Четверо детей, полный чемодан магии и ни минуты покоя (гет)

В палате Екатерины пахло молоком, чистым бельём и едва уловимым запахом лекарственных трав, которые Вера Гедройц настаивала заваривать для укрепления сил роженицы.

Екатерина сидела на кровати, бережно прижимая к груди маленький свёрток. Петер сопел, временами вздрагивая во сне. Она не могла насмотреться на него. Каждую чёрточку изучала: крошечный носик, пухлые губки, тёмный пушок на головке.

— Александр Данилович, вы уверены, что это обязательно? — устало спросила Екатерина, косясь на громоздкий аппарат на деревянном треножнике, который Меншиков с трудом втащил в палату.

Меншиков, сияя улыбкой, поправлял чёрную ткань, свисающую с камеры.

— Государыня, это история! Первый снимок наследника! Повесите потом у себя в покоях! — он хлопнул по аппарату ладонью, и тот жалобно звякнул.

Пётр стоял у окна, скрестив руки на груди, и хмуро наблюдал за приготовлениями. Мундир был застёгнут на все пуговицы, лицо суровое, взгляд был ясным, твёрдым.

— Данилыч, — предостерегающе начал он. — Одна фотография. И чтобы через пять минут духу твоего тут не было. Устала она.

— Питер, я не устала, — мягко возразила Екатерина, хотя правдой это было лишь отчасти. Она действительно чувствовала себя вымотанной, но внутри горело странное волнение: хотелось запечатлеть этот миг. Мир, в котором они наконец стали семьёй.

— Государыня, примите позу, — засуетился Меншиков, ныряя под чёрную ткань. — Чуть повыше подбородок… Отлично. Держите младенца так, чтобы личико было видно…

Тут Петер окончательно проснулся, а не просто беспокойно закряхтел во сне на руках у Екатерины, и, заподозрив неладное, разразился пронзительным плачем. Маленькое личико сморщилось, кулачки засучили воздух.

— Ой, тише, тише, мой хороший, — запричитала Екатерина, начиная укачивать сына. — Мама здесь, мама рядом…

Сын не унимался. Он кричал, не желая успокаиваться. Каждый лязг, каждый скрип треножника заставлял его вздрагивать и плакать ещё громче.

— Александр Данилович, да угомоните вы этот свой ящик! — взмолилась Екатерина, чувствуя, как от крика сына у неё самой сжимается сердце. — Я его девять часов рожала! Я не дам его мучить!

Петр приблизился. Он неловко навис над ней, затем, помедлив, протянул руки.

— Дай сюда, — пробурчал он. — Пока я этому балаболу Данилычу голову не открутил.

Меншиков так и замер с тряпкой в руках.

— Мин херц, я всего лишь…

— Молчи, Данилыч. Я сказал — одна фотография. Но сначала дай ребёнку успокоиться.

Петр взял сына на руки. Его движения были грубоватыми, неуклюжими — куда там опытной матери. Но он прижал крошечное тельце к своей широкой груди и начал ходить по палате взад-вперёд.

— Ну чего ты, дурачок? — бормотал он. — Чего орёшь? Не съест тебя Данилыч, хоть и рожа у него разбойная. Тише, Петер. Тише, наследник.

И, о чудо, мальчик затих. Всхлипнул пару раз, икнул и прильнул к отцовской груди, успокаиваясь.

— Ну вот, — Петр поглядел на жену с тенью улыбки. — Другое дело.

Екатерина смотрела на них и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Такой сцены она не могла вообразить даже в самых смелых мечтах год назад.

— Давайте, Данилыч, — коротко бросил Петр, возвращая сына жене. — Быстро.

Меншиков снова нырнул под ткань. Екатерина поправила чепец, одёрнула платье с завышенной талией — чтобы скрыть ещё не ушедший живот, который, как ей казался, делал её похожей на самку тюленя. Щёки её были опухшими от бессонных ночей, под глазами залегли тени.

— Я ужасно выгляжу, — прошептала она, пряча взгляд. — Петр, может, не надо?

— Не говори ерунды, — отрезал он. Удивительно, но в его голосе не было привычной грубости. — Ты — мать. Ты родила наследника. Ты прекрасна.

Она подняла на него глаза, не веря своим ушам. Пётр Алексеевич — и такие слова? Тот самый Пётр, что бил её и называл шлюхой?

— Питер… — начала она.

— Не отвлекайся! — гаркнул Меншиков. — Замрите! Сейчас вылетит птичка!

Ослепительная вспышка. Грохот. Клубы дыма от магниевой лампы. Петер снова зашёлся плачем, но на этот раз Екатерина лишь прижала его крепче к груди, глядя в объектив с гордостью и улыбкой уставшей, но счастливой матери.

Петр стоял рядом, чуть позади, положив руку на плечо жены. Лицо его было суровым, но в уголках глаз пряталась та самая искренняя, почти незнакомая теплота.

— Готово! — объявил Меншиков, извлекая пластинку. — Получится отличный снимок. Государь, вы вышли как со старинного портрета! А вы, государыня… — он запнулся, подбирая слова.

— Что? — встревоженно спросила Екатерина. — Я знаю, у меня вид уставший и опухший…

— Вы вышли как Богородица с ребёнком на руках, — просто сказал Меншиков, и в его всегдашней шутливости вдруг пропали нотки насмешки.

Петр взял сына на руки, давая жене поправить съехавшую накидку. Посмотрел на крошечное личико, потом на жену.

— Позже сделаем ещё, — тихо сказал он. — Когда ты отдохнёшь. И когда он подрастёт. Будут у нас семейные альбомы, Катя.

Она подняла на него сияющие глаза.

— Альбомы?

— Ага. Чтоб внукам показывать, — буркнул он, пряча смущение. — Нечего пялиться, Данилыч. Убирай свой агрегат. Давай сюда ребёнка, Катя. Я сам его уложу.

Он уложил Петера в колыбель, грубовато, но аккуратно поправил одеяльце, и склонился над сыном. Екатерина смотрела на них и не могла поверить, что это — её жизнь.

Впервые за долгие годы она не боялась того, что будет завтра.

Екатерина возилась с тазиком, наполняя его теплой водой. Петер, лежавший на спине на пеленке рядом, нетерпеливо болтал ножками, предвкушая купание. Как только его опустили в воду, маленький непоседа расцвел в улыбке и начал энергично молотить ручками и ножками, окатывая матушку брызгами.

"Шишечка, ну дай хоть немного покоя, — смеялась Екатерина, уворачиваясь от водяных атак. — Мне ж тебя нужно вымыть, а не устраивать всемирный потоп!"

Но Петер был в своем репертуаре — ему все хотелось трогать, пробовать на вкус и, конечно, брызгаться. Отчаявшись хоть как-то его удержать, Екатерина взглянула на Петра Алексеевича, который с интересом наблюдал за происходящим из кресла.

"Петр Алексеевич, миленький, помоги немного, — попросила она. — А то одной мне с ним никак не справиться. Подержишь его минутку, пока я мыло возьму?"

Пётр, с неохотой оторвавшись от своих бумаг, поднялся и подошел к тазику. "Ну, давай сюда нашего… сорванца", — проворчал он, беря Петера под мышки.

Стоило Петеру оказаться в крепких отцовских руках, как он тут же решил продемонстрировать все свои акробатические навыки. Он выгибался, пытался выскользнуть, брызгался водой, и громко гулил от восторга. Пётр, к своему удивлению, обнаружил, что удержать маленького "диверсанта" не так-то просто.

"Катерина, чем ты его кормишь, что он у тебя такой ловкий? — пыхтел Пётр, пытаясь удержать сына, пока Екатерина намыливала маленькую спинку.

В этот момент Петер решил проверить отца на прочность и, извернувшись, окатил его струей воды прямо в лицо. Пётр от неожиданности охнул и промокнул лицо рукавом. Екатерина, едва сдерживая смех, попыталась прикрыть сына полотенцем.

"Вот так, Шишечка, воспитывай отца, а то совсем зазнался!" — поддразнила она Петра.

И тут началось настоящее водное побоище. Петер брызгался, Екатерина пыталась его поймать, а Пётр, решив не отставать, тоже присоединился к игре. Вскоре оба родителя были мокрые с ног до головы, но зато Петер был вымыт "до скрипа" и сиял от счастья.

Закутав малыша в теплое полотенце, Пётр прижал его к себе. И тут случилось невероятное — утомленный играми и водными процедурами, Петер моментально засопел и тихонько уснул прямо у отца на руках.

Пётр, удивленный тишиной, осторожно переглянулся с Екатериной. На его лице появилась нежная улыбка.

"Вот оно какое… счастье," — прошептал он, боясь разбудить спящего сынишку.

Екатерина подошла и нежно поцеловала Петра в щеку. "Теперь иди, отнеси генерала спать, — сказала она. — А я тут приберу поле боя".

Пётр бережно понес спящего Петера в кроватку, чувствуя, как тепло и нежность наполняют его сердце. Даже мокрый до нитки, он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Да уж, это купание они запомнят надолго. Но, определенно, оно того стоило.

Пляж у Марли был пустым — днём здесь почти никто не гулял, потому что солнце палило нещадно, и даже Финский залив, лениво накатывающий на песок мелкими волнами, не спасал от духоты.

Высокий кудрявый мужчина в расстёгнутом синем камзоле нёс на руках маленького мальчика. Мальчику было около года, он был кудрявым, как отец, и злым, как… ну, как ребёнок, у которого только что украли любимую игрушку.

— А я тебе говорила — следи за ним и не позволяй ему есть песок! — донеслось сзади, и Пётр вздохнул.

Он обернулся. По пляжу, размахивая сухой веточкой как указкой, спешила Екатерина. Живот у неё уже округлился заметно — шестой месяц, и с каждым днём ходить становилось всё тяжелее, но она упрямо отказывалась сидеть во дворце и «киснуть». Петер на руках у отца выгнулся оглушительным рёвом. Он даже не заметил, что мама подошла — он был занят великой трагедией. Его любимый кораблик, деревянная щепка с бумажным парусом, уплыл в Финский залив, медленно покачиваясь на волнах, и теперь удалялся к горизонту, как надежда на справедливость в этом жестоком мире.

— Петенька, ну тише, — Пётр прижал сына к груди, безуспешно пытаясь укачать его. — Я тебе новый сделаю. Лучше! С красным парусом!

Петер не слушал. Петер орал так, что чайки на соседней скале возмущённо переглянулись.

— Тише, Петька, — Пётр поцеловал сына в висок, чувствуя, как тот горит. — Скоро домой придём… Жарко ему. И обдулся ещё.

Он нахмурился. Мальчик был красным, потным, и рёв явно не помогал — Петер захлёбывался слезами, переходя на визг.

— Тогда идите быстрее, — Екатерина кинула взгляд в сторону дворца, поднимающегося на холме. — А я за вами следом.

Петер продолжал реветь, но Пётр задержал взгляд на её круглом животе, выделяющемся под корсетом. В глазах его мелькнула тревога.

— А ты как? Дойдёшь сама?

— Дойду. Просто устала, — Екатерина приблизилась и поцеловала мужа в щёку, оставив влажный след — губы были солёными от морской воды. — Идите уже. Знаешь же, что не угомонится, пока своего не получит.

— Знаю, — Пётр усмехнулся и слегка подбросил сына, но тот не успокоился, только зашёлся новой порцией рёва. — Ну, Петька, полетели!

Он быстро зашагал по песку, унося с собой орущего Петера. Тот бил отца кулачками по груди, но Пётр только крепче прижимал его к себе, бормоча что-то успокаивающее. Екатерина не спеша побрела следом, прижав одну руку к спине, а другую к животу. Живот слегка тянуло — ребёнок ворочался, видимо, тоже возмущался происходящим, — а спина уже ныла после прогулки.

«Меньше полугода прошло после рождения Петера, как я снова в положении, — подумала она, глядя, как удаляется высокая фигура мужа. — Я словно и не выходила из беременности».

Она усмехнулась. Пётр обрадовался, когда узнал. Она боялась, что он рассердится — так скоро, едва оправившись после первых родов, — но он буквально сдувал с неё пылинки. Особенно теперь, на шестом месяце. Он стал другим. Из буйного, своенравного императора, который два года назад казался ей чужим и опасным, он превратился в любящего мужа и хорошего отца. Она сама не заметила, как это произошло. Наверное, в тот момент, когда он впервые взял Петера на руки — и его руки дрожали, а в глазах стояли слёзы.

До дворца пришлось идти минут десять. Когда Екатерина вошла в прохладу покоев, Пётр уже стоял посреди детской, пытаясь переодеть сына, а Петер, уставший от рёва, вяло сопротивлялся, надувая пузыри.

— Дай я, — сказала Екатерина, подходя к ним.

Пётр обернулся, взглянул на неё.

— Ты сама сядь. Я справлюсь.

— Вижу, как ты справляешься, — фыркнула она, стягивая с Петера перепачканные штанишки.

Петер всхлипнул, дёрнул ногой, но сил на активное сопротивление уже не осталось.

Она ловко, за несколько секунд, переодела его в сухие пелёнки, проверила, не натёрло ли где, и подняла голову. Петер уже клевал носом.

— На ручки хочешь? — тихо спросила она, но Пётр перехватил её руки:

— Я его укачаю. Ложись.

Она послушно опустилась на кушетку у окна, закинув ноги на пуфик. Пётр взял сына на руки, прижал к груди и начал медленно ходить по комнате, что-то напевая. Мелодия была странной — даже не колыбельная, а, кажется, солдатская песня, переработанная на тихий лад.

Петер всхлипнул в последний раз, вздохнул прерывисто — и затих. Руки его бессильно свесились вниз, головка упала на плечо отца, и он заснул.

Екатерина, лёжа на кушетке, наблюдала, как Пётр продолжает носить спящего сына на руках, не решаясь опустить его в кроватку. Пальцы его гладили кудрявую головку Петера, а сам он смотрел на сына так, будто держал в руках всё сокровище мира.

— Он весь в тебя, — тихо сказала Екатерина. — Упрямый, громкий и знает, чего хочет.

— Он весь в тебя, — поправил Пётр, не отрывая взгляда от сына. — Только ещё громче.

Она фыркнула, прикрыла глаза. В окно дул лёгкий ветер, принося запах моря. Ребёнок в животе затих, убаюканный ровным шагом и голосом отца.

Хорошо, — подумала она. — Как же хорошо.

— Катя, — позвал Пётр.

— Мм?

— Спасибо.

Она приоткрыла один глаз.

— За что?

— За всё, — он наконец опустил Петера в кроватку, укрыл одеялом и повернулся к ней. — За Петьку. За этого. — Он кивнул на её живот. — За то, что ты здесь.

Екатерина улыбнулась, потянулась и погладила его по руке.

— Глупый. Ты же мой муж. Где мне ещё быть.

Он наклонился, поцеловал её в лоб, задержавшись на мгновение, а потом присел рядом, положив голову ей на колени.

Она запустила пальцы в его кудри — влажные после прогулки, с песчинками, — и они сидели так, слушая, как дышит спящий Петер и как где-то далеко шумит Финский залив.

И это было счастье.