Четверо детей, полный чемодан магии и ни минуты покоя (гет)

В палате Екатерины пахло молоком, чистым бельём и едва уловимым запахом лекарственных трав, которые Вера Гедройц настаивала заваривать для укрепления сил роженицы.

Екатерина сидела на кровати, бережно прижимая к груди маленький свёрток. Петер сопел, временами вздрагивая во сне. Она не могла насмотреться на него. Каждую чёрточку изучала: крошечный носик, пухлые губки, тёмный пушок на головке.

— Александр Данилович, вы уверены, что это обязательно? — устало спросила Екатерина, косясь на громоздкий аппарат на деревянном треножнике, который Меншиков с трудом втащил в палату.

Меншиков, сияя улыбкой, поправлял чёрную ткань, свисающую с камеры.

— Государыня, это история! Первый снимок наследника! Повесите потом у себя в покоях! — он хлопнул по аппарату ладонью, и тот жалобно звякнул.

Пётр стоял у окна, скрестив руки на груди, и хмуро наблюдал за приготовлениями. Мундир был застёгнут на все пуговицы, лицо суровое, взгляд был ясным, твёрдым.

— Данилыч, — предостерегающе начал он. — Одна фотография. И чтобы через пять минут духу твоего тут не было. Устала она.

— Питер, я не устала, — мягко возразила Екатерина, хотя правдой это было лишь отчасти. Она действительно чувствовала себя вымотанной, но внутри горело странное волнение: хотелось запечатлеть этот миг. Мир, в котором они наконец стали семьёй.

— Государыня, примите позу, — засуетился Меншиков, ныряя под чёрную ткань. — Чуть повыше подбородок… Отлично. Держите младенца так, чтобы личико было видно…

Тут Петер окончательно проснулся, а не просто беспокойно закряхтел во сне на руках у Екатерины, и, заподозрив неладное, разразился пронзительным плачем. Маленькое личико сморщилось, кулачки засучили воздух.

— Ой, тише, тише, мой хороший, — запричитала Екатерина, начиная укачивать сына. — Мама здесь, мама рядом…

Сын не унимался. Он кричал, не желая успокаиваться. Каждый лязг, каждый скрип треножника заставлял его вздрагивать и плакать ещё громче.

— Александр Данилович, да угомоните вы этот свой ящик! — взмолилась Екатерина, чувствуя, как от крика сына у неё самой сжимается сердце. — Я его девять часов рожала! Я не дам его мучить!

Петр приблизился. Он неловко навис над ней, затем, помедлив, протянул руки.

— Дай сюда, — пробурчал он. — Пока я этому балаболу Данилычу голову не открутил.

Меншиков так и замер с тряпкой в руках.

— Мин херц, я всего лишь…

— Молчи, Данилыч. Я сказал — одна фотография. Но сначала дай ребёнку успокоиться.

Петр взял сына на руки. Его движения были грубоватыми, неуклюжими — куда там опытной матери. Но он прижал крошечное тельце к своей широкой груди и начал ходить по палате взад-вперёд.

— Ну чего ты, дурачок? — бормотал он. — Чего орёшь? Не съест тебя Данилыч, хоть и рожа у него разбойная. Тише, Петер. Тише, наследник.

И, о чудо, мальчик затих. Всхлипнул пару раз, икнул и прильнул к отцовской груди, успокаиваясь.

— Ну вот, — Петр поглядел на жену с тенью улыбки. — Другое дело.

Екатерина смотрела на них и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Такой сцены она не могла вообразить даже в самых смелых мечтах год назад.

— Давайте, Данилыч, — коротко бросил Петр, возвращая сына жене. — Быстро.

Меншиков снова нырнул под ткань. Екатерина поправила чепец, одёрнула платье с завышенной талией — чтобы скрыть ещё не ушедший живот, который, как ей казался, делал её похожей на самку тюленя. Щёки её были опухшими от бессонных ночей, под глазами залегли тени.

— Я ужасно выгляжу, — прошептала она, пряча взгляд. — Петр, может, не надо?

— Не говори ерунды, — отрезал он. Удивительно, но в его голосе не было привычной грубости. — Ты — мать. Ты родила наследника. Ты прекрасна.

Она подняла на него глаза, не веря своим ушам. Пётр Алексеевич — и такие слова? Тот самый Пётр, что бил её и называл шлюхой?

— Питер… — начала она.

— Не отвлекайся! — гаркнул Меншиков. — Замрите! Сейчас вылетит птичка!

Ослепительная вспышка. Грохот. Клубы дыма от магниевой лампы. Петер снова зашёлся плачем, но на этот раз Екатерина лишь прижала его крепче к груди, глядя в объектив с гордостью и улыбкой уставшей, но счастливой матери.

Петр стоял рядом, чуть позади, положив руку на плечо жены. Лицо его было суровым, но в уголках глаз пряталась та самая искренняя, почти незнакомая теплота.

— Готово! — объявил Меншиков, извлекая пластинку. — Получится отличный снимок. Государь, вы вышли как со старинного портрета! А вы, государыня… — он запнулся, подбирая слова.

— Что? — встревоженно спросила Екатерина. — Я знаю, у меня вид уставший и опухший…

— Вы вышли как Богородица с ребёнком на руках, — просто сказал Меншиков, и в его всегдашней шутливости вдруг пропали нотки насмешки.

Петр взял сына на руки, давая жене поправить съехавшую накидку. Посмотрел на крошечное личико, потом на жену.

— Позже сделаем ещё, — тихо сказал он. — Когда ты отдохнёшь. И когда он подрастёт. Будут у нас семейные альбомы, Катя.

Она подняла на него сияющие глаза.

— Альбомы?

— Ага. Чтоб внукам показывать, — буркнул он, пряча смущение. — Нечего пялиться, Данилыч. Убирай свой агрегат. Давай сюда ребёнка, Катя. Я сам его уложу.

Он уложил Петера в колыбель, грубовато, но аккуратно поправил одеяльце, и склонился над сыном. Екатерина смотрела на них и не могла поверить, что это — её жизнь.

Впервые за долгие годы она не боялась того, что будет завтра.