, пытаясь анализировать): Ненависть — да. Но для такого… театрального жеста. С клинком Данте… Это не просто ненависть. Это месть. Личная. И адресована… мне. Нам.

Вдруг Зонтик вскрикнул — тонко, по-мышиному — и указал дрожащим, мокрым от слёз пальцем на окно.

Мы все, как один, повернулись.

На запотевшем от разницы температур стекле, с внешней стороны, кто-то написал одно слово. Буквы растеклись от ночной влаги, но читались отчётливо, зловеще:

ПРЕДАТЕЛЬ.

В доме, где жил предатель, началась ночь. Самая долгая и тихая ночь в нашей новой, жалкой жизни. И я с растущим, холодным ужасом понимал, что утром мы можем обнаружить ещё один труп. А любые доводы в мою пользу таяли быстрее, чем эти зловещие следы на стекле.