Светлячок в грязи (джен)

Выведя корабль на орбиту, я совершила несколько витков, не решаясь на спуск. Даже отсюда, из безвоздушной пустоты, сквозь броню и фильтры казалось, что от бурой атмосферы смердит гарью и гниением. Официальное название — Глория — давно превратилось в горькую шутку. Все звали это место Помойкой. И, глядя вниз, и было понятно, почему.

Но отступать было некуда — контракт подписан, аванс потрачен. Сделав последний виток вокруг этого навозного шара, я взяла курс на местный космодром. Если с «Мармеладным Сердцем» что-то случится, с заказчика шкуру спущу — компенсирует всё до последнего криптокреда.

Посадка прошла без сюрпризов, если не считать тошнотворной вибрации при прохождении бурого смога. Крошечный космодром встретил пустотой. Кроме моей красавицы, здесь не было ни корабля, ни души. Что, впрочем, не удивило — кто по доброй воле полезет в мусорную кучу? «Надо было внимательнее читать контракт», — горько вздохнула я.

С трех сторон, насколько хватало глаз, вздымались монбланы изъеденного ржой металла и оплывшего пластика. Над ними, в полукилометре от земли, висела сплошная пелена смога — настолько плотная, что, казалось, по ней можно ходить. Удивительно, но у самой поверхности воздух был относительно прозрачным. Видимость — метров восемьсот, не меньше. Дальше — стена бурой мглы, в которой тонули очертания бесконечных свалок.

Здесь царили вечные сумерки. Грязно-желтый свет местного солнца едва пробивался сквозь ядовитый небосвод, отбрасывая призрачные, расплывчатые тени.

Та самая депрессия, от которой я пыталась сбежать, накрыла с новой силой. Ее топливом стал этот пейзаж: унылая серо-буро-малиновая гамма; едкий дождь-морок, каждая капля которого — коктейль из половины таблицы Менделеева; вездесущая ржавчина; и бесконечный, пронзительный вой ветра, раздирающий глотку в разбитых корпусах старых кораблей и спутанных мотках проводов и проволоки.

Задание попалось странное: отыскать на этой помойке так называемый «Артефакт Семейства Джеркх». Но платили неплохо, а пополнение моей скромной коллекции — редких и особенных пышек — удовольствие не из дешевых, вот и приходится шлепать по жиже, в которой булькает машинное масло и распадающийся пластик, стараясь не окунуть в нее хвост, упрятанный в наноткань.

Разумеется, отыскать в этих завалах оранжевый шар размером с арбуз, пусть и сделанный из суперпрочного пластика, было бы делом абсолютно безнадежным. Если бы не настойчивый писк в моей руке — специальный сканер, как верный пес, вел к объекту.

Расчет был на быстрый налет: найти проклятый шар, загрузить его на «Сердце» и удрать с этой помойки как можно быстрее. Но если он завален тоннами металлолома... Значит, придется импровизировать. А я не люблю импровизировать.

Сканер вел меня, но обилие техники и металла, видимо, искажало и глушило сигнал, поэтому путь к цели превратился в безумный зигзаг по лабиринту из отходов.

Я уже пересекла десяток развалин, когда в полумраке полуразрушенного здания, похожего на кинотеатр взгляд зацепился за него, старого робота-андроида. Универсальная модель «Разнорабочий», древняя, как сама эта свалка. Грудная панель пробита, индикатор мотиватора потух. Он стоял в пыли и мраке, словно надгробие самому себе.

Я уже собиралась отвести взгляд, но... стоп. В самом центре потухшего экрана, сквозь пыль, сияла маленькая ярко-голубая точка. Один пиксель. Он горел ровным, чистым светом, словно бросая вызов тьме и разрушению. Как далекая звезда в бескрайней черноте космоса. Как светлячок в абсолютной темноте.

Внутри меня что-то дрогнуло. Этот упрямый огонек в царстве тьмы и разложения... Я замерла, не в силах оторваться.

Осторожно протерла экран. Пиксель горел без мерцания. Попыталась включить робота. Бесполезно. Батарея не просто разряжена, она мертва. Но пиксель продолжал гореть. Откуда он брал энергию? Это было невозможно.

Любопытство, мой кошачий вечный движок, пересилило апатию. Пришлось возвращаться на «Сердечко» за портативным энергоблоком. Чуть повозившись с древними разъемами, подключила его к роботу. Экран мигнул, пошел рябью и внезапно заработал. Динамик зашипел, и сквозь треск и помехи пробился обрывок мелодии. Простой, наивный мотив из тех, что звучали в детских игрушках тысячи лет назад.

А на экране, вокруг того самого пикселя, начало проступать изображение. Проекция была низкого разрешения, слегка дрожащая, но… узнаваемая. Яблочный пирог. С румяной корочкой, паром, поднимающимся от только что отрезанного куска.

Мне показалось, что я даже ощущаю его запах. Едва уловимый аромат выпечки, корицы и яблок, просочившийся сквозь фильтры моей дыхательной маски. Я застыла, не веря своим ощущениям. Это изображение... этот едва уловимый запах... Что это? Игра разума? Ирония подсознания? Не имеет значения. Это было нечто совершенно противоположное всему, что меня окружало. Робот излучал тепло, уют и чувство дома. Его аура наполняла меня безопасностью и надеждой.

Не знаю, сколько я простояла, глядя на этот дрожащий образ пирога, и слушая зацикленную мелодию. Депрессия, сжимавшая мое горло, начала понемногу отступать, уступая место странному, щемящему чувству.

Я коснулась дисплея, и проекция исчезла. На экране появились строки, оставленные кем-то раньше:

«Для Тины. Скажи "Старт", и он испечет для тебя пирог по папиному рецепту. Чтобы ты не боялась темноты».

Вот откуда пиксель. Это была кнопка «Старт». Кто-то оставил её для своей дочери, словно оберег. Крошечный свет в темноте, обещающий: «Всё будет хорошо. Смотри, вот — яблочный пирог».

Открыла панель, вызвала командную консоль и... удалила скрипт. Той, для кого предназначался этот пирог, давно нет и пришло время это отпустить. Мне почудился легкий вздох — не из динамика, но будто бы сам воздух выдохнул светло и печально.

Перезагрузила робота, скинув все настройки в базовые.

— Робот АЕС53К8 готов выполнять ваши задачи, новая хозяйка. Приказывайте.

— Следуй за мной.

Сканер, словно отрезвев, дальше вел нас без помех. Километр спустя мы с роботом замерли перед гигантской грудой мусора. Сигнал шел прямо из нагромождения ржавого металла.

Здесь мне и пригодился этот помощник. Робот хорошо справился с раскопками. Минут через двадцать он шагал рядом, бережно неся в своих стальных руках семейную реликвию Джеркхов — что бы это ни было.

Мы остановились у корабля. Забрала шар и отнесла в трюм, а затем вышла к роботу. Он стоял там, где я его оставила. Этот робот был слишком древним, чтобы осознать себя личностью и уметь ставить цели самому себе. Для целеполагания у него должен быть хозяин, тот, кто это делает за него, или, если угодно... для него. Но на эту планету пролетающие мусоровозы сбрасывают хлам, а не тех, кто может независимо мыслить.

Отключила робота и вынула энергоблок. Экран погас. Но через секунду тот самый пиксель-светлячок снова загорелся в сумерках, упрямый и вечный.

Я разбираюсь в технике достаточно, чтобы сказать: так не бывает. Но лезть с отверткой в робота, попутно разрушая, чтобы выяснить, что питает этот упрямый процесс, я не стала. Пусть останется для меня загадкой, необъяснимой аномалией.

Возвращаясь на «Мармеладное Сердце», я несла в себе образ яркой точки в черной мгле. Сев за штурвал, я впервые за долгие недели улыбнулась. Улыбка была не веселой, но и не горькой, но я снова почувствовала вкус к жизни.

Корабль взмыл, пронзая бурую пелену. Когда мы вырвались в чистый космос к сиянию бесчисленных звезд, я осознала: там, внизу, я оставила еще одну звезду. Еще одну звезду я оставила там, внизу. Один-единственный пиксель, который не сдался. Но его света хватило, чтобы осветить мой путь домой.