Дом с предателем (джен)

(Повествование от лица Вару)

Если бы год назад кто-то сказал мне, что я буду жить в одной «хрущёвке» с Королём Пиков, Плаксой Зонтиком и прочими «титанами воли», я бы посоветовал ему срочно лечь в психушку. А потом мы начали войну, я чуть не уничтожил реальность, меня слили с Джокером, а в итоге всех нас, как партию некондиционного товара, выгрузили в эту самую бетонную коробку. Ирония — она такая, знаете ли. Особенно когда она въелась в стены и пахнет дешёвой колбасой, хлоркой и всеобщим отчаянием.

Жизнь здесь напоминала худший в мире ситком, который крутят бесконечным повтором. Пик пытался наводить «порядок», заставляя нас расставлять тапки по линейке и измеряя расстояние между чашками на столе. Эмма требовала, чтобы к ней обращались «Ваше Сиятельство» даже в очереди в туалет. Куромаку отдраивал до блеска уже и так сияющий линолеум, будто отполировать мог саму скуку. Ромео и Феликс изображали неразлучную парочку, хотя по взгляду Феликса было видно, что он просто терпит эту слащавость ради тёплого места. А Зонтик… Зонтик плакал. Вечно. Из-за потерянной пуговицы, из-за сквозняка, из-за того, что суп остыл на полградуса.

И был ещё я. Вернее, мы. Вару-Джокер. Два сапога — одна пара, да ещё и на разные ноги. Одна пара, которая постоянно спорила, кому достанется право почесать нос, а кому — контроль над языком.

КД (внутри, скучающим тоном): Ватрушка, мне смертельно скучно. Давай устроим маленький, аккуратненький пожар? Чисто для антуража. Чтобы оживить интерьер.

В (мысленно, отрезая кусок чёрствого батона): Заткнись. В прошлый раз, когда ты «оживлял интерьер», Пик едва не пригвоздил нас к обоям одним только взглядом. И моей же вилкой в придачу.

КД: Но это же было так весело! Он так смешно пыхтел, как паровоз с короной!

Вечер был таким же, как и все остальные. Мы сидели в тесной гостиной, пропитанной немой враждой. Я строил из себя айсберг, Пик — статую немого презрения, Эмма — оскорблённую статую, Куромаку с остервенением драил уже вытертую до дыр дверцу шкафа, Ромео что-то шептал Феликсу на ухо, а тот изображал смущённый хихик. Зонтик хныкал в углу, разглядывая очередную «потерянную» нитку от носка.

И в этот момент свет погас.

Не просто выключился. Он погас с таким резким, щелкающим звуком, будто кто-то перерезал горло самой электроэнергии. Воцарилась абсолютная, давящая, густая темнота.

Зонтик (сразу же, визгливо): ААА! Я ничего не вижу! Мы все умрём! Я знал, я знал, что так и будет!

Эмма (с ледяным презрением в голосе): Успокойтесь, Зонтик. Наверное, просто эти ваши жалкие «пробки». В моём замке такого примитивного безобразия не допускали.

Пик (голос в темноте, ровный, твёрдый, нарезающий тишину): Все оставаться на местах. Не двигаться. Куромаку — проверьте щиток.

Куромаку (немедленно): Есть!

Послышались его уверенные, тяжёлые шаги, удаляющиеся в прихожую. Я сидел, напрягшись. Во мне, как дикий зверь в клетке, метался Джокер.

КД: О! Вечеринка в темноте! Давай споём что-нибудь патриотическое! Или страшное!

В: Только попробуй. Я нашлю на тебя таких теней скуки, что ты будешь молить о возвращении в небытие. Молчи и сиди.

Внезапно из кухни донесся странный звук. Что-то среднее между мягким шлёпком и глухим, костяным стуком. Потом — полная, звенящая тишина.

Ромео (неуверенно, сдавленно): Феликс? Милый, это ты? Не пугай так…

Ответа не последовало.

И тут свет резко врубился, ослепительный и резкий, заставив всех поморщиться и зажмуриться. Я моргнул, отводя руку от лица, и огляделся. Все были на своих местах. Застывшие, как в дурной пантомиме.

Все, кроме Феликса. Его кресло было пустым.

Ромео (вскочил, лицо побелело): Феликс?! Где ты?! Не шути так, выходи!

Пик (медленно поднялся, его лицо было каменной маской, но в глазах — трещина): Всем оставаться здесь. Не сходить с мест.

Он вышел в коридор. Через мгновение мы услышали его голос, холодный и чёткий, лишённый всяких интонаций:

«Куромаку. Ко мне».

Мы все, как по незримой команде, ринулись в коридор, нарушив его приказ. Куромаку стоял у открытого щитка, с озадаченным видом разглядывая автоматы, будто ища в них логику. Пик стоял в дверях на кухню. Его спина была неестественно прямой, будто выточенной из мрамора.

Я подошёл ближе, обходя остолбеневшего Ромео, и заглянул внутрь.

На кафельном полу, в неестественной, скрюченной позе, лежал Феликс. Его глаза были широко открыты, в них застыло выражение глубочайшего, детского удивления. А из его груди, прямо в области сердца, торчал знакомый до боли предмет.

Очень знакомый.

Это был стальной, слегка изогнутый клинок «Когтя Аида» — оружия моего бывшего Короля Вольных Клинков, Данте. Того самого Данте, что погиб, прикрывая мой позорный отход в Сердцевине Реальности. Оружие, которое должно было навсегда остаться там, в пыли и пепле, вместе с его хозяином.

В горле у меня встал ком. Не от горя — Феликс был пустоголовым прихлебателем и мне на него было плевать. А от леденящего, тошнотворного ужаса. Это было невозможно.

Ромео (с диким, животным воплем бросился вперёд): НЕТ! ФЕЛИКС! МОЙ ВАЛЕТ!

Он рухнул на колени рядом с телом, сотрясаясь от беззвучных, а потом всё нарастающих рыданий.

Эмма (стояла в дверях, бледная как полотно, прошептала так, что слышали все): Это… это оружие Теневой Звезды. Твоего воина, Вару.

Все взгляды, как по команде, уставились на меня. В них не было вопроса. Только обвинение. Готовое, острое, как этот самый клинок. Страх и ненависть.

В (про себя, ощущая, как холодеют кончики пальцев): Проклятье.

КД (внутри, без тени обычного веселья, сдавленно): Вару… это нехорошо. Это очень, очень нехорошо.

Я чувствовал, как по мне ползут их взгляды — тяжёлые, липкие. Пик медленно, очень медленно повернулся ко мне. Его глаза были двумя узкими щелями колотого льда.

Пик (тихо, но так, что каждый слог падал, как камень в гробовой тишине): Объяснитесь.

В (раздвинув руки в показном жесте, с горькой, кривой усмешкой): «Что объяснять? Очевидно же. Я, от нечего делать, достал из небытия клинок своего мёртвого воина и прикончил самого безобидного идиота в этом доме. Звучит же логично, не правда ли?»

Куромаку (шагнув ко мне, сжимая кулаки так, что кости затрещали): «Убийца! Предатель! Я всегда знал, что в тебе нет ничего, кроме гнили!»

Зонтик (заливаясь новым потоком слёз): «Он убьёт нас всех! По одному! Начнёт с самых плаксивых! Я следующий! Я чувствую!»

КД (внутри, почти панически): Варушка, а они… а они могут быть правы? Может, это… я? Во сне, что ли? Я не помню!

В (мысленно, отрезая, но и внутри всё холодея): Заткнись. Это не мы.

Но внутри меня всё сжалось в ледяной ком. Потому что я помнил. Помнил последний взгляд Данте в ту самую секунду. «Прощай, друг». А теперь его клинок, его душа, торчала из груди того, с кем мы вынуждены были делить одну ванную и вечные претензии Пика.

Пик (не отрывая от меня своего ледяного взгляда): «Куромаку, обыщите его комнату. Всё. Эмма, Зонтик — в гостиную. Никто никуда не ходит по одному. Ромео… — он посмотрел на рыдающего, безутешного Короля, — Оттащите его отсюда.»

В (смотря Пику прямо в глаза, пытаясь вложить в свой взгляд всю накопившуюся язвительность): «Ищешь улики? Не утруждайся. Если бы я хотел кого-то прикончить, ты бы проснулся уже без своей королевской головы. И даже не понял бы, отчего утренний кофе такого… необычного красного оттенка.»

Пик не дрогнул. Но глубоко в его взгляде, за барьером ненависти, что-то промелькнуло. Не вера. Не оправдание. Сомнение. Холодное, расчётливое.

Пик: «Всем в гостиную. Сейчас же.»

Мы вернулись в гостиную. Напряжение висело в воздухе густым, удушающим туманом, который не рассеять. Ромео бился в тихой истерике, Эмма пыталась его успокоить с видом человека, который гладит бешеную собаку и боится укуса. Зонтик тихо хныкал в своём углу, обнимая себя за плечи. Куромаку вернулся из нашей комнаты и мрачно покачал головой — ничего, конечно, не нашёл.

Я сидел и смотрел в грязноватые обои, но не видел их. Внутри меня бушевала буря. Джокер метался в панике, а я изо всех сил пытался собрать осколки собственного спокойствия и мыслить. Кто-то в этом доме был убийцей. Кто-то, с кем мы завтракали. Кто-то, кто знал о нашем прошлом, о Данте, о «Когте». Кто-то, кто хотел повесить это на меня. Аккуратно и бесповоротно.

КД (тихо, почти шёпотом в нашем общем сознании): Вару… а если это… он? Пик? Или Эмма? Или этот… этот сопляк Зонтик? Они же все нас ненавидят.

В (мысленно, скрипя зубами, пытаясь анализировать): Ненависть — да. Но для такого… театрального жеста. С клинком Данте… Это не просто ненависть. Это месть. Личная. И адресована… мне. Нам.

Вдруг Зонтик вскрикнул — тонко, по-мышиному — и указал дрожащим, мокрым от слёз пальцем на окно.

Мы все, как один, повернулись.

На запотевшем от разницы температур стекле, с внешней стороны, кто-то написал одно слово. Буквы растеклись от ночной влаги, но читались отчётливо, зловеще:

ПРЕДАТЕЛЬ.

В доме, где жил предатель, началась ночь. Самая долгая и тихая ночь в нашей новой, жалкой жизни. И я с растущим, холодным ужасом понимал, что утром мы можем обнаружить ещё один труп. А любые доводы в мою пользу таяли быстрее, чем эти зловещие следы на стекле.

(Повествование от лица Вару)

Надпись «ПРЕДАТЕЛЬ» на стекле медленно стекала вниз, превращаясь в безобразные, грязные подтёки. Казалось, сам дом плакал кровавыми слезами. Или это Зонтик так старался — сложно было сказать, его рыдания создавали нужный звуковой фон.

Зонтик (задыхаясь между всхлипами): «Оно… оно снаружи! Значит, убийца… он на улице! Он смотрит на нас прямо сейчас!»

Эмма (холодно, её взгляд буравком сверлил меня, а не окно): «Необязательно. Это могло быть сделано заранее. Или кто-то хочет отвести от себя подозрения, изображая внешнюю угрозу. Очень примитивно.»

В (поднимая бровь, на которую Джокер тут же мысленно прилепил бантик): «Браво, Эмка. Первая разумная мысль за весь вечер. Прямо как в тех дешёвых детективных сериалах, что ты тайком смотришь по ночам, прикрываясь книгой по этикету.»

Эмма (вспыхнув, но сохраняя ледяной тон): «Я не…»

Пик (резким, отсекающим жестом обрывает её): «Хватит. Всех в гостиную. Немедленно. Куромаку, Ромео — заварите всем крепкого чаю. И проверьте воду. На всё.»

Куромаку (вытягиваясь в струнку, будто принимая приказ на поле боя): «Так точно! Будет проведена полная химическая экспертиза имеющейся жидкости!»

КД (внутри, оживляясь): О! Чайная церемония с паранойей! Мне нравится этот поворот! Может, потребуем, чтобы Куромаку пробовал всё первым? На благо королевской… то есть, нашей общей безопасности!

Мы, как стадо напуганных и озлобленных овец, плетёмся обратно в гостиную. Ромео, с красными, опухшими от слёз глазами, не отходит от меня ни на шаг. Его взгляд — сплошное, необработанное обвинение.

Ромео (шипит, когда мы проходим мимо в дверной проём): «Ты заплатишь за это, тварь. Он тебе ничего плохого не сделал.»

В (останавливаясь и поворачиваясь к нему, заставляя его отпрянуть): «Во-первых, не дыши мне в лицо, от тебя разит дешёвой драмой и несвежей помадой. Во-вторых, если бы я был убийцей, ты бы уже лежал рядом со своим «валетом», целуя ему пятки в мире ином. Успокой истерику и включи мозги. Если они, конечно, имеются у такого махрового романтика, как ты.»

КД (внутренне одобряюще): Жестко! Но… чертовски справедливо. И образно!

Пик расставляет всех по местам, как фигуры на шахматной доске перед решающей партией. Он сам садится в своё кресло — трон в этом картонном королевстве — с которого открывается вид на всех. Я чувствую себя главным подозреваемым на допросе, который вот-вот начнётся. Что ж, сыграем в эту игру. У нас с Джо получается неплохо.

Пик (обращаясь ко всем, его голос — ровный, сухой, протокольный): «Итак. У нас есть труп. Орудие убийства. И надпись. У каждого из нас есть мотив. Старые обиды никуда не делись. Они просто покрылись бытовой пылью.»

Эмма (сразу же, указывая на меня изящным движением подбородка): «Наиболее очевидный мотив — у него. Феликс был частью Дома Карт. Частью того мира, который Вару ненавидит и стремился уничтожить.»

В (принимая томный вид, говорит сладким, ядовитым голосом): «О, да, совершенно верно! Я так вас всех лютой ненавистью ненавижу, что даже разучился спать по ночам. Только и делаю, что строю коварные планы. Особенно насчёт того, как подлить в твой утренний чай, Эмма, каплю… о, не знаю… концентрированной скуки. Или недосыпа.»

Куромаку (возвращается с подносом, на котором дымится шесть абсолютно одинаковых, убогих кружек): «Чай! Прошёл проверку! Лично выпил полчашки и не умер! Симптомов отравления не наблюдается!»

Зонтик (с опаской глядя на свою кружку, как на адскую машину): «А вдруг яд замедленного действия? Или… или он сработает только на тех, у кого есть аллергия на пыльцу? А у меня весной нос течёт!»

КД (не выдерживая, вырывается нашим общим ртом, но тихо и пискляво): «ОЙ, ДА ВЫПЕЙ ТЫ УЖЕ, РЕВУН! ХОЧУ ПОСМОТРЕТЬ, ВЗОРВЁШЬСЯ ТЫ ИЛИ ПРЕВРАТИШЬСЯ В ЛЯГУШКУ!»

Пик игнорирует клоунаду, берёт свою кружку и делает небольшой глоток, не спуская с нас глаз.

Пик: «Мотивы, повторюсь, есть у всех. Ромео. Вы с Феликсом были неразлучны. Однако вчера я стал свидетелем вашей ссоры на кухне. Довольно громкой.»

Ромео (вскакивает, чай расплёскивается): «Это была любовная ссора! Пустяк! Я его обожал! Я не мог!»

В (задумчиво, глядя в потолок): «А ещё я видел, как он вчера тайком доедал твой пудинг «со слезами ангела». Могло хватить и этого для мотива. Страшная штука — кулинарная измена. Особенно когда пудинг был последний.»

Эмма (снова вступает, её взгляд скользит к Пику): «А вы, Пик? Феликс вчера за ужином позволял себе слишком вольные шутки в ваш адрес. Напомнил, что вы в этих трениках выглядите не так величественно, как в мантии.»

Пик (его веко дёрнулось, единственный признак ярости): «Я — Король. Мне не пристало опускаться до устранения болтливых шутов. Для этого есть другие методы.»

КД (внутренне хихикая): Ага, а просто приставить к стене и смотреть на них ледяным взглядом, пока они не усохнут от страха — это по-королевски! Метод проверенный!

Куромаку (обращаясь к Зонтику): «А может, это вы, Зонтик? Вы же вечно ноете, что Феликс над вами смеялся! Подшучивал над вашими… слезами!»

Зонтик (заливаясь новым потоком слёз): «Я?! Да я и мухи не обижу! Я даже паука в углу ванной жалею! Он такой одинокий, и паутина у него всегда рваная…»

Началась цирковая карусель взаимных обвинений, подозрений и истерик. Я откинулся на спинку стула, наблюдая за этим безумием, стараясь не пропустить ни одной детали. Убийца был здесь, в этой комнате. Он смотрел нам в глаза, дышал одним воздухом и, возможно, даже подавал реплики в этой жалкой пьесе. И он явно наслаждался зрелищем.

В (громко, ровным голосом, перекрывая гам): «Интересно.» — Все замолкают и смотрят на меня. — «Клинок Данте. Чтобы его достать, нужна не просто сила или возможность выйти на улицу. Нужна связь с Теневой Звездой. Или… доступ к эху нашей старой реальности, к самым её обломкам.» Я медленно обвожу взглядом комнату. «Кто из вас, мои дорогие бывшие враги, тайком копался в пепле нашего прошлого? Кто хранит не память, а сувениры?»

Повисает тяжёлое, густое молчание. Даже Пик выглядит озадаченным, его брови чуть сдвинуты.

Эмма (первая нарушает тишину, её голос звучит чуть тише): «Ты намекаешь, что кто-то из нас… мог сохранить артефакты с той войны? Но это…»

В: «Я намекаю, что кто-то из вас — возможно, не совсем тот, кем кажется. Или стал не тем. И этот кто-то только что начал свою игру. А надпись «ПРЕДАТЕЛЬ»… — Я снова медленно обвожу взглядом всех, задерживаясь на каждом лишнюю секунду, — возможно, обращена не ко мне.»

В этот самый момент в квартире гаснет свет. Снова. Но на этот раз тишину разрывает не просто всхлип Зонтика, а настоящий, леденящий душу, пронзительный женский крик. Он доносится из комнаты Эммы.

Когда Куромаку с фонариком из телефона врывается внутрь, мы видим Эмму. Она стоит посреди комнаты, бледная как смерть, дрожащей рукой указывая на свой туалетный столик — жалкую пародию на будуар королевы.

На столике лежит её диадема — когда-то сияющий символ королевской власти Червей. А теперь — переломанная пополам, как сухая ветка. И на зеркале над столиком тем же размашистым, угрожающим почерком, что и на окне, нарисовано чем-то тёмным и липким (все мы отчаянно надеемся, что это краска) — «СЛЕДУЮЩАЯ».

КД (внутри, и в его «голосе» не осталось ни капли привычного веселья, только холодная констатация): Варушка… а этот клоун… он куда серьёзнее, чем я.