Четверо детей, полный чемодан магии и ни минуты покоя (гет)

В палате Екатерины пахло молоком, чистым бельём и едва уловимым запахом лекарственных трав, которые Вера Гедройц настаивала заваривать для укрепления сил роженицы.

Екатерина сидела на кровати, бережно прижимая к груди маленький свёрток. Петер сопел, временами вздрагивая во сне. Она не могла насмотреться на него. Каждую чёрточку изучала: крошечный носик, пухлые губки, тёмный пушок на головке.

— Александр Данилович, вы уверены, что это обязательно? — устало спросила Екатерина, косясь на громоздкий аппарат на деревянном треножнике, который Меншиков с трудом втащил в палату.

Меншиков, сияя улыбкой, поправлял чёрную ткань, свисающую с камеры.

— Государыня, это история! Первый снимок наследника! Повесите потом у себя в покоях! — он хлопнул по аппарату ладонью, и тот жалобно звякнул.

Пётр стоял у окна, скрестив руки на груди, и хмуро наблюдал за приготовлениями. Мундир был застёгнут на все пуговицы, лицо суровое, взгляд был ясным, твёрдым.

— Данилыч, — предостерегающе начал он. — Одна фотография. И чтобы через пять минут духу твоего тут не было. Устала она.

— Питер, я не устала, — мягко возразила Екатерина, хотя правдой это было лишь отчасти. Она действительно чувствовала себя вымотанной, но внутри горело странное волнение: хотелось запечатлеть этот миг. Мир, в котором они наконец стали семьёй.

— Государыня, примите позу, — засуетился Меншиков, ныряя под чёрную ткань. — Чуть повыше подбородок… Отлично. Держите младенца так, чтобы личико было видно…

Тут Петер окончательно проснулся, а не просто беспокойно закряхтел во сне на руках у Екатерины, и, заподозрив неладное, разразился пронзительным плачем. Маленькое личико сморщилось, кулачки засучили воздух.

— Ой, тише, тише, мой хороший, — запричитала Екатерина, начиная укачивать сына. — Мама здесь, мама рядом…

Сын не унимался. Он кричал, не желая успокаиваться. Каждый лязг, каждый скрип треножника заставлял его вздрагивать и плакать ещё громче.

— Александр Данилович, да угомоните вы этот свой ящик! — взмолилась Екатерина, чувствуя, как от крика сына у неё самой сжимается сердце. — Я его девять часов рожала! Я не дам его мучить!

Петр приблизился. Он неловко навис над ней, затем, помедлив, протянул руки.

— Дай сюда, — пробурчал он. — Пока я этому балаболу Данилычу голову не открутил.

Меншиков так и замер с тряпкой в руках.

— Мин херц, я всего лишь…

— Молчи, Данилыч. Я сказал — одна фотография. Но сначала дай ребёнку успокоиться.

Петр взял сына на руки. Его движения были грубоватыми, неуклюжими — куда там опытной матери. Но он прижал крошечное тельце к своей широкой груди и начал ходить по палате взад-вперёд.

— Ну чего ты, дурачок? — бормотал он. — Чего орёшь? Не съест тебя Данилыч, хоть и рожа у него разбойная. Тише, Петер. Тише, наследник.

И, о чудо, мальчик затих. Всхлипнул пару раз, икнул и прильнул к отцовской груди, успокаиваясь.

— Ну вот, — Петр поглядел на жену с тенью улыбки. — Другое дело.

Екатерина смотрела на них и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Такой сцены она не могла вообразить даже в самых смелых мечтах год назад.

— Давайте, Данилыч, — коротко бросил Петр, возвращая сына жене. — Быстро.

Меншиков снова нырнул под ткань. Екатерина поправила чепец, одёрнула платье с завышенной талией — чтобы скрыть ещё не ушедший живот, который, как ей казался, делал её похожей на самку тюленя. Щёки её были опухшими от бессонных ночей, под глазами залегли тени.

— Я ужасно выгляжу, — прошептала она, пряча взгляд. — Петр, может, не надо?

— Не говори ерунды, — отрезал он. Удивительно, но в его голосе не было привычной грубости. — Ты — мать. Ты родила наследника. Ты прекрасна.

Она подняла на него глаза, не веря своим ушам. Пётр Алексеевич — и такие слова? Тот самый Пётр, что бил её и называл шлюхой?

— Питер… — начала она.

— Не отвлекайся! — гаркнул Меншиков. — Замрите! Сейчас вылетит птичка!

Ослепительная вспышка. Грохот. Клубы дыма от магниевой лампы. Петер снова зашёлся плачем, но на этот раз Екатерина лишь прижала его крепче к груди, глядя в объектив с гордостью и улыбкой уставшей, но счастливой матери.

Петр стоял рядом, чуть позади, положив руку на плечо жены. Лицо его было суровым, но в уголках глаз пряталась та самая искренняя, почти незнакомая теплота.

— Готово! — объявил Меншиков, извлекая пластинку. — Получится отличный снимок. Государь, вы вышли как со старинного портрета! А вы, государыня… — он запнулся, подбирая слова.

— Что? — встревоженно спросила Екатерина. — Я знаю, у меня вид уставший и опухший…

— Вы вышли как Богородица с ребёнком на руках, — просто сказал Меншиков, и в его всегдашней шутливости вдруг пропали нотки насмешки.

Петр взял сына на руки, давая жене поправить съехавшую накидку. Посмотрел на крошечное личико, потом на жену.

— Позже сделаем ещё, — тихо сказал он. — Когда ты отдохнёшь. И когда он подрастёт. Будут у нас семейные альбомы, Катя.

Она подняла на него сияющие глаза.

— Альбомы?

— Ага. Чтоб внукам показывать, — буркнул он, пряча смущение. — Нечего пялиться, Данилыч. Убирай свой агрегат. Давай сюда ребёнка, Катя. Я сам его уложу.

Он уложил Петера в колыбель, грубовато, но аккуратно поправил одеяльце, и склонился над сыном. Екатерина смотрела на них и не могла поверить, что это — её жизнь.

Впервые за долгие годы она не боялась того, что будет завтра.

Екатерина возилась с тазиком, наполняя его теплой водой. Петер, лежавший на спине на пеленке рядом, нетерпеливо болтал ножками, предвкушая купание. Как только его опустили в воду, маленький непоседа расцвел в улыбке и начал энергично молотить ручками и ножками, окатывая матушку брызгами.

"Шишечка, ну дай хоть немного покоя, — смеялась Екатерина, уворачиваясь от водяных атак. — Мне ж тебя нужно вымыть, а не устраивать всемирный потоп!"

Но Петер был в своем репертуаре — ему все хотелось трогать, пробовать на вкус и, конечно, брызгаться. Отчаявшись хоть как-то его удержать, Екатерина взглянула на Петра Алексеевича, который с интересом наблюдал за происходящим из кресла.

"Петр Алексеевич, миленький, помоги немного, — попросила она. — А то одной мне с ним никак не справиться. Подержишь его минутку, пока я мыло возьму?"

Пётр, с неохотой оторвавшись от своих бумаг, поднялся и подошел к тазику. "Ну, давай сюда нашего… сорванца", — проворчал он, беря Петера под мышки.

Стоило Петеру оказаться в крепких отцовских руках, как он тут же решил продемонстрировать все свои акробатические навыки. Он выгибался, пытался выскользнуть, брызгался водой, и громко гулил от восторга. Пётр, к своему удивлению, обнаружил, что удержать маленького "диверсанта" не так-то просто.

"Катерина, чем ты его кормишь, что он у тебя такой ловкий? — пыхтел Пётр, пытаясь удержать сына, пока Екатерина намыливала маленькую спинку.

В этот момент Петер решил проверить отца на прочность и, извернувшись, окатил его струей воды прямо в лицо. Пётр от неожиданности охнул и промокнул лицо рукавом. Екатерина, едва сдерживая смех, попыталась прикрыть сына полотенцем.

"Вот так, Шишечка, воспитывай отца, а то совсем зазнался!" — поддразнила она Петра.

И тут началось настоящее водное побоище. Петер брызгался, Екатерина пыталась его поймать, а Пётр, решив не отставать, тоже присоединился к игре. Вскоре оба родителя были мокрые с ног до головы, но зато Петер был вымыт "до скрипа" и сиял от счастья.

Закутав малыша в теплое полотенце, Пётр прижал его к себе. И тут случилось невероятное — утомленный играми и водными процедурами, Петер моментально засопел и тихонько уснул прямо у отца на руках.

Пётр, удивленный тишиной, осторожно переглянулся с Екатериной. На его лице появилась нежная улыбка.

"Вот оно какое… счастье," — прошептал он, боясь разбудить спящего сынишку.

Екатерина подошла и нежно поцеловала Петра в щеку. "Теперь иди, отнеси генерала спать, — сказала она. — А я тут приберу поле боя".

Пётр бережно понес спящего Петера в кроватку, чувствуя, как тепло и нежность наполняют его сердце. Даже мокрый до нитки, он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Да уж, это купание они запомнят надолго. Но, определенно, оно того стоило.

Пляж у Марли был пустым — днём здесь почти никто не гулял, потому что солнце палило нещадно, и даже Финский залив, лениво накатывающий на песок мелкими волнами, не спасал от духоты.

Высокий кудрявый мужчина в расстёгнутом синем камзоле нёс на руках маленького мальчика. Мальчику было около года, он был кудрявым, как отец, и злым, как… ну, как ребёнок, у которого только что украли любимую игрушку.

— А я тебе говорила — следи за ним и не позволяй ему есть песок! — донеслось сзади, и Пётр вздохнул.

Он обернулся. По пляжу, размахивая сухой веточкой как указкой, спешила Екатерина. Живот у неё уже округлился заметно — шестой месяц, и с каждым днём ходить становилось всё тяжелее, но она упрямо отказывалась сидеть во дворце и «киснуть». Петер на руках у отца выгнулся оглушительным рёвом. Он даже не заметил, что мама подошла — он был занят великой трагедией. Его любимый кораблик, деревянная щепка с бумажным парусом, уплыл в Финский залив, медленно покачиваясь на волнах, и теперь удалялся к горизонту, как надежда на справедливость в этом жестоком мире.

— Петенька, ну тише, — Пётр прижал сына к груди, безуспешно пытаясь укачать его. — Я тебе новый сделаю. Лучше! С красным парусом!

Петер не слушал. Петер орал так, что чайки на соседней скале возмущённо переглянулись.

— Тише, Петька, — Пётр поцеловал сына в висок, чувствуя, как тот горит. — Скоро домой придём… Жарко ему. И обдулся ещё.

Он нахмурился. Мальчик был красным, потным, и рёв явно не помогал — Петер захлёбывался слезами, переходя на визг.

— Тогда идите быстрее, — Екатерина кинула взгляд в сторону дворца, поднимающегося на холме. — А я за вами следом.

Петер продолжал реветь, но Пётр задержал взгляд на её круглом животе, выделяющемся под корсетом. В глазах его мелькнула тревога.

— А ты как? Дойдёшь сама?

— Дойду. Просто устала, — Екатерина приблизилась и поцеловала мужа в щёку, оставив влажный след — губы были солёными от морской воды. — Идите уже. Знаешь же, что не угомонится, пока своего не получит.

— Знаю, — Пётр усмехнулся и слегка подбросил сына, но тот не успокоился, только зашёлся новой порцией рёва. — Ну, Петька, полетели!

Он быстро зашагал по песку, унося с собой орущего Петера. Тот бил отца кулачками по груди, но Пётр только крепче прижимал его к себе, бормоча что-то успокаивающее. Екатерина не спеша побрела следом, прижав одну руку к спине, а другую к животу. Живот слегка тянуло — ребёнок ворочался, видимо, тоже возмущался происходящим, — а спина уже ныла после прогулки.

«Меньше полугода прошло после рождения Петера, как я снова в положении, — подумала она, глядя, как удаляется высокая фигура мужа. — Я словно и не выходила из беременности».

Она усмехнулась. Пётр обрадовался, когда узнал. Она боялась, что он рассердится — так скоро, едва оправившись после первых родов, — но он буквально сдувал с неё пылинки. Особенно теперь, на шестом месяце. Он стал другим. Из буйного, своенравного императора, который два года назад казался ей чужим и опасным, он превратился в любящего мужа и хорошего отца. Она сама не заметила, как это произошло. Наверное, в тот момент, когда он впервые взял Петера на руки — и его руки дрожали, а в глазах стояли слёзы.

До дворца пришлось идти минут десять. Когда Екатерина вошла в прохладу покоев, Пётр уже стоял посреди детской, пытаясь переодеть сына, а Петер, уставший от рёва, вяло сопротивлялся, надувая пузыри.

— Дай я, — сказала Екатерина, подходя к ним.

Пётр обернулся, взглянул на неё.

— Ты сама сядь. Я справлюсь.

— Вижу, как ты справляешься, — фыркнула она, стягивая с Петера перепачканные штанишки.

Петер всхлипнул, дёрнул ногой, но сил на активное сопротивление уже не осталось.

Она ловко, за несколько секунд, переодела его в сухие пелёнки, проверила, не натёрло ли где, и подняла голову. Петер уже клевал носом.

— На ручки хочешь? — тихо спросила она, но Пётр перехватил её руки:

— Я его укачаю. Ложись.

Она послушно опустилась на кушетку у окна, закинув ноги на пуфик. Пётр взял сына на руки, прижал к груди и начал медленно ходить по комнате, что-то напевая. Мелодия была странной — даже не колыбельная, а, кажется, солдатская песня, переработанная на тихий лад.

Петер всхлипнул в последний раз, вздохнул прерывисто — и затих. Руки его бессильно свесились вниз, головка упала на плечо отца, и он заснул.

Екатерина, лёжа на кушетке, наблюдала, как Пётр продолжает носить спящего сына на руках, не решаясь опустить его в кроватку. Пальцы его гладили кудрявую головку Петера, а сам он смотрел на сына так, будто держал в руках всё сокровище мира.

— Он весь в тебя, — тихо сказала Екатерина. — Упрямый, громкий и знает, чего хочет.

— Он весь в тебя, — поправил Пётр, не отрывая взгляда от сына. — Только ещё громче.

Она фыркнула, прикрыла глаза. В окно дул лёгкий ветер, принося запах моря. Ребёнок в животе затих, убаюканный ровным шагом и голосом отца.

Хорошо, — подумала она. — Как же хорошо.

— Катя, — позвал Пётр.

— Мм?

— Спасибо.

Она приоткрыла один глаз.

— За что?

— За всё, — он наконец опустил Петера в кроватку, укрыл одеялом и повернулся к ней. — За Петьку. За этого. — Он кивнул на её живот. — За то, что ты здесь.

Екатерина улыбнулась, потянулась и погладила его по руке.

— Глупый. Ты же мой муж. Где мне ещё быть.

Он наклонился, поцеловал её в лоб, задержавшись на мгновение, а потом присел рядом, положив голову ей на колени.

Она запустила пальцы в его кудри — влажные после прогулки, с песчинками, — и они сидели так, слушая, как дышит спящий Петер и как где-то далеко шумит Финский залив.

И это было счастье.

Прошло несколько томительных часов. Наконец, раздался громкий плач младенца, разорвавший тишину. Вера Гедройц подняла новорожденного, закутанного в пеленки, и с улыбкой повернулась к Петру: "Поздравляю, Петр Алексеевич! У вас дочка!" На глазах у Петра выступили слезы. Он подошел к Екатерине, которая лежала обессиленная, но счастливая. Он нежно поцеловал ее в лоб и прошептал слова благодарности. Меншиков облегченно вздохнул и улыбнулся, радуясь вместе с императором и императрицей. Дольше нескольких минут пробыть с Екатериной Вера Игнатьевна, как хирург и акушер, ему не позволила. Новорожденную дочку Петр Алексеевич смог увидеть только через несколько дней — и сразу же влюбился в этот хрупкий комочек.

Дольше нескольких минут пробыть с Екатериной Вера Игнатьевна, как хирург и акушер, ему не позволила. Новорожденную дочку Петр Алексеевич смог увидеть только через несколько дней — и сразу же влюбился в этот хрупкий комочек. А теперь это была четырнадцатилетняя девчушка, изображавшая на сцене маленькую морскую разбойницу Пеппи Длинныйчулок. Чудесным голоском Анхен пела о кораблях и дальних странах, невольно заставляя Петра Алексеевича вспоминать фрегаты и бурную молодость, прошедшую на стройках в Заандаме и Амстердаме:

"Эге-ге-гей! — голоса морей

Бьют веселой волной в корму:

Эй, снимайтесь скорей

Со своих якорей,

А иначе моря ни к чему.

А иначе никто не узнает,

Что да где на каком берегу

— отчего там коровы летают

И вальсируют кенгуру?

Догоняйте нас в дальнем просторе,

Встаньте рядышком у руля

Вам откроется, как на ладони,

Чудо-яблоко — наша Земля!"

Петр Алексеевич невольно улыбнулся, наблюдая за дочерью. В ее движениях была та же неукротимая энергия, что и в его собственных начинаниях. Он видел в ней не только хрупкую принцессу, но и отголоски своей собственной бурной, искавшей приключений души. Анхен, казалось, воплощала мечту о свободе, о неизведанных землях, о дерзких открытиях.

После спектакля он ждал ее за кулисами. Анхен, запыхавшаяся и сияющая, бросилась к нему в объятия. "Ну как я, папенька?" — спросила она, лукаво прищуриваясь. Петр Алексеевич потрепал ее по щеке. "Ты была великолепна, Анхен. Настоящая морская волчица!"

Вечером, за ужином, он рассказал ей о своих плаваниях, о далеких портах и о встреченных им людях. Анхен слушала, затаив дыхание, ее глаза горели неподдельным интересом. Петр Алексеевич понимал, что в ее сердце горит тот же огонь, та же жажда познания и приключений, что когда-то привела его на корабельные верфи Европы.

Он надеялся, что несмотря на все трудности, уготованные ей как дочери императора (пусть и бывшего), Анхен сможет сохранить этот огонь в себе. Что она сумеет найти свой собственный путь, как когда-то это сделал он.

Петер, сын Петра Алексеевича, случайно…ну, в этот раз точно случайно! — сломал модель любимого фрегата отца, который они клеили вместе. Петер, конечно, страшно испугался: отец увидит фрегат сломанным и точно не обрадуется. В панике он убрал сломанный корабль и обломки в коробку, которую положил прямо под кровать к отцу и матери. Не самое разумное решение!

За обедом и за ужином целый день Петер был непривычно тихим: не балагурил, не пинал под столом сестру Анхен и не щипал двойняшек и вообще вел себя на редкость смирно. Правда, Петр Алексеевич и Екатерина то и дело переглядывались, понимая, что такое поведение Петеру не свойственно, а значит, это затишье перед очередной бурей.

Но после того как Петер покорно убрался в своей комнате, Екатерине почему-то перестало нравится его поведение: она хорошо знала сына. Петер вел себя так, как будто что-то хотел натворить...или уже натворил.

— Признавайся, Петер Петрович,— мягко начала Екатерина, в голосе её отчетливо чувствовался не стершийся с годами лифляндский акцент.— Что ты натворил?

Петер, услышав, что мать назвала его по имени-отчеству, смутился.

— Ничего особенного,— пробормотал он.

— Да? — протянула Екатерина. — А где же новенький фрегат, который вы с отцом всю ночь клеили?

Петер покосился на полку в детской, куда они с отцом поставили фрегат, и засопел. Екатерина молчала, только испытующе глядя на сына. Продолжая недовольно сопеть, Петер вошел в комнату родителей и достал из-под кровати коробку.

— Ну вот,— Петер развел руками, показывая обломки матери.— На всякий случай я засунул его в коробку, а коробку убрал…

— Прямо нам с отцом под кровать?— Екатерина сердито покачала головой. — Петер, а ты не подумал, что отец твою коробку найдет? Он же всё узнает!

— Нууу….— протянул Петер, ковыряя ботинком пол.— Вдруг он подумает, что это вы сделали…

— Я? Интересно, и как же?

— Ну, вы же прибирались…вот и смахнули…

— Петер, так я на него тут не просто смахнула. Я на него сесть должна была, чтобы он в лепешку превратился,— ехидно заметила мать.

Петер понуро вздохнул.

— Ладно, так и быть. В последний раз тебя прикрою. Поговорю с отцом, чтобы сильно не серчал на тебя,— Екатерина обняла сына, хотя хотелось начать раздавать подзатыльники. Но Петер выглядел таким грустным, что у матери сжималось сердце.

"Ох, Шишечка,— думала про себя Екатерина, приводя себя в порядок перед зеркалом. — в последний раз тебя спасаю...". Она прекрасно понимала, что Петр либо заметит отсутствие фрегата на полке и сам обо всем догадается, либо ей придется рассказать всё о проделке сына.

— Питер, у меня к тебе важный разговор,— певуче произнесла она, не зная, как начать. Петр отложил бумаги:

— Ладно, Катя. Только быстро.

Екатерина обошла его кресло и неловко опустилась к нему на колени, обняв его одной рукой и взяв его руку в свою:

— Питер, не сердись, прошу. Случилась небольшая неприятность с твоим фрегатом… тем, который вы с Петером вместе клеили.

Петр нахмурился.

— Что с ним? Не говори, что он его сломал! Я столько времени и сил в него вложил! Этот корабль был почти закончен!

Екатерина виновато опустила глаза.

— Ну… да. Петер его сломал. Случайно, конечно. Он очень расстроен.

Петр встал из кресла, заставив Екатерину поспешно вскочить, и начал ходить по комнате из угла в угол.

— Случайно! Все у него случайно! То вазу разобьет, то книгу порвет, теперь вот фрегат! Когда же он научится быть аккуратным?!

Екатерина подошла к нему и обняла за плечи.

— Питер, я понимаю, ты сердишься, но он же ребенок. Он не хотел этого. И потом, ты ведь сам говорил, что из мальчишек толк выходит только если они шишки набивают. Давай не будем его сильно ругать. Он уже сам себя наказал, поверь мне.

Петр остановился и посмотрел на Екатерину. В его глазах еще читался гнев, но он уже начал отступать под натиском ее мягкости.

— Ладно, — сказал он, тяжело вздохнув. — Позову его к себе. Пусть сам расскажет, как это произошло. Но пусть знает, что за такие вещи нужно отвечать.

Когда Петер вошел к отцу в кабинет боевой магии, первое, что он увидел — ту злосчастную коробку, в которой лежал сломанный фрегат.

— Мама сказала, ты сломал фрегат,— начал Петр строгим, но будничным тоном.

— Она обещала, что не скажет, а сама сдала меня!— гневно топнул ногой Петер.

— Не смей так про мать говорить!— оборвал его отец. Бумажный фрегат лежал на столе жалким обломком былой гордости. Они провел часы, кропотливо вырезая паруса, выравнивая мачты, мечтая о том, как они вместе пустят этот корабль по весенним ручьям. И вот, все труды насмарку.

— Ты понимаешь, что натворил? — спросил Петр, стараясь говорить как можно спокойнее. — Это не просто игрушка, Петер! Это символ, понимаешь? Символ нашего с тобой дела, нашего терпения, нашего умения! Ты просто взял и сломал его!

Сын съежился под тяжелым взглядом отца.

— И запомни, Петер, — продолжал отец, смягчаясь. — Ты мужчина. Мужчины отвечают за свои поступки. Не прячься за чужие юбки, решай свои проблемы сам. И научись ценить то, что тебе дается. Иначе, грош тебе цена.

Сын молчал, опустив голову. Слова отца, словно волны, накатывали на него, обрушиваясь всей тяжестью разочарования. Он чувствовал себя маленьким и ничтожным, словно сломанная щепка из того самого фрегата.

— А теперь иди, — устало произнес отец, отворачиваясь к окну. — Подумай над тем, что я сказал. И завтра утром я хочу видеть этот фрегат восстановленным. Понимаешь? Восстановленным!

Петр вышел из кабинета, держа в руках ту самую коробку с фрегатом. В голове гудело, в груди ныло. Он поднялся в свою комнату, сел на пол, разглядывая жалкие остатки парусов и мачт. Ярость сменилась отчаянием. Как он сможет восстановить это? Как сможет оправдать надежды отца?

Внезапно его взгляд упал на банку с клеем, стоявшую на полке. Затем он заметил остатки бумаги, ножницы и линейку. В голове начала складываться картина, план действий. Он вспомнил, как отец учил его вырезать паруса, как объяснял, как правильно склеивать детали. В его руках снова появилась надежда. Он соберет этот корабль заново. И докажет отцу, что он мужчина.

Утром Петр Алексеевич обнаружил сына спящим сидя за столом в своей комнате, а на столе красовался новенький трехмачтовый фрегат, ещё лучше, чем прежний. Петр покачал головой и бережно перенес спящего мальчишку в кровать. И оставил ему записку, в которой написал, как гордится сыном — ведь тот починил сломанный фрегат.

— Ну вот видишь, как хорошо получилось,— улыбнулась Екатерина, пришедшая в кабинет Петра, где он рассказал ей о том, что Петеру удалось восстановить фрегат. — Он сам всё починил.

— Ещё бы он поменьше ломал, было бы вообще замечательно,— проворчал по привычке Петр Алексеевич.