Испытание (гет)

Ленинград, 10 марта 1980 года.

В тот день Сальников уехал на работу с тяжёлым сердцем. Накануне они с Риммой забрали Мартусю из больницы под свою ответственность. Забрали такой, какой Владимир Сергеевич её ещё никогда не видел: исхудавшей, осунувшейся, с огромными тёмными кругами под глазами, со страдальческими морщинками у губ и дрожащими руками. Даже медно-рыжие волосы как будто потускнели. За две недели до этого, на момент госпитализации, ей уже было плохо и страшно, но она ещё была похожа на себя, а теперь... Римма на ночь поставила племяннице укрепляющую капельницу и осталась в её комнате на раскладушке, но когда Сальников заглянул к своим девочкам в шесть утра, горел ночник и они обе не спали. В этом и была проблема: спать Марта отказывалась наотрез, а при одном упоминании о снотворном слёзы начинали катиться градом, а на лице отражались настоящий ужас и отчаяние. Они не понимали, что происходит. Никто не понимал.

Сальников вообще не поехал бы на работу, взял бы пару отгулов, всё равно их накопилось несколько десятков, но ему нужно было спокойно поговорить с Яковом, чтобы тот вызвал Платона. Мартуся просила их этого не делать, не дёргать жениха, не пугать "понапрасну", но она же не выпускала из рук его письма, да и помимо того и Сальников, и Римма чувствовали, как сгущаются тучи.

Впрочем, на работе оказалось, что накануне Яков уже по собственной инициативе связался с сыном в Саяногорске, в общих чертах рассказал ему о происходящем, и Платон обещал сделать всё возможное, чтобы вернуться как можно скорее. При известии об этом Сальникова немного отпустило, и он даже очень плодотворно проработал полдня. А потом позвонил Римме, послушал её монотонный голос, повествующий о рутинных домашних делах и медицинских процедурах, и тяжесть навалилась с новой силой. Просто он слишком хорошо знал и слишком сильно любил свою жену, чтобы не почувствовать её мучительные неуверенность и страх. Она не знала, что делать. Никто не знал.

Если подумать, то с отъезда Платона всё и началось. Вскоре после Нового года он вместе со своим научным руководителем, тремя другими аспирантами и несколькими сотрудниками института "Ленгидропроект" уехал на три месяца в командировку по гидроэлектростанциям Енисейского каскада. После его отъезда Марта заметно приуныла, что было в общем-то понятно и ожидаемо, и сосредоточилась на учёбе и домашних делах. Даже подружкам не очень удавалось выманить её погулять, кроме дома и пединститута она регулярно бывала только в родном детдоме Сальникова, где уже год два раза в неделю вела кружок рукоделия для учениц младших классов. Дело это было хорошее, интересное и полезное для всех участников процесса. Девчонки любили Мартусю и уютное общение с ней куда больше, чем макраме и вязание, и была вся эта жизнерадостная возня в отсутствие Платона весьма кстати. Однако беда пришла именно с этой стороны.

Десятого февраля прямо во время вечернего занятия с первоклассницей Таней Терёхиной случился приступ эпилепсии — совершенно неожиданный, потому что первый. Как потом выяснил Сальников, Таня сначала пожаловалась на головную боль, но уйти с занятия не захотела, и тогда Мартуся попросила остальных не шуметь, и остаток времени девчонки переговаривались и хихикали шёпотом. А под конец, когда уже закончили и приводили класс в порядок, Таня вдруг потеряла сознание, и поначалу никто не понял почему. У Мартуси опыт с Риммиными обмороками был обширный, она сразу присела рядом, положила Танину голову себе на колени и послала девочек за помощью и нашатырным спиртом, но, пока те бегали, с Таней начался классический судорожный припадок, ещё и с кровавой пеной изо рта, потому что при падении она прикусила себе язык. Марта не растерялась и здесь: велела девчонкам отодвинуть парту и стулья, догадалась перевернуть Таню на бок, долгие минуты, пока длился припадок, придерживала ей голову. Врач скорой помощи, вызванной дежурной воспитательницей, её действия полностью одобрил и Мартусю похвалил. Вот только чуть позже Марта позвонила Сальникову на работу и попросила: "Дядя Володя, вы не могли бы меня забрать? А то что-то мне... нехорошо". Потом трубку у неё выхватила Аня Тихонова, в прошлом одноклассница Сальникова, а ныне директор детдома, в котором они оба выросли, и сообщила ему, что Мартуся переволновалась, лица на ней нет, так что одну её никто не отпустит, а если он заехать не сможет, то Мартуся останется у Тихоновых ночевать.

Но Владимир Сергеевич смог, он и так уже домой собирался. Едва сев в машину, Марта задремала, а дома почти сразу пошла спать, отказавшись от ужина и только в самых общих чертах рассказав им с Риммой о происшествии. Они тогда решили, что у неё поднимается температура — с Мартусей такое бывало время от времени на нервной почве. Но в этот раз температурой дело не обошлось: около трёх часов ночи вся квартира проснулась от её крика. Оказавшись в Мартиной комнате, они поняли, что кричит она во сне — надрывно и страшно. В тот первый раз разбудить её удалось почти сразу. Она дрожала, что-то бормотала, а потом, осознав, где она и с кем, обхватила Римму руками и отчаянно расплакалась, повторяя: "Тоша, Тошенька..." Тогда Сальников испугался по-настоящему, ведь женщинам семьи Гольдфарб случалось видеть гибель близких во сне. Но Римма растерянно покачала головой, потом прислушалась к себе и сказала уже уверенней: "Марта, нет. Случись с Платоном что-то серьёзное, я бы знала..." И Сальников поверил ей, и Марта тоже попыталась поверить, но успокоилась всё равно только под утро, когда Римме пришло видение, в котором Платон перед работой на коленке строчил письмо невесте. Отрывок из этого письма, написанного в очень узнаваемой штольмановской манере, и привёл Мартусю в чувства. А уж когда несколько часов спустя то самое письмо обнаружилось в почтовом ящике, квартира наполнилась звенящей радостью.

Четыре дня спустя всё повторилось, но с единственным отличием: на то, чтобы разбудить Марту, им понадобилось не меньше четверти часа. Они звали её, теребили, включили свет, Римма даже брызнула ей в лицо водой, но глаза Мартуси оставались закрытыми, а сквозь плотно сжатые губы рвался мучительный стон, почти вой. В тот раз помог только нашатырный спирт. Ещё через три дня нашатырь не подействовал, и девушка проснулась сама, уже после того как Римма в отчаянии вызвала скорую помощь. Приехавший усталый сердитый врач вколол ослабшей от страха и слёз Мартусе лошадиную дозу успокоительного, так что она вскоре заснула снова — в тот раз, к счастью, без сновидений.

Она наотрез отказывалась рассказать им или врачу, что именно ей снится. Шептала: "Нельзя, нельзя, вдруг сбудется..." Немолодая тётка-невропатолог из районной больницы поджимала губы и стыдила девушку за глупые суеверия, а Римму — за то, что та потакает истерикам племянницы. После этого Римма обратилась к детскому невропатологу, наблюдавшему Мартусю, когда ей снились кошмары после гибели родителей. Тот сразу согласился их принять и отнёсся к происходящему совсем иначе. Впрочем, и он не смог ничем помочь. Через день после визита к нему Марту не смогли добудиться ни они сами, ни приехавшая на вызов бригада скорой помощи. Её увезли, Римма с Сальниковым поехали на машине за скорой. Мартуся проснулась уже в приёмном покое районной больницы, где ей сделали внутривенный укол магнезия, и была госпитализирована в неврологическое отделение. Ей назначили обследование, успокаивающие и противосудорожные препараты, укрепляющие капельницы и витамины внутримышечно.

Три дня спустя она начала проситься домой. Римма, навещавшая племянницу каждый день, возвращалась как в воду опущенная. Мартусин лечащий врач нёс невнятицу, завотделением, к которому были вызваны Римма с Сальниковым, кажется, подозревал девушку чуть ли не в симуляции. Кошмары стали почти ежедневными, и в конце концов Марта просто отказалась спать. Тогда ей прописали снотворное. Позавчера она сделала вид, что проглотила таблетку, чтобы не спорить с медсестрой, а ночью, когда на посту заснула сама медсестра, прокралась в душевую и просидела там на подоконнике с книжкой до утра. Римма разбудила Сальникова среди ночи и сказала, что Мартусе очень плохо и они немедленно едут в больницу. Он и не подумал спорить, но в больницу их, конечно же, не пустили, ничем не помогло и предъявленное милицейское удостоверение. Пришлось звонить Штольману, у которого знакомые были где угодно. Яков подумал и сказал ждать в машине. Около полчетвёртого возле них остановилась новая "Волга" и из машины выбрался высокий седой мужчина, с бесспорно угадывающейся военной выправкой. Он даже не представился, но перед ним немедленно открылись все двери. В неврологии медсестра, явно только что продравшая глаза, проводила их в Мартусину палату и в ужасе застыла при виде пустой кровати. Но впасть в панику они не успели, Марта вышла по стеночке из душевой сама, узнав голоса. Римма, которую почти трясло одновременно и от облегчения, и от ярости, заявила, что она немедленно забирает племянницу домой, и пусть только кто-то попробует её остановить. Желающих попробовать не нашлось. В машину Сальников отнёс Марту на руках.

Людмиле Родницкой Владимир Сергеевич позвонил часа за два до конца рабочего дня. Решение пришло неожиданно, просто собственное бессилие стало уже невыносимым и хотелось ухватиться хоть за что-то, пусть это что-то и казалось призрачной соломинкой. Чуть больше года назад Сальников со Штольманом-старшим расследовали гнусное дело об убийстве мужа Людмилы, тогда ещё Никитиной, и покушении на неё саму.⁽¹⁾ Кроме всего прочего была в том деле одна странная свидетельница. Собственно, свидетельницей она не являлась, просто приехала с братом из Владивостока "посмотреть Ленинград". Удивительная особа, редкостная птичка, представительница народа удэге⁽²⁾, будто вышедшая из какой-то дальневосточной сказки. Сальников и видел её всего пару раз: первый раз, когда её брата допрашивал, и второй раз — случайно — на новогоднем концерте в детдоме. Она тогда внезапно подошла к ним с Риммой в уединённом уголке...

— ... Заблудились, Нина Анатольевна? — удивился ей Сальников.

— Нет, — ответила та, — я нарочно за вами пошла. Мне нужно вам кое-что сказать.

— Мне?

— Вам, Хранитель, и вашей спутнице, — прозвучало в ответ; и совершенно неожиданно женщина приложила руки к груди и поклонилась им.

Владимир Сергеевич подумал, что только этого ему сейчас и не хватало.

— Что-то вы странное говорите, Нина Анатольевна... — протянул он. — Может, вам нехорошо? Пойдёмте, мы вас к брату проводим.

Она вдруг по-девчоночьи прыснула в ладошку и покачала головой.

— При всём уважении, Владимир Сергеевич, вам не провожать меня надо куда бы то ни было, а задержать и допросить.

— Володя, она права, — подтвердила поспешно Римма, видимо, почувствовавшая, как он напрягся.

— По поводу допроса? — поинтересовался Сальников.

— По поводу разговора. Просто она тоже... ходит за грань.

Он стиснул зубы. Мистика ломилась в жизнь со всех сторон, только-только они с Риммой при поддержке Штольманов одного буйного духа упокоили, и опять что-то новое. Он размышлял буквально пару секунд, потом оглянулся, распахнул дверь в оказавшийся поблизости директорский кабинет — Анюта Тихонова его никогда не запирала, включил свет и бросил: "Прошу!" Усадил Римму на стул, кивнул Нине на второй, а сам присел на край стола.

— Мы вас внимательно слушаем, — сказал он сухо и по-деловому, но на Нину его тон никакого впечатления не произвёл.

— Вам нужен якорь, — произнесла она нарочито торжественно, но почему-то казалось, вот-вот опять захихикает.

— Якорь? Как у плавзавода?⁽³⁾ — переспросил Сальников язвительно; ему было вообще не до смеха.

— Нет, что вы, гораздо более скромный. Просто вещь, лучше всего украшение, которую вы какое-то время будете носить на теле по очереди. Тогда вашей духовидице будет легче возвращаться к себе... и к вам.

Эта Нина никак не могла быть в курсе их дел и сложностей, не могла знать, что, общаясь с духами и проваливаясь в видения, Римма ещё не умела толком находить дорогу назад. Не могла знать, но знала, и это привело Сальникова в ярость. Римма тут же почувствовала его состояние, встала, подошла и погладила его по плечу. И это, конечно, помогло, пусть и не совсем.

— Откуда вам это известно?! — прорычал он.

— Я вижу, — просто сказала Нина.

— Она видит, — согласилась Римма и на всякий случай обняла его за локоть.

— Допустим, — прищурился он. — И где взять этот самый якорь?

— Можете попробовать купить в ювелирном магазине вместе с обручальными кольцами⁽⁴⁾, — продолжила дразнить его бесстрашная Нина и тут же добавила куда серьёзнее: — Но обычно, если начать искать такую вещь, она находится сама.

— Что-нибудь ещё?

— Да. Если вы споёте так, как сегодня, ваша женщина услышит вас где угодно.

Он действительно только что пел на концерте, со сцены, в первую очередь для Риммы, может быть, как никогда хорошо, но это не давало ей права...

— Издеваетесь?

— Нет, конечно, — Нина больше не смеялась, смотрела спокойно и прямо; в эту минуту стало очень понятно, что она видела всякое и отступать перед мужским напором не привыкла. — У каждого свой метод.

— Тогда зачем нам этот ваш якорь?

— Вы не всегда будете рядом, не всегда будете знать, не сразу научитесь чувствовать...

Это были его самые потаённые страхи: не оказаться рядом с Риммой в нужный момент, не почувствовать приближения потусторонней опасности, наконец, просто не понять, что нужно делать. Иногда казалось, будто вернулся на тридцать лет назад, неумелым мальчишкой-участковым на Васильевский остров...

— Почему вы назвали меня Хранителем?

— Потому что у каждого Носителя дара есть свой Хранитель. Без Хранителя дар или слаб, или губителен.

— И кто же хранит вас?

— Она не обязана отвечать, — вмешалась Римма.

Сальников скрипнул зубами. Не обязана она!

— Не обязана, но отвечу, — вздохнула Нина примирительно. — Меня хранит брат. Это необычно и довольно неудачно, создаёт определённые проблемы нам обоим, но я сама замкнула свой дар на Валеру ещё в раннем детстве, не понимая, что делаю. Теперь это никак не поправишь. Впрочем, если бы я понимала, чем это чревато, наверное, сделала бы то же самое. Тогда это был лучший способ ему помочь.

— Он знает?

— Конечно. Ему всё про меня известно. Но он ещё больший материалист и скептик, чем вы.

— Что-нибудь ещё? — почти завороженно спросила Римма в свою очередь.

Она слушала откровения маленькой северянки с огромным интересом и доверием, которого сам Сальников и близко не испытывал.

— Да, — ответила Нина, немного поколебавшись. — Не верьте, если скажут, что это не ваша судьба.

Кровь ударила ему в голову, вся прежняя ярость показалась ничем по сравнению с резко нахлынувним красным бешенством...

— А что, могут сказать?! — выплюнул он гневно, подавшись вперёд.

Риммины тёплые ладони нежно оплели его запястье, усмиряя и успокаивая.

— Наверное, ещё могут попробовать, — ответила задумчиво и сочувственно Нина, — пока нити не срослись окончательно. Так вот, не верьте. Ни людям, ни духам, ни видениям. Живите так, как решили...

С того странного разговора минуло чуть больше года. Сальников с Риммой жили вместе, срастаясь всё крепче, сплавляясь в одно, вопреки предсказанию о якобы предназначенной Римме другой судьбе. Это чёртово предсказание изрядно попортило им крови прошлым летом. Владимир Сергеевич тогда не раз и не два вспомнил сказанное Ниной, и её слова его очень поддержали. Да и по поводу "якоря" она оказалась совершенно права. Им даже искать ничего не пришлось, серебряный медальон с голубкой и якорем им подарили прямо на свадьбу. Они носили его по очереди, почти не снимая, и эта штука действительно каким-то образом помогала им поддерживать связь на расстоянии. Когда к Римме являлись духи, металл на шеё у Сальникова обдавал его холодом, когда жена просто скучала и думала о нём особенно интенсивно, ладанка теплела, согревая сердце. А ещё она оказалась чем-то вроде маяка, ясный огонь которого раз за разом помогал ей найти путь из-за черты. Впрочем, Платон, искавший всему физическое объяснение, считал, что ладанка всего лишь "накопитель" и "ретранслятор" для собственной энергии Сальникова, которому, понятное дело, нравилось такое объяснение.

Мартусины кошмары, из которых ей с каждым разом всё труднее было вырваться, почти сразу напомнили Сальникову Риммины видения и обмороки. Да, в данном случае Римма не чувствовала никакого потустороннего присутствия, ладанка не меняла температуру, да и их кот, обычно реагировавший на визиты духов разъярённым шипением, о Мартусе беспокоился совсем иначе. Но сегодня Сальников целый день думал о том, что, скорее всего, и девушке необходим какой-нибудь якорь или маяк, указывающий дорогу оттуда, где она, судя по всему, смертельно боялась остаться навсегда.

— Добрый вечер, Людмила Петровна. Сальников беспокоит.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич. Я вас узнала. Что-нибудь случилось?

— У меня есть к вам вопрос, а потом, может, и просьба.

— Я вас слушаю.

— Скажите, вы поддерживаете отношения с братом вашего покойного мужа и его семьёй?

— Да, конечно. Самые тёплые отношения. Валера, Нина, её муж и их девочки приезжали к нам на зимние каникулы, а летом я была с сыновьями во Владивостоке и в Спасске-Дальнем.

— Это хорошо. Мне бы с Ниной Анатольевной связаться по одному личному вопросу. Очень нужно, поверьте. Это возможно? Они не в море сейчас?

— Нет. Плавзавод уходит в рейс седьмого апреля. Я дам вам номер её домашнего телефона. Записывайте...

Сальников сразу заказал междугородний разговор. Потом почти полчала ждал связи. Нина сама сняла трубку, так что хотя бы с её мужем ему объясняться не пришлось. Минут пятнадцать ему понадобилось, чтобы объяснить, зачем звонит. Слушала она почти молча, задала всего пару каких-то уточняющих вопросов. В конце сказала:

— Вы правильно забрали её из больницы, там ей не помогут, и парня её правильно вызвали. Когда вернётся, пусть не отходит от неё ни днём, ни ночью. Он точно сможет её добудиться. Мы приедем так быстро, как только сможем.

— Кто "мы"? — уточнил он, физически ощущая, как ослабевает давящая тяжесть.

— Мы с братом, Владимир Сергеевич. Мне может понадобиться мой Хранитель...

Продолжение следует...

1) История расследования убийства Вячеслава Никитина и покушения на Людмилу Никитину изложена в повести "О воспитании".

Вернуться к тексту

2) Удэге́йцы, также удэге́ — один из коренных малочисленных народов Дальнего Востока тунгусо-маньчжурского происхождения, антропологически относятся к байкальскому типу монголоидов.

Вернуться к тексту

3) Владимир Сергеевич изволит так шутить, потому что Нина Суворова, в девичестве Дюмина, её муж и её брат Валерий Дюмин служат на крабоконсервном плавзаводе "Андрей Захаров".

Вернуться к тексту

4) Разговор происходит примерно за месяц до свадьбы Риммы и Сальникова.

Вернуться к тексту

Мартуся проснулась от знакомой пульсации в голове и тупой боли во лбу и в висках, не предвещавшей ничего хорошего. Несмотря на глубокую ночь, в комнате не было темно, потому что прямо напротив окна горел фонарь, чуть ли не единственный на весь квартал. Свет был тускловатый, жёлтый и спать не мешал, поэтому она и не зашторивалась от него никогда. Пусть светит, света в её жизни было не в избытке.

Пульсация отдавалась не только в голове, но как будто бы во всём теле, подрагивали даже губы и кончики пальцев. А ведь перед сном она выпила таблетку адельфана. Последнюю.

Она села очень медленно, но фонарь, кресло и книжный шкаф всё равно уехали вбок. Пришлось прикрыть глаза, пережидая головокружение.

— Мам, ты чего? Опять давление?

Яша стоял в дверях, взлохмаченный и настороженный. Вот как она его разбудила? Ведь ни звука, кажется, не издала.

— Ничего страшного, сынок. Зря ты вскочил...

Это прозвучало настолько неубедительно, что Яша немедленно извлёк из тумбочки тонометр и присел рядом с ней. Аккуратно застегнул манжет на её руке, перехватил поудобней грушу. Год назад, когда стало понятно, что проблемы с давлением у неё только усугубляются, Риммочка научила его всему. Марта не возражала — да её и вряд ли кто-то послушал бы — но ей всё равно казалось неправильным, что тринадцатилетний парнишка совершает все эти манипуляции настолько уверенно и привычно. За столбиком тонометра они следили вместе.

— Много, мам...

Она и сама видела, что много.

— Бывало и больше. Накапай мне валокордина, пожалуйста.

— Мам, ты что? Какой ещё валокордин? Ложись, я тебе адельфан принесу.

— Нет.

— Что нет?

— Адельфан закончился.

— Как? Ну, ма-ам...

Эти интонации, о-ох. Откуда они? Платон очень похоже говорил: "Марта-а...", когда у него не находилось других слов для неё. Яшка никогда не видел своего отца, но был так замечательно и больно на него похож, в том числе и этой неустанной заботой о ней.

— У нас опять плохо с деньгами? Это из-за моей куртки, да?

— Что ты, сынок, деньги есть. И куртка твоя тут совершенно ни при чём...

Деньги действительно были, но немного, поэтому она и затянула с покупкой лекарств, ждала, пока ей заплатят за переводы, но из бюро вчера в очередной раз позвонили и попросили подождать ещё три дня. А новую дутую куртку для стремительно растущего сына она одна вообще не потянула бы, помогли Риммочка и Яков Платонович. Брать у них деньги для Яши тоже было неловко, но можно, а вот для самой себя нельзя. Неправильно.

— Тогда давай, я сбегаю?

— Куда? — растерялась Марта.

— В круглосуточную аптеку на трамвайной остановке.

— Никуда я тебя ночью не пущу. Завтра утром сбегаешь...

До аптеки от их дома было около километра, наверное, и быстроногому мальчишке туда-обратно понадобилось бы не больше двадцати минут, но напротив остановки находился сквер, приобретший за последние годы совсем дурную славу. Кто только там не собирался! Так что о том, чтобы отпустить сына туда одного ночью, не могло быть и речи. Поэтому, когда через полчаса давление поднялось до ста семидесяти на сто и стало понятно, что дотянуть до утра просто не получится, они решили идти в аптеку вместе. Со стороны это решение могло, наверное, показаться странным, но для них оно было единственно возможным.

На улице Марте стало даже немного легче, в голове просветлело — то ли от двойной дозы выпитого на дорожку валокордина, то ли от щиплющего щёки мороза. Шли медленно и осторожно, почти гуляли. Поскользнувшись пару раз по очереди, замедлились ещё больше. "Авоська с небоськой — друг за друга держались, да оба и упали", — вспомнилось Мартусе. Падать было нельзя, она совсем не дюймовочка, так что сыну сложно будет её поднять.

На этих улицах она знала каждое дерево, каждый столб, каждую написанную на стене глупость. Когда-то они с Платоном бродили здесь вместе, а потом она осталась без него — сначала на полгода, а потом навсегда. Не одна, благодаря трём немного безумным августовским неделям у неё был сын, который и удержал её на этом свете.

— Мам, ты как?

— Ничего, мой хороший, потихонечку...

Близкие очень звали их с Яшей в Москву, но Мартуся всё никак не могла решиться. Не потому, что Ленинград — она так и не привыкла называть родной город иначе — был частью её души, а потому что это был их с Платоном общий город. Уехать означало начать забывать.

Два месяца назад Риммочка приезжала специально, чтобы уговорить её. Они всю ночь просидели на кухне, спорили и плакали. То есть плакала-то, в основном, Марта, а тётечка просила, убеждала, настаивала, доказывала. "Платон никогда не хотел бы, чтобы ты..." Этот последний довод так и остался невысказанным, потому что пришёл Яша и сказал серьёзно и строго: "Не надо об отце, тётя Римма. Если мама против, мы никуда не поедем".

Но Мартуся понимала, что Риммочка права. Платон точно не хотел бы. Он ведь так и написал в последнем письме: "Простите, что не смог вернуться. Я люблю вас. Просто живите". То же самое он сказал, когда приходил попрощаться. И они жили — без него. Мартуся так больше и не решилась попросить Риммочку его позвать, а та не предлагала. Им было страшно и слишком больно — обеим. Однако Марте всё равно иной раз казалось, что он где-то рядом. Присматривает, стоит за плечом, не даёт сорваться. Но если она покинет город, то утратит и эту последнюю зыбкую связь. Платон с ней, пока она ходит по этим улицам и живёт в квартире, где он родился и вырос. Если они с сыном уедут, не станет и этого. Тогда он окончательно её отпустит — для нового будущего, которого не может быть. Для неё не может, а вот Яшке... ему точно будет лучше в Москве.

— Мамуль, ну ты что?

— Всё в порядке, сынок, мы пришли.

На остановке было пусто, да и на всей улице вроде бы ни души, только на перекрёстке поодаль стояла машина такси со спящим внутри водителем. Марта с тревогой посмотрела в сторону сквера, надеясь, что смутно доносящиеся оттуда голоса ей просто мерещатся. Яша поднялся на пару ступенек и уже настойчиво стучал в окошко для ночной торговли. Им понадобилось минут пять, чтобы привлечь внимание спавшей внутри аптеки молоденькой продавщицы. Прежде чем открыть, та долго и настороженно рассматривала их сквозь толстое стекло. Окошко приоткрылось оба раза всего на пару секунд: сначала — чтобы спросить, что им нужно, потом — чтобы вручить так необходимую упаковку с лекарством и взять деньги. А когда они обернулись, чтобы идти домой, наискосок от них у сквера уже стояли трое в тёмных дерматиновых куртках и петушках. Ощущение опасности ударило под дых, и Марта инстинктивно вцепилась в руку сына.

— Надо уходить...

— Не успеем уже.

Яша сжал губы и снова забарабанил в окошко, а потом выпалил во вновь возникшую щель:

— Пустите нас внутрь, пожалуйста!

— Нет, — отрезала девушка, — этим уродам как раз ко мне и надо, поэтому они тут и пасутся. Нет!

Окошко захлопнулось, а продавщица показала жестами, что куда-то звонит. Но даже если она действительно вызовет милицию, пока они приедут — если вообще приедут — будет слишком поздно.

Тем временем двое из троих двинулись с места, чтобы перейти дорогу и окончательно отрезать Марте с сыном путь домой. Один даже осклабился и издевательски помахал им. Яша потянул Мартусю за руку в противоположную сторону, и она даже шагнула за ним, но тут же вынуждена была остановиться, потому что перед глазами опять всё закачалось и поплыло.

— Беги один, сынок, — прошептала она, прислоняясь к стене.

— Нет, — прошипел мальчишка. — Ни за что!

Он оглянулся вокруг и поднял увесистый кусок льда, видимо, обломок обрушившейся вниз гигантской сосульки. После недавней оттепели на карнизах таких образовалось изрядно, и никто ничего особо не чистил, они и сюда шли, стараясь держаться от домов подальше. А вот торопившиеся к ним двое так стремились настигнуть беззащитную добычу, что совершенно забыли об осторожности.

Сверху с оглушительным треском рухнула массивная "ледяная борода", рухнула прямо под ноги приближающейся паре гопников, обдав их тучей ледяных осколков. Один из них испуганно отшатнулся, поскользнулся и опрокинулся на спину, другой прижал руки к лицу и неожиданно тонко заскулил; Марта увидела, как окрасились кровью его пальцы. Оставшийся у входа в сквер третий изумлённо и громко заматерился, бросился через улицу на помощь подельникам и чуть не угодил под колёса внезапно сорвавшейся с места машины такси. Машина проехала ещё метров пятьдесят и затормозила прямо напротив Марты с сыном. Водитель перегнулся, распахнул пассажирскую дверь и гаркнул:

— Садитесь!

— У нас нет денег на такси... — откликнулась Марта, но Яшка уже тащил её к машине.

— Ты что, дура? — Немолодой, смутно знакомый водитель прищурил светлые глаза. — Какие деньги? Садитесь!

Когда машина сорвалась с места, Марта, которую сын усадил на заднее сидение, оглянулась и заметила на тротуаре силуэт. Она растерянно моргнула, но силуэт проступил лишь отчётливей. Высокий кудрявый мужчина поднял руку и махнул ей, прощаясь. Она откинулась на спинку сиденья, не в состоянии сдержать слёз.

Из Пулково Платон добирался почти два часа, потому что денег на такси не осталось. Позавчера за ним прямо на электростанцию приехали два оперативника из Саяногорского РОВД, устроив некоторый ажиотаж. Оказалось, выполняли просьбу отца найти его и попросить срочно перезвонить домой. Он просто поехал с ними и перезвонил — из кабинета начальника райотдела. Отец начал с места в карьер: "Платон, ты нужен здесь. Марта в больнице..." Потом речь пошла о странном — о кошмарных снах, из которых не получалось проснуться. После этого Платон объяснялся со своим научным руководителем, спешно собирал вещи, ехал с одним из оперативников в Абакан, где тот помог ему с билетом на самолёт до Новосибирска, и всё это время думал о том, как мог сам ничего не почувствовать. Так заработался? Сказалось расстояние в пять тысяч километров? За два дня до звонка он получил от Марты очередное письмо, написанное, по-видимому, уже из больницы. Оно показалось ему немного меланхоличным, Марта явно очень соскучилась, как и он сам, но больше ничего ему, остолопу, и в голову не пришло, хотя он перечитал текст три раза.

В Новосибирске он чуть не застрял, потому что билет смог взять только на двадцать четвёртое марта. Тогда просто прошёл в зал к ожидающим рейса пассажирам и стал громко спрашивать, не согласится ли кто-нибудь поменяться билетами с доплатой в пятьдесят рублей. Народ посматривал странновато и всё отнекивался, но в конце концов согласилась какая-то сердобольная бабулька. "Жена, что ли, рожает, сынок?" — спросила она сочувственно. — "Почти", — ответил Платон.

Он собирался бросить дома рюкзак и быстро переодеться, но ноги сами пронесли его мимо собственной подворотни дальше, к дому Марты. Во дворе очень кстати курил дядя Володя. Увидев Платона, он сначала от души взгрел его по плечу, а потом сказал:

— Ты только лицо держи, парень, когда её увидишь...

— Всё так плохо?

— Мне пообещали, что с тобой будет лучше, но осунулась она за время твоего отсутствия очень сильно, так что...

— Понял, не маленький, — ответил Платон хрипло.

Но в квартире оказалось, что Марта спит.

— Отключилась минут десять назад, — тихо сказала сидящая у её постели Римма Михайловна. — Почти сутки не спала, не выдержала. Мы тут поняли, что она не сразу в кошмары проваливается, сначала полчаса-час более или менее спокойно спит. А как только начинает метаться, надо сразу будить, тогда больше шанс добудиться быстро. Вот, караулю.

Она поднялась, уступая Платону место. Вышла из комнаты и вернулась пару минут спустя с большой чашкой кофе и парой бутербродов. Кофе был кстати, а то как бы у самого не стали слипаться глаза после целого дня в дороге. А вот кусок бутерброда в горло не лез, но Платон покорно всё съел, зная, что уйти от Риммы Михайловны голодным ещё никому не удалось. Когда закончил, Мартина тётя взяла у него тарелку, а потом вдруг приобняла его за плечи, потрепала по волосам и ушла, оставив с Мартусей наедине.

Марта лежала совсем тихо, он через пару минут даже нагнулся к ней, чтобы расслышать дыхание. Взял её руку в свои. Что за чертовщина тут творится вообще, если не только Марта, но и Римма Михайловна пугающе спала с лица? Словно в ответ на заданный мысленно вопрос у него в ладони дрогнули тонкие пальцы, а Мартуся вдруг резко перевернулась на спину и застонала. Откуда ни возьмись на диван взлетел Штолик и уставился на Платона светящимися в полумраке глазами.

— Дух? — спросил Платон еле слышно.

— Мя-а, — ответил кот, явно отрицательно.

— Тоша, Тошенька... — пробормотала Марта с болью.

— Я здесь, солнышко, — сказал он, пожал её пальцы и, не заметив никакой реакции, повторил громче. — Я здесь.

Штолик как-то рассерженно фыркнул, переместился повыше и довольно бесцеремонно ткнулся девушке в лицо. Платон сперва хотел отогнать его, но потом вдруг понял, что кот прав. Решительно отодвинув Штолика в сторону, он сгрёб Марту в охапку вместе с одеялом и притянул к себе. Прижался губами к виску, к влажной от слёз щеке и сказал отчётливо и возмущённо:

— Марта-а, я здесь, слышишь? С какой стати ты меня потеряла?

Мартуся вздрогнула и открыла глаза.

Платон и правда был здесь — усталый, взлохмаченный, небритый, в ужасно колючем свитере, встревоженный и даже рассерженный, но безусловно живой. Ой, мамочки-и! Кажется, она чуть не задушила его в объятиях.

— Ты как здесь? Ну как?

— Самолётом, конечно, — ответил он куда-то ей в ухо. — Поездом из Саяногорска было бы слишком долго.

— Я же просила тебя не пугать!

— Это очень глупо, солнышко. Я должен знать всё важное, что касается тебя.

— А как же твоя диссертация?

— Ничего с ней не случится. Есть вещи поважнее диссертации... Что происходит, малыш?

— Я не... понимаю, — сглотнула она, вцепившись в его плечи.

— Ясно... что дело тёмное, — пробормотал он и как будто даже подбросил её, устраивая у себя на коленях поудобнее. — Значит, будем разбираться вместе.

— А может, не надо? — попросила она испуганно, уже понимая, что бесполезно; Платон терпеть не мог не понимать чего-то важного, немедленно начинал выяснять все подробности.

— Ещё как надо, — ответил он. — Ты как себя чувствуешь? Можешь сейчас поговорить со мной?

— Когда угодно, — вздохнула она.

Пусть расспрашивает о чём хочет, лишь бы не уходил никуда. Лишь бы был здесь. Лишь бы просто был.

Платон никогда раньше не брал Марту на колени. На руки ему её случалось поднимать — и в драматичные моменты, как когда её в Крыму похитили, и в счастливые, как на выпускном, когда она сломала каблук, а пропустить вальс было никак нельзя. А вот на колени не сажал, осторожничал, как во всём, что касалось телесной близости. А сейчас и не вспомнил, почему раньше было нельзя.

Марта, конечно, сказала ему, что готова всё обсудить когда угодно, но начать разговор сразу было невозможно. Какое-то время просто сидели обнявшись. Платон ждал, пока Мартуся хоть немного расслабится, перестанет дрожать, задышит ровнее. Осторожно перебирал волосы на её затылке. Наконец она глубоко вздохнула и немного отстранилась.

— Не надо, Тошенька...

— Почему? — безмерно удивился он и тут же признался: — Я соскучился.

Мартуся улыбнулась — тенью своей обычной улыбки. Смотрела странно, жадно, как будто его не два месяца не было, а годы. Потом совсем коротко поцеловала его в губы, так что он и ответить не успел, потёрлась носом о щёку и снова отодвинулась.

— Так хорошо и тепло с тобой, что... я боюсь опять заснуть.

— Что тебе снится, солнышко? — задал он совершенно необходимый вопрос.

Такой боли и тоски в её взгляде он, наверное, никогда не видел. Потом она прикрыла глаза, пряча слёзы, выдохнула с трудом.

— Я не знаю, как это рассказывать...

— Мы опять не встретились? — решил помочь ей он.

Года полтора назад Марта рассказывала ему о тусклом кошмаре, где они разминулись и так и жили — рядом, но параллельно, не зная друг друга. Даже слушать о таком было муторно. Но сейчас она медленно покачала головой и ответила еле слышно:

— Встретились...

Платон подождал продолжения, но его не последовало. Тогда он прислонился лбом к её прохладному и влажному лбу.

— Малыш, так нельзя. Надо рассказать. Я понимаю, что тебе тяжело, что ты чего-то боишься. Но ведь пока не расскажешь, страхи будут только множиться.

— А если это — не просто сон? Если он...

Платон понял, что пытается сказать Марта, и потому опередил её:

— Может, и не просто. Может, это предупреждение, как уже бывало у Риммы Михайловны.

Марта замерла. Снова сжались на его плечах тонкие руки. "Ну же, девочка моя! — подумал он. — Ты же боец..."

— Что там случилось, солнышко? Со мной, с нами?

— Ты ушёл в армию, — ответила Марта каким-то чужим голосом, — и не вернулся...

Вот, значит, как. Никаких сомнений в том, что значит это "не вернулся", у Платона не возникло. Просто даже во сне живым он вернулся бы к ней в любом случае.

— Где и как?

— В Афганистане⁽¹⁾.

После того, как Мартуся сказала самое главное и страшное — для неё страшное, потому что у самого Платона пока не получалось всерьёз испугаться приснившейся смерти — дело пошло быстрее. Она рассказывала — то монотонно и еле слышно, то захлёбываясь от слёз, — а он слушал, осторожно расспрашивал, обнимал, утешал и одновременно пытался хоть как-то осмыслить обрушившийся на него поток информации. Часа через два Марта устала настолько, что задремала буквально на полуслове. Тогда он осторожно уложил её, попросил подежурить в очередной раз заглянувшую в комнату Римму Михайловну, а сам кое-как добрёл до ванной, открыл воду, сунул голову под кран и простоял так минут пять, не меньше.

— Завязывай мокнуть, Тошка, — раздался за плечом голос дяди Володи. — Вода не сильно горячая, колонка не справляется... Полотенце возьми.

— Спасибо, — пробормотал Платон, вытирая волосы.

— Судя по твоему совершенно ошалелому виду, наша партизанка тебе всё-таки что-то рассказала. Коньяка налить?

— Нет. Какой коньяк, дядя Володя?!

— Армянский, другого нет... И не буравь меня взглядом, я и сам так умею. Пойдём на кухню, поговорим.

Усевшись за кухонный стол, Платон привалился спиной к стене. После водных процедур в голове прояснилось. Сальников сел напротив.

— Родителям твоим я позвонил, сказал, что ты у нас пока. Августа завтра, то есть уже сегодня утром зайдёт, вещи тебе принесёт какие-то, а Яков после работы заедет.

— Который час?

— Второй. Самое время разобраться, что происходит. Давай, Платон, колись, что за дрянь Мартусе снится?

— Ей снится, что я ушёл в армию, попал в состав ограниченного контингента советских войск в Афганистане, был тяжело ранен, эвакуирован и умер от ран в военном госпитале в Ашхабаде, — произнёс Платон мрачно. — Снится моё прощальное письмо и последний визит к Римме Михайловне в качестве духа, цинковый гроб и могила на Большеохтинском кладбище, рядом с бабушкой и дедом. Ей снится, что в ночь после похорон у неё начались преждевременные роды и они с сыном попали в больницу на четыре месяца.

Сальников выругался сквозь зубы, потом сказал:

— По крайней мере, теперь понятно, почему она болеет...

— Она болеет потому, что когда она там, в своих снах, то совершенно не помнит про то, что здесь есть другая жизнь, а когда она здесь, с нами, то не в состоянии забыть про то, что видела там.

— Похоже на Риммины видения, только что духов никто из нас не чувствует, — пробормотал Сальников, — а ещё Римма всегда оказывается в другом человеке, а Мартуся, выходит, в самой себе?

— И толком не узнаёт ни себя, ни страну, в которой живёт, — отозвался Платон.

— Это почему ещё? — прищурился Сальников и тут же перебил сам себя: — Так, подожди, Платон. Давай по порядку, как бы это ни было сложно: сначала — события, а потом уже — Мартусины впечатления. Что ещё там происходит?

— Могу сказать, чего не происходит. Мы там так и не успели пожениться.

— Что значит "не успели"?! А пацан тогда откуда?

Платон вполне разделял возмущение дяди Володи.

— За семь месяцев до рождения сына я приезжал в отпуск и мы... наделали глупостей.

На пару минут в кухне воцарилось глубокое молчание.

— А может и не глупостей, — проговорил Сальников отрывисто и хлопнул ладонью по столу. — Может, и слава богу, что наделали, потому что так у девоньки там хоть сын от тебя остался, а у твоих родителей — внук... Чёрт, дичь какая!

— Что? — не понял Платон.

— Да то, что мы говорим о Мартусиных кошмарах так, будто это где-то и когда-то уже случилось.

Он резко поднялся, вынул из буфета бутылку коньяка и две стопки и плеснул в них янтарной жидкости, не спрашивая разрешения. Выпили молча, закусили сушками из стоящей на столе конфетницы.

— Больше всего Марта боится, что что-то из того, что ей снится, ещё может случиться здесь.

— С какой стати? В армию ты уже не пошёл, да и насчёт свадьбы всё давно решено.

— В армию я не пошёл после института, но о годе службы после аспирантуры ещё не принял окончательного решения. А насчёт свадьбы — Марта не может сказать, почему мы там не поженились. Она этого не помнит. Она вообще видит и помнит не всё. С одной стороны, в этих её снах много подробностей и деталей, делающих их пугающе реалистичными, а с другой — в них огромные пробелы. К примеру, она не помнит даты моей смерти или дня рождения сына...

— Ну, на то и сон. Какие даты во сне? Хотя, понимаю, ты пытался зацепиться за что-то, чтобы показать ей, что эти события не могут быть вашим будущим.

— Именно. Да и вообще, я такого будущего не только нам, я его никому не пожелаю. Я же говорю, там страна изменилась до неузнаваемости: милиция не едет, скорая опаздывает, сосульки с карнизов никто не убирает, засилье бандитов и хулиганья, так что ночью на улицу выйти страшно... А ввод ограниченного контингента в Афганистан вылился в изматывающую десятилетнюю войну.

Дядя Володя нахмурился.

— Насчёт Афганистана твой отец примерно этого и опасается. Он тебе ещё не проводил политинформацию по этому поводу?

— Нет, не успел. А что?

— Считает, завязнуть можем, как американцы во Вьетнаме.

Опять замолчали. Платон думал, что об армии теперь придётся забыть, иначе Марту никак не успокоить и не вылечить. Да и не только Марту, потому что теперь все, так или иначе, будут считать её сны предупреждением. Но бегать от войны он считал недостойным.

— Хватит тосковать, Платон Яковлевич! — отрезал дядя Володя. — Потом решишь, где тебе повоевать, если уж в Афганистан нельзя. У вас, Штольманов, это вообще быстро. Рассказывай, что ещё Марте снится? С семьёй что?

Тут он был прав. Это был ещё один важный вопрос, на который пока не просматривалось ответа.

— Мне кажется, там нет моей мамы, — произнёс Платон медленно, а потом, решившись, добавил: — И вас...

При этих его словах Сальников совершенно переменился в лице, даже светлые глаза потемнели от гнева.

— И почему тебе... так кажется? — спросил он глухо.

— Марта видит в основном себя и сына, иногда свою тётю, моего отца... и всё. Там у отца был тяжёлый инфаркт где-то через год после рождения младшего Яши, и Марта с Риммой Михайловной выхаживали его вдвоём.

— Ясно, — Сальников уже совладал с собой, непривычно тяжело поднялся с табуретки и отошёл к окну, прислонился к подоконнику. — Ну, вот что, Платон Яковлевич, думается мне, что с чертовщиной там нам придётся разбираться здесь, благо, здесь мы с тобой очень даже есть. Поэтому прекращаем рвать душу и принимаемся за дело. Сейчас мы занесём для тебя раскладное кресло в Мартусину комнату. Будешь с комфортом караулить, да и спать между сменами.

— Какими сменами? — не понял Платон.

— Восьмичасовыми, как водится. Сейчас наша с Риммой, между прочим, так что тебе можно и нужно покемарить. Прямо у Мартуси в комнате, чтобы в любой момент можно было тебя ей предъявить. Разрешаю даже храпеть, сейчас и это будет кстати, чем явственней твоё присутствие, тем лучше. В шесть мы тебя разбудим, заступишь на дежурство, соседка Клавдия Степановна тебе в помощь, да и Августа придёт, которая тоже есть, как бы кому-то ни хотелось иного.

— Кому хотелось, дядя Володя?

— Да тому, кто ответственен за всю эту альтернативную жуть! — ответил Сальников зло, но Платону показалось, что он чего-то недоговаривает.

— А вы как? Вам же на работу?

— Римма в отпуске за свой счёт, а я завтра отосплюсь, потом отдежурю сутки, а после этого, по договорённости с твоим отцом, возьму отгулов, сколько нужно. У меня их, оказывается, сорок три накопилось, когда и брать, как не сейчас. Ничего, Платон, продержимся.

— До чего, дядя Володя?

Но ответить Сальников не успел, потому что в кухню влетела взволнованная Римма Михайловна.

— Платон, пойдём скорее! Мартуся опять мечется и никак не просыпается...

Платон будил Марту снова и снова, очень помог дяди Володин совет, что звать надо не только и не столько вслух. Разбудив, раз за разом встречал потерянный, полный боли взгляд и держал её в объятьях или на руках, пока она не успокаивалась хоть немного. Он спал урывками прямо у неё в комнате при свете, пока она читала или играла во что-нибудь с Риммой Михайловной или дядей Володей, а большую часть суток бодрствовал вместе с ней или подле неё. Это было похоже на перетягивание каната. С одной стороны, просыпаясь, она стала быстрее успокаиваться, меньше плакала наяву и делилась подробностями из снов куда более отстранённо. С другой стороны, время, которое она могла спать спокойно, медленно, но неуклонно сокращалось. Платон старался не думать о том, сколько может продержаться человек, спящий не больше трёх часов в сутки.

Дядя Володя с Риммой Михайловной ждали помощь, какую-то Нину-шаманку, которую Платон вроде бы видел, но совершенно не помнил, а сам он ждал чуда, от которого зависели здоровье и даже жизнь Мартуси, а значит, и его собственная жизнь.

Нина появилась поздним вечером в пятницу, приехала вместе с братом из аэропорта на такси. Платон как раз выдернул Мартусю из очередного кошмара, дал убедиться, что живой и рядом. Сидели обнявшись. Нина вошла тихо, прикрыла за собой дверь. Миниатюрная женщина, по виду почти девочка, в длинном чудно́м вязаном свитере с пёстрой отделкой, с цветными лентами в чёрной косе до пояса. Присела на корточки у дивана.

— Здравствуйте, мои хорошие, — сказала она замечательно мелодичным голосом. — Устали?

Марта поздоровалась, Платон протянул руку. Нина взяла его руку своими двумя и задержала дольше необходимого, всмотрелась в глаза и вдруг заулыбалась, прямо засияла.

— Надо же, какой ты светлый! Жить тебе и жить...

Платон растерянно пожал плечами, зато приободрилась Мартуся.

— Вы правда можете нам помочь?

— Вы сами можете помочь кому угодно, — усмехнулась Нина, — помочь здесь, а это самое главное. А я могу снова научить тебя спать без страха.

— Как?!

— Сказку расскажу.

— Вы шутите?

— Нет, конечно. Это особенные сказки. Ты устраивайся, лучше всего своему Платону голову на колени клади и закрывай глаза.

Марта неуверенно взглянула на Платона, но послушалась.

— Вы странная, — тихонько призналась она, укутываясь в одеяло, — но я вам верю.

— Хочешь сказать, более странная, чем твоя тётя?

Нина огляделась, ухватила сложенные на стуле диванные подушки и устроила себе на полу у стены что-то вроде трона.

— Да.

— Я тоже не всем сразу при встрече начинаю сказки рассказывать. Но ты права, сильному медиуму с наследственным даром не нужны никакие дополнительные атрибуты для общения с тонким миром; все эти доски, книги, хрустальные шары — баловство, а чаще всего ещё и шарлатанство. Так что неудивительно, что твоя тётя обходится без них. А вот шаману без атрибутов нельзя, чем их больше, тем сильнее связь с природой, откуда он черпает силу.

— То есть у вас есть бубен? — поинтересовался Платон не без иронии, а Марта хихикнула.

— Конечно, есть, — Нина одарила их озорным взглядом. — И волчьи лапки есть, и медвежьи зубы; у меня отец — охотник, это очень облегчает дело. А ещё есть варган⁽²⁾ из северного дерева, это такой музыкальный инструмент, и играю я на нём неплохо, но, конечно, гораздо хуже, чем Владимир Сергеевич на гитаре. Но сегодня нам всё это не понадобится. Я просто буду рассказывать, а ты слушай и засыпай.

— Я боюсь, — вздохнула Марта.

— Не надо. Сегодня ты не увидишь ничего страшного, во сне будет в точности то же, что я расскажу. Полетим с чайками, поплывём с косатками по Охотскому морю, по Пиля-керкху в гости к Морскому Хозяину⁽³⁾. Будем вместе с храбрым Азмуном будить его и просить послать народу нивхов рыбу. Ты же сказала, что ты мне веришь?

— Верю, — отозвалась Марта эхом.

— Это хорошо. Спи...

1) Советский Союз начал ввод войск в Афганистан 25 декабря 1979 года, то есть примерно за два с половиной месяца до описываемых событий.

Вернуться к тексту

2) Варган — музыкальный инструмент в виде свободно колеблющегося в проёме рамки язычка, приводимого в движение пальцем или дёрганием за нитку.

Вернуться к тексту

3) В этот раз Нина рассказывает нивхскую сказку "Храбрый Азмун":

http://www.planetaskazok.ru/nanaiskye/hrabryjazmunnanayskz

Вернуться к тексту

Сюжет Нининой сказки был не слишком оригинальным. Главный герой рос не по дням, а по часам, стрелой мог расколоть орех во рту у белки, отправлялся туда, не знаю куда, чтобы спасти от голода ставшее ему родным племя, общался со зверями и птицами, переплывал море, совершал подвиги и хитрил, будил какого-то местного Нептуна с непроизносимым именем, обучал его игре на каком-то музыкальном инструменте и, наконец, триумфально возвращался домой в сопровождении рыбьих косяков. Но Платон очень быстро понял, что дело совсем не в сюжете. Дело было в странноватых тягучих, напевных интонациях, в завораживающе мелодичном голосе, во внутреннем успокаивающем ритме. Марта заснула почти сразу, сам он продержался, должно быть, минут двадцать.

Проснувшись, вскинулся было, но тут же понял, что всё в порядке. Марта так и спала у него на коленях, дышала в ладонь. Рядом с ней свернулся клубком Штолик. Горел ночник, Нина сидела всё там же у стены, пила что-то из большой чашки. На часах была четверть третьего. Получалось, что они с Мартой преспокойно проспали почти четыре часа. Это было очень хорошо, но странно. Тут же ему померещилось, что комната наполнена звуками: он слышал шум прибоя, а может, ветра в кронах или в тростниковых зарослях на берегу реки, гул мощного водного потока, и как будто птичий гомон, и шорох, и посвист... Платон тряхнул головой и спросил:

— Это что, гипноз?

— Что-то в этом роде, — тихо ответила Нина.

— Зачем?

— Вам всем надо выспаться, а Марте — в первую очередь.

— Что ей снится?

— То же, что и тебе только что.

— Я ничего не помню.

— Очень неплохой вариант, ведь так?

— Пожалуй.

— Не беспокойся, я ничем ей не наврежу. Кроме всего прочего я давала клятву Гиппократа.

— Так вы врач? — обрадовался Платон.

— В том числе. Но разве вам нужен врач?

Платон в смятении провёл ладонью по волосам. Он не знал, кто им нужен, мучительно боялся за Марту, пока не разобрался, можно ли доверять странной пришелице полностью, и не нашёл ничего лучшего, чем продолжить допрос.

— Почему именно эта история? Или истории? Сколько вы их уже рассказали? Что в них особенного, кроме местного колорита?

— Сказки я не выбираю, они приходят сами, но если порассуждать... — Нина задумчиво отпила из чашки. — Во-первых, дальневосточные сказки и легенды со мной с детства, в них больше всего силы и самые яркие образы, способные хотя бы на время затмить что угодно. Во-вторых, когда ты переплываешь море на косатке и возвращаешься домой по радуге, пачкаясь краской, то нетрудно догадаться о том, что ты спишь, а это как раз и есть первый шаг к пробуждению.

— Но в страшных снах Марты нет ничего подобного. Там всё очень просто и... похоже на реальность.

— Как бы ни было похоже, но это не реальность. Там должно быть что-то, ей противоречащее, не совместимое с ней, невозможное, немыслимое... Что-то, от чего у Марты получится оттолкнуться, чтобы разогнать морок изнутри.

Платон задумался. Не было ничего невозможного в том, чтобы уйти в армию и погибнуть. В семье служили все мужчины и все они снова и снова смотрели смерти в лицо. Конечно, умереть совсем молодым было бы обидно и горько, безумно жаль их с Мартой несостоявшейся совместной жизни, непростительно оставить её одну с ребёнком, не защитив даже женитьбой, но... он вполне мог представить себе подобное стечение обстоятельств. Не казалось немыслимым и то, что пришёл попрощаться и смог с того света дотянуться до подонков, всерьёз угрожавших Марте с сыном. Это было ничуть не более немыслимо, чем шаманство или духовидение, участие в жизни семьи духов прабабушки и прадеда, чем чующие мистическое пёс и кот... Что делать, если там и тогда не нашлось никого другого в помощь? Чёрт, именно это "никого" и казалось Платону самым невозможным, противоречащим всему, что он знал и любил!

Дверь приоткрылась, в комнату заглянула Римма Михайловна.

— Спит? — спросила она шёпотом.

Нина с Платоном совершенно синхронно кивнули.

— Тебе тоже отдохнуть не мешало бы, — сказала ей Нина с укоризной.

— Нет, я же днём спала, не устала ещё. Платоша, ты пойди поешь, там готово всё, а то с обеда уже полсуток прошло... А я пока с Мартусей посижу.

Платон и правда был голоден, а Марта спала спокойно и крепко, поэтому он послушался и отправился на кухню, размышляя о том, что "Платошей" у Риммы Михайловны он ещё, кажется, не был и, честно говоря, не думал, что когда-нибудь станет. На кухне за столом неожиданно обнаружился здоровый мужик в тельняшке и с газетой. Платону понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что это и есть Нинин брат, настолько они были непохожи. Мужик явно заметил недоумение на его лице, ухмыльнулся в усы и протянул руку:

— Дюмин, Валерий Анатольевич, можно просто Валера.

— Штольман, Платон Яковлевич, можно просто Платон, — отозвался он, оценив крепость рукопожатия.

— Что там у вас, Платон? Сказки народов Дальнего Востока?

Платон устало кивнул и опустился на табуретку.

— Девушка-то спит твоя?

— Да.

— Ну и хорошо. Ты не изводись так, там не в сказках дело, со снами Нина и правда может помочь. Меня она от кошмаров и подростковых фанаберий излечила, когда ещё разговаривать толком не умела.

— И как это ей удалось?

— Ну, как... — протянул Дюмин; голос у него был глубокий и гулкий, и в тёплом рокоте его баритона Платону вдруг тоже почудилось море. — Она же младше меня намного. Вот будут у тебя с твоей Мартой дети, тогда и увидишь, как они это делают.

— А какой Нина врач? — спросил Платон.

— Хороший, — прозвучало в ответ. — Терапевт, невропатолог, старший судовой врач на плавзаводе "Андрей Захаров".

— Ого, — удивился Платон, — она же такая молодая...

— Она старше, чем кажется, — усмехнулся Дюмин. — Две недели назад тридцать два исполнилось. Девять лет она уже со мной на плавзаводе ходит, не считая двух декретных отпусков... Платон, ты б поел. Там тебе вкусной еды оставлено немеряно. Причём Владимиру Сергеевичу было поручено присмотреть, чтобы ты отнёсся к позднему ужину серьёзно, а не кусочничал, но он купаться пошёл, так что я за него.

— Не беспокойтесь, я поем.

Платон потёр ладонями лицо. Вообще-то, больше всего ему хотелось спать. Вернуться в комнату, лечь рядом с Мартой, взять её за руку и проспать сколько получится. Была надежда, что может получиться до утра. Но и не поесть было нельзя. Под одобрительным взглядом Дюмина он налил себе большую чашку бульона, прихватил из духовки пару сухарей, отрезал щедрый ломоть запеканки и вернулся за стол.

— А как вы с дядей Володей познакомились? — спросил он для поддержания разговора.

— Твой отец с Владимиром Сергеевичем вели дело об убийстве моего единоутробного брата, по которому я проходил свидетелем, — ответил Дюмин. — Сам я с тринадцати лет жил с отцом и его новой семьёй, с матерью был, скажем так, в ссоре и брата тридцать лет не видел, но у следователей оказались длинные руки и чуть больше года назад они выдернули меня из Владивостока для дачи показаний. Нина поехала со мной за компанию, а на обратном пути ошарашила меня сообщением, что женщина капитана Сальникова — медиум. Ну, медиум и медиум, я в таких вопросах с ней не спорю.

— Вы ей не поверили?

— Как тебе сказать, — пожал плечами Дюмин, — я вообще ни во что не верю, пока не увижу и не пощупаю. Вот в Нинино шаманство уже верю, потому что тысячу раз убеждался: если Нина утверждает, что будет шторм, то он будет; барометр может ошибаться, а Нина нет. Если мы приезжаем к родителям, и Нина с порога заявляет бате, который вообще ещё не успел пожаловаться на колотьё в боку, что надо ехать в больницу, потому что пару часов до перитонита, то мамРая стремительно собирает батю, мы едем и его из приёмного покоя больницы после короткого осмотра отправляют прямо в операционную. Если Нине втемяшилось, что двое — пара, то они и будут парой, не сразу, так постепенно. — Дюмин задумчиво улыбнулся. — В общем, если моя сестрёнка говорит: "Я вижу", то это так и есть, как бы оно ни работало. А про медиума... Раз уж Владимир Сергеевич подтверждает, что его жена общается с духами и помогает милиции в расследованиях, то кто я такой, чтобы дальше сомневаться? Но по большому счёту это мне всё равно. Мне важно другое: что в ходе того расследования капитан Сальников с полковником Штольманом спасли близких нам людей, и за это мы им по гроб жизни обязаны. Поэтому когда Нина приходит и сообщает, что звонил Владимир Сергеевич и просил о помощи, то я еду добывать билеты на самолёт. А медиум там или не медиум — какая мне разница?

— Спасибо, — сказал Платон серьёзно; ему такой подход к делам мистическим был очень хорошо понятен.

— Да мне-то за что? — отмахнулся Дюмин. — Я же при Нине что-то вроде батарейки, и только. Вот сейчас просидит она с твоей девушкой ночь, другую, третью, и может так случиться, что сама расклеится. Будет тогда отлёживаться, пить настойку шиповника, есть гранаты и печёнку, а я рядом сяду и стану ей её же сказки рассказывать.

— Римме Михайловне помогает таблетка глюкозы под язык и... дядя Володя, — пробормотал Платон. — Понять бы ещё, как Марте помочь.

— Отоспится твоя Марта и повеселеет, да и всем вам тут, по-моему, не мешало бы отдохнуть как следует, потому что хронический недосып — плохой советчик. А там видно будет...

После этого разговора Платон почти сразу вернулся в комнату. Обменялся парой слов с Риммой Михайловной и лёг на стоящее прямо у дивана раскладное кресло. Спать на нём он с самого начала приспособился наоборот, чтобы подлокотники не заслоняли от него Марту. Так было не слишком удобно, потому что длины кресла для него едва хватало и голова всё норовила свеситься, а подушка — свалиться, но плевать он на это хотел. Едва лёг, нашёл её руку, переплёл их пальцы и практически сразу провалился в сон, даже не разобрав, какую сказку Нина взялась рассказывать на этот раз.

... Это было странное ощущение. Платон знал, что спит и в то же время всё вокруг было очень настоящим. Он встал из-за письменного стола, устало потёр глаза и привычно размял ноющую спину. Захотелось "в люди", но в большой квартире, обычно полной народу, было непривычно тихо. Он знал, что Марта убежала в магазин, вспомнив о чём-то в последний момент, но где же остальные? В коридоре пахло жареной картошкой и хвоей, потому что к стене была прислонена перетянутая шнуром ёлка, а ещё здесь стояли лыжи, взрослые и детские, и санки, и он точно помнил, что обещал кому-то выправить погнувшиеся полозья. Но кому? На вешалке висело только его собственное зимнее пальто, а на тумбе под ним лежала маленькая девчоночья шубка, при одном взгляде на которую потеплело в груди. Он заглянул в комнату, именовавшуюся в семье "девичьей", но никого там не обнаружил. Тогда пошёл дальше, открывая одну дверь за другой.

Девочка и кот обнаружились в большой комнате — на подоконнике за гардиной. Для кота, каким бы монументальным он не был, места на подоконнике было достаточно, а для четырёхлетней девочки — не очень. И вообще, она даже не сидела, а как-то опасно стояла на коленках, уперевшись в стекло чуть ли не носом. Он оказался у подоконника очень быстро и тихо, чтобы не напугать. Но его появление было, конечно, сразу замечено. Кот пару раз дёрнул хвостом, девочка сказала:

— Привет! Ты уже наработался?

Это прозвучало, как "пьивет" и "налаботался". Анна Платоновна месяц назад побывала у логопеда и с его помощью наконец победила букву "р". Она даже целый день с серьёзным видом ходила по квартире, сосредоточенно болтая во рту специальной палочкой и выразительно рыча. Но и после этого она время от времени забывала о своей победе и выдавала такие вот "пьиветы" из прошлого.

— И наработался, и проголодался, и соскучился, — ответил он, обнимая дочку вместе с гардиной. — Ты чего тут, Светлячок?

Это прозвище, придуманное с год назад дядей Володей, с которым у Анны Платоновны была огромная и совершенно обоюдная любовь, прижилось мгновенно и вытеснило всех "птичек-рыбок-заек", потому что просто идеально подходило.

— Тренируюсь... — ответила малышка с гордостью. — Хочешь почитать?

— Анюточка, р-р-р, — напомнил он, потому что у неё опять получилось "тьениююсь", одновременно пытаясь понять, что именно и где он должен прочитать.

— Смотр-р-ри, — помогла ему Аня, постучав пальчиком по стеклу.

Осторожно отодвинув гардину, он обомлел. Буквы Аня выучила уже год назад, тогда же начала читать — сперва по слогам, а в последнее время довольно бегло. Но письмо они с Мартой и Риммой Михайловной взялись осваивать, как ему казалось, всего лишь пару недель назад. Тем не менее, сейчас всё заиндевевшее окно было покрыто надписями. Прямо по центру ему бросилась в глаза надпись: "Папа + Матуся", да, Мартуся была без пресловутого "р", ну и ладно. Ещё здесь были два Яши, один большими буквами, другой — маленькими, "Ася", "дед Вова", "Римочка" с одной "м", "Адя" вместо "Ада", совершенно правильный "Штолик", "Маша", "Шука", в котором Платон с трудом опознал Шурку, "Лиза" и все остальные.

— Светлячок, — пробормотал он в полном изумлении, — сколько ты уже тут тренируешься?!

— Не знаю, — ответила дочка задумчиво. — Давно залезла, как мама ушла.

Платон постарался сейчас не думать о том, что могло случиться, пока Аня священнодействовала на подоконнике без присмотра. Она, конечно, была на удивление спокойным и благоразумным ребёнком и сравниться с очень активным Яшкой, а тем более с Адой, в раннем детстве носившей выразительное прозвище "Чертёнок", не могла. Но у него всё равно не получалось себе представить, чтобы Марта оставила дочь на попечение Штолика. А на кого тогда? Неужели на него самого? Но он был совершенно уверен, что уходя она ни слова ему не сказала.

— Папа, — отвлекла его от суматошных мыслей Анюточка, — а напиши тоже что-нибудь...

— Светлячок, — сказал он, привлекая её к себе и прижимаясь щекой к растрёпанным светлым кудрям, — да ты же всё самое главное уже написала, радость моя. Куда же мне ещё?

— Ну, па-апа, ты же умный, — сделала ему комплимент Анюточка, — вот и придумай что-нибудь.

В этот момент раздался раскатистый и задорный звонок в дверь...

Платон проснулся от ощущения пустоты в ладони, где всю ночь была рука Мартуси. Но испугаться не успел, просто почувствовал, что она рядом, ещё до того, как открыл глаза. Был уже белый день, Марта сидела на самом краю дивана, совсем рядом, держала в руке кончик косы и, судя по немного виноватому и лукавому виду, только что собиралась пощекотать его этим самым кончиком.

— Привет, — сказал он хрипло. — Ты как?

— Хорошо, — улыбнулась она и, заметив, видимо, какое-то сомнение в его взгляде, повторила: — Правда, Тоша, на удивление хорошо. Я выспалась, сама проснулась уже час назад, и бедную уставшую Нину отпустила спать. А ты — соня...

— Храпел?

— Не-ет. Улыбался мечтательно, я даже позавидовала. Вот что тебе снилось?

— Сначала скажи, что снилось тебе, — ответил он, потому что её сны были всё-таки важнее.

— Мне снилось море, Нина говорит, что Охотское, и Амурский лиман. И как рыба косяками идёт, так плотно идёт, что вода пенится. Как чайки ликуют и нерпа охотится. Вот ты знаешь, как выглядит нерпа?

— Не очень.

— А я теперь знаю. Там так красиво! Мы же можем туда когда-нибудь поехать?

— Мы можем поехать, куда ты захочешь, только выздоравливай поскорей, — сказал Платон и сел.

— Я постараюсь, — сказала Марта немного неуверенно, а потом тряхнула головой и добавила: — Всё, теперь твоя очередь. Что ты видел во сне, что так улыбался?

— Я не всё помню, но... Там Аня была, Анна Платоновна. Ну вспомни, Римма Михайловна же говорила нам, что у нас будет двое детей, рыжий мальчишка и девочка. Так вот, её, получается, будут Анечкой звать, наверное, в честь Анны Викторовны, и она совсем светленькая будет, может, в мою маму. И вообще, Мартуся, там совершенно точно были все — не только я, но и моя мама, и дядя Володя, все-все...

— Ты теперь тоже видишь вещие сны? — спросила Марта медленно.

— Да начнёшь тут с вами! — выдохнул Платон и взял её руки в свои. — В том-то и дело, солнышко, что эти твои ужасные сны — не вещие. Не знаю, откуда они взялись, но они не о будущем. Может, такое могло бы случится, если бы мы что-то сделали неправильно, но мы уже не сделали, уже всё по-другому.

— Почему ты так уверен? — сглотнула Марта.

— Пока не знаю, почему, но уверен. И мне обязательно нужно убедить тебя. Я ещё не придумал, как это сделать, но... Могу украсть тебя и увезти на Украину.

— Зачем? — спросила ошеломлённо Марта.

— Да просто на Украине мы сможем пожениться сразу, потому что там девушкам разрешено с семнадцати! Не смотри на меня так, я понимаю, что это очень странная идея... Марта, тебе очень-очень нужно перестать бояться. Нина говорит, что это морок, который ты должна разорвать изнутри. Что как бы он ни был похож на настоящую жизнь, в нём есть что-то такое, чего никак не могло случиться с нами со всеми. Вот не могло и всё! Что-то несовместимое с тем, что уже есть. Если ты догадаешься, что это, то поймёшь, что спишь и сможешь проснуться. Ты понимаешь?

— К-кажется, да... — ответила она, но тут Платону показалось, что она не слишком внимательно его слушает, смотрит куда-то в себя.

— Марта-а, — настойчиво позвал он.

— Тоша-а, — отозвалась она, как передразнила, точь-в-точь, — а ведь он там не рыжий...

— Наш Яшка? В этих твоих снах?

— Да. Странно, но я почему-то поняла это только сейчас. Он там тёмно-русый, как и ты.

Платон увидел, как меняется выражение её глаз, понял, что страх сейчас её снова затянет, обхватил за плечи и встяхнул.

— Вот видишь! Это, конечно, ещё не доказательство, но это... сны против снов, понимаешь? И ты можешь — должна! — сама решить, во что ты хочешь и будешь верить.

— Ты вяжешь во сне?

Римма взяла спицы специально, чтобы не задремать, дожидаясь Володю, но это не помогло, глаза слипались. Тогда она решила, что прикроет их буквально пару минут, но, судя по всему, времени прошло больше, раз она пропустила появление Нины.

— Куда только Владимир Сергеевич смотрит?

— Мужчины решили снег во дворе почистить, а то его много навалило за ночь, — немного невпопад ответила Римма, пряча зевок в ладонь.

— Каждый борется со сном, как может, — понимающе кивнула Нина. — Иди ложись. Марта проснулась, так что ваша смена точно закончилась.

Римма не собиралась ни спорить, ни ложиться без Володи, ни объяснять, что три часа сна рядом с мужем с лёгкостью заменят ей восемь часов без него.

— Сама проснулась?

— Сама, — Нина улыбнулась. — Сейчас полюбуется немного на своего Платона и разбудит его.

— Да, там есть на что полюбоваться.

— Они вообще очень красивая пара, и я сейчас не о внешности. Сколько они вместе?

— Давно. Так давно, что сначала даже беспокойно было. Но сейчас уже...

Римма много чего могла бы сказать о Платоне или даже ему самому, но на утренний пафос просто не было сил.

— Сейчас он уже "Платоша"? — подсказала ей Нина.

— И даже более того. Скажи, Мартусины сны — что это? Откуда? Зачем? Я сначала испугалась, что это предупреждение, чтобы мы срочно что-то предприняли, но в предупреждение человека не запирают, как в тюрьму, не доводят его до полного изнеможения и потери ориентации! Это больше похоже на...

— На что?

Нина смотрела заинтересованно и остро.

— Было у нас как-то столкновение со зловредным духом, — продолжила Римма. — Он тоже мне много всякого показал — не о будущем, о прошлом, но так страшно, ярко и подробно, что я чуть там и не осталась, Володя каким-то чудом выдернул. Вот только рядом с Мартусей я никаких духов не чувствую...

— Я тоже не чувствую, но это ещё не значит, что их нет.

— То есть как?

— Если дух многократно тебя сильнее, то ты ощутишь его присутствие, только если он сам того пожелает. В противном случае будешь вроде бы без причины беспокоиться, тосковать или, наоборот, радоваться. С опытом уже по этим ощущениям можно прийти к выводу о присутствии кого-то могущественного. Если догадаться, кого именно, и позвать, то могут снизойти... или просто продолжат наблюдать.

— За чем наблюдать? — вдруг разозлилась Римма. — За тем, как мы тут корчимся?

— За тем, как справляемся, — сказала спокойно Нина. — То, что происходит с Мартой, напоминает "шаманскую болезнь"⁽¹⁾. Это что-то вроде инициации, когда духи принуждают человека, чем-то привлекшего их внимание и имеющего соответствующие способности, стать шаманом. И это очень часто происходит в муках, я даже не стану пересказывать тебе наши легенды, чтобы не пугать.

— Принуждение к дару?

— Именно так. Тех, у кого дар в крови, в несколько раз больше, чем тех, кто им овладел, смог его применить. В прежние времена вторые находили, посвящали и обучали первых, часто прямо в роду, передавая знания и умения из поколения в поколение. Теперь этого почти не осталось.

— А кто посвящал тебя? — решилась спросить Римма.

— Если я отвечу, тебе придётся ответить тоже, — тихо вздохнула Нина.

— Я готова.

— Хорошо. Моя мать из рода сильных удэгейских шаманов, дед был одним из них, но ещё человеком жестоким и властным, не понимавшим, что время изменилось. Сразу после войны он хотел отдать мою мать в другой удэгейский род за калым, как встарь. У него было два сына, оба вернулись с фронта, дочь была не нужна, нужны средства. Маме было тогда шестнадцать лет. Она не дала сделать с собой такого, сбежала. Чуть не замёрзла в лесу, чуть не умерла с голоду, три года проработала на лесозаготовках, потом встретила моего отца — своё спасение и счастье. Из рода её за неповиновение исторгли, будто и не было. А потом одного из её братьев застрелили сбежавшие из колонии заключённые, а другой не смог принять дар, спился и умер. Когда мама об этом узнала, то поехала к отцу вместе со мной, чтобы помириться, но нас по его приказу даже в деревню не пустили. А потом дед умер и... пришёл ко мне. — Римма невольно ахнула. — Мне было тогда одиннадцать лет. Если бы не Валера, я бы этого не пережила. А так... научилась — и тому, чему дед хотел меня научить, и тому, чему не хотел. — Какое-то время Нина молчала, глядя в сторону. — Это всё. Теперь ты.

Римма чуть нахмурилась, собираясь с мыслями:

— Моя мать, насколько я могу судить, ничего о своём даре не знала, но о гибели отца ей стало известно за два месяца до прихода похоронки. Я сама почувствовала сначала смерть матери от сердечного приступа, а потом и гибель моего старшего брата и его жены в авиакатастрофе прямо в тот момент, когда это случилось. Мартуся — их ребёнок — осталась на моём попечении и тяжело заболела. Мы оказались в отчаянной ситуации, и тогда со мной заговорил брат, стал помогать советами. Я шесть лет и не понимала, с кем говорю, списывала на альтер эго. Летом семьдесят восьмого года мы вместе с Платоном собрались в Харьков, на место крушения самолёта, а потом в отпуск в Крым⁽²⁾. Мы тогда были знакомы с ним где-то год. По дороге в поезде я встретилась с Володей, а буквально несколько часов спустя рассказала детям подробно о своём видении в день крушения самолёта и вообще обо всех событиях того периода. Кроме Марты с Платоном при этом был ещё один человек, женщина. Имени я называть не буду. Я совершенно разбередила себя этим рассказом и в растрёпанных чувствах предложила ей задавать вопросы, и она стала задавать — странные. А потом пришла моя очередь спрашивать. В числе прочего, она впервые сказала мне, что я медиум. Честно говоря, я ей не поверила, но пару недель спустя в Крыму ко мне в течение нескольких дней пришли три видения — невероятно ярких, чётких, живых. Я в первый раз оказалась в другом человеке. Испугалась, что схожу с ума. И тогда Платон буквально спас меня, рассказав о своей прабабушке-духовидице...

— Значит у него тоже дар в крови?! — Нина восхищённо вздохнула. — Надо же! Мне показалось, но латентный дар едва заметен, и я решила, что это было бы слишком невероятным совпадением.

— Это важно?

— Конечно. Из таких, как он, получаются просто идеальные Хранители, им и делать особо ничего не надо, они защищают одним своим присутствием. Ну, я такое слышала, хотя сама до сих пор ни с чем подобным не сталкивалась.

— Штольманы очень много именно делают, — сказала убеждённо Римма, — и мистика тут совершенно ни при чём... Нина, ты извини, это всё действительно необыкновенно интересно и важно, но давай всё-таки вернёмся к Мартусиным кошмарам.

— Так мы уже почти вернулись. Всё ведь началось в отсутствие Платона с приступа эпилепсии у ребёнка?

— Да.

— Марта хорошо относилась к той девочке?

— Она обожает всех девчонок из своего кружка, может часами о них рассказывать. Из-за них она окончательно решила поступать в педагогический.

— Значит, всё правильно. Смотри: приступ у девочки случился первый и совершенно неожиданный, выглядело это ужасно, Мартуся наверняка испугалась и очень захотела помочь.

— Она и помогла.

— Владимир Сергеевич говорил, что она очень толково действовала, но я сейчас не об этом. Если я правильно понимаю, она либо влила девочке свою силу, либо в аффективном состоянии неумело зачерпнула её из источника, обычно ей недоступного...

— И надорвалась? — догадалась Римма.

— Во всяком случае, очень себя ослабила, сделала уязвимой. Будь её хранитель поблизости, она без особого труда восстановилась бы в достаточно короткие сроки, но он был далеко. Поэтому морок застал её врасплох...

— Но откуда он вообще взялся? Такой подробный и... реалистичный? Мне больно слушать эти подробности даже в пересказе Володи или Платона, а каково Мартусе снова и снова это проживать?

— "Шаманская болезнь" почти всегда сопровождается кошмарами или даже галлюцинациями. Пугают, как могут, испытывают страхом. А для современного человека смерть самых близких куда страшнее, чем Мать-Хищная-Птица с железным клювом, клюющая тело и уносящая душу в Нижний мир. Это ещё хорошо, что вы вовремя Мартусю из больницы забрали, до того, как какой-нибудь ретивый эскулап поставил ей диагноз "эпилептоидный синдром" или "шизофрения"...

— То есть ты считаешь, что какой-то дух, чьё внимание Мартуся привлекла своими действиями, достаточно могущественный, чтобы ни ты, ни я не чувствовали его присутствия, уже месяц истязает мою девочку видениями о жизни без Платона, испытывая её? Но зачем? Каков смысл? Мотив? Володя с Яковом Платоновичем терпеть не могут версий без мотива.

— Дух деда твердил мне, что смысл "шаманской болезни" — смерть обычного человека и рождение шамана, но я не позволила дару изменить себя до неузнаваемости, ты не позволила и Мартуся не позволит. Кроме проверки на прочность и готовность принять тяжёлый дар, в качестве мотива я могу предположить ещё предупреждение или наказание... Причём испытывать, предупреждать или наказывать могут как саму Марту, так и всех вас, передавая послание через самое слабое на сегодняшний день звено. А ещё мотив может оказаться непостижимым с нашей точки зрения, иногда они просто делают что-то, потому что могут или из любопытства. — Римма посмотрела на свою собеседницу с ужасом, непроизвольно вцепившись в край стола. — Да не пугайся ты так! Тебе вообще надо меньше волноваться и больше думать о ребёнке, тем более что мотив сейчас вообще не главное. Главное понять, как разогнать морок.

— И как это сделать? — выговорила Римма хрипло.

— Понимаешь, наваждение или морок можно создать с нуля для какой-то цели, а можно использовать то, что уже есть.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что видит Марта, похоже на обрывки её — и вашей — неслучившейся судьбы.

— Неслучившейся?

— Да. В жизни почти каждого человека есть несколько поворотных моментов, когда сделанный им или его близкими выбор определяет, по какому из двух наиболее вероятных путей пойдёт его дальнейшая жизнь. Например, если бы моя мама в своё время не приняла Валеру как родного, мы бы здесь сейчас с тобой не сидели. Человеку не зря дана свобода воли, а сильному человеку — бо́льшая свобода.

— Ты поэтому сказала нам год назад в детдоме, чтобы мы никого не слушали и сами решали, как нам жить?

— Конечно. У таких, как вы, всегда есть больше одного варианта. Я тогда увидела вас там, в зале, когда Владимир Сергеевич пел для тебя. Это было очень красиво, редкое зрелище. Особенный момент, когда вы оба раскрылись, так что я узнала о вас больше, чем могла бы в любых других обстоятельствах, и решила помочь и предупредить. Правда, потом, уже сказав про "не судьбу", я поняла, что Владимир Сергеевич ничего о ней не слышал, только ты. Тебе ведь это сказала та самая женщина в поезде? Оракул?

— Да, всё так и было.

— Ты молодец, что ей не поверила. И молодец, что не рассердилась на меня за то, что я, получается, выдала твой секрет.

— Не за что было сердиться. Это вышло к лучшему — честнее, в такой момент, когда мы с Володей просто не могли поссориться, а позже сказанное тобой очень нам пригодилось, но... давай сейчас не об этом. Ты хотела объяснить про "обрывки неслучившегося".

— Да, я помню. Так вот, в момент принятия человеком важного, основополагающего решения одна из существующих вероятностей становится действительностью, а другая — ещё какое-то время витает где-то поблизости, постепенно теряя краски и очертания, пока рано или поздно не рассеивается полностью. Но до того, как это произойдёт, она может ещё не раз и не два соприкоснуться с реальностью, вызывая у людей смутные страхи, ощущение ложной памяти и, наконец, сны о неслучившемся, возможно, тягостные, но не опасные. Опасно станет, если из ткани этой вероятности сплести морок, влить в него силу и опутать им человека намеренно.

— И ты думаешь, что с Мартусей кто-то сделал именно это?

— Похоже на то.

— И как быть?

— Во-первых надо дать Марте — да и вам всем — выспаться, прийти в себя, набраться сил, потому что без её активного участия решить проблему не получится. Во-вторых, нужно убедить её, что то, что она видит — именно морок, этого уже никогда не будет, развилка пройдена. Тут я вряд ли смогу помочь, это ваша задача. Зато я постараюсь — это в-третьих — научить её осознавать себя во сне. Это необходимо, потому что ей, вполне возможно, придётся целенаправленно изучать морок изнутри.

— Доказательства того, что морок — всего лишь морок, придётся искать в нём самом?

— Да. А когда неопровержимые доказательства будут найдены, наваждению так или иначе придёт конец.

— Так или иначе?

— Более точного ответа у меня для тебя нет, пока, во всяком случае. И вообще, пора заканчивать с этой лекцией о мистическом. Ты совершенно не думаешь о себе и ребёнке, сидишь тут, серая от усталости и беспокойства, вместо того чтобы идти спать. Если Владимир Сергеевич не вернётся в ближайшие пять минут, я расскажу тебе сказку, хочешь ты того или нет.

— Какую сказку? — возмутилась Римма и вдруг замолчала. — П-подожди... О каком ребёнке ты говоришь?

Нина удивлённо моргнула и растерянно уставилась на неё.

— Ты что, не знаешь? — спросила она через некоторое время. — Правда? А... как такое может быть?

— Да что?!

Нина вдруг заулыбалась — немного нервно, но в тоже время радостно.

— Римма, ты, вообще-то, беременна. Месяца два — два с половиной уже. Девочкой. И я ума не приложу, как ты умудрилась этого не заметить. Понятно, что болезнь Мартуси сильно выбила тебя из колеи, но носители дара часто видят своих детей ещё даже до момента их зачатия, а уж после — тем более...

Римма выпрямилась, не веря своим ушам.

— Этого не может быть, — сказала она тихо.

— Почему не может? — искренне удивилась Нина. — От таких союзов, как ваш, не только могут, но и должны рождаться дети. И вообще, у тебя же сейчас не только мистические, у тебя уже самые что ни на есть реальные симптомы должны быть. По утрам не мутит? На солёное не тянет? Не смотри на меня так, я не ошибаюсь, всё точно.

Но Римма больше на неё не смотрела, не могла, и вовсе не потому, что вместе с дурнотой, действительно мучавшей её по утрам который день, опять нахлынула притихшая за полгода тоска, так что глубоко вздохнуть не получалась. Она смотрела поверх Нининой головы на вошедших пару минут назад в квартиру мужчин, на Володю, только что пересмеивающегося с Валерием Анатольевичем, а потом уловившего что-то из их с Ниной разговора и шагнувшего к двери в кухню.

— Этого не может быть, — повторила она, вставая навстречу мужу. — Ты же сама говорила про выбор и развилку. Мы выбрали друг друга и поэтому ребёнка у нас — то есть у меня — уже не будет. "Не тот мужчина — пустое чрево..."

— Да кто это вам сказал?! — возмутилась Нина и тоже вскочила.

— Чёртовы духи... — произнёс Володя с ненавистью у неё за спиной.

Нина так резко обернулась к нему, что коса пролетела кругом, мелькнули пёстрые ленты — туда, потом назад. Снова вгляделась в Римму, пристально, будто рентгеном просвечивала, повела руками вверх и вниз, качнулась на носках.

— Ну, вот что, — сказала она наконец. — Не знаю, кто, что и зачем вам наплёл, но у вас будет девочка. Я не оракул, но такое вижу. И выносишь, и родишь благополучно. Адой назовёте, красиво — Ада Владимировна...

— Барометр может ошибаться, а Нина — нет, — неожиданно и непонятно сказал Валера, но именно в этот момент Римма поверила.

Голова безбожно закружилась, в глазах поплыло, но падать было совсем не страшно. Просто она знала, что поймают.

1) Немного о "шаманской болезни" можно прочитать здесь:

https://synaps-center.ru/tpost/dlya1025d1-shamanskaya-bolezn-mezhdu-psihicheskim-r

Вернуться к тексту

2) Подробнее о событиях лета 1978 года можно прочитать в макси-повестях "Те же и Платон: Поезд" и "Те же и Платон: Крым".

Вернуться к тексту

— Со мной всё в порядке, — сказала Римма, кажется, уже в третий или четвёртый раз. — Правда...

— Конечно, в порядке, — согласился Володя. — У нас же обмороки в порядке вещей.

Голос его звучал ровно, но изменившийся тембр выдавал очень много разных эмоций. Муж сидел у Риммы в ногах, обхватив её за щиколотки. Это было не очень прилично, поскольку в спальне они были не одни, но очень приятно.

— Давление в норме, пульс тоже... — Нина убрала в футляр тонометр и стетоскоп. — Обмороки при беременности не редкость. Но тебе явно нужно больше отдыхать.

— Я постараюсь, — ответила Римма.

— Мы постараемся, — эхом отозвался Володя.

Нина оглянулась на него с пониманием, ласково похлопала Римму по руке и поднялась.

Они начали движение друг к другу ещё до того, как за Ниной закрылась дверь. Римма села, Володя пододвинулся к ней, скользнув тёплой ладонью от щиколотки до колена и выше. Остановились они на расстоянии дыханья друг от друга. Римма встретила горячий, растревоженный взгляд мужа — море нежности, чуть-чуть иронии и какая-то толика горечи на самом дне — почему?

— Хороши мы с тобой, ничего не скажешь: не заметили — оба, медиум и сыщик. И смех, и грех...

Он осторожно обнял её ладонями: одна бережно легла на живот, другая — на поясницу. И там, в пространстве между его руками Римма в первый раз почувствовала что-то... Она прерывисто вздохнула, почти всхипнула и прислонилась лбом к его плечу.

— А ещё я виноват — не понял, что ты всё-таки поверила в эту мерзость, — Теперь его голос зазвучал глухо и горько. — Ну как же так, лапушка?

— Ни в чём ты не виноват. Да и не поверила я до конца, я просто... решила не ждать.

То решение было болезненным, но несложным. Несколько месяцев после свадьбы Римма очень хотела ребёнка, заглядывалась на мам с колясками на улице, едва удерживалась, чтобы не связать что-нибудь миниатюрное. А потом в начале лета задремавшая на кухне соседка Клавдия Степановна вдруг посмотрела на неё пустыми глазами и совершенно чужим голосом сказала про "пустое чрево". Это было больно, как удар кнутом. В течение недели духи говорили с ней несколько раз — устами разных людей. Кроме кнута там был ещё и пряник — ей обещали другого, якобы предназначенного мужчину, с которым будет и потомство, и усиление дара, какая-то невероятная власть над людьми... То, чем соблазняли, казалось абсурдным и отталкивающим — до дурноты. Выбор был прост и очевиден: ей нужен был Володя и их общая "не судьба", и если платой за это оказывалось бесплодие, значит, так тому и быть. В конце концов, у него уже была дочь и внуки, а у неё — Мартуся, это больше, чем даётся многим.

Володя ту неделю провёл в командировке, ловил банду в карельских посёлках, так что с ним почти не было связи. Поначалу Римма вообще не хотела ничего рассказывать ему об этих визитах духов, но однажды среди ночи проснулась от нарастающего беспокойства за мужа и ужасной мысли о том, что принятое ею решение может стоить Володе жизни: его отберут, чтобы выбора у неё просто не осталось. Потом она летела к Штольманам, кричала в чёрное небо: "Только попробуйте!", тряслась с Платоном и Яковом в машине двенадцать часов по шоссе и просёлкам. Они успели тогда вовремя, всё обошлось, и Римма обрабатывала Володины синяки и ссадины, глотая слёзы, лежала рядом ночью, слушая его усталое ровное дыхание, и в ответ на его слова: "Давай, рассказывай уже, лапушка, что тебя мучает" не смогла промолчать⁽¹⁾.

— Решила не ждать? — Он шумно и досадливо выдохнул. — Вот привык я к тому, что ты у меня умнейшая женщина, а тут...

— Дурёха?

Вместо ответа он привлёк её к себе теснее.

— Скажи... — попросила Римма.

— Что?

— "Я тебе говорил!"

Володя тогда твердил ей, что "чёртовы духи" врут, проверяют их на вшивость и даже "берут на понт". Что если у них нет власти развести двух людей иначе, чем путём гнусных угроз и фантастических посулов, то и повлиять на то, кому в какой семье родиться, они не смогут. А тому, у кого есть для подобного и власть, и сила, незачем опускаться до шантажа.

— Лучше я скажу, что никогда ещё не был так рад оказаться правым. Да что там рад — просто счастлив!

Римма высвободилась, чтобы посмотреть Володе в глаза, а потом поцеловала его — первой. Провела ладонями по покрытым непривычно густой щетиной щекам.

— Ты совсем зарос, целый ёж.

— Так забыл, когда последний раз держал в руках бритву.

На самом деле, его щетина отросла так, что даже перестала колоться — непривычное чувственное ощущение. Римма знала, что Володе было не до бритья, потому что из-за болезни Мартуси он не находил себе места точно так же, как и она сама. За это его отношение к Марте — ничуть не вымученное, живое, почти отцовское — она любила его ещё больше, хотя в такие минуты, как сейчас, казалось, что больше невозможно.

— Пожалуй, сейчас самое время пойти навести красоту, — произнёс он.

Римма рассмеялась и поцеловала опять, наслаждаясь его вкусом, глубоким будоражащим звучанием любимого голоса, растекающимся по коже жаром и откуда-то взявшимся ощущением триумфа. Это было их любимой шуткой с той самой первой незабываемой ночи на двоих, когда он внезапно отправился бриться, испугавшись её исколоть. С тех пор они оба, конечно же, стали гораздо смелее.

— Римчик, тебе бы отдохнуть...

— Так мы и отдохнём — вместе.

— Обязательно, только сначала запрёмся, поспим, а потом уже... Э-эм, а нам вообще можно сейчас?

— Конечно можно, если хочется.

— И врача спросить не надо?

— Можешь пойти, Нину спросить, — прыснула Римма.

— Да уж, таких вопросов я ещё Нине не задавал.

— ... В армию я мог бы уйти или до аспиратуры, или после, а ведь это целых три года разницы. За эти три года мы бы наверняка поженились, поэтому гораздо вероятнее вариант "до". Но если я ушёл "до", то есть сразу после института, в семьдесят восьмом году, то приехать к тебе в отпуск я должен был бы в августе семьдесят девятого, а погибнуть — ранней весной восьмидесятого. Это значит, солнышко, что сейчас меня бы уже не было, зато, наверное, был бы наш Яшка.

— Ты есть, — сказала Мартуся так, что у Платона всё внутри перевернулось.

Она прилегла на край дивана, лицом к лицу с ним. Надо было идти завтракать, но они совершенно увлеклись разговором.

— Ну конечно, я есть, о чём и речь. Если я есть здесь и одновременно меня нет там, то ты точно видишь картины не из нашей с тобой жизни. Нужно просто найти какую-нибудь временну́ю зацепку, чтобы в этом убедиться.

— Но я не помню никаких дат. Это так странно...

— Мне это тоже сначала показалось очень подозрительным, но потом я подумал, что с цифрами в снах вообще беда. Мне иногда снится, что я задачки решаю по теоретической механике или сопромату. Причём интересная идея очень даже может прийти во сне, но вот записанное там на листке красивое решение при пробуждении оказывается чистой абракадаброй, бессмысленным набором знаков и цифр. Ещё там часы врут, все разное время показывают... Поэтому я боюсь, что тебе будет недостаточно просто посмотреть на календарь или, к примеру, на Яшкино свидетельство о рождении. Но это не значит, что даты краеугольных событий не получится восстановить. Можно попытаться привязать происходившее там с нами к каким-то другим событиям в жизни семьи или даже страны, даты которых нам здесь прекрасно известны.

— Например, к нашей поездке в Крым или... Олимпиаде?

— Умница.

Марта улыбнулась и тут же опять нахмурилась. Но это было не страшно, сегодня она в любом случае была больше похожа на себя, чем когда-либо с момента возвращения Платона из Саяногорска.

— Знаешь, что ещё очень странно? — спросила она немного погодя. — То, что там всё настолько больно.

— Понимаю...

— Нет, не понимаешь. Ударение должно быть не на "больно", а на "всё". — Марта закусила губу. — Так просто не бывает! Ведь даже о том периоде, когда погибли мои родители и мы с Риммочкой остались одни, я помню не только тяжёлое и горькое. Конечно, мне тогда было всего девять лет, а детям свойственно забывать плохое, но всё равно... — Она упрямо мотнула головой. — Ведь там, во сне, у меня есть Яшка, он замечательный — настоящий Штольман. Он же был маленьким, потом рос...

— А дети — это всегда радость, — кивнул понимающе Платон.

— Конечно. Почему же я ничего про это не вижу и не помню? Почему я вижу близких — Риммочку и Якова Платоновича — только в самые горькие или трагические моменты? Как будто кто-то нарочно показывает мне ту жизнь, обрезав всё, что могло бы меня как-то утешить.

Платон потянулся обнять Мартусю. Надо было перебираться к ней и завязывать с дурацким креслом.

— Всё верно, — сказал он хрипло. — То, что ты описываешь, и есть морок.

— "Морок" — это ведь то же, что и "мрак"?

— Почти...

— И его получится разогнать?

— Непременно. "Ночь пройдёт, наступит утро ясное..." Помнишь?

— Конечно, помню. "Знаю, счастье нас с тобой ждёт".

— "Ночь пройдёт, пройдёт пора ненастная".

— "Солнце взойдёт..." Тоша, ты совершенно не умеешь петь.

— Увы.

— Тебе надо взять несколько уроков у дяди Володи.

— Боюсь, это не поможет.

— Вот и я боюсь. А ещё тебе надо наконец сходить к себе домой.

— Я тебе надоел?

— Ну что за глупости! Ты не можешь мне надоесть, ты — моя жизнь... — Это было сказано убеждённо и просто, как нечто само собой разумеющееся. — Просто ты уже целую неделю носишься со мной, как наседка с яйцом.

— Марта-а... Честно говоря, сравнение с драконом и сокровищем мне нравилось больше.

— Хорошо, тогда сокровище напоминает дракону, что драконья мама за эту неделю видела сына всего два раза по полчаса, когда сама приходила, а ведь дракон и до этого два с половиной месяца... над Енисеем парил. А сегодня ещё и суббота, так что глава драконьего семейства тоже может быть дома. Сходи к родителям, Тоша.

Мартуся всё-таки отправила Платона на несколько часов к родителям. Сегодня это было можно. Сегодня вообще был хороший день, легко дышалось, в голове просветлело, так что получалось рассуждать, а не плакать и бояться. Все в квартире спали, "сонное царство", только соседка Клавдия Степановна делала свою гимнастику — из её комнаты доносились звуки радио и характерные "ухи" и "ахи"⁽²⁾. За окном опять навалило снега, оплывал под солнцем наскоро сооружённый соседскими мальчишками снеговик, но из распахнутой форточки почему-то отчётливо пахло весной. Марта покормила Штолика и Гиту, а потом и сама уселась на кухне с большой чашкой волшебно пахнущего Риммочкиного чая и куском запеканки.

За едой она размечталась о Платоне, который перед уходом дал ей два десятка наставлений, а потом замолчал и поцеловал её как-то иначе, чем обычно. Мартуся ни за что не смогла бы объяснить, в чём выражалось это "иначе", но при одном воспоминании занималось дыхание и шустрые мурашки разбегались по всему телу. Полчаса спустя на кухню вплыла Клавдия Степановна, ужасно обрадовалась присутствию Мартуси, но потом разворчалась из-за недостаточно внушительного завтрака, так что Марте пришлось "закусить" запеканку большой тарелкой жареной картошки с сосисками. Штолик смотрел укоризненно, поэтому пришлось восстановить справедливость и потихоньку скормить им с Гитой одну из сосисок.

После этого они с Клавдией Степановной сыграли несколько партий в дурака и девятку. Гита при этом устроилась спать у Мартуси в ногах, а Штолик сидел на табуретке, внимательно наблюдая за игрой, только время от времени осторожно трогал лапой отбой. Он очень вырос за год и стало ясно, что он с лёгкостью перерастёт Гиту, станет большим котом, в то время как та так и останется маленькой собачкой⁽³⁾.

В дурака Клавдия Степановна играла лихо и азартно, но когда Марте во второй раз чуть не достались две шестёрки на погоны, на кухню пришёл дядя Володя.

— О, Владимир Сергеевич! — радостно констатировала Клавдия Степановна. — И что вам не спится-то с любимой женой?

— Да вот, — усмехнулся тот, — почувствовал, что вы тут девочку нашу в карты обижаете.

— А потому что нечего было Мартусю плохому учить. И шахматы у неё, и покер, нет чтоб в дурачка потренироваться, как все люди. Вы как, на минутку заглянули или подольше с ней посидите? Я б тогда как раз на рынок смоталась, как с Риммой вчера договорились. А то гости у нас, кормить надо.

— Я б вас свозил, но... не спал всю ночь. Вы хоть на обратном пути такси возьмите, чтобы с сумками не таскаться. Я заплачу.

— Да какое такси, не хватало ещё! "Наши люди в булочную на такси не ездят!" Я Веронике с Белкиным⁽⁴⁾ на хвост упаду, они вчера сами предложили.

Клавдия Степановна распрощалась, дядя Володя сел напротив, а Мартуся застыла, пытаясь осознать, что только что вспомнилось ей при слове "такси". Немолодой смутно знакомый водитель, во сне подхвативший их с Яшкой у аптеки. Смутно знакомый? О-ох, мамочки!

— Солнце, ты чего такая, будто призрака увидела?

— Н-нет, не призрака, — пробормотала она растерянно. — Я просто только что поняла, что это именно вы в моём сне спасли нас с Яшкой от хулиганов.

— То есть как я? Вроде бы не было меня совсем в твоих снах?

— Вас почему-то не было там, где вы должны быть — рядом с Риммочкой. Но спасли нас именно вы, это точно. Только я вас сразу не узнала.

— ... Что-то я теперь понимаю ещё меньше, чем раньше, — хмурился дядя Володя, на которого Мартуся только что вывалила подробное содержание своего кошмара. — Что за чертовщина там у тебя творится? Почему всё настолько исковеркано?

— Что именно? То, что вы в такси?

— Да нет, это как раз могло бы быть. Если б, к примеру, ранили серьёзно и комиссовали по состоянию здоровья, то куда бы я подался, если ничего почти не умею, кроме как преступников ловить?

— В таксисты?

— Это нормальный вариант. Машину я вожу очень хорошо и город знаю как свои пять пальцев, так что почему бы и нет. У меня другое в голове не укладывается.

— Что именно?

— Если ты меня сразу не узнала, значит, давно не видела. И где я шлялся, чёрт меня побери?

— Дядя Володя, не ругайтесь, пожалуйста, лучше объясните.

— Ну, сама смотри. Допустим, не получилось у меня там с Риммой что-то. Трудно мне это представить, да и совсем не хочется, но в принципе такое могло бы быть. Люди мы с ней оба взрослые, непростые, характерные, допустим, что-то пошло не так и после Крыма она отсекла меня раз и навсегда. Но ведь другом семьи Штольманов я от этого быть не перестал бы! Я-то думал, что если меня в твоих снах нет, то, может, и в живых там уже нет или, другой вариант, к дочке я в Севастополь перебрался. Маша же меня очень уговаривала перевестись к ней поближе, и если бы не Римма, то не исключено, что ей в конце концов удалось бы меня убедить. Но выходит, что я живёхонек и в Ленинграде, но вы с пацаном меня не узнаёте. И как это, вашу мать, может быть? Извини, Мартуся, но ни злости, ни воображения у меня на это не хватает. Тошка мне как родной — был и есть. Эта его кошмарная гибель — катастрофа не только для тебя, но и для его родителей. Что с Августой от такого могло сделаться, помыслить страшно. У Якова инфакт, вы с Риммой его выхаживаете, а меня корова языком слизала. Чёрта с два!

Мартуся не выдержала, подскочила и пересела на другую сторону стола рядом с ним, взяла за руку.

— Не надо так, дядя Володя. Этого же всего нет и никогда не будет. Просто морок...

— Ничего себе "просто"! Чем дальше обдумываешь, тем страшнее. Вот чего вы там с Яшкой одни, а? Настолько одни, что лекарство некому привезти, тем более, если времена в стране настали такие тяжёлые? Хотя за страну я, честно говоря, отдельно с этих "альтернативщиков" спросил бы. Вот что, ты, если меня там ещё раз встретишь, ты мне набей от души морду, пожалуйста.

— Дядя Володя...

— Набей-набей, я это там честно заслужил, раз допустил, что дошло до такого.

— Ничего вы не заслужили. Перестаньте...

Мартуся обхватила его за локоть и прислонилась щекой к плечу.

— Заслужил, — упрямо и горько повторил дядя Володя через некоторое время. — Нельзя мне было Римму отпускать, надо было за неё бороться. А то легко сказать: "Так могло бы быть..." Не могло бы, если б мы сами не позволили.

Марта посмотрела в усталые светлые глаза, вздохнула и от души поцеловала его в щёку. Получился неожиданно громкий "чмок".

— Это правильно. Ни за что не надо было отпускать Риммочку. Ни за что и никогда.

— Вот ведь солнце... — усмехнулся он. — Даже жалко отдавать тебя Платону Яковлевичу. Как мы без тебя-то?

— Ну, это же ещё не завтра будет, до свадьбы не меньше чем полгода. И вообще, я думаю, что до отъезда в Саяногорск мы с Платоном будем жить здесь, с вами, если вы не против.

— Боишься перебираться к Августе под крылышко?

— Нет. Но там, во сне, мы с Яшкой жили в квартире родителей Платона, так что...

— Понятно. Чем больше отличий, тем лучше.

— Да. И ещё: мне кажется, что если у меня откроется дар, то в первое время мне будет лучше рядом с Риммочкой.

— Значит, ты тоже думаешь, что всё дело в твоём даре?

Она кивнула.

— Только я пока совсем не понимаю, каким он будет: таким же, как у Риммочки, или другим? Во сне я видела дух Платона, но...

— Чем больше отличий, тем лучше, — повторил дядя Володя.

— Именно.

— Ничего, Мартуся. Каким бы ни был твой дар, меньше любить мы тебя не станем.

— Даже если я стану... ведьмой? — хихикнула она.

— Ведьма в хозяйстве человек очень полезный, — усмехнулся дядя Володя. — А Платон Яковлевич сделает тебе метлу на реактивной тяге.

— Думаете, сможет? Это же не гидроагрегат.

— Он же Штольман, значит, сможет. Будешь свою сестрёнку катать, когда подрастёт.

Мартуся сразу поняла, о чём он, и чуть не взлетела от радости без всякой метлы.

— Дядя Володя, это просто... это...

— Замечательная новость, я знаю. Самое время сейчас для таких новостей.

1) Краткое содержание пока ещё не написанной повести "Не судьба").

Вернуться к тексту

2) Действие происходит в коммунальной квартире, в которой Володя с Риммой и Мартой занимают три комнаты, а Клавдия Степановна проживает в четвёртой.

Вернуться к тексту

3) Для тех, кто запутался в домашних животных: Гита — собачка Риммы и Марты, смесь балонки с чи-хуа-хуа, точно так же как Штолик — их кот, подаренный им Володей незадолго до свадьбы. А вот уже знакомый по "Дачной жизни" Цезарь (немецкая овчарка) — пёс Платона и живёт с ним и его родителями.

Вернуться к тексту

4) Вероника и Виктор Белкины — соседи этажом выше, герои других произведений цикла.

Вернуться к тексту

Пока Платон снимал рюкзак и звенел ключами на лестничной площадке, внутри квартиры подал голос Цезарь, а потом распахнулась дверь. Отец действительно был дома, как и предположила Марта.

— Привет, пап.

— Здравствуй. Рад тебя видеть, — Отец приобнял Платона за плечи. — Надеюсь, твоё появление означает, что Марте легче.

— Сегодня легче, потому что она выспалась благодаря Нине. Нина — это...

— Нина Анатольевну я помню — кивнул отец, — занятная особа. Но в декабре семьдесят восьмого с ней и её братом Володя общался гораздо плотнее меня, так что о том, что человек она... одарённый, мне стало известно лишь несколько дней назад. Это действительно так?

— Да. Во всяком случае, сегодня Марта под Нининым присмотром проспала девять часов и сны её были по мотивам дальневосточных сказок.

— То есть решение проблемы найдено?

— Только временное. Окончательное решение гораздо сложнее. Пап, я, наверное, должен рассказать...

— Должен. Володя уже дважды отговорился тем, что это не телефонный разговор.

— Он прав. А где мама?

— Вышла в магазин. Хочешь дождаться её?

— Наоборот, будет лучше, если я сначала изложу всё тебе, а потом мы вместе подумаем, как ей это преподнести.

Яков Платонович Штольман привык беречь свою жену. Если бы существовала реальная возможность скрыть от неё содержание Мартусиных кошмаров, он бы непременно ею воспользовался. Но такой возможности он не видел. Ася всерьёз волновалась о Мартусе и постоянно спрашивала о ней, так что играть в молчанку было бессмысленно, а лгать ей в лицо и устраивать вселенский заговор он считал абсолютно неприемлемым. Поэтому было принято решение рассказать ей всё, сгладив лишь некоторые острые углы. При первых же словах об Афганистане Августа замерла, вцепившись в ладонь Штольмана, и так и просидела всё время рассказа — с идеально прямой спиной и застывшим лицом. В конце Платон проявил недюжинное красноречие, убеждая мать — а возможно, немного и себя самого — в том, что всё изложенное лишь морок, который непременно будет развеян без следа. Августа даже согласно кивала, и в то же время Штольману показалось, что она уже не вполне слушает сына, погрузившись в свои мысли. Но стоило Платону замолчать, как Ася задала ему несколько очень толковых уточняющих вопросов, а под конец спросила напрямик, по-прежнему ли он собирается в армию. Чуть помедлив, тот отрицательно покачал головой, и было совершенно очевидно, какого внутреннего усилия стоил ему подобный ответ.

После этого Августа решительно отправила сына купаться и принялась готовить обед. Попытку Штольмана завести разговор об услышанном она пресекла решительным: "Яков, не сейчас!" — и продолжила свои кулинарные манипуляции в полном молчании. При этом помещение наполнилось крайним, прямо-таки звенящим напряжением, обещавшим в не столь отдалённом времени разразиться грозой.

Платон провёл с ними ещё около полутора часов. К сновидениям и морокам он больше не возвращался, за обедом рассказывал о своей поездке по электростанциям. И опять Штольману показалось, что Августа едва слушает сына, а мыслями пребывает в совершенно иных сферах. Впрочем, и самому Платону рассказ давался чем дальше, тем труднее. Наконец он оборвал себя на полуслове, встал и сказал, что должен идти к Марте. Удерживать его никто, естественно, не стал, и за столом на некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

— Яков, ведь это всё из-за меня, не так ли?

— Что именно?

— Сначала то, что Платон и Марта не поженились, а потом и всё остальное, одно за другим, как снежный ком...

— Конечно, нет. В том варианте развития событий — заметь, нереализованном, чисто гипотетическом варианте! — Платон, по всей вероятности, ушёл в армию сразу после интитута, и не поженились они просто потому, что не могли: Марте не было восемнадцати. И всё, точка.

— Увы, но нет, — сказала Августа с почти непереносимой горечью. — Ты прекрасно помнишь, что тем летом я была категорически против их поездки в Крым, а потом, когда они вернулись, я изо всех сил возражала против их дальнейшего сближения, как и против сближения наших семей. Я приложила немало усилий, чтобы убедить Платона не торопить события, не связывать себя чувствами и обязательствами с шестнадцатилетней, взять дистанцию, подумать, уехать... Яков, я прямо говорила с ним об армии, как о более предпочтительном варианте, обеспечивающем необходимую отсрочку. Должно быть, я просто обезумела...

Яков попытался взять жену за руку, но Ася даже отдёрнула её, сжала пальцы в кулак.

— Да, я помню об этом, Ася. Но точно так же я помню и о том, что когда Платон сказал тебе своё решительное "нет", ты прислушалась к нему и ко мне и успокоилась.

— Здесь! Яков, я успокоилась здесь, хоть и далеко не сразу. А там, видимо, нашла более весомые аргументы...

— Августа, Платон никогда не оступился бы от Марты.

— Я знаю. Теперь знаю. Но тогда их отношения казались мне странными, я была не готова поверить в их серьёзность. Мне виделась с её стороны в лучшем случае детская привязанность, с его — эмоциональная зависимость, от которой я должна его спасти. А Платон, он... никогда не уступил бы мне в главном, но ведь он и так собирался в армию, так что мог уйти, чтобы дать мне время успокоиться, а Марте — вырасти. Конечно, мог... уйти и погибнуть.

Она с силой отняла у Якова руку, резко поднялась и отошла к окну. Остановилась спиной к нему, глядя на улицу. Он уже хотел последовать за Асей, когда услышал:

— А ещё Римма...

— Что с ней?

— Она там не вместе с Володей. И это всё меняет...

— Это действительно очень многое меняет к худшему, но я не понимаю...

— Перестань! Ты не можешь не понимать. Ты живёшь с этим уже больше двадцати пяти лет, терпишь... Я всегда тебя ревновала, всегда. Больно и нелепо, "бессмысленно и беспощадно", ко всем и вся, даже к твоей маме, хотя и сама очень её любила. А Римма — необыкновенно красивая, сильная и яркая женщина, ещё и близкая тебе по духу. Я смирилась с её появлением в нашей жизни по одной единственной причине: она с самого начала была очевидно и безусловно вместе с твоим лучшим другом. Если бы не это... да я бы всё сделала, чтобы не подпустить её к тебе, а её племянницу — к Платону на пушечный выстрел!

— Ася, это уже чересчур! — не выдержал он.

— Конечно, чересчур, — согласилась та. — Это безумие, но... вполне вероятное безумие. Правда, окончательно я сошла бы с ума уже позже, осознав, куда отправила сына.

Голос Августы теперь звучал гораздо тише. Штольман не видел её лица, но знал, что глаза её сухи, а сердце плачет. Он поднялся, подошёл к жене и осторожно положил руки ей на плечи. У него ныло в груди — должно быть, тоже фантомные боли после рассказа Платона.

— Августа, ты казнишь себя сейчас — действительно, "бессмысленно и беспощадно" — за то, чего ты никогда не делала. Надуманная вина без состава преступления.

Она шумно втянула воздух.

— Яков, ты...

— Продукт своей профессии, согласен. Ася, я не знаю, можно ли тебя в чём-то упрекнуть там, но здесь тебя обвинить точно не в чем — ни по закону, ни по совести. Повторюсь, я прекрасно помню о твоём первоначальном неприятии Марты, твоём лихорадочном, в чём-то понятном и в то же время явно избыточном беспокойстве. Но того, что было, больше нет, твои мысли не стали намерениями и тем более не вылились в действия. По итогу ты не только разглядела и приняла Марту, но и вполне нашла с ней общий язык, наладила отношения — и с ней, и с Риммой, а ведь подобное всегда давалось тебе трудно. Какие бы внутренние демоны тебя ни одолевали, в конце концов ты укротила их всех...

Августа медленно обернулась и пристально посмотрела ему в глаза.

— Яков, здесь есть только один укротитель демонов — ты, в том числе и моих. — Она подалась вперёд, позволяя себя обнять. — Извини за истерику.

— Вряд ли это можно так назвать, родная.

— Но я всё равно не смогу перестать об этом думать.

— Я тоже. Это естественно, ведь решение проблемы пока не найдено.

Августа объявила, что намерена печь штрудель, чтобы вечером отнести его Сальниковым. Штольман посидел бы с ней ещё какое-то время, но позвонил лейтенант Лепешев из оперативного отдела, чтобы отчитаться о проделанной работе. После этого Яков перечитал протоколы вчерашних допросов, перезвонил экспертам, чтобы кое-что уточнить, составил план мероприятий на ближайшее время по двум текущим делам. Стало ясно, что в воскресенье придётся ехать в управление, но оставлять Асю надолго наедине с её мыслями не хотелось. Сегодня он успокоил её, как мог, но надолго ли?

Самому Штольману категорически не нравилась версия о том, что его жена могла оказаться виновной в гибели сына. Обдумывать подобное с холодной головой не получалось, да и ощущалось это как предательство любимой женщины. В любом случае, если события там в самом деле развивались так, как предположила Августа, то больше всего в этом было его собственной вины, раз он не заметил происходящего, неверно оценил серьёзность, не был достаточно убедительным, не пресёк. М-да, слово "морок" недаром имело общий корень не только со словом "мрак", но и со словом "морочить". Так и эта версия — горькая, больная, вымороченная — казалась по-своему логичной, но при этом очерняла и искажала всё, что он привык считать непреложным. Как шёпот из угла, клевета, инсинуация... Сформулируй подобную версию не сама Ася, а кто другой, то легко не отделался бы.

Августа нередко бывала беспощадной к себе. Никто не знал её недостатков и промахов лучше, чем она сама, никто не судил её строже. Та же пресловутая ревность больше мешала жить ей самой, чем Штольману. Она почти не умела просить прощения, зато раскаивалась всегда искренне и деятельно. Её нынешнее нежное отношение к Марте во многом объяснялось тем, что поначалу она приняла девочку в штыки. Пройдя за полтора года нелёгкий путь от категорического отторжения до полного принятия, Августа точно не заслуживала быть отброшенной в страшно переиначенное прошлое.

Яков отодвинул лежащую перед ним папку с делом, встал и вышел из кабинета. Ася всё ещё была на кухне, стучала ножом по доске. От двери он увидел точёный профиль, выбившийся из высокой причёски локон и несколько блестящих дорожек от слёз на щеке.

— Ася, не смей себя корить, — сказал он много резче, чем собирался. — Наш сын, слава богу, здравствует, любит свою Марту больше прежнего, планирует свадьбу, а Римма с Володей счастливо женаты год. Поэтому в неслучившемся кошмаре никак не может быть твоей вины, зато в том, что наша жизнь такова, какова она есть, безусловно имеется твоя немалая лепта. И я буду не я, если позволю тебе в этом сомневаться и плакать...

Августа посмотрела на него скорее удивлённо.

— Яков, если ты не хочешь, чтобы я плакала, можешь сам порезать лук, — Она кивнула на доску. — Об остальном не беспокойся, я не стану сомневаться, я... сделаю выводы и вообще всё, чтобы наша жизнь отличалась от снов Марты как можно сильнее. А теперь скажи: ты понял, откуда такие сны взялись? Может быть, за них ответственен какой-нибудь зловредный дух?

Передав Марту с рук на руки возратившемуся Платону, Сальников решил вернуться в Римме и вздремнуть рядом с ней хотя бы ещё часок. Она по-прежнему так же крепко спала, кажется, даже в той же позе. Последний месяц отнял у неё очень много сил — физических и душевных, но теперь выражение лица было на редкость умиротворённым. Захотелось поцеловать, но это подождёт. Пусть отдохнёт, сколько получится, ей это нужно. Им с дочкой нужно.

Он никогда не мнил себя для Риммы самым главным из всех возможных призов, наоборот, с самого начала понимал, как ему повезло. Повезло оказаться рядом с ней именно там и тогда, протянуть руку, подставить плечо и зацепить — сильнее, чем можно было бы рассчитывать. То, что происходило потом, везением уже не было. Когда у двоих давно не юных, непростых и не слишком похожих людей вдруг находится столько общего, когда каждая минута — всласть и из неё хочется сделать час, когда подходит почти всё, а что не подходит — стремительно переплавляется и тоже начинает объединять, это называется по-другому. Сальников о настоящих чувствах знал не понаслышке, а потому довольно быстро понял, что Римма отвечает ему взаимностью. Ещё как — своей любовью всю жизнь освещая. Тогда и задвинул в дальний угол последние сомнения, просто пообещал ей не вслух, что она никогда не пожалеет.

Когда началась эта самая "не судьба", он о своём обещании не забыл. Если случались горькие минуты, когда казалось, что в жизни любимой женщины он на птичьих правах, он очень злился — на себя и предсказателей, щерился, как волк, и твердил — про себя и во всеуслышание, — что никому Римму не отдаст, пока жив и нужен ей. А в том, что нужен, она ему ни разу ни на минуту усомниться не дала.

Когда их летом пугали... Ох и топорно же пугали, глупо, совершенно не понимая, с кем имеют дело; в детдоме старшие пацаны на вшивость и то умней проверяли. А эти разве что момент удачно выбрали, когда Сальников с Риммой были врозь и без связи. В остальном же так сильно промахнулись, что оставалось только удивляться. "Кто на чужое позарится, рано сдохнет", "Год с ней — твои два..." Да если б он боялся не дожить до пенсии, разве пошёл бы совсем зелёным пацаном работать в послевоенную милицию? Вот с Риммой и в самом деле хотелось прожить подольше, а без неё они все эти лишние годы могли себе забрать и подавиться. Он так им и сказал, и вообще много чего сказал, так что разозлил, видать, — то ли бандитов, то ли духов. Точно он не знал, но били сильно, рёбра до сих пор, случалось, ныли. Может, и вообще забили бы, если бы не Штольманы и не Римма, которая их привела.

То, чем пугали Римму, ранило сильней. Позже Сальников даже думал: хорошо, что не догадались наоборот пугать, эффективнее могло выйти. Если бы ему сразу сказали , что Римма из-за него радости материнства лишится, он скорей задумался бы. Если б ей намекнули, что она из него жизнь пьёт, что бы с ней сделалось? Так что о своей части истории он тогда промолчал. Что говорить, если и сам им не поверил ни на грош? Просто перестарались они со своими страшилками, так что звучало как у гротескного злодея из старой сказки, ни черта в любви не понимающего.

А Римма если что и брала, воздавала стократ. Ухаживала, заботилась, согревала, лечила тело и душу. Распаляла и кружила голову. Не давала скучать, вдохновляла на подвиги. От неё не хотелось уходить, к ней хотелось возвращаться. С ней хотелось прожить, сколько бы ни было отведено, пусть завидуют те, у кого нет такой "не судьбы".

Летом он промолчал, ведь ей и так досталось, а теперь, наверное, придётся рассказать. Потому что чем больше он узнавал о содержании Мартусиных кошмаров, тем больше ему казалось, что этот морок — второй акт из той же пьесы. Правда, ставил второй акт другой режиссёр, поумнее — а может, он просто чему-то научился на своих ошибках. В этот раз не получалось совсем не верить его спектаклю, потому что в нём было и очень настоящее: как Мартуся в своей неизменной преданности ушедшему любимому, как мальчишка, ставший матери надеждой и опорой, как Платон, незримо оберегающий свою семью. В остальном же Владимир Сергеевич постепенно приходил к выводу, что недостающие детали отсутствуют не случайно. Было похоже, что кто-то убрал их намеренно, чтобы оставить простор для самых разных — в том числе и очень нелицеприятных — версий, сомнений и поисков виноватых. Сальников, к примеру, себя самого там ни понять, ни оправдать никак не мог. Впрочем, горькие вопросы у него возникали не только к тамошнему себе, но и к Якову, и к Римме, и даже к отсутствующей Августе. И выходило, что вместе с этими вопросами, сомнениями и подозрениями морок как будто просачивается в их жизнь... А, чтоб тебя!

Видимо, он пробормотал это вслух и потревожил Римму. Во всяком случае, она вздохнула, пододвинулась к нему вплотную и положила голову ему на плечо, а руку — на грудь.

— Мы же собирались поспать и не только, а ты опять расследуешь. Ещё и уходил куда-то...

— Я с Мартусей беседовал, — ответил он, обнимая жену покрепче. — Она сегодня ожила и подбросила мне пищу для размышлений.

— Сейчас я тоже подброшу, — сказала неожиданно Римма. — "Виноват только тот, кто морочит, но морок — не приговор. Пустующие страницы можно заполнить по-разному..."

— Ри-им, это что?! Кто?

— Только что приходила Анна Викторовна. Сразу предупреждаю, что сегодня я её не вызывала. Я несколько раз пыталась в течение последних двух недель, но у меня ничего не вышло, призыв уходил, как в вату. А сейчас она пришла сама...

— Во сне?

— Ну, да. Такое ведь уже было. Ты понимаешь, что она имела в виду?

— Да я тут размышлял о том, как мы там все в этом мороке дошли до жизни такой. А Анна Викторовна очень по-штольмановски предлагает нам не виноватых искать, а делом заняться.

Римма села, потянув за собой одеяло.

— Переписать морок?

— Мне показалось, дописать, заполнить пробелы — не так, как нашёптывают, а так, как сочтём нужным. Но как это реализовать практически, я не имею представления...

— Надо к Мартусе с Ниной идти.

— Погоди, не убегай. — Он поймал её за руку. — Прежде чем со всеми обсуждать пойдём, я кое-что должен тебе рассказать. Только ты сразу держи в голове, что летом нам духи всё наврали, Ада Владимировна в твоём животе лучшее тому подтверждение.

Когда дядя Володя оставил Платона наедине с Мартой, она только заглянула ему в глаза, а потом отвела за руку к себе в комнату и там прямо у порога обняла, поднялась на цыпочки, обхватила руками за шею, прижалась щекой к щеке. Она была такой родной, тёплой и домашней в своём полосатом байковом халате, одетом поверх ночной рубашки, а сам он, кажется, только рядом с ней и согрелся после улицы и нелёгкого разговора с родителями.

— Тошенька, что? — спросила она тихонько.

— Соскучился, — выдохнул он, потому что это была правда.

— За два часа?

— Да. А ещё за два с половиной месяца до этого. И вообще... соскучился.

— Это, наверное, потому что несколько дней мы вообще не расставались. — Она замялась, но потом всё-таки добавила: — Как будто репетировали семейную жизнь.

На самом деле, Платон надеялся, что таких дней, как последние, полных страхов и слёз, в их жизни будет как можно меньше, но вслух он сказал нечто совершенно иное:

— Марта-а, я всё-таки рассчитываю, что когда мы поженимся, мне не придётся спать на раскладном кресле. Этот размер я перерос уже лет семь назад...

Сказал и только потом понял, что именно сказал. И тут же память подбросила картинку из недавнего сна про Анютку: в комнате, где он работал за большим письменным столом, стояла ещё и двуспальная кровать — довольно высокая, накрытая оранжево-коричневым пледом, с несколькими разноразмерными подушками в пёстрых наволочках и почему-то огромным плюшевым белым медведем поперёк. И веяло от этой кровати чем-то настолько уютным и близким, что вместо того, чтобы смутиться, он совершенно успокоился и спросил:

— Ты любишь белых медведей?

Марта удивилась настолько, что даже отстранилась, чтобы видеть его лицо.

— Медведей?

— Да, белых, как Умка⁽¹⁾. Просто у тебя будет — во-от такой, — Он показал руками. — Кажется, я тебе его подарю.

— Игрушечного?

Она всё ещё недоумевала, но уже улыбалась, светло и даже задорно. Платон с удовольствием заправил одну из её непокорных прядей за левое ухо, а другую за правое; в этом не было никакого другого смысла, кроме ласки.

— Конечно, игрушечного, настоящего Штолик не пустит на свою территорию, — усмехнулся он.

— Это что, из того сна? — догадалась, наконец, Марта.

— Да, оттуда, — подтвердил Платон. — А ещё я только что понял, что жить мы с тобой будем здесь, в этой квартире.

— Здесь? — удивилась Марта. — А разве мы не поедем в Саяногорск⁽²⁾?

Платон задумался.

— Мне кажется, что поедем, а потом вернёмся, но вообще-то во сне ничего про это не было.

— А про что было?

Марта смотрела с жадным интересом.

— Да там не происходило ничего особенного, — развёл руками Платон. — Я работал, потом бродил по квартире, нашёл Аню, которая рисовала на замёрзшем окне и, в общем-то, всё. Но там было... хорошо. Очень. Так, что лучше и не надо, понимаешь?

— Я бы тоже хотела это увидеть, — вздохнула мечтательно Марта.

— А ты и увидишь, — сказал он убеждённо. — Мы все. Доберёмся потихоньку, год за годом — без всякой мистики.

— Я думаю, что совсем без мистики уже не получится, — покачала головой Марта. — Куда мы без неё? Вот, например, Нина — это же одна сплошная мистика, но как она мне нравится! Представляешь, она сегодня утром сказала Риммочке с дядей Володей, что у них скоро будет девочка!

— Ада, — кивнул Платон, удивляясь лёгкости, с которой вспомнилось нужное. — Про неё тоже было там, во сне.

Рассказ Сальникова подействовал на Римму, как иные визиты духов — пришлось отогревать её, укутав в одеяло и в себя самого. Хорошо хоть она не рассердилась на него за молчание. Наоборот, прижалась так, как будто он мог куда-то исчезнуть прямо сейчас, и ничего не говорила — уже четверть часа, наверное. А он и ругал себя за то, что опять так её растревожил, и понимал, что всё сделал правильно, и беспокоился о ней и ребёнке, и постепенно разгорался от её близости.

— Ри-им, ну скажи уже что-нибудь, — не выдержал он в конце концов.

— Володя, если с тобой что-нибудь случится из-за меня, я просто...

— Вот только не вздумай ещё и в этот вздор поверить! — возразил он решительно, даже возмущённо. — За их пугалками ни силы, ни правды нет, есть только рассчёт, что мы от страха головой думать перестанем и в белом чёрное увидим. А ты не бойся, лапушка, ты смотри на то, что есть. Вот мне в прошлом году дважды прилетало: один раз — в плечо, другой — по рёбрам, и оба раза всё могло бы окончиться гораздо хуже, если бы не ты. Так что ты тоже меня на этом свете держишь, может, и иначе, чем я тебя, но не менее крепко. Я уже не говорю о том, что последние двадцать месяцев — после знакомства с тобой — стали для меня лучшими за о-очень долгое время, просто... медовыми.

— Целых полтора медовых года?

— Ну конечно, — выдохнул он ей в волосы. — Ты и сама всё знаешь... Знаешь же?

— Да.

Римма отвечала так тихо, что Сальников даже глаза прикрыл, чтобы лучше её слышать и чувствовать. Ощущать её дыхание, биение её пульса под ладонями и жар её тела под тканью сорочки, убеждаясь, что смог-таки её согреть. Но и страх её он тоже чувствовал, и ещё не до конца отпустившее напряжение. Он понимал, конечно, что бояться за него она никогда не перестанет, как и он сам — за неё и детей. Победить эти страхи было невозможно, можно только научиться с ними жить.

— Ри-им, ты и Ада — вы точно лучшее, что вообще ещё могло произойти со мной в жизни.

— Володечка...

— Что, моя хорошая?

— Это я должна была сказать.

— Да что?

— Всё.

— Валерка, ты проснулся?

— Угу.

— Выспался?

— Угу.

— Ты слышишь, как тихо в квартире? Удивительно!

— Угу.

Нина прыснула.

— Ты можешь сказать что-нибудь ещё, кроме "угу"?

— Чего тебе не отдыхается, сестра моя?

Раскладушка так и осталась стоять у стены. Нина отправила его спать на диван, а сама устроилась на полу на диванных подушках. Валера не спорил с ней: она сама знала, как ей лучше. Нина везде, где только могла, ходила босиком и предпочитала садиться и укладываться как можно ближе к земле.

— Мне уже отдохнулось.

Она потеребила его свешенную с дивана руку, за которую держалась всю ночь. Дюмин мог сколько угодно рассказывать другим, насколько Нина взрослая и солидная женщина-врач, но ему самому она по большей части казалась той же девчонкой, что и пятнадцать лет назад.

— Валерка, поговори со мной!

— Нин, пока я могу только слушать, говорить придётся тебе. И вообще, батарейки предназначены не для разговоров, а для подзарядки.

— Не ворчи. Лучше скажи, тебе здесь нравится?

— В Ленинграде?

— То, что тебе нравится в Ленинграде, я знаю, тут же есть Люся, мальчишки и открытая вода.

— Сейчас Нева и залив ещё подо льдом.

— То есть насчёт Люси и мальчишек ты не возражаешь?

— Нет.

— Ты можешь сходить к ним хоть сегодня.

— Я обязательно схожу к ним, как только буду уверен, что здесь всё обошлось.

— Тогда позвони им.

— Нина, ты не шаманка, а сводня.

— Ну они же ждут! Валерка! Я бы вообще к тебе не приставала, если бы не видела, что ты тоже хочешь позвонить!

Нина опять не ошибалась, он хотел позвонить. Хотя по телефону им с Люсей почему-то было... сложно, особенно в последнее время. Это Нина могла трещать с ней сколько угодно и о чём угодно, не боясь многозначительных пауз.

— Нин, отстань! Я сегодня попозже схожу, позвоню из автомата.

— Зачем из автомата? — удивилась Нина. — Ты же всё равно будешь в основном молчать и слушать, как Люся рассказывает о мальчишках. А выражением лица, которое у тебя при этом будет, здесь никого не удивишь.

И опять она была права. В этой странной коммуналке на Васильевском острове, где в настоящий момент одной семьёй жили майор милиции, его жена-медиум, её рыжая племянница, жених племянницы, их соседка, собака и кот, никто своих чувств не стеснялся и ни от кого их особо не скрывал.

Валера отобрал у Нины начавшую затекать руку, перевернулся, а потом и сел, разминая плечо. Нина тоже уселась на своих подушках, обняв колени. Смотрела сочувственно. Всю жизнь она понимала о нём больше, чем он сам о себе, и ничего с этим было не поделать.

— У вас скоро всё решится и решится как надо, — сказала она ему в утешение.

— Нин, ничего у нас не "решится" само по себе, — ответил Валера хмуро. — Решать надо нам. Мне. А я пока не знаю, "как надо"...

Проблема с Люсей Родницкой была совсем не в том, что она была вдовой Влада, убиенного Валериного брата⁽³⁾. Наоборот, брат, которого Валера не видел больше тридцати лет, оказался таким подонком, что его семью можно было считать не осиротевшей, а освободившейся. При первой встрече Люся и её старший сын были в таком состоянии, что Нине пришлось лечить их всерьёз, хотя они, скорее всего, и не поняли, что их лечили. Люся понравилась Валере сразу — как человек, потому что женщину он в ней тогда особо не рассмотрел. Она была умной, славной и очень несчастной, но при этом не утратившей веру в хорошее. Кроме того, у неё подрастали замечательные мальчишки и, глядя на них, нельзя было не проникнуться к их матери ещё большей симпатией. Все они тогда на удивление легко и быстро подружились. Ну, Нина-то могла подружиться с кем угодно, даже с косаткой или нерпой, а вот он сам — отнюдь нет, но с Люсей как-то сразу получилось.

Полгода спустя она приехала с сыновьями и их няней во Владивосток — собирались на две недели, а остались на полтора месяца. Как Нина и мамРая их уговорили, он понятия не имел, просто был рад и всё. За полгода Люся заметно пришла в себя, казалась куда спокойней и уверенней, у неё изменилась даже манера речи, голос зазвучал глубже, сильнее. На морском ветру и дальневосточном солнце она сильно загорела, а волосы, наоборот, посветлели, и в своих летящих платьях, соломенной шляпе и новых очках в подаренной Ниной японской оправе она выглядела так, что после её отъезда отец сказал: "Её муж был не только сволочью, но и полным идиотом". В тот её приезд между ней и Валерой всё ещё было просто — гулять, говорить, смеяться, возиться с детьми, делиться планами. Два месяца назад — на зимних каникулах в Ленинграде — им уже стало сложнее, потому что они оба поняли, что нравятся друг другу. Но если б только это!

— У тебя сейчас такое лицо, что если тебя увидит Владимир Сергеевич, то сразу предложит тебе коньяка.

— Снег он мне предложит почистить, как сегодня утром.

Встретились они с Люсей просто замечательно. Валера был так рад её видеть, что поднял, подбросил и расцеловал её почти наравне с мальчишками, так что удивил даже Нину. Люся немного растерялась и засмущалась, но была настолько явно не против, что в такси с вокзала ехали, взявшись за руки. Но потом... Оказалось, что гостить они будут в Комарово — на отапливаемой академической даче в пять комнат. Их ждали живая ёлка на участке, чаепития на веранде за антикварным самоваром, прогулки и походы на лыжах в заснеженном Комаровском лесу, музеи, "Приключения Тома Соейра" в ТЮЗе, второй ряд в цирке на Фонтанке. Люся очень старалась, дети были счастливы, а он... затосковал. Просто эта Люся, Людмила Родницкая, дочь и наследница академика, доцент кафедры высшей математики, была в своей благополучной и успешной ленинградской жизни как рыба в воде, и оторвать её от всего этого не представлялось возможным. Десять тысяч километров от Ленинграда до Владивостока вдруг стали казаться непреодолимым препятствием. Не для дружбы, не для родства, но для всего остального.

— Валера, тебе просто нужно с ней поговорить.

— Я не знаю, нужно ли, Нина. Потому что как семья мы Люсе с мальчишками необходимы, у них же больше никого нет. А если у нас с ней ничего не получится, то это создаст кучу проблем для всех.

— У вас не может не получиться, Валерка. Поверь, я...

— Вот только давай без "я вижу"! — прервал он сестру. — Пожалуйста, очень тебя прошу. Потому что я как раз не вижу, как у нас может получиться. Она — здесь, а я — там, навсегда там, и тебе об этом известно лучше всех!

Нина расстроилась и отвернулась, а Валере немедленно стало так стыдно, что захотелось приложить самого себя мордой об стол! Да, он не мог оставить Нину с её даром, а она просто не выжила бы долго вдали от своих корней, но укорять её в этом было очень большим свинством. Он тут же съехал вниз, на её подушки и положил руку на поникшее плечо.

— Прости меня, птичка. Би синовэ аюми⁽⁴⁾. Виноват, глупость сморозил. Можешь избить меня бубном или превратить в медведя...

Она как будто задумалась, потом оглянулась через плечо.

— Я тоже очень тебя люблю, Валерка. Поговори с Люсей. Просто расскажи ей всё, что ты себе напридумывал.

— Иначе не простишь? — попытался пошутить он.

— Иначе ты сам себе не простишь.

— Вы заметили, что произошло с мороком, Яков Платонович?

— Заметил, Анна Викторовна⁽⁵⁾. У него несколько изменилась плотность.

— И как, по-вашему, это объясняется?

— Возможно, тем что Марта не была там почти сутки. Мы ведь с вами и раньше подозревали, что эта... субстанция подпитывается её болью и страхом. Кроме того, наверняка играет роль присутсвие удэге-шаманки. У неё удивительно сильный стихийный дар. Как сказал бы один наш знакомый врач: "Как причудливо тасуется колода..."⁽⁶⁾

— Её присутствие очень важно, только благодаря ему я смогла, наконец, пробиться к Римме... Яков Платонович, мне кажется — нет, я уверена! — что теперь морок нас, наконец, пропустит и мы сможем помочь Марте изнутри.

— Не мы, а я, Анна Викторовна. Я пойду один.

— Дайте угадаю: ради моей безопасности?

— Аня, мы ведь никогда не делали ничего подобного и понятия не имеем, что может произойти с духом, находящимся внутри морока, когда морок развеется. Я бы даже не исключал полностью варианта, что этот морок представляет из себя ловушку для нас с вами. Кто бы его ни создал, его цель навредить не только Марте, но и всей семье.

— Не нагнетайте, Яков Платонович. Этот морок — горький и страшный, но от него не веет ничем настолько... инфернальным. Но даже если предположить, что вы в чём-то правы, мы тем более пойдём вместе. Во-первых, я не собираюсь терять вас в посмертии. Во-вторых, вместе мы гораздо сильнее. И в-третьих, если я буду с вами, вы куда скорее вытащите нас оттуда в случае опасности. Вы всегда отличались куда большей изобретательностью, спасая меня, чем себя самого.

1) Умка — белый медвежонок, герой чудесного одноимённого советского мультфильма 1969 г.

Вернуться к тексту

2) По окончании аспирантуры Платон, по профессии инженер-гидростроитель, хочет уехать строить Саяно-Шушенскую ГЭС. И действительно уедет — вместе с семьёй.

Вернуться к тексту

3) История о расследовании убийства Владислава Никитина и покушения на Людмилу Никитину (Родницкую) рассказана в повести "О воспитании". Там же идёт речь о знакомстве Людмилы с единоутробным братом Владислава Валерием Дюминым и его сводной сестрой Ниной.

Вернуться к тексту

4) Так звучит "Я тебя люблю" на удэгейском языке.

Вернуться к тексту

5) Здесь светскую беседу ведут канонные герои: первая духовидица Анна Викторовна Миронова-Штольман и Яков Платонович Штольман Первый. В моих историях они присутствуют в виде духов-хранителей семьи.).

Вернуться к тексту

6) Знаменитая фраза из романа "Мастер и Маргарита" Булгакова. В моём постканоне герои были знакомы с Михаилом Афанасиевичем лично.

Вернуться к тексту

Марта поймала несколько крупных снежинок на рукавицу.

— Мне кажется, это последний снег в этом году, — сказала она задумчиво.

— Почему? — спросил Платон.

— Потому что пахнет весной... Чувствуешь?

— Если честно, то нет, — ответил он.

В районе трёх часов квартира начала просыпаться, и Марта уговорила Римму Михайловну разрешить им ненадолго выйти во двор. Правда, одеться Мартусе пришлось, "как на северный полюс, на встречу с белыми медведями".

— А вдруг это у меня теперь такой дар — погоду предсказывать?

Она усмешливо покосилась на Платона через плечо.

— Я не против, — отозвался он; ещё бы он был против такого безобидного варианта! — Но на календаре у нас середина марта, так что для того, чтобы предсказать приход весны, не надо быть ясновидящим.

— Хотела бы я знать, каким он будет, этот дар... — Мартуся чуть нахмурилась. — Чтобы хоть как-то приготовиться.

— Разберёмся, солнышко. В порядке актуальности: сначала — с мороком, а потом, если понадобится — и с даром.

Платон поймал её благодарный взгляд и обнял Мартусю за плечи. Так хорошо было просто стоять, смотреть на снег, на барахтающуюся в нём Гиту.

— Тоша, там твои родители?

Действительно, отец и мама как раз миновали подворотню. Марта радостно помахала им рукой.

— Здравствуйте, Августа Генриховна, Яков Платонович!

— Здравствуй, Марта, рады тебя видеть.

— И я...

— Яков, не стой с тяжёлой сумкой, поднимайся, пожалуйста, сразу наверх, — скомандовала мама, — пока всё не остыло окончательно.

Тот кивнул, и Платон приоткрыл дверь подъезда, пропуская отца внутрь.

— Wie geht es dir, mein Mädchen?

— Danke, heute besser⁽¹⁾.

То, что мама заговорила по-немецки, Платона не удивило, в минуты волнения с ней такое случалось, к тому же она знала, что Марта её поймёт. А вот "mein Mädchen"⁽²⁾... Такого он точно от неё ещё не слышал.

— Не рано тебе гулять?

— Так мы же ненадолго совсем, просто подышать. Гита в такую погоду долго на улице и не выдерживает...

Мама бросила на собачку рассеянный взгляд, а потом снова посмотрела на Марту. Лёгким движением то ли погладила её по плечу, толи смела снежинки с рукава.

— Августа Генриховна, — сказала Марта с улыбкой, заполняя возникшую паузу, — а в сумке не штрудель?

— И штрудель тоже. Ты так его любишь?

— Его нельзя не любить. Он же одно сплошное искушение.

— Хочешь научиться его печь?

Мама смотрела так, как будто разговор шёл о чём-то очень важном.

— А можно? Я думала, это секретный семейный рецепт.

— Можно. Именно потому, что семейный. Иначе кто будет Платона кормить, когда вы уедете?..

После этого она почти сразу ушла, попросив их, чтобы тоже не задерживались, и оставив Платона переваривать услышанное. Вслух об их отъезде в Саяногорск мама, кажется, тоже ещё не говорила.

— Что-то с ней... — пробормотала Марта и тут же развернулась к нему, догадавшись: — Тоша, ты что, рассказал сегодня Августе Генриховне про мои сны? — Он кивнул. — О-ох, бедная!

Платону показалось, что Мартуся сейчас заплачет, так что пришлось немедленно обнимать. Впрочем, она высвободилась почти сразу и требовательно уставилась на него снизу вверх.

— А про свой сон ты рассказал? Который про Анечку? Ну, что же ты, разве так можно?! Пойдём немедленно!

Она тут же подхватила Гиту, так что он едва успел её остановить.

— Погоди, малыш. Я, конечно, расскажу, но мама может мне и не поверить. Решит, что утешаю...

— А ты мог бы такое придумать в утешение?

Платон мысленно обругал себя идиотом.

— Я ничего не придумывал.

— Но мог бы? Придумать что-то или умолчать о чём-то, чтобы утешить или защитить?! Не ребёнка, взрослого человека?

Марта даже ухватила его свободной рукой за отворот полушубка. Возмущённо тявкнула Гита, зажатая в сузившемся пространстве между ними.

— Умолчать точно мог бы, — сказал он серьёзно.

Минуту Мартуся смотрела на Платона отнюдь не нежно, но потом со вздохом отпустила его.

— Я не в состоянии сейчас на тебя сердиться, — сказала она. — Сейчас — не в состоянии. Но я уверена, что эти ваши "ложь во спасение" и "молчание во благо" очень даже могут выйти боком.

— Могут, — согласился Платон; примеров тому он знал достаточно.

Яков извлёк из принесённой сумки не только штрудель, но и целый казан ещё тёплого ароматного жаркого, усмехнулся Римминой растерянности и ушёл общаться с Володей: вроде бы по работе, но сразу было понятно, что поговорят они обо всём. Штольман-старший уже год назад предложил Римме перейти на "ты", но она так и не смогла окончательно отказаться от отчества и продолжала путаться с местоимениями. Если в Володиных устах слова: "Яков Платонович, ты..." звучали совершенно естественно и органично, то когда такое произносила она, мужчины с трудом скрывали веселье. Римма и себе не могла объяснить, отчего так себя ведёт, ведь вроде бы с первоначальной робостью было давно покончено. Володя однажды в шутку сказал, что чудит она от "осознания масштабов штольмановской личности", и это в самом деле имело смысл. В любом случае, никаких других проблем в общении с Яковом не возникало. Он относился к Римме с Мартусей тепло и ровно, помогал, чем мог, стоило лишь попросить, а часто и просьбы не требовалось, вдумчиво и всерьёз воспринимал проявления дара, так чего же лучше?

С Августой всё было сложнее, хотя с ней после Володиного ранения как раз получилось перейти на "ты" раз и навсегда. Но потом дальнейшее сближение если и не застопорилось, то сильно замедлилось, и Римма понимала, что сама виновата в этом не меньше, чем Августа. У неё всегда было достаточно приятельниц, но никогда много подруг. Сильно обжегшись в юности, она совершенно разучилась делиться сокровенным, наоборот, стала старательно прятать свою личную жизнь от посторонних глаз. Выслушать кого-то могла, но не выносила сплетни и смакование подробностей, не стремилась давать непрошенные советы, потому что сама терпеть их не могла, помогала по зову сердца, а не когда от неё этого ждали, и до знакомства с Платоном, а потом и с Володей особо ни на чью помощь не рассчитывала. С самого детства Римма дружила с братом, потом и с его женой, а с тех пор, как они оба погибли в авиакатастрофе, близкой подругой она могла бы назвать только Олю Литвак, муж которой летел в том самом разбившемся самолёте. Тогда всё получилось быстро и просто, потому что их объединило страшное горе, когда удержаться на ногах получилось, только оперевшись друг о друга. А ещё помогло то, что они оказались очень разными. Оля была открытой, шумной, доброй, необыкновенно искренней в проявлении эмоций, и Римма просто не смогла устоять перед потоком исходившего от неё тепла. Собственно, те же самые душевные качества восхищали Римму и в Мартусе, и в Володе. С ними тоже было удивительно хорошо и просто.

В Августе же она, наоборот, видела много от себя самой. Мать Платона точно так же умела держать лицо и дистанцию, с трудом доверяла и доверялась и не торопилась говорить о личном; вот только её былые душевные раны были, видимо, куда глубже, раз даже Штольман за двадцать пять лет совместной жизни не смог излечить их до конца.

И всё бы ничего, ведь их с Августой связывали мужья и дети, и узы эти очевидно крепли, так что время само должно было расставить всё на своим местам. Но что-то тревожило и сосало каждый раз при встрече, как будто стоял за плечом чей-то дух, не решаясь обратиться с просьбой, ненавязчиво намекая, что она упускает что-то важное, теряет время. А может, просто мужчины чего-то ждали от неё — Яков, Платон, даже Володя, хотя никто ничего не говорил и даже не намекал.

— Августа, спасибо огромное, но...

— Только не говори, пожалуйста, что в этом не было необходимости, потому что она была.

— Целый казан? И штрудель?

— Вас сейчас в квартире столько, что этого как раз хватит, чтобы один раз пообедать.

— Спасибо.

— Не стоит.

— Стоит.

— Хорошо.

— Чаю хочешь?

— Если и ты со мной выпьешь, не откажусь.

За столом Августа сидела с удивительно ровной спиной. Идеальная посадка головы, безупречная причёска, изящный овал лица, вот только дрожь в руках трудно полностью скрыть, когда держишь в руках чашку с чаем.

— Августа, Платон рассказал тебе сегодня...

— Да. Римма, я хочу помочь. Я ничего не понимаю в этой вашей мистике, но я хочу, должна помочь. Потому что у меня такое чувство, будто вы спасаете моего сына...

Римма в ужасе брякнула чашку на блюдце так, что выплеснула горячий чай себе на пальцы и на скатерть. Зашипела, вскочила, сунула руку под холодную воду. Августа молча поднялась за ней, чтобы вытереть со стола.

— Прости, — сказала она, остановившись рядом у раковины.

— Ерунда... Ася, тебе нельзя бояться. Никому из нас нельзя, потому что они именно этого и добиваются!

— Кто они?

Дальше пришлось рассказывать о том, что случилось летом и раньше. О проклятой "не судьбе", угрозах духов, о том, что пережила сама, и о том, что услышала от Володи только пару часов назад. Излагать по порядку получилось только после того, как Римма всерьёз рассердилась на себя за спутанность мыслей и смятение чувств. И по мере рассказа она всё больше убеждалась в том, что приняла правильное решение. На душе ощутимо отпускало, как будто развязывался какой-то невидимый узел.

— Кто бы это ни был, похоже, что здесь, в реальной жизни, они над нами не властны по-настоящему, могут только наблюдать, искать слабые места и пугать, надеясь, что страхи окажуться сильнее нас. Что от страха мы растеряемся, запутаемся, ошибёмся, свернём не туда, может быть, даже предадим себя и друг друга. Мартусин морок — это её самый мучительный страх, ловушка, когда она внутри, то не может не верить и не бояться. Если бы Платон не вернулся вовремя, если бы не Нина...

Римма задохнулась, прикрыла глаза. Прохладные пальцы осторожно коснулись её запястья.

— Римма, ты сама сказала, что так нельзя. Твой страх за Мартусю не меньше, чем мой за Платона.

— Да-да, всё правильно. Не только я, мы все очень за неё испугались...

— В общем, Яков Платонович, у меня получается, что этот морок — вторая часть марлезонского балета, если не третья, потому что, по-хорошему, надо бы теперь разобраться с тем самым предсказанием в поезде. Ведь если то, что мы все проживаем сейчас, — "не судьба", случившаяся потому, что мы с Риммой упёрлись и решили быть вместе, то предназначенная нам кем-то судьба, где мы врозь — там в мороке? Это туда так старательно пытались загнать или заманить Римму и нас всех? Так и хочется перекреститься и сказать: "Чур меня!" Я, правда, пока не вижу прямой связи между нашим с Риммой несостоявшимся романом и тем, что Платон ушёл в армию, не женившись на Марте, но...

— Возможно, я вижу, но не хочу пока озвучивать, — сказал тяжело Штольман; Володя глянул пристально.

— Может, и правильно не хочешь, Анна Викторовна вообще советовала не виноватых искать, а сосредоточиться на починке морока.

— К Римме приходила Анна Викторовна?

— Да, буквально пару часов назад.

— И сказала, что морок можно починить?

— Она выразилась туманно, как это принято у духов: "Морок — не приговор. Пустые страницы можно заполнить по-разному". Вот я и говорю, починить или дописать, что ещё?.. Морок этот, конечно, ключевой элемент. Мартусю в него поймали, как птичку в силки. Крови из неё выпили пару литров, изводили девоньку целенаправленно и действенно, не то что нас летом, и чуть не довели до беды: серьёзного нервного срыва, а то и помешательства. Сейчас уже ясно, что в больницу её нельзя было отдавать ни в коем случае, да и Платона надо было вызвать гораздо раньше, но кто же знал? Ведь она нам даже ничего не решалась рассказать. Ещё счастье, что из неврологии мы её вытащили без какого-нибудь мерзкого диагноза, клейма на всю жизнь. А кроме того я думаю — не могу не думать! — о том, что сталось бы с Риммой, с твоим сыном, да и со всеми нами, случись сейчас с Мартусей что-нибудь непоправимое. Удар по нам по всем был бы того же порядка, что и гибель Платона там, в неслучившемся. Но примчалась маленькая шаманка, многое по полочкам разложила и обеспечила нам всем передышку, да ещё и новость принесла — закачаешься...

Володя разворошил себе волосы и улыбнулся.

— Что за новость?

— Ребёнок у нас с Риммой будет, Яков Платонович.

— Поздравляю.

— Успеешь ещё. Ты понимаешь, что это значит?

— Что очередной отпуск в этом году ты будешь брать осенью?

— Это тоже. В сентябре где-то весь возьму, до денёчка, ещё и отгулов сколько-то. Но я не о том хотел.

— О чём же тогда?

Штольман с удовольствием похлопал друга по плечу.

— Что бы зловредные духи нам ни нашёптывали, чем бы ни грозились, жизнь всё равно сильней.

— Вывод совершенно верный, Володя, пусть и не особо оригинальный...

— Починить морок? — повторила Мартуся в растерянности. — Что это значит?

— Ну-у, сны субстанция очень изменчивая, — отозвалась Нина; она уже в который раз в задумчивости то заплетала, то расплетала свою косу. — В мороке, тем более сотканном из неслучившегося, энергии больше, поэтому он стабильнее, но изнутри, осознавая его нереальность, наверняка можно попробовать что-то изменить... — Она помедлила и всё-таки добавила, сочувственно глянув на Марту: — Но я пока не очень понимаю зачем, потому что оживить мёртвых всё равно не получится.

— Э-эм, — протянул Володя, — там и у живых, мягко говоря, не всё в порядке.

— Я тут вспомнил кое-что, — произнёс медленно Яков. — Из детства. Был у нас в Затонске дом один, проклятым считался. Причём в советское время уже считался, когда вовсю с суевериями боролись. В начале двадцатых там какие-то бандиты залётные вырезали большую семью с тремя детьми. Бандитов поймали, расстреляли, но дом долго стоял пустым, потом сгорел, взрослые детям на пепелище ходить запрещали, но мальчишки всё равно бегали, испытание такое себе придумали на смелость. Я тоже бегал лет семи от роду, пел там...

— Яков Платонович, ты ещё и поёшь? — фыркнул изумлённо Володя.

— Так страшно было ночью сидеть, вот и пел революционные песни. По этому пению меня дед нашёл и домой отвёл, где уже случился серьёзный переполох из-за моего отсутствия.

— Ремня дал?

— Представь себе, нет. У нас не практиковались телесные наказания. Но его лекцию о том, что мне маму с бабушкой положено не пугать, а защищать, я до сих пор помню чуть не дословно... Однако дело не в этом. Примерно год спустя, в тридцатом, пепелище всё-таки расчистили, построили новый дом, и въехала туда семья инженера Свиридова: сам инженер, его жена, сын Вася, мой ровесник, и дочка Алёнка, на два года младше. И уже спустя две недели после новоселья мать привела Васю с Алёнкой к Анне Викторовне, мол, детям на новом месте кошмары снятся, обоим одинаковые. Не в больницу привела, а к нам домой, уже зная от людей, что Анна Викторовна не просто педиатр и главврач. Бабушка с дедом расспрашивали тогда детей вместе и выяснили, что снился им тот самый день, когда произошло убийство. Будто бы они в гостях у той семьи, что в доме погибла, потому что дружны с детьми погибших, и в момент налёта тоже там. — Мартуся тихонько ахнула и прижала ладонь к губам. — Посколько подробности кошмаров отвечали картине преступления восьмилетней давности, Васька с Алёнкой и их мать были оставлены на ночь у нас, сам инженер в будни всё равно ночевал на электростанции, а в дом к Свиридовым отправились бабушка с дедом. Назавтра они возвратились усталые, Анне Викторовне явно нездоровилось, но зато Свиридовым разрешили вернуться к себе. Что произошло ночью, я не знаю, мне по понятным причинам не докладывали. После того Алёнку кошмары больше не беспокоили, а Ваське всё равно иногда снились. Мы с ним подружились, он мне рассказывал, я и спросил бабушку как-то, что можно сделать. И тогда она велела Васе переписать свой сон.

— Это как же? — удивился Володя.

— Так, чтобы было менее страшно. При этом Анна Викторовна, как только что Нина Анатольевна, с самого начала сказала, что воскресить мёртвых не получится, поэтому Ваське оставалось придумать, как спасти себя и сестрёнку. Сначала ему пришлось пересказать свой кошмар во всех подробностях. Затем мы с ним вместе с помощью деда придумали, что они с Алёнкой должны спрятаться в погребе, а потом сделать подкоп при помощи ножа и металлической кружки, выбраться и бежать за помощью. К деду бежать как раз, он уже в то время служил в Затонской милиции. План не слишком реалистичный, как я сейчас понимаю, но тогда нам, мальчишкам, он показался убедительным. После этого мы новый вариант сюжета подробно записали, это, пожалуй, оказалось посложнее всего остального, поскольку орфография на тот момент не была нашей сильной стороной. После этого моя мама в этом нашем "сочинении" ошибки исправила и мы его переписали набело. И пока мы этим занимались, всё уже почти наизусть выучили и, главное, совершенно перестали бояться...

— И что из этого вышло? — тихонько спросила Мартуся.

— Через несколько дней Ваське приснился сон именно в таком, изменённом варианте, и больше, насколько я помню, не снился никогда.

1) "Как у тебя дела, моя девочка?" — "Спасибо, сегодня лучше".

Вернуться к тексту

2) "моя девочка".

Вернуться к тексту

Домой Штольман с женой собрались уже поздним вечером. На крыльце Ася чуть не поскользнулась, так что он её под локоть подхватил, а потом и просто к себе прижал — захотелось.

— Устала?

— Немного, но... Ты же с Цезарем выйдешь ещё?

— Должен.

— Давай тогда вместе погуляем.

— С радостью.

Когда пошли, Августа дважды оглянулась на окна квартиры на третьем этаже.

— Хорошо у них, даже сейчас, — Яков кивнул. — У нас тоже так было при жизни твоей мамы: чуть-чуть безумно, но очень тепло...

— У нас и сейчас тепло, душа моя, — отозвался он.

Августа благодарно сжала его руку и согласилась:

— Тепло... когда вы с Платоном дома. Но дети ведь не будут жить у нас после свадьбы.

— Ты так полагаешь? — удивился Штольман.

— А разве ты думаешь иначе?

Яков на эту тему вообще ещё не думал.

— Мне кажется, это можно будет обсудить.

— Нет! — отрезала Августа. — Я больше не буду им ничего навязывать. Никогда. А как они сами решат, по-моему, очевидно. Есть много очень хороших, убедительных доводов в пользу такого решения и будет ещё больше: Платон уже сейчас чувствует себя там, как дома, Римме на первых порах понадобится помощь с ребёнком, Марте с Платоном совсем не помешает научиться обращаться с младенцем...

Он резко остановился, развернул жену к себе и снова обнял.

— Ну, что ты, Асенька?

— Es ist nichts, — прошептала она чуть погодя, сжимая его плечи, — nichts, mein Liebster...⁽¹⁾

Минуту спустя она отстранилась, стянула перчатку и нежно погладила его по щеке.

— Яков, у меня есть к тебе просьба, и тебе придётся пойти мне навстречу.

— Я весь — внимание, душа моя.

— Я хочу, чтобы ты проверился у кардиолога.

Штольман тяжело вздохнул. Понять Асино беспокойство с учётом приключившегося с ним в мороке инфаркта было несложно, но он терпеть не мог визиты к врачам.

— Асенька, я ежегодно прохожу диспансеризацию, основательную, не для галочки...

— Нет. Я имею в виду серьёзное обследование сердца у лучшего кардиолога города.

— Не страны?

— Яков...

— Тогда ладно, будь по-твоему.

Он не видел смысла спорить, всё равно отказать ей в подобном сейчас было невозможно. Поднялись домой. Штольман взял на поводок заждавшегося Цезаря, Августа переобулась, чтобы не гулять на каблуках.

— Яков, ты завтра дома?

— Нет, Асенька, придётся в управление съездить, у нас там по одному делу вырисовывается нехорошая серия...

Кроме того, Штольман собирался прикинуть, кого из преступников, которых они с Володей поймали за последние года три, больше не было в живых. Список мог получиться длинным, даже расстрельных статей за это время было до трёх десятков, сюда же предстояло добавить фигурантов, умерших в колонии. Яков не взялся бы оценить, какова вероятность, что среди них мог оказаться тот, кто пытался сейчас достать семью с того света, да и представления пока не имел, как станет проверять фигурантов из списка, но душа требовала действий, а в шаманстве он был не силён.

— А у тебя какие планы на завтра? — спросил он жену.

— Мне надо в Эрмитаж, — неожиданно сказала Ася и продолжила в ответ на его недоумённый взгляд: — Сегодня я очень настаивала, и Римма в конце концов сказала, чем я могу ей помочь. Она довольно давно не только работает в издательстве, но и как переводчик сотрудничает с Отделом античного мира. В издательстве она взяла отпуск за свой счёт, но в ближайшие две недели ещё должна была бы сопровождать три экскурсии по Новому эрмитажу для туристов из ГДР. Римма надеется, что я смогу её подменить.

— Вот как?

— Да. Она дала мне примерный текст экскурсии, и я хотела пройтись по залам, посмотреть, о чём речь.

— Что ж, дело хорошее.

Штольман сейчас был искренне благодарен Римме, потому что в сложившихся обстоятельствах было очень кстати всё, что могло занять Асю и как-то отвлечь её от происходящего хотя бы на время.

— Ася, а о чём вы шептались с Мартой прямо перед нашим уходом?

— Она рассказала мне добрую сказку, — произнесла Августа немного странным тоном. — Про светлячка...

Штольман поднял левую бровь.

— Хм. Влияние Нины?

— Нет, Платона. Вроде бы это его сон: там белокурая девочка, наша с тобой внучка, пишет пальчиком на заиндевевшем стекле наши имена.

— Хорошие сны снятся Платону, — констатировал Штольман. — Ему бы с Мартой поменяться.

— Я не знаю, как к этому относиться, Яков. Марта говорила искренне, она вообще совершенно не умеет обманывать, но...

— Что "но", родная?

— Не важно. Совсем не важно, верю ли я. Главное, чтобы она сама верила.

— А я бы поверил с радостью, — усмехнулся Штольман, — а то девочки в семье не рождались уже больше ста лет. Так что самое время, мне кажется.

— Ещё одна очень красивая пара...

Едва за старшими Штольманами закрылась дверь, Нина опять перебралась с дивана на пол, подтянула колени к груди, ещё и косой их обвила.

— Яков и Августа? — уточнила Римма; Нина задумчиво кивнула. — Они очень гармоничная и любящая пара, хотя очень разные люди, особенно на первый взгляд.

— Это ты ещё моего мужа не видела, — хихикнула Нина. — Он совершенно квадратный, лопоухий, курносый и смеётся так, что уши закладывает, — Последняя фраза была произнесена с совершенно особенной нежностью. — Так и бывает: много бросающихся в глаза мелких различий и часто не сразу заметное сходство в чём-то главном. Хотя моя мама говорит, что люди, прожившие в счастливом браке много лет, становятся похожи друг на друга даже внешне и начинают думать хором.

— Нина, скажи, а ты и у Якова латентный дар разглядела?

— Да, и это совсем не удивительно после того, что я узнала об их семье. Дар в крови есть, и он ярче, чем у Платона. Удивительней, что я увидела это только сейчас, а не полтора года назад, хотя я встречалась тогда с товарищем полковником дважды. И теперь думаю: то ли я смотрела плохо, то ли он смог это как-то от меня скрыть.

— Может, и смог, — протянула Римма. — Яков ведь разведчик, Нина. Всю войну прошёл и после ещё десять лет служил, так что он как никто умеет скрывать свою истинную сущность от посторонних. Нам с Мартусей тоже понадобилось какое-то время, чтобы понять, что сходство с Платоном у них отнюдь не только внешнее.

— Интересное объяснение...

Нина опять принялась расплетать косу.

— А теперь ты мне объясни, — сказала Римма. — Вот ты говорила, что из мужчин с латентным даром получаются замечательные Хранители, и глядя на Платона с Яковом, в этом не приходится сомневаться. Платон хранит Мартусю уже три года, с их самой первой встречи — помогает, защищает, заботится, так что если у неё откроется дар, он просто продолжит делать то же самое на каком-то другом уровне. И Яков бережёт свою Асю как зеницу ока, хотя у неё, как я понимаю, никакого дара нет, и службу он свою выбрал в полном соответствии с наклонностями, призванием и наследственностью. Но ведь Хранителем не обязательно родиться, им можно стать, ведь так?

— Конечно. В большинстве случаев как раз становятся: сильный и любящий человек принимает другого полностью, вместе с даром, душой принимает, не разумом, разум может сомневаться, а душа должна откликнуться. Тогда начинается глубинный обмен энергией, стабилизирующий дар и укрепляющий связь, и возникает симбиоз, который очень много даёт обоим.

Римма медленно выпрямилась на стуле, произнесла с трудом:

— Этим летом те же духи, которые пугали меня "пустым чревом", угрожали Володе тем, что со мной он сжигает свою жизнь, что год со мной — его два. Такое возможно?

— Это точно не ваш случай, — решительно ответила Нина.

— Значит, возможно...

— Да, если по-настоящему любит только Хранитель, а Носитель дара, скорее, позволяет себя любить. В этом случае второй и правда может выпить первого до дна, даже не понимая, что творит. Тогда это не симбиоз, а паразитизм или хищничество. Но к вам с Владимиром Сергеевичем это не имеет совершенно никакого отношения. Да ты и сама это знаешь!

Римма прикрыла глаза. Конечно, она знала, что любит Володю — всем существом, больше, чем когда-либо надеялась, чем могла себе представить. Но что, если этого недостаточно?

— Римма, ау?! — окликнула её Нина. — Зря ты это. Про вас всё видно не только мне одной, а всем, у кого глаза есть. Ты же вся светишься, когда на него смотришь, забываешь, где ты и зачем...

Римма смутилась, у неё не было привычки к настолько личным разговорам с кем-то, кроме мужа.

— А откуда ты... всё это знаешь? — спросила она.

— Что именно?

— Теорию.

— Что-то дед рассказал, что-то само пришло во время шаманской болезни, — Нина болезненно поморщилась. — Родовое знание. Но оно такое... странное. Ещё попробуй, подбери слова.

— Валерий Анатольевич, ты не обижайся, но я спрошу, потому что это будет быстрее, чем отправлять запрос: матушка твоя, которую мы со Штольманом год назад отправили в места не столь отдалённые, здравствует или как?

— Нет.

— Нет?

— Галина Борисовна умерла от инсульта в прошлом апреле в исправительной колонии номер два общего режима в деревне Княгинино Вологодской области.

— Вот как. Интересно...

— А теперь я спрошу, Владимир Сергеевич: что вам в этом прискорбном событии кажется интересным и с какой стати?

Голос Дюмина звучал, вроде бы, по-прежнему ровно, но взгляд враз стал тяжёлым, неприветливым.

— Да не вспыхивай, не из любопытства спрашиваю. И давай, Валера, сам на "ты" переходи, а то и я снова выкать стану. Не мальчишка ты, неудобно...

Дюмин медленно кивнул, складка между бровей разгладилась.

— Зачем интересуешься, Владимир Сергеевич?

— Так выспался благодаря Нине Анатольевне, вот и перебираю версии.

— Версии чего?

— Пытаюсь понять, кто автор и идейный вдохновитель всей этой чертовщины, кому понадобилось летом нас Риммой пугать, а теперь над Мартусей издеваться. И раз Галина Борисовна нынче обретается в мире духов, то в списке подозреваемых она у меня будет на самом верху.

Дюмин нахмурился:

— Владимир Сергеевич, при всём уважении к твоим аналитическим способностям: куда больше, чем милицию, моя мать ненавидела свою невестку, именно её она винила и в собственных неприятностях, и в смерти моего брата и именно на неё покушалась, за что вы её и посадили. Так что если даже предположить, что после смерти она не успокоилась, то в первую очередь пришла бы к Люсе и её старшему сыну. А с ними ничего странного не происходит, всё совершенно точно в порядке, иначе я бы знал. Мы с Ниной знали бы...

— Хороший аргумент, Валера, но дело в том, что после смерти духи получают дополнительную информацию, которой при жизни не обладали. Твой брат, к примеру, тоже вроде бы свою жену терпеть не мог и пытался сжить со свету, но дух его пришёл не к ней, а к Римме, и устроил у нас тут светопредставление.

— Ты серьёзно?!

Дюмин смотрел в ошарашенном недоумении.

— Серьёзней некуда. Если по порядку, но вкратце, то было так. Пока мы расследовали убийство твоего брата, твоя мать продолжала травить Людмилу Петровну. Какой-то дух, возможно, покойного академика Родницкого или его жены, решил через Римму нас об этом предупредить и спасти дочь, а твой брат вознамерился этому помешать, а когда не получилось и правда всё равно выяснилась, он попытался за это отомстить. Буйствовал тут так, что стены шатались, ковёр рухнул, дверь заклинило, Платонова пса чуть не прибило, а главное, Римме пришли одно за другим несколько видений такого порядка, что она чудом из них выбралась. Еле дозвался её, напугала⁽²⁾. Так что сходство с Мартусиным мороком — прям вот оно...

— Тогда, может, и сейчас это всё Влад, а не мать?

— Нет. Брата твоего мы тогда окончательно упокоили, отправив по зеркальному коридору туда, откуда возврата нет. То есть Римма, конечно, отправила, а я так, рядом постоял.

— Владимир Сергеевич, — сказал Дюмин после паузы, — ты сказочник почище Нины.

Сальников невесело рассмеялся.

— Мне и самому эта мистика надоела, сил нет. Но деваться некуда, раз жена — духовидица... Так что, как видишь, у твоей матери список претензий к нам может быть куда длиннее, чем ты думал: по сути, это Римма её на чистую воду вывела и Людмилу спасла, а потом и с буйным духом её драгоценного младшего сына управилась, а мы помогали по мере сил.

— И что ты намерен делать? Мать теперь тоже, как Влада?

— Не знаю. Во-первых, предполагать я могу всё, что угодно, но пока доказательств нет, действует презумпция невиновности — и для людей, и для духов. Во-вторых, если Галина Борисовна и имеет отношение к происходящему, то она за год пребывания в иных сферах поднабралась силы или объединилась с кем-то ещё в едином порыве, а значит, вызывать её может оказаться чревато. Даже страшновато рассказывать Римме об этой моей идее, потому что её потом не остановишь, а она беременна. Сначала сам всё как следует обдумаю и с Яковом посоветуюсь.

— А я пойду Люсе позвоню, если ты не против, — сказал вдруг Дюмин. — Всё равно она полуночница, не спит ещё. Если есть хоть какая-то доля правды в твоих словах, надо её предупредить. Не о духах, конечно, но пусть будет повнимательней.

— За котом пусть следит, — добавил Сальников.

— За котом?

— Валерий Анатольевич, ты не поверишь, но наш Штолик духов чует только так и шипит на них, аки Змей Горыныч, а они с Дымком Людмилы Петровны из одного детдомовского выводка... Как она вообще, не болеет?

— Кто?

— Людмила Петровна. А то я звонил, телефон Нины просил, а её делами вообще не поинтересовался, не до того было.

Дюмин вдруг посмотрел на удивление пристально.

— Не болеет. Нина подлечила по-своему и Люсю, и Антошку... Да и время тоже лечит. Привет ей от тебя передать?

В голосе Дюмина при последних словах прозвучала чуть ли не угроза. Сальников фыркнул.

— Ты это, Валерий Анатольевич, придержи коней. Привет мой можешь передать, а можешь и себе оставить, как угодно. Если у тебя к Людмиле Петровне личный интерес, то я это очень одобряю, поскольку женщина она славная, а ты по сравнению с брательником своим прямо ангел-хранитель для неё и её мальчишек, хоть и в тельняшке. А на меня голос и нервы не трать, я человек глубоко и навсегда женатый и в жену свою по уши влюблённый, чего и тебе желаю.

— Люся, привет, это я. Не разбудил?

— Ох, Валера... Нет, конечно, что ты! Как хорошо, что ты звонишь, а то я...

— ... волновалась о нас? — закончил за неё Валера после довольно продолжительной паузы.

— И да, и нет. Нина же сообщила, что вы благополучно добрались. Но с другой стороны, я знаю, что Владимир Сергеевич с Яковом Платоновичем и сами прекрасно умеют решать свои и чужие проблемы и они совершенно точно не стали бы по пустякам выдёргивать вас с Ниной из Владивостока.

— Не надо переживать. Тут действительно всё непросто, но вполне решаемо. У вас-то там всё в порядке?

На том конце провода прошелестел тяжёлый вздох.

— Не знаю. Ты мне скажи.

— Почему я?

— Потому что я так и не поняла, что случилось на каникулах. А после этого ты сам больше не звонил, только вместе с Ниной.

Валера удивился такой прямоте, но и обрадовался — очень. И как-то всё стало вдруг проще после этих её слов.

— Люся, я, наверное, идиот... — сказал он, не давая разверзнуться очередной паузе. — Нам надо поговорить. Но не сейчас, а когда я к вам приеду.

— А ты приедешь?

— Конечно. Обязательно. Как только тут разгребём немного.

1) "Es ist nichts, nichts, mein Liebster..." — "Это ничего, ничего, мой любимый". Вообще "liebster" — это превосходная степень от слова "любимый".

Вернуться к тексту

2) Краткое содержание мистической составляющей повести "О воспитании".

Вернуться к тексту

Нина отняла варган от губ, но мягкий вибрирующий звук всё ещё наполнял комнату.

— И вы думаете, я услышу это и во сне? — спросила задумчиво Марта.

— Услышишь.

— И проснусь?

— Я надеюсь, что ты вспомнишь всё и поймёшь, что спишь, хотя полной уверенности у меня, конечно, нет. Осознать себя во сне — сложнее и важнее, чем даже просто проснуться, потому что только это даст тебе возможность целенаправленно изучать морок или даже как-то трансформировать его.

— А если получится, то в первый раз я просто... пойду на разведку? Сколько у меня будет времени?

— Реального — не больше получаса, потом мы тебя разбудим. Но ты сама знаешь, что время здесь и там течёт очень по-разному, так что ты вполне можешь успеть посмотреть один из своих повторяющихся снов до конца.

— Солнышко, постарайся для начала увидеть и запомнить что-то, чего тебе обычно не показывают, — вмешался Платон, — но при этом... не делать сразу резких движений. Мы ведь не знаем, чем твои действия там могут обернуться для тебя здесь, сколько они будут стоить тебе сил.

— Тоша, лучше я потрачу силы на то, чтобы что-то изменить, чем они будут утекать просто от безысходности, — Марта взяла Платона за руку и заглянула ему в глаза. — Ведь получается, что там моя помощь нужна, в том числе и мне самой. Вы мне здесь помогаете — все-все, а я должна там... — Платон нахмурился. — Не смотри так, пожалуйста, мне ясно, что ты хотел бы пойти со мной или даже вместо меня, но такое никак не возможно, и я этому даже рада. Я должна сама, а ты должен меня отпустить.

Тут они оба обернулись на звук закрывшейся за Ниной двери. Видимо, она решила оставить их наедине.

— Ты так повзрослела...

Платон нежно погладил Мартусю по щеке.

— Ну-у, я же собираюсь замуж, а для этого всё-таки лучше быть взрослой, — улыбнулась она. — Или тебе не нравится, какой я стала?

— Конечно, нравится. Ты будешь нравиться мне всегда.

— Даже если перекрашусь в брюнетку?

— Даже когда поседеешь, — Она глубоко вздохнула и подалась к нему, положила голову на плечо. — Солнышко, я очень тебя прошу, не рвись там сразу в бой. Если ты надорвёшься...

— ... то уже никому не смогу помочь, — закончила она за него. — Тоша, ты не думай, я понимаю, что добьюсь большего, если начну с меньшего. Мне надо пробовать и учиться, я и буду. И советоваться буду, и прислушиваться, и спорить, и... даже что-то сама решать.

Очевидно, Мартуся говорила сейчас не только о ближайшем будущем и своих действиях в мороке. Платон притянул её к себе поближе, зарылся лицом в волосы. Марта никогда не бунтовала всерьёз, но в важных для неё вопросах исподволь, постепенно всякий раз добивалась своего, потому что характер имела не менее сильный, чем у Риммы Михайловны, даже если это не так бросалось в глаза. И Платон принимал это — всей душой, именно такой она была ему нужна с самого начала.

— Что ты затих? Обдумываешь, как меня укротить?

— Да.

— И что надумал?

— Видимо, лаской придётся. Других способов нет.

Дорога уже лет семь, с тех пор как достроили новую ветку метро, была одна и та же: с одной пересадкой до станции "Ладожская", потом на автобусе до Шепетовской улицы; остановка находилась почти напротив главного входа на Большеохтинское кладбище⁽¹⁾. Здесь всегда продавали цветы, но Мартуся привозила с собой и сажала живые, так было лучше и надёжнее — их вряд ли выкопают, чтобы продать снова.

Справа от ворот располагалась церковь Николая Чудотворца⁽²⁾, но в неё Марта обычно заходила на обратном пути. Сейчас же ей следовало пройти метров триста по Псковской дорожке вдоль кладбищенской ограды и свернуть направо на Берёзовую⁽³⁾. Здесь она замедлила шаг, глубоко вздохнула и прислушалась. Пахло прелой листвой, мхом, застоявшейся водой, приближающейся осенью. Откуда-то доносился заунывный, настойчивый звук, как будто где-то в отдалении играли на волынке. Странно.

Влево уходили дорожки с "речными" названиями: Двинская, Ленская, Амурская... Енисейской не было. Они поехали бы на Енисей, если бы Платон был жив, так что, может быть, и правильно, что такого названия здесь нет. Семейное захоронение Штольманов располагалось между Печерской и Дунайской. Она остановилась, глядя на серый гранитный обелиск. Теперь уже получалось смотреть прямо на фотографию и даже не плакать.

— Здравствуй... Как ты?

Когда она приходила сюда одна, то не только здоровалась, но и разговаривала с Платоном вслух. Негромко, чтобы не привлекать чужого ненужного внимания, рассказывала ему о своих и Яшиных делах, о близких, работе, соседях, даже о политике. Ответа давно не ждала, да по большей части и присутствия Платона не чувствовала. Его присутствие острее ощущалось в местах, где они часто бывали вместе, а здесь был просто камень. Символ...

Когда-то у памятника на месте падения самолёта, в котором погибли её родители, Платон сказал Мартусе, что они теперь повсюду и навсегда в ней самой. До конца она поняла эти слова, только потеряв и его тоже. Он ушёл и в то же время остался, навсегда став частью её и сына.

Марта принесла воды, смыла пыль с памятников, протёрла их прихваченной из дому мягкой ветошью, сгребла и отнесла в мусор опавшую листву, посадила в узкую клумбу между могилами луковицы нарциссов. Закончив, присела на скамеечку, которую Яшка самостоятельно выкрасил весной. Сегодня она не стала брать с собой сына, ему незачем так часто бывать на кладбище. Она — другое дело. Тринадцать лет назад в этот день Мартуся видела Платона в последний раз, провожала на поезд, так что ей совершенно невозможно было не прийти.

Накануне отъезда ему сняли гипс, так что на перроне Платон, наконец, обнимал её обеими руками. Она так никогда и не узнала, где и как он сломал правую руку, вообще ничего не смогла добиться от него по этому поводу, кроме: "Поскользнулся, упал, очнулся — гипс", и того, что без перелома не случилось бы внеочередного трёхнедельного отпуска. Тогда у поезда её не посетило никакого предчувствия, она просто и естественно не хотела расставаться с ним, ощущала всей кожей, что теперь будет тосковать ещё невыносимей, гладила исчерна загорелое лицо, коротко стриженные волосы, не обращая внимания на любопытствующих вокруг. Платон обещал писать ещё чаще, смотрел горячо и ласково, давал немного забавные наставления, передавал приветы всем на свете. Потом он уехал, а она осталась. Без него, но, как потом оказалось — не одна. С Яшкой...

Мартуся достала термос и выпила чаю со смородиновым листом. Платону тоже оставила в стакане, накрыв его кусочком чёрного хлеба. Подошла к памятнику, нежно коснулась кончиками пальцев лица на фотографии. Нужно было возвращаться.

Обратно она шла другим путём, по Петрозаводской и Олонецкой дорожкам. Здесь было больше старых могил и склепов с нечитаемыми табличками, покосившихся крестов, совершенно заросших участков. Замшелая девочка-ангел из серого камня грустно смотрела в небо. Марта кивнула ей, как старой знакомой.

Ещё один знакомый попался ей перед церковью. Местный дворник в задумчивость мёл площадь — ритмично, но без особого энтузиазма. Высокий, совершенно седой, бородатый, в синем рабочем халате, грязных перчатках и неожиданных, не по погоде, сапогах. Год назад он вдруг заступил ей дорогу в воротах кладбища и вопросил сумрачно:

— Зачем так часто приходишь, милая?

— Муж у меня там, — ответила она единственную правду.

— Ясно, что муж, — Старик нахмурился ещё больше. — Только муж у тебя там, а сын — здесь.

— Я знаю, — ответила спокойно Мартуся. — Потому и живу. — От его взгляда, полного горькой и всё понимающей жалости, ей сделалось очень неуютно. — Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросила она.

Тот досадливо крякнул, взмахнул рукой и оступил с сторону, пробормотав:

— Себе помоги...

В храме сегодня было почти пусто, как раз для неё. Мартуся поставила свечи и подошла как обычно к иконе Божьей Матери. Икона была удивительная, будто источавшая поток тёплого света, перед ней всегда получалось найти слова, чтобы попросить за тех, кто ушёл и кто остался — не каноничные, но для неё единственно верные. После того, как слова закончились, просто стояла молча, прикрыв веки.

Когда вышла, дворник всё ещё был здесь, застыл прямо напротив входа, оперевшись на метлу, как на посох, и явно дожидался её. Мартусе совершенно не хотелось вариации прошлогоднего разговора, но и просто развернуться и уйти казалось неправильным. Поэтому она сразу подошла и повторила заданный тогда вопрос:

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

Старик кивнул и сказал совершенно неожиданное:

— Котёнка не возьмёшь? — И объяснил, заметив её изумление: — Кошка как-то пробралась в сараюшку, где я храню инвентарь, и окотилась там. Трое малых, пристроить бы, а то зиму не переживут.

Он повёл Мартусю вдоль ограды кладбища в противоположную сторону, но недалеко. Шёл дворник на удивление прямо, размашисто и легко, и ей вдруг пришло в голову, что он едва ли старше Якова Платоновича, которого ей, несмотря на седину, и в голову не приходило считать стариком. Сараюшка оказалась деревянным, позеленевшим от времени строением с покатой крышей и одним единственным малюсеньким пыльным окошком, поэтому дверь он оставил распахнутой настежь. Внутри вдоль стен стояли мётлы, лопаты, грабли, вёдра, а в углу — стол, заставленный непонятным хламом, возле которого он присел на корточки и поманил Марту к себе. Уже переступив порог, она запоздало подумала, что ничего об этом человеке не знает, они здесь одни, а газовый балончик — на дне сумочки, да и распылять газ в таком маленьком помещении нельзя.

Кошка лежала под столом в большой картонной коробке, застеленной тряпьём, обычная серо-полосатая мурка. Подсунула голову под протянутую руку и загудела — тихо, но отчётливо. В коробке рядом с ней копошились два котёнка — не крохотные, как представляла себе Мартуся, а вполне уже шустрые, трёхмесячные: серый, как мать, и рыжий с белым.

— А третий где? — задал дворник вопрос, интересовавший и Мартусю. — Опять за приключениями отправился?

Он огляделся, прищурившись. Потом аккуратно отодвинул Марту в сторону, поднял отложенную было метлу и поводил ею по полу. Почти сразу из полумрака в углу выкатился чёрно-белый комочек, радостно атаковал прутья и тут же был подхвачен и вздёрнут за шкирку.

— Этого бери, — усмехнулся дворник. — С ним точно не соскучишься.

Он сдвинул в сторону пару жестяных банок из-под краски и посадил котёнка на столешницу. Тот недовольно фыркнул, покрутился на месте, а потом сел и уставился на Марту.

— Красавец и модник, — Дворник поцокал языком. — Даже галстук есть. Как назовёшь-то?

— Штолик, — прошептала Мартуся одеревеневшими губами. — Это не галстук, это манишка. Или слюнявчик... Ой, мамочки!

— Вот и умница, — выдохнул дворник, подхватывая её под локоток⁽⁴⁾.

Она не поняла, откуда взялся стул, на котором она теперь сидела. В ушах всё ещё слегка шумело, но сквозь шум отчётливо пробивалась знакомая мелодия Нининого варгана. Дворник устроился рядом на перевёрнутом ведре, посадив котёнка на колено, извлёк из Мартусиной сумки термос и молча налил ей чаю.

— Он жив, — с трудом выговорила Марта; в глазах стояли слёзы облегчения.

— Конечно, жив, — прозвучало в ответ, — и у вас с ним есть хороший шанс прожить вместе дольше, чем до сих пор удавалось кому-либо из нас.

— Вы кто?! — пролепетала она.

— А на кого похож?

Мартуся всмотрелась и ахнула, когда тот, кого больше даже мысленно не получалось назвать дворником, улыбнулся такой знакомой кривоватой улыбкой. На чужом лице эта улыбка выглядела, конечно, немного дико, но в то же время...

— Вы что, вселились? — выпалила она.

— Не пугайся, — вздохнул он и почесал за ухом котёнка. — Так прийти было проще всего...

— Вы-ы... автор дневников⁽⁵⁾? — поняла Мартуся и после этого минуты три наблюдала, как он смеётся — взахлёб, точно так же, как его внук и правнук.

— Ох уж эти дневники, — ответил он наконец. — Кто бы мог подумать, что от этого несуразного занятия окажется столько пользы!.. Как ты себя чувствуешь?

— Кажется, нормально. Как в последние дни, с тех пор как приехала Нина, только воспоминания о том, что здесь, ярче... — Тут она поднялась. — Мне надо ехать домой, меня же Яша ждёт и волнуется.

— Котёнка-то возьмёшь?

— Конечно.

— Я тебя провожу до остановки.

Сумку с термосом и садовым инвентарём Мартуся оставила в дворницкой, завернула котёнка в свой шейный платок и теперь несла его, прижав к груди. Он перестал вырываться почти сразу и теперь ошеломлённо глазел по сторонам.

— Этот сон про кладбище мне уже снился не раз, но там точно не было ни вас, ни Штолика. Значит, вы можете менять морок?

— Коты были здесь, просто ты их не видела. Перемены, которые можем привнести мы, — что-то вроде кругов на воде. Стоит мне покинуть это место, как всё вернётся в исходное состояние. По-настоящему что-то изменить можешь только ты: выплеснуть воду, перелить её в другой сосуд, заварить чай...

— Вы шутите?

— Нет. Это твой сон и твоё неслучившееся будущее. Если ты подаришь котёнка сыну, он останется у вас.

Мартуся даже остановилась.

— А это будущее... точно неслучившееся?

— Анна Викторовна видела и продолжает видеть другое. То же, что и Платон, про Светлячка...

Марта даже зажмурилась от счастья. Потом открыла глаза и огляделась вокруг. Они уже вернулись к Никольской церкви.

— Сегодня этот сон вообще как-то светлее, чем обычно. Это из-за вас?

— Отчасти, — не стал возражать он, — но в первую очередь из-за тебя самой. Если ты, несмотря ни на что, станешь питать морок не страхом и болью, а светом и надеждой, которых в тебе с лихвой, то очень многое сможешь в нём преобразить.

— Я постараюсь, — сказала она серьёзно. — А вы... будете здесь?

— Не только здесь и не только я. Мы поможем, чем сможем, Марта. Не бойся.

1) Большеохтинское (Георгиевское) кладбище — кладбище в Красногвардейском районе Санкт-Петербурга. Располагается между проспектом Металлистов, Партизанской улицей, Бокситогорской и Большой Пороховской улицей. Кладбище является крупнейшим некрополем в городской черте Санкт-Петербурга, оно занимает площадь более 70 гектаров.

Вернуться к тексту

2) Церковь Николая Чудотворца, она же Никольская церковь на Большеохтинском кладбище, построена в 1812-1814, освящена 10 октября 1814. Никогда не закрывалась для богослужения.

Вернуться к тексту

3) Аллеи (дорожки) на Большеохтинском кладбище не пронумерованы, а имеют уникальные исторические названия: Псковская, Цветочная, Берёзовая, Печёрская, Дунайская и т.д.

Вернуться к тексту

4) Эпизод с обретением Штолика из повести "О воспитании", с которым у Марты тут возникли ассоциации:

Дядя Володя появился ещё на четверть часа позже. Остановился в дверях комнаты, улыбаясь лукаво и весело. В руках у него почему-то была его шапка-ушанка. Он кивнул Риммочке, и она вмиг составила в стопку несколько тарелок и освободила место на краю стола, куда он и положил шапку. О-ох, а потом Мартуся чуть не запищала от восторга, потому что в шапке сидел котёнок: чёрный, с белоснежным галстучком и такими же лапками, с целым веером белых усов, с зелёно-синими задумчивыми глазами.

— Так, Платон Яковлевич, этот подарок уже не тебе, а девочкам, — сказал дядя Володя. — Знакомьтесь, это Штольман, для своих Штолик.

Мартуся совершенно растерялась и с опаской посмотрела на Якова Платоновича, у которого знакомо ползла вверх левая бровь.

— Володья, это не смешно, — сказала Августа Генриховна сердито.

— Думаешь? Как по мне, так очень, — ухмыльнулся тот. — Но это не я придумал, котёнок детдомовский, его так назвали дети в честь тёти Насти, так что я решил, что не взять мы его не можем и переименовать тоже не можем. И вообще, по-моему, он похож, вон, даже галстук есть.

— Вынужден заметить, — сказал Яков Платонович, — что это не галстук, а, скорее, манишка.

— Жабо, — невозмутимо добавил Платон, и Мартуся зажала рот рукой, чтобы не захохотать.

Дядя Володя закатил глаза, а потом развернул шапку, чтобы ещё раз разлядеть котёнка как следует.

— Ладно, убедили, слюнявчик, — сказал он в конце концов. — Но всё равно — сходство налицо...

Мартуся не смогла потом вспомнить, кто засмеялся первым, может быть, даже все разом. Смеялись долго и громко, буквально до слёз, остановиться не могли. Котёнка происходящее смутило мало. Поняв, что быстро это безобразие не прекратится, он преспокойно улёгся и принялся вылизываться, и в этой невозмутимости точно было что-то неуловимо штольмановское.

1) Вот что Римма "отшила" Володю в повести "Те же и Платон: Крым":

— ... И всё-таки я хотела бы объяснить хоть что-то.

— Зачем?

— Не знаю. Как сказал бы Платон: так будет правильно... Володя, мне с вами эти дни было интересно и тепло, а я ведь не девочка и знаю, что это очень дорогого стоит. Вы умны, деятельно добры, очень обаятельны. Вас безусловно есть за что уважать. С вами я... много чего могла бы себе представить.

Брови капитана Сальникова неудержимо ползли вверх, а в глазах плескалось эдакое весёлое изумление. Ещё бы, она ведь ему тут оду пела. С серенадой.

— Гхм, — прокашлялся капитан. — Римма, вы давайте, переходите уже к "но", а то ведь неправильно пойму.

— А "но" — оно с вами никак не связано, — грустно улыбнулась она. — Просто в моей жизни сейчас такой период, что мне не до романов. Я не только вам не могу объяснить, что происходит, я сама этого не понимаю.

— Но Платону же объяснили как-то?

— Нет, — возразила она почти резко и тут же опять смягчила тон: — Он сам понял. Почти всё.

— Ну, может быть, тогда...

— Нет. Я не буду просить вас дать мне время разобраться или что-то в этом роде, просто потому что не представляю, сколько это может продлиться и вообще, чем всё это закончится. Ждать в приёмной — вы точно этого не заслуживаете...