Испытание (гет)

Ленинград, 10 марта 1980 года.

В тот день Сальников уехал на работу с тяжёлым сердцем. Накануне они с Риммой забрали Мартусю из больницы под свою ответственность. Забрали такой, какой Владимир Сергеевич её ещё никогда не видел: исхудавшей, осунувшейся, с огромными тёмными кругами под глазами, со страдальческими морщинками у губ и дрожащими руками. Даже медно-рыжие волосы как будто потускнели. За две недели до этого, на момент госпитализации, ей уже было плохо и страшно, но она ещё была похожа на себя, а теперь... Римма на ночь поставила племяннице укрепляющую капельницу и осталась в её комнате на раскладушке, но когда Сальников заглянул к своим девочкам в шесть утра, горел ночник и они обе не спали. В этом и была проблема: спать Марта отказывалась наотрез, а при одном упоминании о снотворном слёзы начинали катиться градом, а на лице отражались настоящий ужас и отчаяние. Они не понимали, что происходит. Никто не понимал.

Сальников вообще не поехал бы на работу, взял бы пару отгулов, всё равно их накопилось несколько десятков, но ему нужно было спокойно поговорить с Яковом, чтобы тот вызвал Платона. Мартуся просила их этого не делать, не дёргать жениха, не пугать "понапрасну", но она же не выпускала из рук его письма, да и помимо того и Сальников, и Римма чувствовали, как сгущаются тучи.

Впрочем, на работе оказалось, что накануне Яков уже по собственной инициативе связался с сыном в Саяногорске, в общих чертах рассказал ему о происходящем, и Платон обещал сделать всё возможное, чтобы вернуться как можно скорее. При известии об этом Сальникова немного отпустило, и он даже очень плодотворно проработал полдня. А потом позвонил Римме, послушал её монотонный голос, повествующий о рутинных домашних делах и медицинских процедурах, и тяжесть навалилась с новой силой. Просто он слишком хорошо знал и слишком сильно любил свою жену, чтобы не почувствовать её мучительные неуверенность и страх. Она не знала, что делать. Никто не знал.

Если подумать, то с отъезда Платона всё и началось. Вскоре после Нового года он вместе со своим научным руководителем, тремя другими аспирантами и несколькими сотрудниками института "Ленгидропроект" уехал на три месяца в командировку по гидроэлектростанциям Енисейского каскада. После его отъезда Марта заметно приуныла, что было в общем-то понятно и ожидаемо, и сосредоточилась на учёбе и домашних делах. Даже подружкам не очень удавалось выманить её погулять, кроме дома и пединститута она регулярно бывала только в родном детдоме Сальникова, где уже год два раза в неделю вела кружок рукоделия для учениц младших классов. Дело это было хорошее, интересное и полезное для всех участников процесса. Девчонки любили Мартусю и уютное общение с ней куда больше, чем макраме и вязание, и была вся эта жизнерадостная возня в отсутствие Платона весьма кстати. Однако беда пришла именно с этой стороны.

Десятого февраля прямо во время вечернего занятия с первоклассницей Таней Терёхиной случился приступ эпилепсии — совершенно неожиданный, потому что первый. Как потом выяснил Сальников, Таня сначала пожаловалась на головную боль, но уйти с занятия не захотела, и тогда Мартуся попросила остальных не шуметь, и остаток времени девчонки переговаривались и хихикали шёпотом. А под конец, когда уже закончили и приводили класс в порядок, Таня вдруг потеряла сознание, и поначалу никто не понял почему. У Мартуси опыт с Риммиными обмороками был обширный, она сразу присела рядом, положила Танину голову себе на колени и послала девочек за помощью и нашатырным спиртом, но, пока те бегали, с Таней начался классический судорожный припадок, ещё и с кровавой пеной изо рта, потому что при падении она прикусила себе язык. Марта не растерялась и здесь: велела девчонкам отодвинуть парту и стулья, догадалась перевернуть Таню на бок, долгие минуты, пока длился припадок, придерживала ей голову. Врач скорой помощи, вызванной дежурной воспитательницей, её действия полностью одобрил и Мартусю похвалил. Вот только чуть позже Марта позвонила Сальникову на работу и попросила: "Дядя Володя, вы не могли бы меня забрать? А то что-то мне... нехорошо". Потом трубку у неё выхватила Аня Тихонова, в прошлом одноклассница Сальникова, а ныне директор детдома, в котором они оба выросли, и сообщила ему, что Мартуся переволновалась, лица на ней нет, так что одну её никто не отпустит, а если он заехать не сможет, то Мартуся останется у Тихоновых ночевать.

Но Владимир Сергеевич смог, он и так уже домой собирался. Едва сев в машину, Марта задремала, а дома почти сразу пошла спать, отказавшись от ужина и только в самых общих чертах рассказав им с Риммой о происшествии. Они тогда решили, что у неё поднимается температура — с Мартусей такое бывало время от времени на нервной почве. Но в этот раз температурой дело не обошлось: около трёх часов ночи вся квартира проснулась от её крика. Оказавшись в Мартиной комнате, они поняли, что кричит она во сне — надрывно и страшно. В тот первый раз разбудить её удалось почти сразу. Она дрожала, что-то бормотала, а потом, осознав, где она и с кем, обхватила Римму руками и отчаянно расплакалась, повторяя: "Тоша, Тошенька..." Тогда Сальников испугался по-настоящему, ведь женщинам семьи Гольдфарб случалось видеть гибель близких во сне. Но Римма растерянно покачала головой, потом прислушалась к себе и сказала уже уверенней: "Марта, нет. Случись с Платоном что-то серьёзное, я бы знала..." И Сальников поверил ей, и Марта тоже попыталась поверить, но успокоилась всё равно только под утро, когда Римме пришло видение, в котором Платон перед работой на коленке строчил письмо невесте. Отрывок из этого письма, написанного в очень узнаваемой штольмановской манере, и привёл Мартусю в чувства. А уж когда несколько часов спустя то самое письмо обнаружилось в почтовом ящике, квартира наполнилась звенящей радостью.

Четыре дня спустя всё повторилось, но с единственным отличием: на то, чтобы разбудить Марту, им понадобилось не меньше четверти часа. Они звали её, теребили, включили свет, Римма даже брызнула ей в лицо водой, но глаза Мартуси оставались закрытыми, а сквозь плотно сжатые губы рвался мучительный стон, почти вой. В тот раз помог только нашатырный спирт. Ещё через три дня нашатырь не подействовал, и девушка проснулась сама, уже после того как Римма в отчаянии вызвала скорую помощь. Приехавший усталый сердитый врач вколол ослабшей от страха и слёз Мартусе лошадиную дозу успокоительного, так что она вскоре заснула снова — в тот раз, к счастью, без сновидений.

Она наотрез отказывалась рассказать им или врачу, что именно ей снится. Шептала: "Нельзя, нельзя, вдруг сбудется..." Немолодая тётка-невропатолог из районной больницы поджимала губы и стыдила девушку за глупые суеверия, а Римму — за то, что та потакает истерикам племянницы. После этого Римма обратилась к детскому невропатологу, наблюдавшему Мартусю, когда ей снились кошмары после гибели родителей. Тот сразу согласился их принять и отнёсся к происходящему совсем иначе. Впрочем, и он не смог ничем помочь. Через день после визита к нему Марту не смогли добудиться ни они сами, ни приехавшая на вызов бригада скорой помощи. Её увезли, Римма с Сальниковым поехали на машине за скорой. Мартуся проснулась уже в приёмном покое районной больницы, где ей сделали внутривенный укол магнезия, и была госпитализирована в неврологическое отделение. Ей назначили обследование, успокаивающие и противосудорожные препараты, укрепляющие капельницы и витамины внутримышечно.

Три дня спустя она начала проситься домой. Римма, навещавшая племянницу каждый день, возвращалась как в воду опущенная. Мартусин лечащий врач нёс невнятицу, завотделением, к которому были вызваны Римма с Сальниковым, кажется, подозревал девушку чуть ли не в симуляции. Кошмары стали почти ежедневными, и в конце концов Марта просто отказалась спать. Тогда ей прописали снотворное. Позавчера она сделала вид, что проглотила таблетку, чтобы не спорить с медсестрой, а ночью, когда на посту заснула сама медсестра, прокралась в душевую и просидела там на подоконнике с книжкой до утра. Римма разбудила Сальникова среди ночи и сказала, что Мартусе очень плохо и они немедленно едут в больницу. Он и не подумал спорить, но в больницу их, конечно же, не пустили, ничем не помогло и предъявленное милицейское удостоверение. Пришлось звонить Штольману, у которого знакомые были где угодно. Яков подумал и сказал ждать в машине. Около полчетвёртого возле них остановилась новая "Волга" и из машины выбрался высокий седой мужчина, с бесспорно угадывающейся военной выправкой. Он даже не представился, но перед ним немедленно открылись все двери. В неврологии медсестра, явно только что продравшая глаза, проводила их в Мартусину палату и в ужасе застыла при виде пустой кровати. Но впасть в панику они не успели, Марта вышла по стеночке из душевой сама, узнав голоса. Римма, которую почти трясло одновременно и от облегчения, и от ярости, заявила, что она немедленно забирает племянницу домой, и пусть только кто-то попробует её остановить. Желающих попробовать не нашлось. В машину Сальников отнёс Марту на руках.

Людмиле Родницкой Владимир Сергеевич позвонил часа за два до конца рабочего дня. Решение пришло неожиданно, просто собственное бессилие стало уже невыносимым и хотелось ухватиться хоть за что-то, пусть это что-то и казалось призрачной соломинкой. Чуть больше года назад Сальников со Штольманом-старшим расследовали гнусное дело об убийстве мужа Людмилы, тогда ещё Никитиной, и покушении на неё саму.⁽¹⁾ Кроме всего прочего была в том деле одна странная свидетельница. Собственно, свидетельницей она не являлась, просто приехала с братом из Владивостока "посмотреть Ленинград". Удивительная особа, редкостная птичка, представительница народа удэге⁽²⁾, будто вышедшая из какой-то дальневосточной сказки. Сальников и видел её всего пару раз: первый раз, когда её брата допрашивал, и второй раз — случайно — на новогоднем концерте в детдоме. Она тогда внезапно подошла к ним с Риммой в уединённом уголке...

— ... Заблудились, Нина Анатольевна? — удивился ей Сальников.

— Нет, — ответила та, — я нарочно за вами пошла. Мне нужно вам кое-что сказать.

— Мне?

— Вам, Хранитель, и вашей спутнице, — прозвучало в ответ; и совершенно неожиданно женщина приложила руки к груди и поклонилась им.

Владимир Сергеевич подумал, что только этого ему сейчас и не хватало.

— Что-то вы странное говорите, Нина Анатольевна... — протянул он. — Может, вам нехорошо? Пойдёмте, мы вас к брату проводим.

Она вдруг по-девчоночьи прыснула в ладошку и покачала головой.

— При всём уважении, Владимир Сергеевич, вам не провожать меня надо куда бы то ни было, а задержать и допросить.

— Володя, она права, — подтвердила поспешно Римма, видимо, почувствовавшая, как он напрягся.

— По поводу допроса? — поинтересовался Сальников.

— По поводу разговора. Просто она тоже... ходит за грань.

Он стиснул зубы. Мистика ломилась в жизнь со всех сторон, только-только они с Риммой при поддержке Штольманов одного буйного духа упокоили, и опять что-то новое. Он размышлял буквально пару секунд, потом оглянулся, распахнул дверь в оказавшийся поблизости директорский кабинет — Анюта Тихонова его никогда не запирала, включил свет и бросил: "Прошу!" Усадил Римму на стул, кивнул Нине на второй, а сам присел на край стола.

— Мы вас внимательно слушаем, — сказал он сухо и по-деловому, но на Нину его тон никакого впечатления не произвёл.

— Вам нужен якорь, — произнесла она нарочито торжественно, но почему-то казалось, вот-вот опять захихикает.

— Якорь? Как у плавзавода?⁽³⁾ — переспросил Сальников язвительно; ему было вообще не до смеха.

— Нет, что вы, гораздо более скромный. Просто вещь, лучше всего украшение, которую вы какое-то время будете носить на теле по очереди. Тогда вашей духовидице будет легче возвращаться к себе... и к вам.

Эта Нина никак не могла быть в курсе их дел и сложностей, не могла знать, что, общаясь с духами и проваливаясь в видения, Римма ещё не умела толком находить дорогу назад. Не могла знать, но знала, и это привело Сальникова в ярость. Римма тут же почувствовала его состояние, встала, подошла и погладила его по плечу. И это, конечно, помогло, пусть и не совсем.

— Откуда вам это известно?! — прорычал он.

— Я вижу, — просто сказала Нина.

— Она видит, — согласилась Римма и на всякий случай обняла его за локоть.

— Допустим, — прищурился он. — И где взять этот самый якорь?

— Можете попробовать купить в ювелирном магазине вместе с обручальными кольцами⁽⁴⁾, — продолжила дразнить его бесстрашная Нина и тут же добавила куда серьёзнее: — Но обычно, если начать искать такую вещь, она находится сама.

— Что-нибудь ещё?

— Да. Если вы споёте так, как сегодня, ваша женщина услышит вас где угодно.

Он действительно только что пел на концерте, со сцены, в первую очередь для Риммы, может быть, как никогда хорошо, но это не давало ей права...

— Издеваетесь?

— Нет, конечно, — Нина больше не смеялась, смотрела спокойно и прямо; в эту минуту стало очень понятно, что она видела всякое и отступать перед мужским напором не привыкла. — У каждого свой метод.

— Тогда зачем нам этот ваш якорь?

— Вы не всегда будете рядом, не всегда будете знать, не сразу научитесь чувствовать...

Это были его самые потаённые страхи: не оказаться рядом с Риммой в нужный момент, не почувствовать приближения потусторонней опасности, наконец, просто не понять, что нужно делать. Иногда казалось, будто вернулся на тридцать лет назад, неумелым мальчишкой-участковым на Васильевский остров...

— Почему вы назвали меня Хранителем?

— Потому что у каждого Носителя дара есть свой Хранитель. Без Хранителя дар или слаб, или губителен.

— И кто же хранит вас?

— Она не обязана отвечать, — вмешалась Римма.

Сальников скрипнул зубами. Не обязана она!

— Не обязана, но отвечу, — вздохнула Нина примирительно. — Меня хранит брат. Это необычно и довольно неудачно, создаёт определённые проблемы нам обоим, но я сама замкнула свой дар на Валеру ещё в раннем детстве, не понимая, что делаю. Теперь это никак не поправишь. Впрочем, если бы я понимала, чем это чревато, наверное, сделала бы то же самое. Тогда это был лучший способ ему помочь.

— Он знает?

— Конечно. Ему всё про меня известно. Но он ещё больший материалист и скептик, чем вы.

— Что-нибудь ещё? — почти завороженно спросила Римма в свою очередь.

Она слушала откровения маленькой северянки с огромным интересом и доверием, которого сам Сальников и близко не испытывал.

— Да, — ответила Нина, немного поколебавшись. — Не верьте, если скажут, что это не ваша судьба.

Кровь ударила ему в голову, вся прежняя ярость показалась ничем по сравнению с резко нахлынувним красным бешенством...

— А что, могут сказать?! — выплюнул он гневно, подавшись вперёд.

Риммины тёплые ладони нежно оплели его запястье, усмиряя и успокаивая.

— Наверное, ещё могут попробовать, — ответила задумчиво и сочувственно Нина, — пока нити не срослись окончательно. Так вот, не верьте. Ни людям, ни духам, ни видениям. Живите так, как решили...

С того странного разговора минуло чуть больше года. Сальников с Риммой жили вместе, срастаясь всё крепче, сплавляясь в одно, вопреки предсказанию о якобы предназначенной Римме другой судьбе. Это чёртово предсказание изрядно попортило им крови прошлым летом. Владимир Сергеевич тогда не раз и не два вспомнил сказанное Ниной, и её слова его очень поддержали. Да и по поводу "якоря" она оказалась совершенно права. Им даже искать ничего не пришлось, серебряный медальон с голубкой и якорем им подарили прямо на свадьбу. Они носили его по очереди, почти не снимая, и эта штука действительно каким-то образом помогала им поддерживать связь на расстоянии. Когда к Римме являлись духи, металл на шеё у Сальникова обдавал его холодом, когда жена просто скучала и думала о нём особенно интенсивно, ладанка теплела, согревая сердце. А ещё она оказалась чем-то вроде маяка, ясный огонь которого раз за разом помогал ей найти путь из-за черты. Впрочем, Платон, искавший всему физическое объяснение, считал, что ладанка всего лишь "накопитель" и "ретранслятор" для собственной энергии Сальникова, которому, понятное дело, нравилось такое объяснение.

Мартусины кошмары, из которых ей с каждым разом всё труднее было вырваться, почти сразу напомнили Сальникову Риммины видения и обмороки. Да, в данном случае Римма не чувствовала никакого потустороннего присутствия, ладанка не меняла температуру, да и их кот, обычно реагировавший на визиты духов разъярённым шипением, о Мартусе беспокоился совсем иначе. Но сегодня Сальников целый день думал о том, что, скорее всего, и девушке необходим какой-нибудь якорь или маяк, указывающий дорогу оттуда, где она, судя по всему, смертельно боялась остаться навсегда.

— Добрый вечер, Людмила Петровна. Сальников беспокоит.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич. Я вас узнала. Что-нибудь случилось?

— У меня есть к вам вопрос, а потом, может, и просьба.

— Я вас слушаю.

— Скажите, вы поддерживаете отношения с братом вашего покойного мужа и его семьёй?

— Да, конечно. Самые тёплые отношения. Валера, Нина, её муж и их девочки приезжали к нам на зимние каникулы, а летом я была с сыновьями во Владивостоке и в Спасске-Дальнем.

— Это хорошо. Мне бы с Ниной Анатольевной связаться по одному личному вопросу. Очень нужно, поверьте. Это возможно? Они не в море сейчас?

— Нет. Плавзавод уходит в рейс седьмого апреля. Я дам вам номер её домашнего телефона. Записывайте...

Сальников сразу заказал междугородний разговор. Потом почти полчала ждал связи. Нина сама сняла трубку, так что хотя бы с её мужем ему объясняться не пришлось. Минут пятнадцать ему понадобилось, чтобы объяснить, зачем звонит. Слушала она почти молча, задала всего пару каких-то уточняющих вопросов. В конце сказала:

— Вы правильно забрали её из больницы, там ей не помогут, и парня её правильно вызвали. Когда вернётся, пусть не отходит от неё ни днём, ни ночью. Он точно сможет её добудиться. Мы приедем так быстро, как только сможем.

— Кто "мы"? — уточнил он, физически ощущая, как ослабевает давящая тяжесть.

— Мы с братом, Владимир Сергеевич. Мне может понадобиться мой Хранитель...

Продолжение следует...

1) История расследования убийства Вячеслава Никитина и покушения на Людмилу Никитину изложена в повести "О воспитании".

Вернуться к тексту

2) Удэге́йцы, также удэге́ — один из коренных малочисленных народов Дальнего Востока тунгусо-маньчжурского происхождения, антропологически относятся к байкальскому типу монголоидов.

Вернуться к тексту

3) Владимир Сергеевич изволит так шутить, потому что Нина Суворова, в девичестве Дюмина, её муж и её брат Валерий Дюмин служат на крабоконсервном плавзаводе "Андрей Захаров".

Вернуться к тексту

4) Разговор происходит примерно за месяц до свадьбы Риммы и Сальникова.

Вернуться к тексту