Благородный сиротский приют (джен)

Рифтен. Город, пропитанный запахом рыбы и болотной гнили. Его сердце билось на рынке, где под звон монет и гул голосов плелись бесконечные подпольные сделки. А за шумными рядами, под тяжёлой вывеской "Благородный сиротский приют", пряталась серая, безрадостная изнанка.

Здесь не было имён. Только прозвища, прилипавшие, как репейник.

Сначала у Грелод отобрали пайку хлеба. Потом — тёплые носки, оставив мёрзнуть на каменном полу. А потом стёрли и последнее, что у неё было, — имя, данное матерью.

Старшие дали ей прозвище — Злокрыс. За юркость, за вечный голод, за то, что прятала крохи еды, как настоящая крыса.

Их мир был до жути мал и состоял лишь из самого необходимого: скрипучей койки да старого сундука у изголовья. Дни сливались в одно бесконечное пятно — холодная овсянка, пыльная комната и редкие прогулки по замкнутому двору, где не было ничего, кроме утоптанной грязи и высокого забора. Иногда ветер приносил запах города — дыма, солёной рыбы и дешёвого вина, и тогда дети замирали у щелей в ставнях, мечтая, каково это — быть по ту сторону.

В глубине приюта, в сырой каморке без окон, висели кандалы — немое напоминание о цене непослушания.

Сундуки у всех были пусты. Вернее, почти пусты. Если заглянуть внутрь, можно было найти следы украденных мгновений: у кого-то — перышко воробья, у другого — блестящую пуговицу. А у самых везучих — редкую, заветную конфету, оставшуюся от визитов чужих людей в нарядной одежде.

Но кроме этих жалких сокровищ, в приюте существовала и другая ценность, куда более практичная и горькая. Знания не дарили — ими торговали. Старшие дети, сами едва умевшие складывать буквы, учили младших. Не из доброты.

— Три буквы — полпайки хлеба, — отчеканил коренастый Боров, тыча грязным пальцем в выцветший свиток. — Слово — целая. Будешь торговаться — останешься неучем.

Грелод познала эту систему на себе. Она голодала, разучивая буквы, сжимая в кулаке уголь, чтобы выводить на дощечке заветные чёрточки. Каждая буква отдавалась болью в желудке и ноющей слабостью в руках.

Однажды во время обеда Боров, пронося тяжёлую чугунную сковороду с единственной за неделю сытной похлёбкой, в которой плавали скудные куски солёной рыбы, — поскользнулся на мокром полу. С оглушительным грохотом сковорода упала, густая жидкость растеклась по камням, а драгоценные куски рыбы разлетелись по грязи.

В наступившей тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание Борова. Он понимал — теперь все останутся без ужина.

Грелод подошла к нему, пока другие дети в ужасе смотрели на рассыпанную еду.

— Я могу сказать, что это я, — прошептала она. — Но ты научишь меня цифрам. До пятницы. Всё, что ты знаешь.

Он смерил её подозрительным взглядом, но кивнул.

Когда в столовую ворвалась смотрительница, Грелод уже стояла на коленях среди лужицы и кусочков рыбы.

— Я… я поскользнулась, — выдохнула она, глядя в пол.

Смотрительница медленно обошла вокруг, её взгляд скользнул по перевёрнутой сковороде, по раскиданной по полу еде, наконец остановившись на Грелод.

— Руки на стол, — прозвучало тихо и жутко спокойно.

Первый удар ремня обжёг кожу. Грелод впилась ногтями в дерево стола, но не издала ни звука. Второй удар, третий… Она считала их, как когда-то считала буквы. Пять, шесть… Девять… Спина горела, но в голове было холодно и ясно. Она принимала каждый удар как плату.

Когда всё кончилось, её отвели в каморку и заковали запястья в холодные железные браслеты. Дверь захлопнулась, погрузив комнату в мрак. Теперь существовали только леденящий камень под босыми ногами и жгучая боль на спине.

Ночь тянулась бесконечно. В темноте капала вода, и каждый звук отдавался в черепе гулким эхом. Она не плакала — просто считала капли, чтобы не сойти с ума.

На следующий день, едва её выпустили, она подошла к Борову. Он мотнул головой в сторону угла.

— Принеси мою сумку, — бросил он. — Учиться будешь, пока я чищу ботинки.

Он выполнял договор, но с унизительной снисходительностью. Цифры она писала на пыльном полу, пока он бросал ей обрывки знаний между другими делами. Каждая цифра давалась ценой нового унижения.

И когда он снова заставил её отдать свою похлебку в обмен на объяснение, как складывать числа, она вдруг поняла. Поняла, что знание — это власть, но путь к нему лежит через грязь и боль. И что однажды она станет той, кто будет заставлять других проходить этот путь.

* * *

Прошло несколько недель. Шрамы на её спине затянулись в багровые полосы, похожие на швы, скрепляющие её новую сущность. Но теперь она умела не только читать, но и считать.

Иногда, по вечерам, когда остальные уже спали, она садилась у стены и чертила пальцем в пыли невидимые знаки — как будто укрепляла память о том, чему научилась. Снаружи, за толстой стеной, гремели повозки, кричали торговцы, и весь этот шум казался ей чужим, далёким, как сон о другой жизни.

И именно в тот день, когда она впервые правильно сложила все числа от одного до ста, по приюту пронёсся шепот:

— Идут!

Все дети замерли у коек. Грелод, уже не такая худая, но всё ещё бледная, быстро встала в ряд, заученным движением проводя ладонями по грубому платью.

Дверь открылась, впустив в затхлую комнату струю свежего воздуха, смешанного с ароматом дорогих духов и кожи. Вошли двое — мужчина и женщина в таких чистых и ярких одеждах, что на них было страшно смотреть.

— О, посмотри, какие детки, — сказала женщина, и её голос прозвучал сладко и нездешне. Она подошла к Грелод. — Как тебя зовут, милая?

Девочка, опустив глаза, сделала идеальный реверанс.

— Грелод, госпожа.

— Какое красивое имя! — улыбнулась женщина. — А ты грамотная? Умеешь читать?

— Читаю и пишу, госпожа. И считаю тоже, — чётко ответила Грелод.

Женщина протянула ей конфетку, но их взгляды уже скользнули к более крепкому мальчику, который не умел ни читать, ни считать. С ним не будет проблем — не поймёт, если его обманут, не найдёт дорогу назад, если бросят.

Конфета лежала на ладони, липкая и чуть тёплая. Грелод не стала её есть. Она положила её в свой сундук, где уже лежали другие — потускневшие, пыльные.

Она посмотрела на младших детей, которые с надеждой следили за её движениями. В её взгляде не было жалости. Было холодное понимание. Эти конфеты — не сладость. Это приманка. Это крючок, на который можно поймать их слабость, их надежду.

Вечером, снимая грубое платье, она вздрагивала от прикосновения ткани к заживающим шрамам. Иногда по ночам она водила по ним пальцами, читая их, как рельефный свиток. Каждая полоса была уроком, вбитым в плоть. Главный урок: мир делится на тех, кто бьёт, и тех, кого бьют.

Она лежала на жёсткой койке, слушая доносящийся с улицы смех. Никто не пришёл за ней. Тех, кого выбирают, больше не увидят.

А за дверью, где шумел Рифтен, пахло всё той же рыбой и гнилью. Мир не менялся. Менялась только она.

* * *

Шли годы. Время в приюте текло по-прежнему медленно и однообразно, словно вязкая патока в трещинах старого камня, но кое-что изменилось. Воздух по-прежнему пах влажным камнем и кислой похлёбкой, но теперь к ним примешался терпкий запах сушёных трав, копоти и гниющих яблок — запах увядания, исходивший от смотрительницы.

Та самая женщина, что когда-то оставляла на спинах детей кровавые полосы, теперь сама согнулась под тяжестью прожитых лет и болезней. Её некогда громкий голос стал хриплым и прерывистым, словно старые кузнечные меха, из которых уходит воздух, а пальцы, прежде так ловко орудовавшие ремнём, теперь с трудом удерживали деревянную ложку. По утрам, когда она вставала с кровати, слышно было, как хрустят её кости.

Однажды зимним утром, когда ледяной ветер гулял по спальне, она подозвала к себе Грелод. Девочка — уже не ребёнок, но ещё не взрослая — подошла, сохраняя осторожную дистанцию.

— Подай мне ту кружку, — прохрипела смотрительница, указывая дрожащим пальцем на полку. — И подложи дров в очаг.

Грелод молча выполнила просьбу. Её движения были точными и экономичными — ни одного лишнего жеста. Когда она наклонялась за поленом, смотрительница внимательно разглядывала её.

— Ты... совсем не такая стала, — вдруг сказала старуха. — Раньше ты по стеночке кралась. А сейчас... — она прищурилась. — Сейчас ты ходишь как хозяйка. Глаза твои всё видят и всё считают.

Грелод аккуратно положила полено в огонь, не поворачиваясь.

— Я считаю, сколько дров осталось до весны, госпожа. И сколько кружек воды вам нужно принести, чтобы вы не просили лишний раз.

Смотрительница откинулась на спинку стула, и тень пробежала по её морщинистому лицу.

— Умная. Слишком умная для этих стен. — Она покачала головой. — Я таких всегда побаивалась.

— Я знаю, — тихо ответила Грелод. — Поэтому и считаю.

С того дня в голосе осмотрительный стала звучать странная мягкость — не просьба, не милость, но зыбкое ощущение, будто силы незаметно сместились, и теперь старуха зависела от девочки так же, как та когда-то от неё.

С этого дня старая смотрительница стала поручать ей всё больше дел. Сначала — просто принести еду или подлить воды в кувшин. Потом — подсчитать, сколько муки и картошки осталось в кладовой. Грелод скоро поняла, что цифры могут быть разными: одни — для отчёта перед смотрительницей, другие — для ярла.

— Мельник спрашивает, дать ли в долг до следующей выплаты, — докладывала она, стоя у порога комнаты смотрительницы.

— Решай сама, — бурчала та, не поднимая глаз от своих бумаг. — Ты и так всё решаешь.

И Грелод решала. Она вела переговоры с торговцами, распределяла провизию, выслушивала жалобы и выносила приговоры.

— Напиши, — говорила старуха, с трудом удерживая перо. — Для нужд сирот, под покровительством Вашей Милости... требуется десять аршин сукна и семь одеял, ибо зима сурова.

Грелод училась писать не детские стишки, а деловые письма. Она водила пером по пергаменту, выводя аккуратные строки, где каждая буква звенела, как натянутая струна между правдой и ложью.

* * *

Власть пришла к Грелод не с громкими словами, а с тихим, будничным ужасом. Ей впервые доверили самостоятельно распределить утреннюю похлёбку. Не просто разлить, а решить, кому достанутся густые куски с дна котла, а кому — жидкая бледная баланда.

Она стояла у дымящегося котла, сжимая в руке половник, и чувствовала на себе десятки взглядов — голодных, выжидающих, привыкших к унижению. Первым в очереди, как всегда, толкался рослый мальчишка по прозвищу Боров, бывший обидчик, что не раз забирал её пайку. Он уже протягивал свою миску с наглой усмешкой.

Но Грелод не двинулась с места. Её взгляд скользнул за его спину, к самому хлипкому и забитому мальчишке, которого все дразнили Кротом.

—Крот, — её голос прозвучал непривычно громко в звенящей тишине. — Иди сюда. Ты сегодня первый.

Боров остолбенел.

—Это что за выдумки? — прошипел он. — Я здесь первый!

Грелод медленно перевела на него пустой, ледяной взгляд.

—В очереди стоят по моей воле. А ты сегодня стоишь последним. Если не хочешь — можешь уйти совсем. Без похлёбки.

Она не повышала голос. Не угрожала. Она просто констатировала факт. И в этом была такая непоколебимая уверенность, что Боров, простоявший секунду в нерешительности, с раздувающимися ноздрями, в итоге отступил. Он отошёл, бормоча проклятия, но отошёл. Его сломал не крик, а молчаливое понимание: правила изменились. Теперь у половника была хозяйка.

И когда дрожащий Крот получил свою полную, густую миску, в его глазах вспыхнул не просто голод, а немой вопрос и дикий, животный страх. Не благодарность. Страх. Именно в этот миг Грелод почувствовала это — странное, холодное упоение. Это был не восторг. Это было глубокое, костное осознание: того, кого боятся, не бьют. Того, кто контролирует пищу, слушаются. Сила — не в кулаках. Сила — в праве решать, кто сегодня будет сыт.

С того дня всё изменилось. К ней не тянулись за дружбой. Возле неё не болтали. Перед ней затихали и расступались. Её слово стало тише шепота, но весомее крика. Она не просила и не уговаривала. Она распределяла еду, работу, наказания. И с каждым таким решением старая, затравленная Злокрыс умирала, а на её месте вырастала новая, твёрдая, как камень, Грелод. Та, что поняла главный закон Приюта, да и всего Скайрима: чтобы не быть той, кого бьют, нужно стать той, кто держит плеть. Или, на худой конец, — ручку половника.

* * *

Этим утром Грелод по привычке зашла в комнату смотрительницы за новыми указаниями. Старуха сидела за столом, разбирая кипы бумаг, которые Грелод же подготовила накануне.

— А, ты... — смотрительница бросила на неё короткий взгляд. — Как там тебя... Ну, которая счета ведёт. Сходи найди Грелод. Скажи этой дармоедке, что ей семнадцать стукнуло — пора койку освобождать. Пусть свои пожитки собирает.

Грелод замерла на пороге. Воздух словно вывернуло из лёгких.

— Я... — голос Грелод прозвучал чужим. — Это я и есть.

Смотрительница нахмурилась, в её потухших глазах мелькнуло раздражение.

— Какая разница, ты или не ты. Грелод пора на выход. Правила есть правила.

— Но я же... — Грелод сглотнула ком в горле. — Я веду все ваши счета. Пишу письма ярлу...

— Найдём другую, — старуха махнула рукой. — Или не найдём. Какая разница. Койка нужна новым — тем, за кого платят.

Она уже повернулась к бумагам, её интерес угас. Грелод стояла, чувствуя, как рушится последняя опора.

— Я не знаю, куда идти, — прошептала она.

— Хочешь — оставайся, — бросила смотрительница, не отрываясь от бумаг. — Место сторожа свободно. Будешь двор мести да печки топить. Только с детьми не путайся — ты уже не их компания.

Ей позволили остаться на положении прислуги — безгласной и бесправной, как прочие тени приюта.

— Я остаюсь, — сказала Грелод. Уже твёрже.

— Как знаешь, — старуха сделала пометку на пергаменте. — Ключи от кладовой на гвозде. С сегодняшнего дня сама считаешь, что детям на ужин класть. И чтобы без накладок.

Грелод медленно повернулась и вышла. Дверь в коридор захлопнулась, но теперь она вела не к детской койке, а к новой жизни.

Тот день остался в памяти холодным и сухим, будто само время перестало дышать. Она больше не принадлежала ни детям, ни взрослым — лишь стенам, которые терпеливо ждали, когда в них войдёт новая хозяйка.

И в тот же день смотрительница протянула ей связку ключей — тяжёлую, холодную.

— Принеси из кладовой овсянки, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала просьба — настоящая, человеческая, за которой стояла слабость, а не власть.

Металл приятно отяжелел в руке. Проходя по коридору, Грелод заметила, как Боров и другие старшие дети прижались к стене, давая ей дорогу. В их глазах читалось нечто новое — смесь страха и зависти. Они видели ключи. Видели, как она беспрепятственно входит в кладовую, которая для остальных была заперта.

* * *

У неё появилась власть. Сначала крошечная — решать, кто из провинившихся малышей получит пайку хлеба сегодня, а кто останется голодным. Потом — больше: составлять расписание дежурств, распределять пайки, решать, кому какая работа. Власть сначала пахла дымом и кашей, а потом — чем-то острым, как железо и кровь.

Прошли ещё месяцы, а может, и годы — в приюте время текло незаметно. Постепенно, день за днём, комната смотрительницы становилась центром, вокруг которого вращалась жизнь приюта, но сама она покидала свою кровать всё реже.

Грелод теперь сама приносила ей похлёбку в глиняной миске. Она научилась определять по звуку дыхания за дверью, спит старуха или бодрствует. Воздух в комнате стал густым и спёртым, пахшим лекарственными травами, воском и немощью.

Наконец утром, разнося завтрак, Грелод обнаружила, что смотрительница не спит, а пристально смотрит на неё с подушки.

— Ключи... — прошептала старуха. — На гвозде... Возьми.

Напротив кровати, на самом видном месте, висела та самая связка железных ключей — от кладовой, от входной двери, от сундука с документами. Она висела там несколько дней, но лишь сейчас старуха официально передавала её. Это была не просьба, не поручение — это была капитуляция.

Грелод медленно сняла ключи с гвоздя. Металл был холодным, но вес её не обременял.

— Я принесу тебе ужин в шесть, — сказала она, поворачиваясь к выходу. В её голосе не было ни торжества, ни сострадания — лишь констатация факта.

Дверь в коридор закрылась с тихим щелчком, оставив бывшую смотрительницу наедине с тишиной и запахом старости. А Грелод пошла по своим делам, и звон ключей в её руке был теперь единственным звуком, отмерявшим власть в стенах приюта.

Так началось её правление — без коронации, без свидетелей, только со звоном железа и тихим шорохом послушных шагов в темноте.