Обет, данный ветру (гет)

Воздух в предгорьях пах смолой, пылью и свободой — редкой, хмельной, почти забытой. Таня вдыхала его полной грудью, чувствуя, как с каждым вздохом спадает с плеч груз ритуалов, косых взглядов и притворной почтительности. Она пришпорила белую кобылу по имени Лунь, и та рванула вперёд, почувствовав долгожданный простор.

Каждая такая поездка за пределы Асдаля была для неё глотком свежего воздуха — редким шансом сбросить с плеч тяжёлый величественный статус Великой Жрицы Асдаля и хотя бы на несколько часов стать снова той ваханкой из Йарка, что умела радоваться простым вещам. Официально они с Янчей везли подарки для дружественной деревни в предгорьях — продукты, ткани, лекарства для местных детей. Основной отряд воинов Текхан во главе с Мубеком ушёл вперёд, сопровождая обозы вместе со жрецами Белой Горы, чтобы подготовить встречу. А у них… у них был этот короткий, подаренный судьбой отрезок пути в одиночестве. Пока ещё можно было дышать полной грудью.

И сейчас, восседая на Лунь и отпуская поводья, Таня чувствовала, как ветер вырывает из тщательно уложенной причёски тёмные пряди, а сердце бьётся в такт копытам. Свобода. Пусть и иллюзорная, пусть и на час. Земля быстро мелькала под копытами, изредка поросшая травой, но всë чаще — твёрдый каменистый грунт.

Таня тихо смеялась, погружаясь в свои мысли. Это почти позабытое чувство было сродни полёту, падению в пропасть, возвращению к тому дикому и настоящему, что скрывалось под ритуальными одеждами Великой Жрицы.

Янча мчался следом.

Его чёрный жеребец — Тень — мощный и выносливый, легко держал дистанцию — всегда на два корпуса позади и чуть левее, чтобы успеть защитить в случае угрозы с открытого склона. Янча не получал удовольствия от скачки. Он был сосредоточен и напряжён, как натянутая тетива. Его острый и проницательный взгляд беспрерывно оглядывал местность: каждую тень от скалы, каждое движение в кустарнике, каждый неестественный изгиб тропы. Его собственное дыхание было ровным и размеренным, но в ушах стоял не ветер, а внутренняя тишина, в которой отчётливо слышался каждый посторонний звук.

Он заметил, как Таня расправила плечи и откинула голову назад. Это расслабление, влекущее потерю бдительности, вызвало у него ещё большее напряжение. Они были уже далеко от Асдаля, на открытой местности, где легко устроить засаду. Его молчание выражало не просто неодобрение — это была тревога, тяжёлая и гнетущая, как предгрозовое небо.

Они поднялись выше. Тропа сузилась, петляя между грудами серых, обветренных камней. Сосны все чаще уступали место низкому, колючему кустарнику. Воздух стал ещё холоднее.

Атака была не стремительной, а безупречной.

Сначала — тишина. На миг утих даже ветер. Конь Янчи фыркнул и навострил уши. А сам Янча уже потянулся к поводьям белой кобылы Тани, когда вдруг раздался свист.

Не один. Три.

Они прилетели не спереди, а сбоку, из-за зубчатого выступа скалы, скрывавшего стрелков. Янча рванул поводья, заставив коня встать на дыбы, и в то же время его рука с цепью взметнулась в вверх. Металлические звенья с глухим лязгом сбили одну стрелу и высекли искры о камни. Вторая пролетела в сантиметре от его уха. Третья нашла свою цель.

Она вонзилась в бок белой кобылы с глухим, влажным звуком, прямо за стременем. Лунь взвилась на дыбы с пронзительным ржанием, скинув всадницу из седла. Таню отбросило в сторону, и она упала не на голые камни, а в низкий, колючий кустарник, росший у края тропы. Ветви хрустнули под её весом, смягчив удар, но острые сучки впились в руки и бок, больно царапая кожу сквозь ткань. Мир на миг завертелся, в ушах зазвенело. Она услышала топот — Янча соскочил с коня и уже бежал к ней, заслоняя своим телом. Его лицо под маской оставалось непроницаемым, но глаза горели ледяным огнём.

«В укрытие! К скале!» — его голос непререкаемым приказом прозвучал в голове Тани, заглушая на мгновение собственный страх и вой ветра. Янча не смотрел на неё, его взгляд был устремлён на скальный выступ, откуда уже доносились крики.

Их было пятеро. Они выскочили из-за камней как солдаты, а не разбойники — в потрепанных, но знакомых кожаных доспехах с полустёртой эмблемой: белая вершина над скрещёнными клинками. Клан Белой Горы — личная гвардия Асарона. Те, кого не смогли отыскать после разгрома. Выжившие фанатики, поклявшиеся отомстить. И они нашли свою цель — Великую Жрицу, символ их поражения.

Янча не дал им времени на размышления. Его цепь снова взвыла, описывая короткую дугу. Он не пытался убить — он хотел расчистить пространство, создать барьер между ними и Таней. Первый воин, метнувшийся к ней, получил звенящий удар по шлему и откатился назад, хватаясь за разбитое лицо.

Двое других, не теряя темпа, бросились на Янчу одновременно с двух сторон. У него не было времени, чтобы достать меч, поэтому было лишь одно движение, отточенное до автоматизма.

Цепь метнулась змеей, обвиваясь вокруг запястья бойца с коротким мечом. Янча дёрнул его на себя с силой, заставляя пошатнуться и нарушить атаку. Одновременно рванулся вперёд, навстречу второму нападающему. Свободной рукой перехватил занесённую для удара руку с ножом в районе кисти. Быстрый, резкий поворот запястья — и хруст ломающихся костей прозвучал отчётливо даже в шуме битвы. Крик боли.

Янча не останавливался. Не отпуская сломанную руку, он развернул нападавшего так, что тот оказался живым щитом между ним и первым, которого цепь всё ещё удерживала. В этот миг первый воин, пытаясь вырваться, дёрнулся, и его короткий меч, направленный инстинктивно вперёд, вонзился в спину своего же товарища. Глухой стон, и воин в руках Янчи обмяк.

Он тут же толкнул вперёд обессилевшее тело, с силой швырнув его на первого бойца. Оба рухнули на камни, один — уже мёртвый, другой — оглушённый и придавленный. Не теряя секунды, Янча обхватил голову воина, всё ещё пытавшегося выбраться из-под груза, и резко повернул. Хруст был тихим, но окончательным.

Всё это заняло не больше нескольких вздохов.

Но оставались ещё двое. Они уже поняли, что имеют дело не с обычным стражником, и тут же сменили тактику. Крупный, массивный воин с тяжёлым двуручным мечом ринулся на Янчу прямо, начиная замах — явно отвлекающий манёвр, рассчитанный на остановку противника. А второй, проворный, гибкий, с парой изогнутых, зловеще блестящих кинжалов, метнулся вбок, замыкая дугу, пытаясь обойти и выйти прямо на Таню.

«Дети Шахати? Снова?»

Янча проанализировал угрозу за долю секунды. Главная цель — тот, что с кинжалами. Атака мечника — медленнее, её можно пережить. Он бросил цепь к ногам мечника с мечом, не для захвата, а чтобы запутать, задержать, и уже рванулся в сторону проворного врага.

Таня, прижавшись спиной к холодному камню, видела всё как в страшном, ускоренном сне: Янча, уворачиваясь от грозного замаха мечника, развернулся, чтобы перехватить другого нападающего — с кинжалами, но тот подобрался уже слишком близко к ней. Глаза незнакомца, полные ненависти и холодного торжества, встретились с её. Рука с клинком взмыла для короткого, смертельного удара.

Янча увидел это краем глаза, и дальше действовал уже на инстинктах. Он бросился вперёд, стараясь не подставляться под удар. При этом левая рука в перчатке почти перехватила во́рот атакующего. Но изогнутое лезвие всё же чиркнуло по предплечью, легко разрезав плотную ткань рукава. Быстро. Неглубоко. Почти незаметно в пылу схватки. Но Янча почувствовал порез. Ощущение было другим, не таким как при обычном ранении — тонкая, жгучая нить огня сразу же вплелась в знакомую боль. Зато его собственный клинок в это же мгновение прошёл под мышкой атакующего, между рёбер, найдя сердце. Нападавший выдохнул прямо в лицо зловонным воздухом и рухнул, а его изогнутый клинок с неестественным синеватым отливом на стали с тихим звоном отлетел в камни.

Но воин с двуручным мечом не дремал. Пока Янча был открыт, он нанёс удар.

Янча, ещё не выпуская окровавленного клинка из руки, встретил атаку. Сталь звенела, отбивая тяжелые, методичные удары. Два. Три. Каждый парированный удар отзывался огненной болью в предплечье, где уже полыхал яд, и заставлял его отступать на шаг по скользким камням.

Внезапная волна тошноты — и мир на мгновение поплыл перед глазами, потеряв чёткость. В то же миг тяжёлый клинок со свистом рассёк воздух и скользнул по боку Янчи. Не глубоко — плотный кожаный доспех и мышечный корсет спасли от смерти, но лезвие рассекло кожу, оставив глубокий и рваный разрез. Янча подавил боль, заглушив её яростью.

Следующий удар вырвал меч из его ослабевшей хватки, и тот с лязгом отлетел в сторону. Теперь Янча стоял перед врагом безоружный. Смерть в глазах нападавшего, заносившего двуручник, не оставляла сомнений.

Янча действовал на слепом инстинкте выживания. Его ноги подкосились — но не от слабости, а от рассчитанного движения. Он рухнул на одно колено, пригнувшись ниже линии смертоносного замаха. В то же время его рука метнулась к земле, к цепи, валявшейся рядом. Янча не стал бить — на это не было ни времени, ни сил.

Вместо этого, продолжая движение, он рванулся вперёд и вверх, накинул цепь на шею врага, оказавшегося теперь над ним, и дёрнул её на себя, обвивая и затягивая.

Тот рухнул, придавив своим весом, тяжелый меч беспомощно брякнул по камням. Янча не ослаблял хватки, чувствуя, как под пальцами бьется и слабеет чужая жизнь. Лишь когда тело наконец обмякло, он оттолкнул его от себя и медленно поднялся на ноги, всё ещё сжимая в кулаке цепь.

Ветер внезапно стих, будто и сам прислушался к развязке. Наступила звенящая тишина, в которой слышались лишь хриплое дыхание умирающей Лунь и его собственное, прерывистое и свистящее. Янча стоял, пошатываясь. Кровь горячими струйками стекала по левой руке, пропитывая рукав, и спускалась тёплым ручейком по бедру. Но теперь к головокружению от потери крови добавилось иное — ещё одна волна тошноты и внезапный озноб, пробежавший по телу, несмотря на жару битвы. Зрение поплыло. Та самая царапина на предплечье пылала теперь нестерпимо, и это пламя начало растекаться по венам.

— Янча! — крик Тани, полный чистого, неконтролируемого ужаса, ударил в сознание сквозь наступающий туман.

Он попытался сделать шаг к ней. Ноги стали ватными, непослушными. Подкосились. Он упёрся кулаком в землю, пытаясь удержаться на колене. В глазах потемнело. Последнее, что Янча увидел прежде чем тьма поглотила его — бегущую к нему фигуру, искажённое страхом лицо, и за её спиной — пустые, мёртвые глаза воина Белой Горы и валяющийся рядом отравленный клинок.

Затем — ничто.

Воздух, пахнувший пылью и кровью, застыл в лёгких. Кобыла Тани, Лунь, хрипела где-то позади, издавая короткие, жалобные звуки, от которых сводило живот. Конь Янчи остался стоять неподалёку, тяжёлый и тёмный, как скала, лишь нервно перебирая копытами, фыркая и косясь в сторону трупов. Но всё внимание Тани было приковано к неподвижной фигуре у её ног.

Ледяной страх парализовал её тело. Но потом сквозь него прорвался голос разума — тот самый, что выдерживал взгляды старейшин и не дрогнул перед лицом Тагона.

Выжить. Сейчас нужно выжить. Ему нужна помощь.

Она упала на колени рядом с Янчой. Его маска, всегда безупречная и непроницаемая, съехала набок. Таня инстинктивно потянулась, чтобы поправить её, и замерла. Повязка скользнула, открыв лицо.

Таня никогда прежде не видела лица Янчи. Всегда — чёрная маска, скрывающая всё, кроме глаз. А теперь перед ней было… лицо. Неожиданно молодое. Резкая линия скулы, тёмные брови, тонкий, почти невидимый шрам, тянущийся через левую щеку. Губы, обычно плотно сжатые — как ей казалось через маску, — сейчас были чуть приоткрытые, бледные. В этом лице не было ни жестокости, ни тупой исполнительности. Оно было… красивым. В суровом, израненном, абсолютно мужском смысле. И совершенно беззащитным.

Этот миг откровения длился одно сердцебиение. Потом она вздрогнула, словно ошпаренная.

Что ты делаешь? Он прямо сейчас умирает, а ты разглядываешь его!

Стыд и ярость на себя заставили её действовать. Она грубо, почти резко, стянула маску совсем и сунула себе за пояс. Отдаст потом. Потянулась пальцами к его шее, нащупывая пульс. Он был слабый и частый, как трепет пойманной птицы. Дыхание поверхностное. Сначала нужно остановить кровь, иначе Янча умрёт прежде, чем она дотащит его до укрытия.

Мысли метались, но руки действовали на опережение, повинуясь инстинкту: остановить кровь. Её собственный плащ, подбитый мехом, был бесполезен. Вспомнились уроки матери из далёкого детства в Йарке: «Чистая ткань с тела — лучше грязной с земли». Не думая о стыде, о статусе, Таня задрала платье и стянула с себя нижнюю юбку — простую, но прочную, полотняную.

Зубы впились в край, резкий рывок головы — и ткань с треском поддалась. Одну длинную полосу она, стянув в жгут, туго обмотала вокруг его предплечья поверх ядовитой царапины, стараясь не вдавливать отравленную кожу слишком глубоко.

Но главная беда была там, сбоку, где рваная рана продолжала сочиться тёмной, вязкой струйкой. Таня сложила оставшуюся часть юбки в несколько раз, получив плотный квадрат. Осторожно, стараясь не сдвинуть его с места, она прижала эту самодельную давящую повязку к ране. Кровь медленно пропитывала ткань, но поток ослабевал. Теперь нужно было её зафиксировать. Нужны ремни, верёвка, что угодно!

Взгляд метнулся к чёрному жеребцу, стоявшему неподалёку. Тень. Сквозь нарастающую панику Таня поймала краем сознания поток его ощущений, сквозь которые пробивалась настороженная тревога: «Запах смерти. Много смерти. Опасность».

Она подбежала и прижала ладонь к горячей шее коня. Не тратя секунды на слова, она впустила в свой разум сжатый, ясный образ: «Янча, раненый. Помощь. Нужна верёвка». Она добавила не приказ, а отчаянную просьбу, окрашенную общей бедой. Конь фыркнул, тряхнул гривой, и в ответ она поймала твёрдую, тёплую волну согласия. Её пальцы, липкие от крови, скользнули по седлу. Да, там, у задней луки, была приторочена свёрнутая кольцом прочная верёвка. Пряжки поддавались с трудом, но Таня всё же сумела справиться.

Вернувшись к Янче, Таня с трудом просунула один конец верёвки под его спину, прямо под раной, осторожно переворачивая его то на один бок, то на другой всем своим весом. Затем крест-накрест стянула повязку, затягивая узел, насколько хватало сил. Кровотечение остановлено. Не идеально, не надолго, но остановлено.

Таня в ужасе осмотрелась вокруг. Перед ней простиралось каменистое плато, полностью открытое ветрам и взглядам. Вдали виднелись лишь безжизненные тела, умирающая лошадь да неприступные скалы. Им необходимо было укрытие. Таня вспомнила, что когда они скакали, то заметили зияющую тёмную щель в скалах неподалёку.

Она обхватила Янчу за подмышки и попыталась сдвинуть. Но куда уж там! Он был тяжёлым, как мешок с камнями. Отчаяние снова подступило к горлу, но Таня, стиснув зубы, отогнала его.

«Пожалуйста… — Мысль, обращённая не то к себе, не то к небесам, вырвалась наружу: — Великая Белая Волчица, дай мне сил спасти его!»

Это была не молитва, а стон, смешанный с хриплым выдохом.

Смахнув тыльной стороной ладони подступающие слёзы, Таня огляделась. Её взгляд скользнул по краю плато, где росли низкорослые, кривые сосны, и упал на короткий, тяжёлый боевой нож Янчи, валявшийся на камнях. Идея оформилась мгновенно, отчаянная и простая. Она подбежала, подобрала нож и бросилась к деревьям. Начала рубить молодые, гибкие стволы и толстые ветви. Работала с яростной, слепой скоростью, не чувствуя, как нож натирает ей ладони до крови, оглядываясь через плечо — сердце колотилось так, что звенело в ушах. Каждый щелчок ветки казался шагом врага.

— Великая Белая Волчица, прикрой нас своей тенью. Дай мне время! — бормотала она под нос, вплетая древние слова ваханских охотников в отчаянную просьбу о спасении.

Через несколько минут у её ног лежала груда жердей. Взгляд невольно метнулся к белой кобыле. Лунь лежала на боку, её дыхание было хриплым, прерывистым, а взгляд — стеклянным и пустым. Боль сжала сердце Тани, но времени на прощание не было. Была лишь отчаянная необходимость и древний закон, который она усвоила ещё в Йарке: берёшь в долг — отдавай.

Таня подошла и опустилась на колени у головы Лунь. Положила ладонь на её горячий, влажный бок, чувствуя последние, слабые удары сердца.

— Дух, жертвующий собой, чтоб возвысить нас, — её голос сорвался на шёпот, пробиваясь сквозь ком в горле. — Искренне тебя благодарю. Отдыхай.

Она провела рукой по шее кобылы, вспомнила, что охотники её племени делали с подраненным зверем — чтобы не мучить. Движение было резким и точным. Лунь вздрогнула и затихла. Это было не убийство. Это было освобождение. И последняя благодарность.

Смахнув с лица слёзы уже осознанной, тяжёлой печали, Таня принялась за дело. Отстегнула от упряжи длинные, прочные поводья, сдёрнула с седла мягкую белую попону — большую, из плотного меха, знак её статуса. Теперь эта попона могла спасти жизнь Янче.

Таня начала собирать каркас: две длинные жерди по бокам, поперечные перекладины, скреплённые верёвкой с седла Тени. Накинула сверху попону, а веревкой, пропущенной через прорези в углах попоны и туго обмотанной вокруг жердей, она притянула её к каркасу, создав подобие примитивного ложа. Получилось грубо, но куда мягче, чем голые ветки. Последним, самым тяжёлым, было загрузить на эту конструкцию бесчувственное тело Янчи. Таня подтянула волокуши вплотную, опустилась рядом с ним на колени и, обхватив под грудью, попыталась приподнять, на мгновение забыв, что в прошлый раз попытка была безуспешной. Стиснув зубы, она начала перекатывать его, сантиметр за сантиметром, упираясь ногами в острые камни, чувствуя, как дрожат от натуги мышцы спины и плеч. Янча казался ей горой из плоти, доспехов и крови.

— Белая Волчица… помоги… нам… — хриплый шёпот вырывался у неё из груди между тяжёлыми вздохами. Она останавливалась, переводила дух, чувствуя, как солёный пот заливает глаза, и снова тянула, переваливая его тяжёлое, бездвижное тело на меховую попону. Мир сузился до этого неподъёмного веса, до свиста в собственных лёгких, до одной цели — уложить Янчу на волокуши и дотащить до безопасного места.

Наконец, с последним сдавленным стоном, он оказался на белом меху. Это была крошечная победа.

Таня привязала концы длинных жердей к стременам Тени прочными узлами, какие только знала.

«Тихо. Медленно. Понимаешь?» — мысленный приказ был окрашен мольбой.

Конь фыркнул, напряг могучую шею и тронулся с места. Волокуши дрогнули, заскребли по камням и поползли. Таня шла рядом, придерживая Янчу, чтобы он не съехал, и беззвучно молясь каждому богу Асдаля, имя которого могла вспомнить. Каждый камень на пути казался ей горой, каждый поворот — вечностью. Но они двигались.

К её облегчению, щель в скале оказалась не узкой трещиной, а входом в довольно просторную пещеру. Тень, почуяв безопасность, без труда вошёл внутрь, развернулся в дальнем конце и замер, опустив голову. Воздух здесь был неподвижным, прохладным и пахнул сыростью и древним камнем. Они были в укрытии.

Таня перевела дух и дрожащими от перенапряжения руками принялась развязывать узлы, крепившие жерди к стременам. Конь, почуяв, что дело сделано, отошёл ко входу и замер, встав живым дозорным. Освободив волокуши, Таня не стала разбирать каркас — на это не было ни сил, ни времени. Она просто с силой дёрнула за края попоны и стащила тело Янчи вместе с попоной прямо на каменный пол пещеры. Он глухо застонал, но не очнулся. Теперь он лежал ровно, и она могла действовать дальше.

Таня дала себе не больше десятка вдохов, опираясь о камень. Она инстинктивно глянула на солнце — оно сместилось с зенита, но до заката ещё далеко. Однако в горах, как она помнила с детства, это «далеко» обманчиво. Через пару часов тени от скал начнут удлиняться, сгущаясь в ущельях, а стоит солнцу коснуться зубчатого гребня на западе, как свет погаснет за полчаса. Так что у неё пока еще было время, чтобы сделать невозможное. Янча стабилен, но ненадолго. Каждая минута промедления работала против него.

А ещё нужны еда, вода и, самое главное, шанс против яда. Всё это могло быть там, на плато, среди трупов.

* * *

Таня вышла наружу. Ей предстояло вернуться на то каменистое плато, где буквально недавно решалась её судьба.

И вот она снова наверху. Ветер встретил её лёгким порывом, бросив в лицо дикую смесь запахов: едкую медную ноту крови, горькую пыль, разогретую солнцем, и над всем этим — упрямый, чистый аромат горной сосны, будто природа уже начинала поглощать следы недавнего человеческого безумия.

Перед ней лежала безмолвная картина битвы. Пять тёмных пятен на светлом камне. Работа была адской, но необходимой.

Преодолевая отвращение, Таня опустилась на колени у первого тела. Её пальцы быстро, почти грубо, обыскали потёртые доспехи. Противоядие. Должно быть. Мысль билась как птица о стекло. Воины такого уровня не шли в бой без страховки от собственного оружия. В кармане у того, что был с кинжалами, она нашла что искала — небольшой роговой флакон с рунической меткой «От тления сердца». Сердце ёкнуло от смеси отвращения и надежды. Сняв с себя плащ, она расстелила его на камнях и стала складывать туда всё ценное: грубые лепёшки, сушёные ягоды и фрукты, твёрдый сыр, полоски вяленого мяса, свертки с бинтами и чужие мази. Припас.

Но когда всё было собрано, Таня отложила добычу в сторону и замерла — долг Жрицы не позволял ей просто уйти.

Таня повернулась к ближайшему телу. Снова опустилась на колени и закрыла остекленевшие глаза пальцами, скользкими от чужой крови. Вытащила из-под павшего тёмный плащ и накрыла лицо. А затем сложила руки в жесте, принятом в Асдале для погребальной молитвы воинов. Но слова пришли другие — древние, ваханские, о дороге в иной мир и прощении за кровь, пролитую по необходимости.

— Дух твой был силён, путь твой был ошибочен, — сдавленно прошептала Таня. — Иди к реке забвения, что унесёт зло. Пусть Великая Белая Волчица не тронет твою тень и рассудит тебя. Прости, что забрали твою жизнь.

Она повторила это для каждого. Закрыла глаза. Накрыла лица тканью. Прошептала молитву. Это занимало минуты, но каждая из них казалась вечностью. Таня не хоронила тела — она пыталась похоронить грех. Свой? Их общий? Принятую жестокость мира? Совершая обряд там, где ещё пахло страхом и кровью, она прощалась с ещё одной частью своей невинности. Это не было полноценным погребением. Это была печать, поставленная в спешке. Искупление, которого не требовал никто, кроме её собственной совести.

Взгляд скользнул к белой, неподвижной фигуре Лунь. Боль сжала горло, но времени на скорбь не было. Она заставила себя отвернуться. Позже. Если будет позже.

Опустившись на колени, Таня тщательно собрала углы своего плаща, на котором лежали припасы. Получился не слишком объемный, но приличный узел. Таня на мгновение замерла, обводя взглядом плато: тела под тёмными накидками, её лошадь, пятна крови на камнях. Это была картина, которая навсегда врезалась в память. Никаких слов, только тихий, внутренний поклон — и убитым, и той, кем она была час назад.

Затем, поднявшись и крепко прижав свёрток к груди, она почти бегом направилась обратно к пещере — ноги дрожали, тело казалось тяжёлым от усталости и пережитого, но внутри горел холодный, ясный огонь стремления к цели. Она спешила к тому, кто дышал тихо и неровно, чья жизнь теперь висела на волоске, зависело от содержимого рогового флакона и её неумелых рук. Всё остальное — и трупы, и её разбитое сердце — она оставляла здесь, на растерзание ветру и ночи. Проблемой будущего, которое теперь надо было заслужить.

Вернувшись в пещеру, Таня прислонилась к скале, переводя дух и трясясь от напряжения и внутренней пустоты. Руки в ссадинах и смоле пахли кровью, смертью и, как ни странно, лесом. Странная и дикая смесь.

Тень встретил ёё тихим ржанием. Подошёл, ткнулся носом в плечо. И в его мысленном потоке было простое: «Сделано. Спокойно».

Таня благодарно улыбнулась и подумала, что надо бы расседлать коня. Но её взгляд зацепился за сумки, притороченные к седлу. Она бережно положила сверток на камень у входа. Её пальцы, всё ещё липкие от крови, с трудом развязали ремни. В первой сумке были довольно вместительная походная металлическая чашка и кружка, запасная одежда, немного валяного мяса, сушеных кореньев и сухари. Во второй — то, что она искала: небольшой, но плотный кожаный сверток, перетянутый ремнями. Развернув его, Таня едва не вздохнула от облегчения. Внутри, в промасленных гнёздах, три потных рулончика отбеленных бинтов и плоская баночка с мазью — судя по горькому травянистому запаху, это был тот самый асдальский бальзам, который славился своими заживляющими свойствами, заставляя плоть стягиваться быстрее, чем позволяла природа. Этой мазью, видимо, снабжали братство Текхан — личную гвардию Тагона. Также в свертке обнаружилась длинная игла из белой кости и шёлковая вощёная нить. У Янчи было всё, чтобы зашить и обработать рану. Но не было ничего, чтобы победить яд, который сейчас пожирал его изнутри. Таня воздела короткую молитву благодарности за это, но сердце её сжалось: надежда спасение была не здесь, а в том роговом флаконе с рунами.

Перенеся оба свёртка ближе к ложу Янчи, она опустилась на колени. Волосы упали на лоб. Пальцы сами потянулись к голове. Причёска, тщательно уложенная утром служанками, представляла собой жалкое зрелище: пряди выбились и спутались, шпильки едва держались. Это мешало. Нужна была собранность — и в мыслях, и в действиях.

Таня грубо выдернула из волос атласную ленту — последний намёк на дворцовый уклад. Встряхнула головой, чувствуя, как осыпаются оставшиеся шпильки. Сгребла шпильки в ладонь и отложила в сторону — в их положении ничего нельзя было выбрасывать. Затем быстрыми, привычными движениями собрав всю массу тёмных волос, она заплела тугую, простую косу от самого затылка и туго завязала её концами той же лентой. Теперь ничто не будет падать на лицо, когда она склонится над раной. Теперь она была готова.

Пальцы едва справились с ремнями его тяжёлого кожаного жилета. Скинув его, она столкнулась со следующей проблемой: снять с бесчувственного тела окровавленную рубаху было бы пыткой и для него, и для неё. Решение пришло само — то, что знала каждая женщина в Йарке, ухаживавшая за ранеными охотниками.

Взяв нож, она быстро, без лишней трепетности, разрезала ткань вдоль рукавов, затем — по боковым швам от подмышек до подола. Пропитанная кровью и потом рубаха распалась на лоскуты, которые она просто стянула из-под него. Теперь ничто не мешало осмотру.

Перед ней открылась во всей неприглядной ясности картина последствий боя: рана на левом боку от удара мечом — глубокая, но ровная; порез на правом плече — короче, но зияющий; и та самая царапина на левой руке — воспалённая, лилово-багровая полоса, от которой паутиной расходились по коже тонкие тёмно-красные нити. Заражение. Яд.

Таня достала флакон, найденный у мёртвого воина, и ещё раз прочла надпись на нём, задумчиво потирая её пальцем. «От тления сердца». Доверять ли найденному?

Другого выхода не было.

— Великая Белая Волчица, помоги ему, — с отчаянием попросила Таня и влила в рот Янчи мутноватую жидкость из флакона.

Затем — игла. Она никогда не шила ничего кроме домашней одежды. Игла казалась непослушной, нить путалась. Первый стежок она сделала, зажмурившись, чувствуя, как остриё прокалывает кожу. Потом ещё один. И ещё. Она шила грубо, некрасиво, но крепко, как стягивала мешки с зерном в детстве. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с потом и пылью, падали ему на грудь. Но Таня их не вытирала.

— Потерпи, ещё немного… почти… прости, прости…. — шептала она, словно Янча её слышал.

Закончив, она отложила иглу и прикрыла закрыла глаза, переводя дух.

Таня густо намазала все раны пахучей мазью из свёртка Янчи.

Теперь — перевязка. Несколько рулонов бинтов лежали перед ней как бесценное сокровище. Один бинт она разрезала пополам: одной половиной обмотала порез на правом плече, подвернув край бинта внутрь повязки; второй — закрыла воспалённую царапину с ядом на левом предплечье.

Но главная проблема была на боку. Приподнять Янчу, чтобы обернуть бинтом вокруг торса, было физически невозможно. План Тани был прост и отчаянно сложен одновременно. Она отрезала часть от другого бинта, сложила пополам и, густо намазав мазью, наложила эту мягкую прокладку прямо на свежие швы. Но чтобы зафиксировать её, нужно было провести бинт под спиной Янчи.

Таня замерла на миг, собираясь с духом. Потом, стиснув зубы, осторожно просунула руку с одним концом бинта под его поясницу. Чтобы дотянуться и поймать его с другой стороны, пришлось практически лечь на него, коснувшись грудью его неподвижной, раскаленной груди. В этот момент мир сузился до невыносимой близости: прямо под ней — горячая, живая плоть. В ноздри ударил его запах — острый, горьковатый от пота и боли, с металлическим отзвуком крови и кожи, пропахшей пылью и сталью. Таня зажмурилась, отгоняя посторонние мысли, и сосредоточилась на движении пальцев, которые нащупали и вытянули конец бинта.

Повторив этот маневр несколько раз, она кое-как обернула бинтом торс Янчи поверх повязки и аккуратно заправила конец бинта на здоровом боку — достаточно туго, чтобы держаться, но не нарушать дыхания. Взгляд её упал на лежавшие на камне шпильки от её причёски. Идея осенила молнией. Подобрав пару самых крепких шпилек, она аккуратно, чтобы не уколоть Янчу, проткнула ими конец и полоску бинта, скрепив между собой, а затем туго перекрутила свободные концы шпилек, создав жёсткую, почти металлическую застёжку. Бесполезное украшение превратилось в стяжку, удерживающую жизнь. Повязка теперь не сползёт и не развяжется.

Получилось не очень аккуратно, но прочно. Оставшиеся три бинта она отложила в сторону — на будущие перевязки, в которые она отчаянно верила. Кровотечение остановилось. Раны были обработаны. Яду брошен вызов. Больше она ничего сделать не могла. Теперь всё зависело от него, от его воли и от милости богов.

Только теперь, когда самое страшное было позади, она позволила себе сделать следующий шаг.

Таня поднялась и подошла к Тени, всё ещё стоявшему на страже у входа.

— Спасибо тебе, — прошептала она, прижимая ладонь к его тёплому боку. — Теперь моя очередь.

Она расседлала его, а затем взяла пучок сухой травы и принялась чистить его тёмную, запачканную потом и пылью шкуру. Движения её были медленными, методичными, почти медитативными. В этом простом труде был покой, которого ей так не хватало. Конь вздыхал, роняя голову, и всем видом показывал благодарность.

— Иди, — наконец сказала она, похлопав его по шее. — Тебе тоже нужно отдохнуть...

Тень ткнулся ей в плечо тёплой мордой и неспешным шагом направился к склону, поросшему жёсткой травой.

Теперь нужно было собрать дров для костра, чтобы не замёрзнуть. Взгляд Тани упал на разобранные волокуши. Жерди были слишком толстыми, чтобы сломать их голыми руками, а рубить было нечем. Но тонкие связующие ветки и прутья, уже поломанные при транспортировке, а также самые сухие и хрупкие концы самих жердей, которые ей удалось отломать с трудом — всё это было идеальной растопкой. Она собрала эту груду хвороста в углу пещеры. Затем, отойдя на несколько шагов от входа, выложила из плоских камней невысокий, круглый очаг — чтобы огонь не расползался и тепло не уходило впустую.

Потом вышла снова и за несколько минут насобирала ещё охапку сухих, отломанных ветром сучьев. Этого, вместе с сухим мхом со стен, должно было хватить до утра.

Следующая задача — вода. Вспомнив, что неподалеку видела ручей, она сняла с седла Тени кожаный мешок для воды и вышла из пещеры.

Цель была не просто умыться, а смыть с себя сам день — липкий ужас, запах чужих смертей и собственную беспомощность. Ручей оказался ледяным и быстрым. Таня опустилась на колени, опустила мешок в ледяную воду, подождав, пока он заполнится полностью, и отложила его в сторону. А после принялась тереть лицо, шею и руки горстями песка и ледяной воды, пока кожа не запылала краснотой, будто пытаясь стереть самый верхний, осквернённый слой. Таня чувствовала себя не Жрицей, проводящей омовение, а... хищником, приводящим себя в порядок после схватки. Существом, которое стирает с себя чужие смерти и собственную дрожь, чтобы завтра снова быть способным к борьбе. И в этом не было величия. Была только усталая, горькая необходимость.

Чистой, хоть и продрогшей, Таня вернулась в пещеру. Первым делом — снова к Янче. Она взяла его металлическую походную чашу, налила воды из мешка и поставила рядом. Пока вода теряла ледяную остроту, Таня выбрала самый большой и чистый лоскут от его разрезанной рубахи.

Работа вернула ей подобие спокойствия. Движения были монотонными, машинальными. Смочив ткань, Таня начала обтирать лицо, шею, грудь Янчи, смывая пот, пыль и засохшую кровь. И тогда она позволила себе наконец разглядеть его.

Мубек рассказывал ей, что по возрасту Янча младше его самого и Тагона лет на пять. Но он выглядел гораздо моложе — во всяком случае, когда черты не скрывала привычная маска. Сейчас его лицо казалось почти юным, если не считать заострившихся скул и глубоких теней под глазами. Таня знала: Янча носит звание лучшего воина Текхан. И сегодня она убедилась в этом лично, наблюдая, как он сражался один против пяти. Видела его скорость, силу и безжалостную эффективность.

Скользя по его телу мокрой тканью, она видела и ощущала то, что скрывала броня и одежда. Его тело было сплошным рельефом мышц — не буграми атлета, а плотными, длинными тяжами стали, закалённой в бесконечных тренировках и реальных схватках. Но это была не просто сила. Это была карта выживания, написанная на коже. И шрамы. Их было множество. Старые, белесые полосы от клинков. Неровные, впалые следы от стрел или ударов остриями кинжалов. Свежие царапины и синяки от сегодняшнего дня.

Сердце Тани невольно сжалось — это было что-то большее, острое и горькое. Сочувствие? Да. Но и ясное, холодное понимание. За каждым из этих шрамов стояла своя история. Свой бой, своя боль, своё решение выжить. У этого человека была не просто сложная судьба — у него была судьба оружия, отточенного до предела. Оружия, которое не раз бросали в самую гущу битвы.

Закончив омовение, Таня отложила тряпицу и накрыла Янчу его же собственным плотным плащом, тщательно подоткнув края. Теперь он не замёрзнет.

Возвращение коня заставило Таню поднять подняла голову — в пещере стало темнее, вход окрасился в розовые тона, тени удлинились. Пора. Из собранных камней она сложила небольшой очаг, уложила в него мох и самый мелкий хворост. Кремень и огниво выскальзывали из замёрзших пальцев, но после десятой попытки искра наконец поймала сухую труху, и крошечное пламя забилось в её ладонях. Она раздувала его, пока не занялись веточки. Маленький, жалкий костерок стал центром её вселенной, островком тепла и надежды в надвигающейся тьме. Его свет вырвал из полумрака лицо Янчи.

Таня вспомнила о чёрной маске, которую она сняла с него и сунула себе за пояс. Таня достала её и положила на плоский камень рядом с его ложем. Плотная, тёмная, непроницаемая. Это был символ. Но чего? Добровольного обета воина, отрекающегося от лица и личности? Или наказания, клейма, напоминающего о какой-то старой вине? Таня не знала. Но сейчас, глядя на его беззащитное, искажённое болезнью лицо и на эту тёмную маску рядом, она чувствовала, как между ними ложится пропасть.

Подбросив несколько крупных веток в костёр, Таня наконец села на попону рядом с Янчей и, обхватив колени, уставилась на пламя. Она сделала всё, что могла.

Но вынужденное бездействие сводило её с ума. Руки сами искали дела. Взгляд блуждал от пламени к его лицу, от лица — к маске на камне. И в этот миг Янча глухо застонал. Не просто стонал от боли — звук был из глубины, гортанный, полный непонятных слов.

Таня вздрогнула и наклонилась к нему. Его веки подрагивали, под ними бегали быстрые тени. Он погрузился не в сон, а в беспощадный, горячечный бред, где тело стало полем боя. Кожа, только что прохладная от обтирания, снова вспыхнула сухим, неестественным жаром. Он заворочался, бормоча что-то бессвязное.

В следующий миг его рука — та самая, с перевязанным предплечьем — взметнулась и с силой раненого зверя вцепилась в её запястье. Таня замерла, боясь пошевелиться и нарушить хрупкое равновесие, пока его горячие влажные пальцы не разжались сами.

И тогда она поняла. Его разум, всегда замкнутый, как неприступная каменная крепость, теперь был распахнут настежь лихорадкой и ядом. Она не хотела слушать, но не могла закрыться — его мысли накатывали на неё тяжёлыми хаотичными волнами через тонкую, а теперь истончившуюся до предела перегородку её дара.

Это были не слова. Это были вспышки, обрывки, чувства.

Йарк. Вспышка — свист его цепи, и её лицо, искажённое испугом и ненавистью.

Боль. Не физическая, а глубокая, старая — чувство вины, такое тяжёлое, что Таня едва могла вдохнуть.

Ее образы — сначала обычной испуганной девчонки, что сидит у костра, с испачканным сажей лицом. И странное, тёплое чувство, идущее от этого образа, которое он тут же, в бреду, пытался задавить долгом. А после — Великой Жрицы Асдаля в белом одеянии посреди каменной пещеры Великого Храма.

И Сайя. Внезапная, леденящая ясность. Образ холодных, всевидящих глаз и тонкой, насмешливой улыбки. Не страх, а острая, практическая опасность, чьё имя Янча даже в бреду не решался произнести, но чей образ в его сознании был отчётлив, как натянутая тетива.

И сквозь всё это, как набат, билась одна чёткая, выжженная воля, повторяемая снова и снова: «Защитить. Дожить. Вернуть её. Даже если я...» Здесь мысль обрывалась, словно он даже не решался её додумать.

А потом из его горла вырвался не мысленный, а настоящий, хриплый возглас, полный животного ужаса:

— Нет! Не туда!.. — Янча дёрнулся всем телом, как от удара.

Таня вздрогнула так, что почти подскочила на месте.

Их взгляды встретились.

Его глаза были широко распахнуты, но в них не было ни осознания, ни узнавания — только слепой, панический ужас, который упёрся прямо в неё. Словно он видел в её лице воплощение всех своих кошмаров. Дыхание захрипело.

— Янча? — вырвалось у неё шёпотом, полным надежды и смятения. Она замерла, не в силах отвести глаз, пытаясь поймать в этой пустоте хоть искру осознания.

Но в следующее мгновение его взгляд дрогнул. Паника в глазах на миг сменилась чем-то иным — непониманием, вопросом, короткой вспышкой мучительной попытки сфокусироваться. Это длилось одно сердцебиение. Длинное, как вечность.

Потом его зрачки снова расширились, потеряв фокус. Взгляд помутнел и поплыл мимо неё. Веки медленно, тяжело сомкнулись, и Янча снова провалился в глубокий, неспокойный омут бреда, будто этот миг почти-ясности стоил ему последних сил.

Таня сидела, не дыша, с ладонью, прижатой к собственному рту. Этот взгляд, этот миг почти-узнавания, обернувшийся ничем, был страшнее любого крика. Он показал ей пропасть, в которую падал Янча.

И только тогда инстинкт пересилил шок. Она рванулась к нему, её ладонь легла ему на лоб. Кожа была не просто горячей — она пылала сухим, опасным жаром, а на висках и над верхней губой выступили крупные капли пота. Лихорадка набирала силу, угрожая сжечь его изнутри.

Слышать его тайные мысли было одно, но этот крик, этот жар — были реальностью, которую нужно было побеждать здесь и сейчас. Таня снова смочила тряпицу в чашке с водой и продолжила, уже не машинально, а со слепой, сосредоточенной нежностью обтирать его. Она отжала ещё один лоскут и положила ему на лоб — холодный компресс против внутреннего пожара. Каждое движение было тихим обетом: живи, держись, останься здесь. В этом простом уходе был её последний оплот против охватившего её ужаса.

Именно в этот миг, когда её пальцы замерли, вытирая последние капли с его ключицы, в звенящей тишине внезапно раздался тревожный звук — Тень, стоявший у входа, громко фыркнул и беспокойно переступил с ноги на ногу, ударив копытом о камень. Таня вздрогнула и обернулась. И в следующее мгновение до неё донеслось — сначала далёкий, протяжный волчий вой. Один. Потом другой. Третий. Стая.

Холод, и до того пронизывающий, стал ледяным. Сердце Тани сжалось. Они почуяли, — промелькнуло у неё с ясностью удара. Не только кровь на камнях — саму смерть, что она так тщательно пыталась закопать и замаскировать. Они пришли на запах слабости, на шёпот боли, исходящий от раненого в пещере, на зов инстинкта, который не обманешь грудами камней и сосновых веток.

Защитить их было некому. Конь мог отбиться, но не от стаи. Янча лежал в беспамятстве.

Пока её сознание боролось с паникой, тело действовало на автомате: она встала, подошла к коню и прижалась к горячему, напряжённому боку коня, положив ладонь ему на шею. Не команда, а просьба о взаимной поддержке. «Стой. Молчи. Держись». Через прикосновение она ощутила, как бьётся его испуганное сердце, и послала обратно волну спокойной уверенности, которой у самой не было. Отчаяние сковало её на миг. А потом, повинуясь глубинному инстинкту, она сделала то, чего не делала даже с конём. Она углубилась в себя, в самую сердцевину дара, что делал её Великой Жрицей. И не стала посылать страх или угрозу.

Она явила волкам образ.

Не просто зверя. Великую Белую Волчицу. Хранительницу, Аса Син в её древнейшем, зверином облике. Она вложила в этот образ не ярость, а абсолютный, неоспоримый авторитет. И простое, чёткое чувство: «Это — Моё. Мои дети. Уходите».

Волчий вой снаружи оборвался так же внезапно, как и начался.

Наступила глухая, давящая тишина, в которой лишь эхом отдавался собственный бешеный стук её сердца. Таня не дышала, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Прошла минута. Другая. Лишь тогда она поняла — стая отступила, приняв закон более высокий, чем закон гор и голода. Тень у входа тяжело вздохнул и расслабился, опустив голову. Угроза миновала.

Таня обхватила себя руками, и её трясло уже не от холода, а от осознания собственной силы и страшного одиночества, что за ней последовало. Она спасла их. Одна. Ценой, которой даже не могла пока оценить.

* * *

Ночь тянулась бесконечно. Таня не спала. Дежурила у границы его жизни, ловя каждый вздох, каждый стон. Она чувствовала себя снова той маленькой, неумелой девчонкой, которую ругали за неверный шаг в ритуальном танце. Никчёмная. Ни на что не способная. Но сейчас от этого «ничего» зависело всё.

Она снова и снова смачивала тряпицы в воде и продолжала обтирать его горячее лицо и тело, шепча в темноту уже не только ему, но и себе, как заклинание:

— Держись. Просто держись.

Даже несмотря на то, что Янча был без сознания и, скорее всего, не слышал её, она говорила с ним. Сначала тихо, потом всё громче, пока её голос не стал единственным звуком в пещере, кроме его хриплого дыхания.

— Не смей. Не смей уходить, слышишь? Я приказываю тебе как твоя Великая Жрица! Держись!

Потом тон сменился, стал срывающимся, просящим. В нём не осталось ни капли величия, только голая, детская мольба:

— Пожалуйста… Янча, пожалуйста. Я не справлюсь одна. Я не знаю дороги. Не знаю, как сражаться.

Она замолчала, переводя дыхание, и следующий шёпот прозвучал ещё тише, но от этого ещё отчаяннее:

— Ты... мне нужен. Слышишь? Если тебя не станет... кто будет упрекать меня этим молчаливым, вечно неодобрительным взглядом? Кто будет стоять за моей спиной этой невозмутимой, всевидящей тенью? Кто будет раздражать меня своим вездесущим присутствием, пока я не взвою?.. Не оставляй меня здесь одну... без своей тени. Без этого раздражения. Без тебя.

Её голос окончательно оборвался.

Иногда она плакала, стирая бегущие слёзы тыльной стороной ладони, оставляя на щеках грязные полосы. Иногда прикусывала губу до крови, чтобы сдержать их, а её плечи беззвучно тряслись от рыданий. Потом она выдыхала, вытирала лицо грязным рукавом, чувствуя, как отчаяние сменяется холодной, безжалостной яростью.

— Я сожгу всё, — шипела она в полумрак, с силой выжимая тряпку над чашей. — Клянусь Белой Волчицей и всеми богами Асдаля! Если ты умрёшь, я вернусь в этот проклятый Асдаль и подожгу его своими руками. От дворца Тагона до последней лачуги в трущобах. Пусть всё горит. Это будет моя месть. За тебя. Им всем.

Была ли это правда? В этот миг, в этой смрадной пещере, с его горящей кожей под её ладонью — абсолютно. Великая Жрица Асдаля осталась там, на каменистом плато, среди павших воинов. А здесь, у чахлого костра, была только ваханка Таня. Испуганная, яростная, беспомощная Таня, которая молилась небесам и тут же проклинала их, лишь бы человек рядом сделал вдох глубже.

Под утро жар Янчи наконец начал спадать. Его дыхание стало чуть ровнее, потеряло тот страшный, свистящий хрип. Он не открыл глаза, но его тело, всё ещё горячее, перестало метаться, погрузившись в глубокое, истощённое забытье, похожее уже на целительный сон, а не на предсмертный бред.

Напряжение, которое ковало её спину в струну и сжимало виски, вдруг лопнуло. Таня ощутила такую физическую слабость, что её тело само начало искать опоры. Сознание затуманилось от усталости. Она не стала бороться. Оставив последние угольки тлеть в очаге, она сбросила свой тёплый, подбитый мехом плащ и накинула его поверх плаща, укрывавшего Янчу. Затем движением, в котором не было ни расчёта, ни стыда, только потребность в тепле и точке отсчёта в этом холодном мире, она осторожно прилегла рядом с ним на попону, свернувшись калачиком у неподвижного бока. Её рука нашла его под плащом — руку с перебинтованным предплечьем — и обхватила её, пальцы легли на запястье, ощущая под подушечками слабый, но упрямый, живой ритм.

Её лоб прижался к его плечу, и это прикосновение, твёрдое и реальное, стало её якорем. Закутавшись в край плаща, пахнущие дымом и свободой, она позволила векам сомкнуться.

Её последней мыслью перед тем, как сознание провалилось в короткую, тревожную дрёму, было: жив. Он ещё жив. И я... не одна.

Это было единственной победой, на которую она была способна. И самой важной.