Обет, данный ветру (гет)

Воздух в предгорьях пах смолой, пылью и свободой — редкой, хмельной, почти забытой. Таня вдыхала его полной грудью, чувствуя, как с каждым вздохом спадает с плеч груз ритуалов, косых взглядов и притворной почтительности. Она пришпорила белую кобылу по имени Лунь, и та рванула вперёд, почувствовав долгожданный простор.

Каждая такая поездка за пределы Асдаля была для неё глотком свежего воздуха — редким шансом сбросить с плеч тяжёлый величественный статус Великой Жрицы Асдаля и хотя бы на несколько часов стать снова той ваханкой из Йарка, что умела радоваться простым вещам. Официально они с Янчей везли подарки для дружественной деревни в предгорьях — продукты, ткани, лекарства для местных детей. Основной отряд воинов Текхан во главе с Мубеком ушёл вперёд, сопровождая обозы вместе со жрецами Белой Горы, чтобы подготовить встречу. А у них… у них был этот короткий, подаренный судьбой отрезок пути в одиночестве. Пока ещё можно было дышать полной грудью.

И сейчас, восседая на Лунь и отпуская поводья, Таня чувствовала, как ветер вырывает из тщательно уложенной причёски тёмные пряди, а сердце бьётся в такт копытам. Свобода. Пусть и иллюзорная, пусть и на час. Земля быстро мелькала под копытами, изредка поросшая травой, но всë чаще — твёрдый каменистый грунт.

Таня тихо смеялась, погружаясь в свои мысли. Это почти позабытое чувство было сродни полёту, падению в пропасть, возвращению к тому дикому и настоящему, что скрывалось под ритуальными одеждами Великой Жрицы.

Янча мчался следом.

Его чёрный жеребец — Тень — мощный и выносливый, легко держал дистанцию — всегда на два корпуса позади и чуть левее, чтобы успеть защитить в случае угрозы с открытого склона. Янча не получал удовольствия от скачки. Он был сосредоточен и напряжён, как натянутая тетива. Его острый и проницательный взгляд беспрерывно оглядывал местность: каждую тень от скалы, каждое движение в кустарнике, каждый неестественный изгиб тропы. Его собственное дыхание было ровным и размеренным, но в ушах стоял не ветер, а внутренняя тишина, в которой отчётливо слышался каждый посторонний звук.

Он заметил, как Таня расправила плечи и откинула голову назад. Это расслабление, влекущее потерю бдительности, вызвало у него ещё большее напряжение. Они были уже далеко от Асдаля, на открытой местности, где легко устроить засаду. Его молчание выражало не просто неодобрение — это была тревога, тяжёлая и гнетущая, как предгрозовое небо.

Они поднялись выше. Тропа сузилась, петляя между грудами серых, обветренных камней. Сосны все чаще уступали место низкому, колючему кустарнику. Воздух стал ещё холоднее.

Атака была не стремительной, а безупречной.

Сначала — тишина. На миг утих даже ветер. Конь Янчи фыркнул и навострил уши. А сам Янча уже потянулся к поводьям белой кобылы Тани, когда вдруг раздался свист.

Не один. Три.

Они прилетели не спереди, а сбоку, из-за зубчатого выступа скалы, скрывавшего стрелков. Янча рванул поводья, заставив коня встать на дыбы, и в то же время его рука с цепью взметнулась в вверх. Металлические звенья с глухим лязгом сбили одну стрелу и высекли искры о камни. Вторая пролетела в сантиметре от его уха. Третья нашла свою цель.

Она вонзилась в бок белой кобылы с глухим, влажным звуком, прямо за стременем. Лунь взвилась на дыбы с пронзительным ржанием, скинув всадницу из седла. Таню отбросило в сторону, и она упала не на голые камни, а в низкий, колючий кустарник, росший у края тропы. Ветви хрустнули под её весом, смягчив удар, но острые сучки впились в руки и бок, больно царапая кожу сквозь ткань. Мир на миг завертелся, в ушах зазвенело. Она услышала топот — Янча соскочил с коня и уже бежал к ней, заслоняя своим телом. Его лицо под маской оставалось непроницаемым, но глаза горели ледяным огнём.

«В укрытие! К скале!» — его голос непререкаемым приказом прозвучал в голове Тани, заглушая на мгновение собственный страх и вой ветра. Янча не смотрел на неё, его взгляд был устремлён на скальный выступ, откуда уже доносились крики.

Их было пятеро. Они выскочили из-за камней как солдаты, а не разбойники — в потрепанных, но знакомых кожаных доспехах с полустёртой эмблемой: белая вершина над скрещёнными клинками. Клан Белой Горы — личная гвардия Асарона. Те, кого не смогли отыскать после разгрома. Выжившие фанатики, поклявшиеся отомстить. И они нашли свою цель — Великую Жрицу, символ их поражения.

Янча не дал им времени на размышления. Его цепь снова взвыла, описывая короткую дугу. Он не пытался убить — он хотел расчистить пространство, создать барьер между ними и Таней. Первый воин, метнувшийся к ней, получил звенящий удар по шлему и откатился назад, хватаясь за разбитое лицо.

Двое других, не теряя темпа, бросились на Янчу одновременно с двух сторон. У него не было времени, чтобы достать меч, поэтому было лишь одно движение, отточенное до автоматизма.

Цепь метнулась змеей, обвиваясь вокруг запястья бойца с коротким мечом. Янча дёрнул его на себя с силой, заставляя пошатнуться и нарушить атаку. Одновременно рванулся вперёд, навстречу второму нападающему. Свободной рукой перехватил занесённую для удара руку с ножом в районе кисти. Быстрый, резкий поворот запястья — и хруст ломающихся костей прозвучал отчётливо даже в шуме битвы. Крик боли.

Янча не останавливался. Не отпуская сломанную руку, он развернул нападавшего так, что тот оказался живым щитом между ним и первым, которого цепь всё ещё удерживала. В этот миг первый воин, пытаясь вырваться, дёрнулся, и его короткий меч, направленный инстинктивно вперёд, вонзился в спину своего же товарища. Глухой стон, и воин в руках Янчи обмяк.

Он тут же толкнул вперёд обессилевшее тело, с силой швырнув его на первого бойца. Оба рухнули на камни, один — уже мёртвый, другой — оглушённый и придавленный. Не теряя секунды, Янча обхватил голову воина, всё ещё пытавшегося выбраться из-под груза, и резко повернул. Хруст был тихим, но окончательным.

Всё это заняло не больше нескольких вздохов.

Но оставались ещё двое. Они уже поняли, что имеют дело не с обычным стражником, и тут же сменили тактику. Крупный, массивный воин с тяжёлым двуручным мечом ринулся на Янчу прямо, начиная замах — явно отвлекающий манёвр, рассчитанный на остановку противника. А второй, проворный, гибкий, с парой изогнутых, зловеще блестящих кинжалов, метнулся вбок, замыкая дугу, пытаясь обойти и выйти прямо на Таню.

«Дети Шахати? Снова?»

Янча проанализировал угрозу за долю секунды. Главная цель — тот, что с кинжалами. Атака мечника — медленнее, её можно пережить. Он бросил цепь к ногам мечника с мечом, не для захвата, а чтобы запутать, задержать, и уже рванулся в сторону проворного врага.

Таня, прижавшись спиной к холодному камню, видела всё как в страшном, ускоренном сне: Янча, уворачиваясь от грозного замаха мечника, развернулся, чтобы перехватить другого нападающего — с кинжалами, но тот подобрался уже слишком близко к ней. Глаза незнакомца, полные ненависти и холодного торжества, встретились с её. Рука с клинком взмыла для короткого, смертельного удара.

Янча увидел это краем глаза, и дальше действовал уже на инстинктах. Он бросился вперёд, стараясь не подставляться под удар. При этом левая рука в перчатке почти перехватила во́рот атакующего. Но изогнутое лезвие всё же чиркнуло по предплечью, легко разрезав плотную ткань рукава. Быстро. Неглубоко. Почти незаметно в пылу схватки. Но Янча почувствовал порез. Ощущение было другим, не таким как при обычном ранении — тонкая, жгучая нить огня сразу же вплелась в знакомую боль. Зато его собственный клинок в это же мгновение прошёл под мышкой атакующего, между рёбер, найдя сердце. Нападавший выдохнул прямо в лицо зловонным воздухом и рухнул, а его изогнутый клинок с неестественным синеватым отливом на стали с тихим звоном отлетел в камни.

Но воин с двуручным мечом не дремал. Пока Янча был открыт, он нанёс удар.

Янча, ещё не выпуская окровавленного клинка из руки, встретил атаку. Сталь звенела, отбивая тяжелые, методичные удары. Два. Три. Каждый парированный удар отзывался огненной болью в предплечье, где уже полыхал яд, и заставлял его отступать на шаг по скользким камням.

Внезапная волна тошноты — и мир на мгновение поплыл перед глазами, потеряв чёткость. В то же миг тяжёлый клинок со свистом рассёк воздух и скользнул по боку Янчи. Не глубоко — плотный кожаный доспех и мышечный корсет спасли от смерти, но лезвие рассекло кожу, оставив глубокий и рваный разрез. Янча подавил боль, заглушив её яростью.

Следующий удар вырвал меч из его ослабевшей хватки, и тот с лязгом отлетел в сторону. Теперь Янча стоял перед врагом безоружный. Смерть в глазах нападавшего, заносившего двуручник, не оставляла сомнений.

Янча действовал на слепом инстинкте выживания. Его ноги подкосились — но не от слабости, а от рассчитанного движения. Он рухнул на одно колено, пригнувшись ниже линии смертоносного замаха. В то же время его рука метнулась к земле, к цепи, валявшейся рядом. Янча не стал бить — на это не было ни времени, ни сил.

Вместо этого, продолжая движение, он рванулся вперёд и вверх, накинул цепь на шею врага, оказавшегося теперь над ним, и дёрнул её на себя, обвивая и затягивая.

Тот рухнул, придавив своим весом, тяжелый меч беспомощно брякнул по камням. Янча не ослаблял хватки, чувствуя, как под пальцами бьется и слабеет чужая жизнь. Лишь когда тело наконец обмякло, он оттолкнул его от себя и медленно поднялся на ноги, всё ещё сжимая в кулаке цепь.

Ветер внезапно стих, будто и сам прислушался к развязке. Наступила звенящая тишина, в которой слышались лишь хриплое дыхание умирающей Лунь и его собственное, прерывистое и свистящее. Янча стоял, пошатываясь. Кровь горячими струйками стекала по левой руке, пропитывая рукав, и спускалась тёплым ручейком по бедру. Но теперь к головокружению от потери крови добавилось иное — ещё одна волна тошноты и внезапный озноб, пробежавший по телу, несмотря на жару битвы. Зрение поплыло. Та самая царапина на предплечье пылала теперь нестерпимо, и это пламя начало растекаться по венам.

— Янча! — крик Тани, полный чистого, неконтролируемого ужаса, ударил в сознание сквозь наступающий туман.

Он попытался сделать шаг к ней. Ноги стали ватными, непослушными. Подкосились. Он упёрся кулаком в землю, пытаясь удержаться на колене. В глазах потемнело. Последнее, что Янча увидел прежде чем тьма поглотила его — бегущую к нему фигуру, искажённое страхом лицо, и за её спиной — пустые, мёртвые глаза воина Белой Горы и валяющийся рядом отравленный клинок.

Затем — ничто.

Воздух, пахнувший пылью и кровью, застыл в лёгких. Кобыла Тани, Лунь, хрипела где-то позади, издавая короткие, жалобные звуки, от которых сводило живот. Конь Янчи остался стоять неподалёку, тяжёлый и тёмный, как скала, лишь нервно перебирая копытами, фыркая и косясь в сторону трупов. Но всё внимание Тани было приковано к неподвижной фигуре у её ног.

Ледяной страх парализовал её тело. Но потом сквозь него прорвался голос разума — тот самый, что выдерживал взгляды старейшин и не дрогнул перед лицом Тагона.

Выжить. Сейчас нужно выжить. Ему нужна помощь.

Она упала на колени рядом с Янчой. Его маска, всегда безупречная и непроницаемая, съехала набок. Таня инстинктивно потянулась, чтобы поправить её, и замерла. Повязка скользнула, открыв лицо.

Таня никогда прежде не видела лица Янчи. Всегда — чёрная маска, скрывающая всё, кроме глаз. А теперь перед ней было… лицо. Неожиданно молодое. Резкая линия скулы, тёмные брови, тонкий, почти невидимый шрам, тянущийся через левую щеку. Губы, обычно плотно сжатые — как ей казалось через маску, — сейчас были чуть приоткрытые, бледные. В этом лице не было ни жестокости, ни тупой исполнительности. Оно было… красивым. В суровом, израненном, абсолютно мужском смысле. И совершенно беззащитным.

Этот миг откровения длился одно сердцебиение. Потом она вздрогнула, словно ошпаренная.

Что ты делаешь? Он прямо сейчас умирает, а ты разглядываешь его!

Стыд и ярость на себя заставили её действовать. Она грубо, почти резко, стянула маску совсем и сунула себе за пояс. Отдаст потом. Потянулась пальцами к его шее, нащупывая пульс. Он был слабый и частый, как трепет пойманной птицы. Дыхание поверхностное. Сначала нужно остановить кровь, иначе Янча умрёт прежде, чем она дотащит его до укрытия.

Мысли метались, но руки действовали на опережение, повинуясь инстинкту: остановить кровь. Её собственный плащ, подбитый мехом, был бесполезен. Вспомнились уроки матери из далёкого детства в Йарке: «Чистая ткань с тела — лучше грязной с земли». Не думая о стыде, о статусе, Таня задрала платье и стянула с себя нижнюю юбку — простую, но прочную, полотняную.

Зубы впились в край, резкий рывок головы — и ткань с треском поддалась. Одну длинную полосу она, стянув в жгут, туго обмотала вокруг его предплечья поверх ядовитой царапины, стараясь не вдавливать отравленную кожу слишком глубоко.

Но главная беда была там, сбоку, где рваная рана продолжала сочиться тёмной, вязкой струйкой. Таня сложила оставшуюся часть юбки в несколько раз, получив плотный квадрат. Осторожно, стараясь не сдвинуть его с места, она прижала эту самодельную давящую повязку к ране. Кровь медленно пропитывала ткань, но поток ослабевал. Теперь нужно было её зафиксировать. Нужны ремни, верёвка, что угодно!

Взгляд метнулся к чёрному жеребцу, стоявшему неподалёку. Тень. Сквозь нарастающую панику Таня поймала краем сознания поток его ощущений, сквозь которые пробивалась настороженная тревога: «Запах смерти. Много смерти. Опасность».

Она подбежала и прижала ладонь к горячей шее коня. Не тратя секунды на слова, она впустила в свой разум сжатый, ясный образ: «Янча, раненый. Помощь. Нужна верёвка». Она добавила не приказ, а отчаянную просьбу, окрашенную общей бедой. Конь фыркнул, тряхнул гривой, и в ответ она поймала твёрдую, тёплую волну согласия. Её пальцы, липкие от крови, скользнули по седлу. Да, там, у задней луки, была приторочена свёрнутая кольцом прочная верёвка. Пряжки поддавались с трудом, но Таня всё же сумела справиться.

Вернувшись к Янче, Таня с трудом просунула один конец верёвки под его спину, прямо под раной, осторожно переворачивая его то на один бок, то на другой всем своим весом. Затем крест-накрест стянула повязку, затягивая узел, насколько хватало сил. Кровотечение остановлено. Не идеально, не надолго, но остановлено.

Таня в ужасе осмотрелась вокруг. Перед ней простиралось каменистое плато, полностью открытое ветрам и взглядам. Вдали виднелись лишь безжизненные тела, умирающая лошадь да неприступные скалы. Им необходимо было укрытие. Таня вспомнила, что когда они скакали, то заметили зияющую тёмную щель в скалах неподалёку.

Она обхватила Янчу за подмышки и попыталась сдвинуть. Но куда уж там! Он был тяжёлым, как мешок с камнями. Отчаяние снова подступило к горлу, но Таня, стиснув зубы, отогнала его.

«Пожалуйста… — Мысль, обращённая не то к себе, не то к небесам, вырвалась наружу: — Великая Белая Волчица, дай мне сил спасти его!»

Это была не молитва, а стон, смешанный с хриплым выдохом.

Смахнув тыльной стороной ладони подступающие слёзы, Таня огляделась. Её взгляд скользнул по краю плато, где росли низкорослые, кривые сосны, и упал на короткий, тяжёлый боевой нож Янчи, валявшийся на камнях. Идея оформилась мгновенно, отчаянная и простая. Она подбежала, подобрала нож и бросилась к деревьям. Начала рубить молодые, гибкие стволы и толстые ветви. Работала с яростной, слепой скоростью, не чувствуя, как нож натирает ей ладони до крови, оглядываясь через плечо — сердце колотилось так, что звенело в ушах. Каждый щелчок ветки казался шагом врага.

— Великая Белая Волчица, прикрой нас своей тенью. Дай мне время! — бормотала она под нос, вплетая древние слова ваханских охотников в отчаянную просьбу о спасении.

Через несколько минут у её ног лежала груда жердей. Взгляд невольно метнулся к белой кобыле. Лунь лежала на боку, её дыхание было хриплым, прерывистым, а взгляд — стеклянным и пустым. Боль сжала сердце Тани, но времени на прощание не было. Была лишь отчаянная необходимость и древний закон, который она усвоила ещё в Йарке: берёшь в долг — отдавай.

Таня подошла и опустилась на колени у головы Лунь. Положила ладонь на её горячий, влажный бок, чувствуя последние, слабые удары сердца.

— Дух, жертвующий собой, чтоб возвысить нас, — её голос сорвался на шёпот, пробиваясь сквозь ком в горле. — Искренне тебя благодарю. Отдыхай.

Она провела рукой по шее кобылы, вспомнила, что охотники её племени делали с подраненным зверем — чтобы не мучить. Движение было резким и точным. Лунь вздрогнула и затихла. Это было не убийство. Это было освобождение. И последняя благодарность.

Смахнув с лица слёзы уже осознанной, тяжёлой печали, Таня принялась за дело. Отстегнула от упряжи длинные, прочные поводья, сдёрнула с седла мягкую белую попону — большую, из плотного меха, знак её статуса. Теперь эта попона могла спасти жизнь Янче.

Таня начала собирать каркас: две длинные жерди по бокам, поперечные перекладины, скреплённые верёвкой с седла Тени. Накинула сверху попону, а веревкой, пропущенной через прорези в углах попоны и туго обмотанной вокруг жердей, она притянула её к каркасу, создав подобие примитивного ложа. Получилось грубо, но куда мягче, чем голые ветки. Последним, самым тяжёлым, было загрузить на эту конструкцию бесчувственное тело Янчи. Таня подтянула волокуши вплотную, опустилась рядом с ним на колени и, обхватив под грудью, попыталась приподнять, на мгновение забыв, что в прошлый раз попытка была безуспешной. Стиснув зубы, она начала перекатывать его, сантиметр за сантиметром, упираясь ногами в острые камни, чувствуя, как дрожат от натуги мышцы спины и плеч. Янча казался ей горой из плоти, доспехов и крови.

— Белая Волчица… помоги… нам… — хриплый шёпот вырывался у неё из груди между тяжёлыми вздохами. Она останавливалась, переводила дух, чувствуя, как солёный пот заливает глаза, и снова тянула, переваливая его тяжёлое, бездвижное тело на меховую попону. Мир сузился до этого неподъёмного веса, до свиста в собственных лёгких, до одной цели — уложить Янчу на волокуши и дотащить до безопасного места.

Наконец, с последним сдавленным стоном, он оказался на белом меху. Это была крошечная победа.

Таня привязала концы длинных жердей к стременам Тени прочными узлами, какие только знала.

«Тихо. Медленно. Понимаешь?» — мысленный приказ был окрашен мольбой.

Конь фыркнул, напряг могучую шею и тронулся с места. Волокуши дрогнули, заскребли по камням и поползли. Таня шла рядом, придерживая Янчу, чтобы он не съехал, и беззвучно молясь каждому богу Асдаля, имя которого могла вспомнить. Каждый камень на пути казался ей горой, каждый поворот — вечностью. Но они двигались.

К её облегчению, щель в скале оказалась не узкой трещиной, а входом в довольно просторную пещеру. Тень, почуяв безопасность, без труда вошёл внутрь, развернулся в дальнем конце и замер, опустив голову. Воздух здесь был неподвижным, прохладным и пахнул сыростью и древним камнем. Они были в укрытии.

Таня перевела дух и дрожащими от перенапряжения руками принялась развязывать узлы, крепившие жерди к стременам. Конь, почуяв, что дело сделано, отошёл ко входу и замер, встав живым дозорным. Освободив волокуши, Таня не стала разбирать каркас — на это не было ни сил, ни времени. Она просто с силой дёрнула за края попоны и стащила тело Янчи вместе с попоной прямо на каменный пол пещеры. Он глухо застонал, но не очнулся. Теперь он лежал ровно, и она могла действовать дальше.

Таня дала себе не больше десятка вдохов, опираясь о камень. Она инстинктивно глянула на солнце — оно сместилось с зенита, но до заката ещё далеко. Однако в горах, как она помнила с детства, это «далеко» обманчиво. Через пару часов тени от скал начнут удлиняться, сгущаясь в ущельях, а стоит солнцу коснуться зубчатого гребня на западе, как свет погаснет за полчаса. Так что у неё пока еще было время, чтобы сделать невозможное. Янча стабилен, но ненадолго. Каждая минута промедления работала против него.

А ещё нужны еда, вода и, самое главное, шанс против яда. Всё это могло быть там, на плато, среди трупов.

* * *

Таня вышла наружу. Ей предстояло вернуться на то каменистое плато, где буквально недавно решалась её судьба.

И вот она снова наверху. Ветер встретил её лёгким порывом, бросив в лицо дикую смесь запахов: едкую медную ноту крови, горькую пыль, разогретую солнцем, и над всем этим — упрямый, чистый аромат горной сосны, будто природа уже начинала поглощать следы недавнего человеческого безумия.

Перед ней лежала безмолвная картина битвы. Пять тёмных пятен на светлом камне. Работа была адской, но необходимой.

Преодолевая отвращение, Таня опустилась на колени у первого тела. Её пальцы быстро, почти грубо, обыскали потёртые доспехи. Противоядие. Должно быть. Мысль билась как птица о стекло. Воины такого уровня не шли в бой без страховки от собственного оружия. В кармане у того, что был с кинжалами, она нашла что искала — небольшой роговой флакон с рунической меткой «От тления сердца». Сердце ёкнуло от смеси отвращения и надежды. Сняв с себя плащ, она расстелила его на камнях и стала складывать туда всё ценное: грубые лепёшки, сушёные ягоды и фрукты, твёрдый сыр, полоски вяленого мяса, свертки с бинтами и чужие мази. Припас.

Но когда всё было собрано, Таня отложила добычу в сторону и замерла — долг Жрицы не позволял ей просто уйти.

Таня повернулась к ближайшему телу. Снова опустилась на колени и закрыла остекленевшие глаза пальцами, скользкими от чужой крови. Вытащила из-под павшего тёмный плащ и накрыла лицо. А затем сложила руки в жесте, принятом в Асдале для погребальной молитвы воинов. Но слова пришли другие — древние, ваханские, о дороге в иной мир и прощении за кровь, пролитую по необходимости.

— Дух твой был силён, путь твой был ошибочен, — сдавленно прошептала Таня. — Иди к реке забвения, что унесёт зло. Пусть Великая Белая Волчица не тронет твою тень и рассудит тебя. Прости, что забрали твою жизнь.

Она повторила это для каждого. Закрыла глаза. Накрыла лица тканью. Прошептала молитву. Это занимало минуты, но каждая из них казалась вечностью. Таня не хоронила тела — она пыталась похоронить грех. Свой? Их общий? Принятую жестокость мира? Совершая обряд там, где ещё пахло страхом и кровью, она прощалась с ещё одной частью своей невинности. Это не было полноценным погребением. Это была печать, поставленная в спешке. Искупление, которого не требовал никто, кроме её собственной совести.

Взгляд скользнул к белой, неподвижной фигуре Лунь. Боль сжала горло, но времени на скорбь не было. Она заставила себя отвернуться. Позже. Если будет позже.

Опустившись на колени, Таня тщательно собрала углы своего плаща, на котором лежали припасы. Получился не слишком объемный, но приличный узел. Таня на мгновение замерла, обводя взглядом плато: тела под тёмными накидками, её лошадь, пятна крови на камнях. Это была картина, которая навсегда врезалась в память. Никаких слов, только тихий, внутренний поклон — и убитым, и той, кем она была час назад.

Затем, поднявшись и крепко прижав свёрток к груди, она почти бегом направилась обратно к пещере — ноги дрожали, тело казалось тяжёлым от усталости и пережитого, но внутри горел холодный, ясный огонь стремления к цели. Она спешила к тому, кто дышал тихо и неровно, чья жизнь теперь висела на волоске, зависело от содержимого рогового флакона и её неумелых рук. Всё остальное — и трупы, и её разбитое сердце — она оставляла здесь, на растерзание ветру и ночи. Проблемой будущего, которое теперь надо было заслужить.

Вернувшись в пещеру, Таня прислонилась к скале, переводя дух и трясясь от напряжения и внутренней пустоты. Руки в ссадинах и смоле пахли кровью, смертью и, как ни странно, лесом. Странная и дикая смесь.

Тень встретил ёё тихим ржанием. Подошёл, ткнулся носом в плечо. И в его мысленном потоке было простое: «Сделано. Спокойно».

Таня благодарно улыбнулась и подумала, что надо бы расседлать коня. Но её взгляд зацепился за сумки, притороченные к седлу. Она бережно положила сверток на камень у входа. Её пальцы, всё ещё липкие от крови, с трудом развязали ремни. В первой сумке были довольно вместительная походная металлическая чашка и кружка, запасная одежда, немного валяного мяса, сушеных кореньев и сухари. Во второй — то, что она искала: небольшой, но плотный кожаный сверток, перетянутый ремнями. Развернув его, Таня едва не вздохнула от облегчения. Внутри, в промасленных гнёздах, три потных рулончика отбеленных бинтов и плоская баночка с мазью — судя по горькому травянистому запаху, это был тот самый асдальский бальзам, который славился своими заживляющими свойствами, заставляя плоть стягиваться быстрее, чем позволяла природа. Этой мазью, видимо, снабжали братство Текхан — личную гвардию Тагона. Также в свертке обнаружилась длинная игла из белой кости и шёлковая вощёная нить. У Янчи было всё, чтобы зашить и обработать рану. Но не было ничего, чтобы победить яд, который сейчас пожирал его изнутри. Таня воздела короткую молитву благодарности за это, но сердце её сжалось: надежда спасение была не здесь, а в том роговом флаконе с рунами.

Перенеся оба свёртка ближе к ложу Янчи, она опустилась на колени. Волосы упали на лоб. Пальцы сами потянулись к голове. Причёска, тщательно уложенная утром служанками, представляла собой жалкое зрелище: пряди выбились и спутались, шпильки едва держались. Это мешало. Нужна была собранность — и в мыслях, и в действиях.

Таня грубо выдернула из волос атласную ленту — последний намёк на дворцовый уклад. Встряхнула головой, чувствуя, как осыпаются оставшиеся шпильки. Сгребла шпильки в ладонь и отложила в сторону — в их положении ничего нельзя было выбрасывать. Затем быстрыми, привычными движениями собрав всю массу тёмных волос, она заплела тугую, простую косу от самого затылка и туго завязала её концами той же лентой. Теперь ничто не будет падать на лицо, когда она склонится над раной. Теперь она была готова.

Пальцы едва справились с ремнями его тяжёлого кожаного жилета. Скинув его, она столкнулась со следующей проблемой: снять с бесчувственного тела окровавленную рубаху было бы пыткой и для него, и для неё. Решение пришло само — то, что знала каждая женщина в Йарке, ухаживавшая за ранеными охотниками.

Взяв нож, она быстро, без лишней трепетности, разрезала ткань вдоль рукавов, затем — по боковым швам от подмышек до подола. Пропитанная кровью и потом рубаха распалась на лоскуты, которые она просто стянула из-под него. Теперь ничто не мешало осмотру.

Перед ней открылась во всей неприглядной ясности картина последствий боя: рана на левом боку от удара мечом — глубокая, но ровная; порез на правом плече — короче, но зияющий; и та самая царапина на левой руке — воспалённая, лилово-багровая полоса, от которой паутиной расходились по коже тонкие тёмно-красные нити. Заражение. Яд.

Таня достала флакон, найденный у мёртвого воина, и ещё раз прочла надпись на нём, задумчиво потирая её пальцем. «От тления сердца». Доверять ли найденному?

Другого выхода не было.

— Великая Белая Волчица, помоги ему, — с отчаянием попросила Таня и влила в рот Янчи мутноватую жидкость из флакона.

Затем — игла. Она никогда не шила ничего кроме домашней одежды. Игла казалась непослушной, нить путалась. Первый стежок она сделала, зажмурившись, чувствуя, как остриё прокалывает кожу. Потом ещё один. И ещё. Она шила грубо, некрасиво, но крепко, как стягивала мешки с зерном в детстве. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с потом и пылью, падали ему на грудь. Но Таня их не вытирала.

— Потерпи, ещё немного… почти… прости, прости…. — шептала она, словно Янча её слышал.

Закончив, она отложила иглу и прикрыла закрыла глаза, переводя дух.

Таня густо намазала все раны пахучей мазью из свёртка Янчи.

Теперь — перевязка. Несколько рулонов бинтов лежали перед ней как бесценное сокровище. Один бинт она разрезала пополам: одной половиной обмотала порез на правом плече, подвернув край бинта внутрь повязки; второй — закрыла воспалённую царапину с ядом на левом предплечье.

Но главная проблема была на боку. Приподнять Янчу, чтобы обернуть бинтом вокруг торса, было физически невозможно. План Тани был прост и отчаянно сложен одновременно. Она отрезала часть от другого бинта, сложила пополам и, густо намазав мазью, наложила эту мягкую прокладку прямо на свежие швы. Но чтобы зафиксировать её, нужно было провести бинт под спиной Янчи.

Таня замерла на миг, собираясь с духом. Потом, стиснув зубы, осторожно просунула руку с одним концом бинта под его поясницу. Чтобы дотянуться и поймать его с другой стороны, пришлось практически лечь на него, коснувшись грудью его неподвижной, раскаленной груди. В этот момент мир сузился до невыносимой близости: прямо под ней — горячая, живая плоть. В ноздри ударил его запах — острый, горьковатый от пота и боли, с металлическим отзвуком крови и кожи, пропахшей пылью и сталью. Таня зажмурилась, отгоняя посторонние мысли, и сосредоточилась на движении пальцев, которые нащупали и вытянули конец бинта.

Повторив этот маневр несколько раз, она кое-как обернула бинтом торс Янчи поверх повязки и аккуратно заправила конец бинта на здоровом боку — достаточно туго, чтобы держаться, но не нарушать дыхания. Взгляд её упал на лежавшие на камне шпильки от её причёски. Идея осенила молнией. Подобрав пару самых крепких шпилек, она аккуратно, чтобы не уколоть Янчу, проткнула ими конец и полоску бинта, скрепив между собой, а затем туго перекрутила свободные концы шпилек, создав жёсткую, почти металлическую застёжку. Бесполезное украшение превратилось в стяжку, удерживающую жизнь. Повязка теперь не сползёт и не развяжется.

Получилось не очень аккуратно, но прочно. Оставшиеся три бинта она отложила в сторону — на будущие перевязки, в которые она отчаянно верила. Кровотечение остановилось. Раны были обработаны. Яду брошен вызов. Больше она ничего сделать не могла. Теперь всё зависело от него, от его воли и от милости богов.

Только теперь, когда самое страшное было позади, она позволила себе сделать следующий шаг.

Таня поднялась и подошла к Тени, всё ещё стоявшему на страже у входа.

— Спасибо тебе, — прошептала она, прижимая ладонь к его тёплому боку. — Теперь моя очередь.

Она расседлала его, а затем взяла пучок сухой травы и принялась чистить его тёмную, запачканную потом и пылью шкуру. Движения её были медленными, методичными, почти медитативными. В этом простом труде был покой, которого ей так не хватало. Конь вздыхал, роняя голову, и всем видом показывал благодарность.

— Иди, — наконец сказала она, похлопав его по шее. — Тебе тоже нужно отдохнуть...

Тень ткнулся ей в плечо тёплой мордой и неспешным шагом направился к склону, поросшему жёсткой травой.

Теперь нужно было собрать дров для костра, чтобы не замёрзнуть. Взгляд Тани упал на разобранные волокуши. Жерди были слишком толстыми, чтобы сломать их голыми руками, а рубить было нечем. Но тонкие связующие ветки и прутья, уже поломанные при транспортировке, а также самые сухие и хрупкие концы самих жердей, которые ей удалось отломать с трудом — всё это было идеальной растопкой. Она собрала эту груду хвороста в углу пещеры. Затем, отойдя на несколько шагов от входа, выложила из плоских камней невысокий, круглый очаг — чтобы огонь не расползался и тепло не уходило впустую.

Потом вышла снова и за несколько минут насобирала ещё охапку сухих, отломанных ветром сучьев. Этого, вместе с сухим мхом со стен, должно было хватить до утра.

Следующая задача — вода. Вспомнив, что неподалеку видела ручей, она сняла с седла Тени кожаный мешок для воды и вышла из пещеры.

Цель была не просто умыться, а смыть с себя сам день — липкий ужас, запах чужих смертей и собственную беспомощность. Ручей оказался ледяным и быстрым. Таня опустилась на колени, опустила мешок в ледяную воду, подождав, пока он заполнится полностью, и отложила его в сторону. А после принялась тереть лицо, шею и руки горстями песка и ледяной воды, пока кожа не запылала краснотой, будто пытаясь стереть самый верхний, осквернённый слой. Таня чувствовала себя не Жрицей, проводящей омовение, а... хищником, приводящим себя в порядок после схватки. Существом, которое стирает с себя чужие смерти и собственную дрожь, чтобы завтра снова быть способным к борьбе. И в этом не было величия. Была только усталая, горькая необходимость.

Чистой, хоть и продрогшей, Таня вернулась в пещеру. Первым делом — снова к Янче. Она взяла его металлическую походную чашу, налила воды из мешка и поставила рядом. Пока вода теряла ледяную остроту, Таня выбрала самый большой и чистый лоскут от его разрезанной рубахи.

Работа вернула ей подобие спокойствия. Движения были монотонными, машинальными. Смочив ткань, Таня начала обтирать лицо, шею, грудь Янчи, смывая пот, пыль и засохшую кровь. И тогда она позволила себе наконец разглядеть его.

Мубек рассказывал ей, что по возрасту Янча младше его самого и Тагона лет на пять. Но он выглядел гораздо моложе — во всяком случае, когда черты не скрывала привычная маска. Сейчас его лицо казалось почти юным, если не считать заострившихся скул и глубоких теней под глазами. Таня знала: Янча носит звание лучшего воина Текхан. И сегодня она убедилась в этом лично, наблюдая, как он сражался один против пяти. Видела его скорость, силу и безжалостную эффективность.

Скользя по его телу мокрой тканью, она видела и ощущала то, что скрывала броня и одежда. Его тело было сплошным рельефом мышц — не буграми атлета, а плотными, длинными тяжами стали, закалённой в бесконечных тренировках и реальных схватках. Но это была не просто сила. Это была карта выживания, написанная на коже. И шрамы. Их было множество. Старые, белесые полосы от клинков. Неровные, впалые следы от стрел или ударов остриями кинжалов. Свежие царапины и синяки от сегодняшнего дня.

Сердце Тани невольно сжалось — это было что-то большее, острое и горькое. Сочувствие? Да. Но и ясное, холодное понимание. За каждым из этих шрамов стояла своя история. Свой бой, своя боль, своё решение выжить. У этого человека была не просто сложная судьба — у него была судьба оружия, отточенного до предела. Оружия, которое не раз бросали в самую гущу битвы.

Закончив омовение, Таня отложила тряпицу и накрыла Янчу его же собственным плотным плащом, тщательно подоткнув края. Теперь он не замёрзнет.

Возвращение коня заставило Таню поднять подняла голову — в пещере стало темнее, вход окрасился в розовые тона, тени удлинились. Пора. Из собранных камней она сложила небольшой очаг, уложила в него мох и самый мелкий хворост. Кремень и огниво выскальзывали из замёрзших пальцев, но после десятой попытки искра наконец поймала сухую труху, и крошечное пламя забилось в её ладонях. Она раздувала его, пока не занялись веточки. Маленький, жалкий костерок стал центром её вселенной, островком тепла и надежды в надвигающейся тьме. Его свет вырвал из полумрака лицо Янчи.

Таня вспомнила о чёрной маске, которую она сняла с него и сунула себе за пояс. Таня достала её и положила на плоский камень рядом с его ложем. Плотная, тёмная, непроницаемая. Это был символ. Но чего? Добровольного обета воина, отрекающегося от лица и личности? Или наказания, клейма, напоминающего о какой-то старой вине? Таня не знала. Но сейчас, глядя на его беззащитное, искажённое болезнью лицо и на эту тёмную маску рядом, она чувствовала, как между ними ложится пропасть.

Подбросив несколько крупных веток в костёр, Таня наконец села на попону рядом с Янчей и, обхватив колени, уставилась на пламя. Она сделала всё, что могла.

Но вынужденное бездействие сводило её с ума. Руки сами искали дела. Взгляд блуждал от пламени к его лицу, от лица — к маске на камне. И в этот миг Янча глухо застонал. Не просто стонал от боли — звук был из глубины, гортанный, полный непонятных слов.

Таня вздрогнула и наклонилась к нему. Его веки подрагивали, под ними бегали быстрые тени. Он погрузился не в сон, а в беспощадный, горячечный бред, где тело стало полем боя. Кожа, только что прохладная от обтирания, снова вспыхнула сухим, неестественным жаром. Он заворочался, бормоча что-то бессвязное.

В следующий миг его рука — та самая, с перевязанным предплечьем — взметнулась и с силой раненого зверя вцепилась в её запястье. Таня замерла, боясь пошевелиться и нарушить хрупкое равновесие, пока его горячие влажные пальцы не разжались сами.

И тогда она поняла. Его разум, всегда замкнутый, как неприступная каменная крепость, теперь был распахнут настежь лихорадкой и ядом. Она не хотела слушать, но не могла закрыться — его мысли накатывали на неё тяжёлыми хаотичными волнами через тонкую, а теперь истончившуюся до предела перегородку её дара.

Это были не слова. Это были вспышки, обрывки, чувства.

Йарк. Вспышка — свист его цепи, и её лицо, искажённое испугом и ненавистью.

Боль. Не физическая, а глубокая, старая — чувство вины, такое тяжёлое, что Таня едва могла вдохнуть.

Ее образы — сначала обычной испуганной девчонки, что сидит у костра, с испачканным сажей лицом. И странное, тёплое чувство, идущее от этого образа, которое он тут же, в бреду, пытался задавить долгом. А после — Великой Жрицы Асдаля в белом одеянии посреди каменной пещеры Великого Храма.

И Сайя. Внезапная, леденящая ясность. Образ холодных, всевидящих глаз и тонкой, насмешливой улыбки. Не страх, а острая, практическая опасность, чьё имя Янча даже в бреду не решался произнести, но чей образ в его сознании был отчётлив, как натянутая тетива.

И сквозь всё это, как набат, билась одна чёткая, выжженная воля, повторяемая снова и снова: «Защитить. Дожить. Вернуть её. Даже если я...» Здесь мысль обрывалась, словно он даже не решался её додумать.

А потом из его горла вырвался не мысленный, а настоящий, хриплый возглас, полный животного ужаса:

— Нет! Не туда!.. — Янча дёрнулся всем телом, как от удара.

Таня вздрогнула так, что почти подскочила на месте.

Их взгляды встретились.

Его глаза были широко распахнуты, но в них не было ни осознания, ни узнавания — только слепой, панический ужас, который упёрся прямо в неё. Словно он видел в её лице воплощение всех своих кошмаров. Дыхание захрипело.

— Янча? — вырвалось у неё шёпотом, полным надежды и смятения. Она замерла, не в силах отвести глаз, пытаясь поймать в этой пустоте хоть искру осознания.

Но в следующее мгновение его взгляд дрогнул. Паника в глазах на миг сменилась чем-то иным — непониманием, вопросом, короткой вспышкой мучительной попытки сфокусироваться. Это длилось одно сердцебиение. Длинное, как вечность.

Потом его зрачки снова расширились, потеряв фокус. Взгляд помутнел и поплыл мимо неё. Веки медленно, тяжело сомкнулись, и Янча снова провалился в глубокий, неспокойный омут бреда, будто этот миг почти-ясности стоил ему последних сил.

Таня сидела, не дыша, с ладонью, прижатой к собственному рту. Этот взгляд, этот миг почти-узнавания, обернувшийся ничем, был страшнее любого крика. Он показал ей пропасть, в которую падал Янча.

И только тогда инстинкт пересилил шок. Она рванулась к нему, её ладонь легла ему на лоб. Кожа была не просто горячей — она пылала сухим, опасным жаром, а на висках и над верхней губой выступили крупные капли пота. Лихорадка набирала силу, угрожая сжечь его изнутри.

Слышать его тайные мысли было одно, но этот крик, этот жар — были реальностью, которую нужно было побеждать здесь и сейчас. Таня снова смочила тряпицу в чашке с водой и продолжила, уже не машинально, а со слепой, сосредоточенной нежностью обтирать его. Она отжала ещё один лоскут и положила ему на лоб — холодный компресс против внутреннего пожара. Каждое движение было тихим обетом: живи, держись, останься здесь. В этом простом уходе был её последний оплот против охватившего её ужаса.

Именно в этот миг, когда её пальцы замерли, вытирая последние капли с его ключицы, в звенящей тишине внезапно раздался тревожный звук — Тень, стоявший у входа, громко фыркнул и беспокойно переступил с ноги на ногу, ударив копытом о камень. Таня вздрогнула и обернулась. И в следующее мгновение до неё донеслось — сначала далёкий, протяжный волчий вой. Один. Потом другой. Третий. Стая.

Холод, и до того пронизывающий, стал ледяным. Сердце Тани сжалось. Они почуяли, — промелькнуло у неё с ясностью удара. Не только кровь на камнях — саму смерть, что она так тщательно пыталась закопать и замаскировать. Они пришли на запах слабости, на шёпот боли, исходящий от раненого в пещере, на зов инстинкта, который не обманешь грудами камней и сосновых веток.

Защитить их было некому. Конь мог отбиться, но не от стаи. Янча лежал в беспамятстве.

Пока её сознание боролось с паникой, тело действовало на автомате: она встала, подошла к коню и прижалась к горячему, напряжённому боку коня, положив ладонь ему на шею. Не команда, а просьба о взаимной поддержке. «Стой. Молчи. Держись». Через прикосновение она ощутила, как бьётся его испуганное сердце, и послала обратно волну спокойной уверенности, которой у самой не было. Отчаяние сковало её на миг. А потом, повинуясь глубинному инстинкту, она сделала то, чего не делала даже с конём. Она углубилась в себя, в самую сердцевину дара, что делал её Великой Жрицей. И не стала посылать страх или угрозу.

Она явила волкам образ.

Не просто зверя. Великую Белую Волчицу. Хранительницу, Аса Син в её древнейшем, зверином облике. Она вложила в этот образ не ярость, а абсолютный, неоспоримый авторитет. И простое, чёткое чувство: «Это — Моё. Мои дети. Уходите».

Волчий вой снаружи оборвался так же внезапно, как и начался.

Наступила глухая, давящая тишина, в которой лишь эхом отдавался собственный бешеный стук её сердца. Таня не дышала, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Прошла минута. Другая. Лишь тогда она поняла — стая отступила, приняв закон более высокий, чем закон гор и голода. Тень у входа тяжело вздохнул и расслабился, опустив голову. Угроза миновала.

Таня обхватила себя руками, и её трясло уже не от холода, а от осознания собственной силы и страшного одиночества, что за ней последовало. Она спасла их. Одна. Ценой, которой даже не могла пока оценить.

* * *

Ночь тянулась бесконечно. Таня не спала. Дежурила у границы его жизни, ловя каждый вздох, каждый стон. Она чувствовала себя снова той маленькой, неумелой девчонкой, которую ругали за неверный шаг в ритуальном танце. Никчёмная. Ни на что не способная. Но сейчас от этого «ничего» зависело всё.

Она снова и снова смачивала тряпицы в воде и продолжала обтирать его горячее лицо и тело, шепча в темноту уже не только ему, но и себе, как заклинание:

— Держись. Просто держись.

Даже несмотря на то, что Янча был без сознания и, скорее всего, не слышал её, она говорила с ним. Сначала тихо, потом всё громче, пока её голос не стал единственным звуком в пещере, кроме его хриплого дыхания.

— Не смей. Не смей уходить, слышишь? Я приказываю тебе как твоя Великая Жрица! Держись!

Потом тон сменился, стал срывающимся, просящим. В нём не осталось ни капли величия, только голая, детская мольба:

— Пожалуйста… Янча, пожалуйста. Я не справлюсь одна. Я не знаю дороги. Не знаю, как сражаться.

Она замолчала, переводя дыхание, и следующий шёпот прозвучал ещё тише, но от этого ещё отчаяннее:

— Ты... мне нужен. Слышишь? Если тебя не станет... кто будет упрекать меня этим молчаливым, вечно неодобрительным взглядом? Кто будет стоять за моей спиной этой невозмутимой, всевидящей тенью? Кто будет раздражать меня своим вездесущим присутствием, пока я не взвою?.. Не оставляй меня здесь одну... без своей тени. Без этого раздражения. Без тебя.

Её голос окончательно оборвался.

Иногда она плакала, стирая бегущие слёзы тыльной стороной ладони, оставляя на щеках грязные полосы. Иногда прикусывала губу до крови, чтобы сдержать их, а её плечи беззвучно тряслись от рыданий. Потом она выдыхала, вытирала лицо грязным рукавом, чувствуя, как отчаяние сменяется холодной, безжалостной яростью.

— Я сожгу всё, — шипела она в полумрак, с силой выжимая тряпку над чашей. — Клянусь Белой Волчицей и всеми богами Асдаля! Если ты умрёшь, я вернусь в этот проклятый Асдаль и подожгу его своими руками. От дворца Тагона до последней лачуги в трущобах. Пусть всё горит. Это будет моя месть. За тебя. Им всем.

Была ли это правда? В этот миг, в этой смрадной пещере, с его горящей кожей под её ладонью — абсолютно. Великая Жрица Асдаля осталась там, на каменистом плато, среди павших воинов. А здесь, у чахлого костра, была только ваханка Таня. Испуганная, яростная, беспомощная Таня, которая молилась небесам и тут же проклинала их, лишь бы человек рядом сделал вдох глубже.

Под утро жар Янчи наконец начал спадать. Его дыхание стало чуть ровнее, потеряло тот страшный, свистящий хрип. Он не открыл глаза, но его тело, всё ещё горячее, перестало метаться, погрузившись в глубокое, истощённое забытье, похожее уже на целительный сон, а не на предсмертный бред.

Напряжение, которое ковало её спину в струну и сжимало виски, вдруг лопнуло. Таня ощутила такую физическую слабость, что её тело само начало искать опоры. Сознание затуманилось от усталости. Она не стала бороться. Оставив последние угольки тлеть в очаге, она сбросила свой тёплый, подбитый мехом плащ и накинула его поверх плаща, укрывавшего Янчу. Затем движением, в котором не было ни расчёта, ни стыда, только потребность в тепле и точке отсчёта в этом холодном мире, она осторожно прилегла рядом с ним на попону, свернувшись калачиком у неподвижного бока. Её рука нашла его под плащом — руку с перебинтованным предплечьем — и обхватила её, пальцы легли на запястье, ощущая под подушечками слабый, но упрямый, живой ритм.

Её лоб прижался к его плечу, и это прикосновение, твёрдое и реальное, стало её якорем. Закутавшись в край плаща, пахнущие дымом и свободой, она позволила векам сомкнуться.

Её последней мыслью перед тем, как сознание провалилось в короткую, тревожную дрёму, было: жив. Он ещё жив. И я... не одна.

Это было единственной победой, на которую она была способна. И самой важной.

Янча пришёл в себя не сразу. Сначала пришла боль — тупая, тяжёлая как молот в висках и острая, прожигающая игла в боку. Потом запахи: горьковатая гарь от костра и… кровь. Застарелая, впитавшаяся в бинты.

Но раньше, чем эти ощущения сложились в мысль, его накрыло другим — леденящее, противоестественное чувство обнажённости. Воздух. Холодный, ничем не смягчённый, свободно касался его носа, скул, губ и подбородка. Янча инстинктивно попытался втянуть голову в плечи и прикрыть лицо, но привычной плотной ткани, непроницаемого барьера между ним и миром, не было.

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Маска. Где маска?!

И только сквозь этот шок начали пробиваться другие сигналы. Где-то снаружи щебетали птицы. И... тепло. Точечное, живое. На его запястье. Чужие пальцы. Её пальцы. Они едва ощутимо касались кожи, ловя пульс.

Мысль оформилась не сразу, пробиваясь сквозь хаос: «Жива. Она… держит. И… она сняла её. Она видела».

Воспоминания нахлынули обрывками: скала, свист, блеск отравленного клинка, её крик. Его падение. Тьма. И теперь — эта невыносимая, двойная уязвимость. Его неприкрытое лицо. Её кожа на его коже. Великая Жрица Асдаля… и он. Вынужденный телохранитель, лишённый даже своей тени.

Инстинкт выживания, глубже долга и этого нового стыда, скомандовал: проверить обстановку. Янча попытался пошевелить головой, приоткрыть веки — и мир поплыл, закружился, отозвавшись новой волной тошноты. Слабый, почти невольный стон вырвался из горла.

Пальцы на его запястье мгновенно сжались. Он услышал прерывистый вздох, шорох ткани.

— Янча? — голос Тани прозвучал прямо над ним, тихо, хрипло от недавнего сна.

Янча заставил глаза открыться. Зрение плыло, собирая её лицо из разрозненных пятен: тень ресниц, линия скулы, тёмные распахнутые глаза, в которых ещё плавали обрывки сна, но уже вспыхивало… облегчение. Чистое, ослепительное. «Жив».

«Воды…» — мысль, слабая и обрывочная, всё, на что он был способен, прорвалась к ней. Просьба о самом простом, чтобы отвлечься от этого невыносимого чувства обнажённости.

Таня вздрогнула словно от толчка, и её лицо ожило, сменившись привычной сосредоточенностью. Тонкие девичьи пальцы, чуть дёрнувшись, соскользнули с его запястья — кожа под ними внезапно утратила тепло.

— Сейчас. Потерпи немного. — Янча услышал звук наливаемой воды. — Мы в пещере, в укрытии. Ты жив.

Её руки осторожно приподняли его голову, поднесли край прохладной металлической чашки к его губам.

— Пей. Маленькими глотками.

Он послушно сделал первый глоток, и тут же её речь полилась быстро, сбивчиво, словно она боялась, что если замолчит, ему снова станет плохо.

— На клинке был яд… ты потерял сознание. Я всё обработала, дала противоядие. У тебя была сильная лихорадка, но сейчас… сейчас вроде отступает.

Таня говорила, строя мост между его беспамятством и этой реальностью, а Янча пил, покорно глотая, и не мог отвести взгляд от её лица. Во взгляде Тани, под слоем усталости и грязи, он читал беспристрастный анализ его состояния: пульс, цвет кожи, глубина дыхания. Лекарь. Страж. Но за этим расчётом — тень того дикого облегчения, что мелькнуло в её глазах минуту назад. Что-то ещё… что-то, не вписывавшееся в долг Жрицы и стражника.

Напившись, Янча слабо мотнул головой, давая знак — хватит. Таня убрала чашку и вытерла ему подбородок краем какой-то тряпицы.

Янча собрал все крохи сил и послал ей в голову мысль. Не слово. Не благодарность. Просто образ: её руку, держащую чашку с водой. И чувство, которое он сам не мог назвать, но которое было тихим, тёплым и безоговорочным признанием её действий.

Таня замерла, будто невидимая струна коснулась её самой. Она приняла этот образ, этот скупой, немой поток признательности — и вдруг смутилась. Уголки её губ, потрескавшиеся и перепачканные сажей, дрогнули в едва уловимой, почти робкой улыбке. Щёки залились лёгким, живым румянцем. Взгляд, прежде такой собранный и отстранённый, на миг потеплел, смягчился, встретившись с его.

И тут же, словно испугавшись этой внезапной теплоты, она резко опустила глаза, отвернулась и принялась суетливо ставить чашку на камень.

— Теперь нужно обработать раны, — проговорила она чуть сбивчиво, уже глядя куда-то в сторону. — Лежи спокойно, а я пока всё подготовлю.

Янча хотел отказаться, сделать это сам — такая беспомощность казалась унизительной. Но одна лишь мысль о том, чтобы поднять руку, отозвалась в ране на боку ослепляющей вспышкой. Он лишь коротко, почти невесомо кивнул, сдаваясь. Сдаваясь ей. И пока она сидела отвернувшись, его взгляд, всё ещё затуманенный, метнулся к входу в пещеру. Луч солнечного света касался каменного пола, где лениво кружились пылинки. Там же, на полу, выделялся круг из плоских камней. Внутри него лежал ровный слой холодной золы и несколько крупных, совершенно побелевших углей. Ни малейшего отблеска тепла, ни признака недавнего огня. Очаг не тлел, а значит, огонь погас не час и не два назад. Скорее всего, сутки назад, если не больше. Янча прикрыл глаза, не в силах удерживать веки открытыми. Волна слабости накатила снова, но теперь это была не тёмная бездна, а тяжёлая, знакомая горечь — они проспали. Потеряли время. И это осознание было больнее, чем ноющие раны.

Янча наблюдал, как Таня взяла плоский камень и аккуратно сгребла в сторону холодный пепел и белесую золу, очистив середину очага. Затем уложила на ощищенное место сухой мох, сверху — щепки, а поверх них — несколько тонких сухих веточек. Щелчок огнива, пара искр — и мох с хрустящим шипением вспыхнул жёлтым язычком. Она склонилась, осторожно раздувая крошечное пламя, пока оно не перекинулось на щепки, а затем и на ветки. Маленький, но уже уверенный огонь ожил, осветив её сосредоточенное лицо. Затем Таня вытащила из груды обломков волокуш две самые длинные и толстые жерди. Сломать она их не могла, но можно было использовать и так. Она просто положила их одним концом прямо в разгорающийся огонь, а другой оставила на камнях снаружи круга. Только тогда, убедившись, что огонь устойчив, она поставила на плоский камень у самого жара металлическую чашку с водой — подогреть. Холодный компресс для бессознательного — одно, а для живого, чувствующего тела — лишний шок.

Пока вода грелась, Таня принялась за перевязку порезов на его предплечьях. Когда она размотала бинт на правом плече, Янча почувствовал, как воздух коснулся воспалённой царапины — прохладно и немного жаляще. Её движения были осторожными, уверенными и быстрыми, а пальцы, наносящие пахучую мазь — удивительно нежными.

Теперь левое предплечье — там, где оставил след отравленный клинок. Янча затаил дыхание, невольно напрягаясь. Он помнил жгучую нить огня, вплетавшуюся в боль. Но когда Таня сняла пропитанную мазью повязку, её лицо не исказилось от тревоги. Наоборот, в её глазах мелькнуло что-то вроде холодного удовлетворения.

— Заживает, — просто сказала она, больше думая вслух, чем обращаясь к нему. Её взгляд был прикован к ране. — Воспаление сходит. И эти красные нити под кожей бледнеют... Хорошо.

Янча повернул голову, насколько позволяла слабость, чтобы самому увидеть. Там, где он в последний сознательный миг после боя ощущал жгучую нить яда, теперь была лишь бледно-лиловая полоска, окружённая здоровым розовым краем. От неё под кожей расходились едва заметные, поблёкшие прожилки — призраки тех самых «нитей», что несли отравление вглубь. Признак сильного яда… и признак того, что его действие остановлено. Тело боролось и побеждало. Но что-то помогло ему в этой борьбе — её руки, её невозмутимая сосредоточенность, её… что она сделала?

Янча выдохнул, и напряжение, которого сам не замечал, спало, а его взгляд снова вернулся к лицу Тани. Она уже накладывала свежую порцию мази, её брови были слегка сведены в сосредоточенной складке.

— И ещё кое-что, — сказала Таня, вытирая руки о тряпицу и нащупывая за поясом небольшой роговый флакон. — Это противоядие. Надо повторить.

Янча напрягся, увидев в её руке незнакомый сосуд. Его взгляд, мгновенно прояснившийся, стал жёстким, оценивающим.

«Откуда?» — требовательно прозвучал мысленный вопрос.

— У воина Белой горы. У того, что ранил тебя кинжалом, — коротко ответила она, ловя его недоверие. — Я дала тебе эту настойку, когда ты был без сознания. И судя по тому, что жар спал, а красные нити на коже поблёкли, она работает.

Янча молча посмотрел на флакон, потом на Таню. Не как на жрицу, а как на человека, который уже принял за него решение. И медленно, недоверчиво кивнул.

Таня откупорила флакон и поднесла к его лицу. Янча принюхался. Запах был горьким, травяным, с металлическим отзвуком — не яд, но и не мёд. Логика её слов билась в такт с пульсацией боли в висках: враги такого уровня не стали бы носить при себе ложное противоядие. Риск был. Но она уже рискнула за него. И выиграла эту битву.

Янча снова коротко кивнул. Разрешал.

Таня придвинулась, осторожно приподняла его голову и влила в рот немного мутной жидкости. Вкус ударил по нёбу — невыносимо горький, вяжущий, с привкусом гари и старой крови. Янча сглотнул, стиснув зубы так, что скулы отчетливо проступили. Он резко отвернулся, на миг зажмурившись, чтобы справиться с рвотным позывом и не выдать всю силу отвращения.

Таня заметила. Заметила это напряжение, эту мгновенную борьбу. Не сказав ни слова, она протянула ему сморщенный золотистый абрикос, видимо, приготовленный заранее.

— Вот, — просто сказала она. — Перебьёт горечь.

Он взглянул на сухофрукт, потом на неё. В её глазах не было ни жалости, ни насмешки. Было просто понимание. Приняв это как часть лечения, он кивнул и приоткрвл рот. Таня вложила абрикос, и Янча раздавил его зубами. Сладость, кислинка и густой медовый вкус медленно, но верно смыли с языка тошнотворную горечь. Он выдохнул, и его плечи чуть расслабились.

— Спасибо, — хрипло выдавил он, и тут же осёкся, поняв, что за долгое время впервые нарушил обет молчания, данный Тагону. Таня вздрогнула от звука его голоса, но, собравшись, лишь кивнула, убирая флакон, и её взгляд снова стал деловым.

Таня не расскажет — это будет их секретом. В этом Янча был уверен, и его мгновенно перестало пугать, что он заговорил. Наоборот, он был отчасти по-мальчишески счастлив, что за долгие годы его голос первой услышала именно она.

Танин взгляд упал на его бок и на повязку, пропитанную запекшейся кровью и сукровицей.

— Нужно сесть. Иначе не размотать, — констатировала она, глядя прямо ему в глаза. Не просила. Говорила о неизбежном.

Янча стиснул зубы и попытался приподняться на локтях. Мышцы рёбер и живота взвыли белым огнём. Руки, ослабленные ядом и потерей крови, дрогнули и подкосились. Он начал падать назад, и в этот миг она подхватила его под мышками, ловко, с силой, которой он не ожидал от её хрупких плеч.

— Медленно, — прошептала она у него над ухом, её дыхание коснулось щеки. — Опирайся на меня.

Он сделал ещё одну попытку, и на этот раз получилось — мучительный, пропитанный болью подъём, в котором их усилия слились. Янча сидел, согнувшись, опираясь ладонями о попону позади себя, а её плечо оставалось твёрдой опорой под его подмышкой. Он тяжело дышал, и каждый вдох отдавался жгучим растяжением в ране. Мир плыл перед глазами от слабости, но он держался. Потому что она сказала «нужно».

Таня взяла с камня чашку с тёплой водой, смочила в ней последний чистый лоскут от его рубахи и осторожно, промокающими движениями, начала отмачивать края бинта на его боку. Тёплая влага размягчала корки, её пальцы аккуратно отделяли ткань от кожи, и он чувствовал не боль, а странное, почти интимное облегчение. Он видел, как она, склонившись, впивается взглядом в свою работу, как кончик её языка появляется между губ в моменты особого сосредоточения. Он видел капли пота на её висках. Он видел всё — и не мог отвести взгляд. Он был полностью в её власти, и в этом не было страха. Было только оглушительное, тяжёлое принятие.

И когда Таня наконец сняла старую повязку, и её взгляд скользнул по свежим, уродливым, но чистым швам, что она сама наложила, на лице отразилось удовлетворение.

— И здесь заживает, — просто сказала она, и это прозвучало как высшая похвала.

И только когда новая повязка была туго затянута, а Янча с помощью Тани, снова обессиленный, лежал на подстилке, он позволил сознанию поплыть.

— Теперь тебе надо поесть, — заявила Таня, откладывая грязные бинты в сторону. — Телу нужны силы бороться с ядом и заживлять раны.

Она ненадолго отвернулась, а в следующую секунду Янча увидел, что Таня держит на большом зелёном листе полоску вяленого мяса, кусочек сыра и грубую лепёшку. Оторвав небольшой кусочек мяса, она протянула его Янче.

Он нахмурился. Мысль о том, чтобы есть из её рук, была даже унизительнее, чем пить. Он попытался поднять свою руку — пальцы дрогнули, слабо сжались в кулак, но поднять её к губам не хватило ни сил, ни координации. Боль в боку при любом движении туловища была слишком ясным предупреждением.

— Не упрямься, — сказала Таня ровно, без раздражения. Её рука с едой не дрогнула. — Это не просьба. Если не будешь есть, не встанешь. Ты же сам понимаешь.

Янча понимал. Каждый потерянный час увеличивал шансы, что их найдут не те, кого бы он хотел видеть. Но понимание не смывало горького привкуса беспомощности. Их взгляды встретились. В глазах Тани не было ни насмешки, ни даже жалости — только непреклонная решимость и усталая практичность. Она не играла в Жрицу, приказывающую стражнику. Она была человеком, который тащил другого человека из ямы и не собирался сдаваться.

Стиснув зубы, Янча коротко кивнул. Капитуляция. Он позволил ей поднести кусок мяса к своим губам, взял его, медленно прожевал и проглотил. Потом — крошечный кусочек сыра и размоченной в воде лепёшки. Каждый глоток давался с трудом, требуя концентрации. Он съел совсем немного — желудок, долго бывший пустым, сжался и взбунтовался. Янча снова мотнул головой, на этот раз с выражением отвращения и усталости.

— Хорошо, — Таня отложила еду. — Для первого раза достаточно.

Она дала ему попить чистой воды, а потом, убедившись, что он лежит с закрытыми глазами (даже если не спит), собралась.

— Я осмотрюсь вокруг, — тихо сказала она больше себе, чем ему. — Нужны ветки для костра. И я хочу набрать трав для чая. Ночью холодно.

Она не стала ждать ответа. Сев на камень у входа, Таня подобрала с земли боевой нож Янчи — тот самый, что помогал ей рубить ветки для волокуш. Подол её дорожного платья, и без того потрепанного, не стоил сожаления. Она проткнула плотную ткань у края, сделала короткий надрез, а затем, уперев ногу, с силой дёрнула руками вверх. Ткань с треском поддалась, отдав ей длинную, хоть и кривую, но прочную ленту. Осталось лишь связать концы, и получится примитивная, но смертоносная праща — навык, доведённый до автоматизма в далёком Йарке. Подходящий камень подберёт уже снаружи. Взгляд Тани стал другим — не лекаря, а охотницы. Оценивающим, острым, отстранённым.

Бросив последний взгляд на его неподвижную фигуру и на чёрную маску, так и оставшуюся лежать рядом с ним, Таня бесшумно вышла из пещеры в ослепительный дневной свет. Её первоочередные цели были просты: еда, травы, ветки. Всё для того, чтобы поддерживать хрупкую жизнь в каменной ловушке. Всё для того, чтобы Янча поскорее поправился. Вопрос «как она выглядит» даже не приходил ей в голову.

* * *

Таня вернулась к пещере, когда солнце уже двинулось к зубчатым гребням на западе. В одной руке она несла подбитую камнем горную куропатку, в другой — охапку сухих веток. Из-за пояса торчали пучки знакомых трав, пахнувших мятой и горьковатой полынью. Сложив ношу у входа, Таня первым делом наклонилась над Янчей. Он спал, дыхание стало ровнее и глубже, без того страшного хрипа. Лоб под её ладонью был лишь слегка тёплым — жар отступал. Облегчённо выдохнув, она занялась делами.

Сначала сходила к ручью, наполнила кожаный мешок свежей ледяной водой. Потом, выбравшись на склон, собрала ещё охапку сушняка — хватит на ночь. Вернувшись, быстро и ловко ощипала куропатку, выпотрошила её, натёрла мякоть размятыми травами и, насадив на очищенный прут, подвесила над аккуратно сложенным костром. Огонь разжигать не стала — не время. Вместо этого поставила на плоский камень у входа металлическую чашку, засыпала туда горсть сушёных листьев и ягод, залила водой из мешка. Пусть пока настоится под лучами — потом подогреет на огне и будет травяной чай.

Янча проснулся уже в сумерках, когда первые звёзды зажигались в узкой полоске неба над расщелиной. Его разбудил запах жареного мяса и тёплого травяного настоя. Тихое потрескивание веток в маленьком, бережливом костре, который Таня развела, лишь убедившись, что свет не выбьется наружу, успокаивал слух и нервы.

— Воды, — хрипло попросил он, и она тут же была рядом с чашкой.

Напившись, Янча позволил Тане помочь ему сесть, оперевшись спиной о холодную стену пещеры. Движение отозвалось болевой вспышкой в боку, но уже не такой ослепляющей. Теперь это была знакомая, ясная боль, с которой можно было договариваться.

Ужин был скупым и молчаливым.

Таня отломила кусочек тёплой, сочной грудки куропатки и протянула Янче. Он попытался сам взять еду, но рука дрогнула, и кусок упал на попону. В глазах мелькнула ярость — на себя, на слабость, на эту проклятую рану.

Таня ничего не сказала. Просто подобрала мясо, стряхнула пару ворсинок и снова протянула Янче. Её взгляд был спокоен и непреклонен. Это не было подачкой. Это был приказ выжить.

Стиснув зубы, Янча взял мясо у неё из рук и начал жевать, не глядя ей в лицо. Каждый глоток давался с трудом, но он глотал. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием веток, его голос прозвучал неожиданно глухо:

— Лунь?

Таня вздрогнула, не ожидая вопроса. Она отломила кусок лепёшки для себя, но так и замерла, не донеся до рта.

— Её больше нет, — сказала она ровно, глядя в огонь. — Пришлось отпустить. Она мучилась… А тех воинов… — Таня сглотнула. — Я провела для них обряд упокоения души. Закрыла глаза, накрыла лица, прошептала слова для реки забвения. Как меня учили в Йарке. И как… как положено в Асдале.

Она умолкла, ожидая осуждения или непонимания — смешивать обряды было неправильно.

Янча не ответил сразу. Прожевал, сглотнул.

— Ты всё сделала правильно, — наконец отозвался он, и в его тоне не было ничего кроме констатации. — Для кобылы. И для них.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями.

— До деревни — два дня пути. Мубек наверняка уже доставил жрецов и обоз. Когда мы не появимся к сроку, он поймёт, что что-то не так, и отправится с отрядом по обратному маршруту. Если погода не подведёт — нас найдут. Надо продержаться до этого.

Таня замерла, впитывая эти слова. Это не было утешением. Это было стратегией. И в этой сухой констатации была крупица надежды, твёрдая, как камень под боком.

— Значит… мы тут не умрём? — она сама удивилась, как детски-наивно прозвучал этот шёпот.

Янча посмотрел на неё — первый раз за вечер прямо, не отводя глаз. Его взгляд был усталым, но ясным.

— Не сегодня, — сказал он просто.

После Таня протянула ему уже знакомый роговой флакон с противоядием. Янча сморщился от вкуса, но сглотнул, заглушив рвотный позыв. На этот раз она дала ему запить тёплым травяным чаем — горьковатым и согревающим. Но Янча выпил его с удовольствием, и тепло разлилось по измождённому телу, на время отогнав внутренний озноб.

Но после последнего глотка чая в теле, наконец-то согревшемся и получившем немного влаги, возник новый, настойчивый и неудобный позыв. Тело, долго бывшее без сознания, напоминало о себе. Янча замер, его взгляд, острый даже в полумраке, метнулся к темноте в глубине пещеры, потом к её силуэту у костра.

«Наружу», — мысль коснулась её сознания, короткая и неумолимая, как приказ.

Таня вздрогнула, оторвавшись от созерцания огня.

— Зачем?

Она непонимающе уставилась на него. Взгляд скользнул по лицу — сжатые челюсти, резкая тень под скулой, вздувшиеся вены на висках. Его руки вцепиись в край попоны так, что побелели костяшки пальцев. И вдруг осознание накрыло её волной жара, мгновенно сменившейся ледяным смущением. Он же… всё это время… Мысль оборвалась, неловкая и очевидная.

— Можно здесь, в конце пешеры... Там темно… — попыталась она предложить, но голос уже звучал неуверенно.

«Нет». В этом единственном слоге, прорвавшемся сквозь его железную выдержку, была такая яростная, почти животная категоричность, что она физически почувствовала её удар. Глаза Янча в темноте горели — не от лихорадки, а от непоколебимого, унизительного стыда. Воин, телохранитель, чья жизнь была службой и дисциплиной, не мог допустить такого даже здесь, даже умирая. Это был последний бастион его достоинства.

Она поняла. Не просто поняла — прочла в этом взгляде всё: воспитание, кодекс воина, немое отчаяние. Кивнула, не говоря ни слова.

— Хорошо. Но медленно. Опирайся на меня.

Подъём был мучительным. Казалось, каждый мускул в его теле кричал, протестуя против этого безумия. Янча обвил её плечи тяжёлой, дрожащей рукой, Таня же, подставив своё хрупкое плечо под его тяжесть, буквально приняла на себя половину его веса.

Они двигались к входу мелкими, спотыкающимися шажками, как двое стариков. Он тяжело дышал, и каждый вдох сопровождался болью. Таня молчала, вся её воля была направлена на то, чтобы удержать его, не дать рухнуть.

У выхода он остановился, упёршись ладонью в камень.

— Дальше… один, — прохрипел он.

Когда Янча появился снова, по его побледневшему лицу Таня поняла, что это стоило ему последних сил. Он сделал шаг к ней, и ноги подкосились. Таня успела подхватить его под плечо, не дав упасть, и почти на себе втащила обратно в пещеру, к подстилке. Но он не рухнул. В последний миг, когда ноги уже не слушались, Янча опустился на колено и выставил вперёд руки, упёрся ладонями в мех и, стиснув зубы от боли в боку, медленно, сдавленно кряхтя, опустил тело на здоровый бок — осторожно, бережно, стараясь не дёрнуть свежие швы. Веки его уже смыкались, сознание уплывало в тёмную, бездонную пучину истощения, но он уложил себя сам. Чтобы не обрушить на неё свой вес. Чтобы не повредить её работу иглой и нитью.

Таня накрыла его плащом, поправила. Его дыхание быстро стало глубоким и ровным — не сном выздоравливающего, а беспамятством полного упадка. Сердце сжалось от тревоги, но вместе с ней пришло и странное, щемящее уважение. Даже сейчас, подумала она, глядя на его заострившееся, беспомощное в забытьи лицо. Даже на краю он думает не о себе. Сначала — о долге. Потом — о швах. И только потом — о падении.

Когда последние угольки в костре начали тускнеть, Таня взяла свой плащ и накрыла им Янчу поверх его собственного, а затем легла рядом, спиной к его здоровому боку, ища тепла. Скоро в пещере воцарилась почти абсолютная тьма, нарушаемая лишь слабым светом звёзд в проёме входа.

* * *

День тянулся за днём, сливаясь в монотонное, тягучее подобие жизни, отмеряемое сменой повязок, приёмом противоядия и тихим бормотаньем ручья за стеной скалы.

Каждое утро Таня просыпалась первой. Огонь не разжигала — берегла скудный запас дров на вечерний холод. Вместо этого она раскладывала на плоском камне сухой паёк, добытый на плато: полоски вяленого мяса, твёрдый сыр, сморщенные ягоды и грубые лепёшки. Иногда — куски поджаренной на углях с вечера дичи, ещё тёплые, завёрнутые в листья.

Янча приходил в себя медленнее, но уже без той звенящей слабости. Боль в боку превратилась из острого ножа в тупую, постоянную ломоту — знак, что плоть срасталась. Он уже мог сидеть почти без помощи, а главное — руки стали слушаться. Пальцы, хоть и слабые, уже не дрожали так отчаянно. Он брал еду сам, медленно, сосредоточенно разжёвывая, глотал. Таня сидела рядом, наблюдая, готовая подхватить упавший кусок или подать ему чашку с водой или травяным чаем, который она заваривала в его металлической кружке на разогретых камнях очага. И Янча принимал это — его упрямое сопротивление помощи таяло с каждым часом, когда силы по капле возвращались в тело.

После еды — перевязка. Янча уже мог помочь, приподнимаясь на локте, когда она осторожно промывала рану на боку тёплой водой (её она подогревала на плоском камне у самого входа, на солнце). Швы, грубые и неровные, держались крепко, края раны розовели, а воспалённая царапина от яда побледнела, оставив после себя лишь лиловый след. Таня каждый раз выдыхала с тихим облегчением, нанося свежую порцию мази.

Потом она собирала снятые бинты и шла к ручью. Возвращалась с чистыми, ещё влажными, и развешивала сушиться на палках у входа, где их трепал ветер. В эти минуты Янча, оставшийся в пещере, следил за её фигурой — сосредоточенной, ловкой, абсолютно в своей стихии.

На следующее утро после трапезы Таня молча поставила перед ним чашку с водой и положила рядом размятый конец веточки ишпы и щепотку золы на листе.

— Попробуй сам, — сказала она просто, без давления.

Он кивнул, взял веточку дрожащими, но уже послушными пальцами. Движения были неуклюжими, золы то было слишком много, то она вовсе осыпалась. Но он терпеливо, с сосредоточенным видом воина, осваивающего новый вид оружия, водил шершавыми волокнами по зубам. Горьковатый привкус золы и свежесть травы. Он сполоснул рот, выплюнул воду в пустую миску. Получилось плохо. Но получилось самостоятельно.

— Спасибо, — не глядя, скупо поблагодарил он.

— Теперь я, — ответила она, и в уголке её рта дрогнула тень улыбки. И этот простой обмен — «я позволил тебе помочь себе, теперь ты позволь мне» — стёр последние острые грани стыда. Это был не ритуал Жрицы и стражника. Это был ритуал двоих людей, делящих одну чашу, одну пещеру, одну борьбу за жизнь.

И он наблюдал. Всё больше. Не как страж за подопечной. Не как воин за Жрицей. Он наблюдал как мужчина за женщиной. Замечал, как она, сосредоточившись, высовывает кончик языка между губ. Как откидывает со лба непослушную прядь. Как её плечи напрягаются, когда она тащит охапку дров. В её движениях не было ни капли жеманства или слабости — только усталая, отточенная практичность. И от этого она становилась для него только реальнее. Только ближе.

Таня чувствовала на себе этот взгляд. Он был тяжёлым, тёплым, неотступным. Сначала она старалась не замечать, потом — отмахивалась, занятая делами. Но он был всегда — тихий, внимательный, растворяющий последние остатки дистанции, что когда-то лежала между его маской и её статусом Великой Жрицы.

На утро четвёртого дня, раскладывая на камне очередную порцию вяленого мяса и сыра, Таня поймала себя на мысли: пора. Просто пора. Её дорожное платье было крепким, но теперь оно представляло собой жалкое зрелище — пропитанное потом, пылью, его кровью и сажей от костра. Его же старая рубаха была давно изрезана на бинты и лоскуты. Чистая, запасная, которую она нашла в его свёртке, лежала рядом с ним, свёрнутая в аккуратный валик — надевать её пока не было ни нужды, ни смысла. А она сама… она чувствовала себя грязной, пропахшей страхом и кровью, травами, дымом и тяжёлым трудом. У неё не было зеркала, но достаточно было провести рукой по волосам, чтобы ощутить слипшиеся, грубые от пота и пыли пряди.

После завтрака, пока Янча сидел, прислонившись к стене, и с тем же неослабевающим вниманием следил, как она собирает грязные бинты, Таня объявила, не оборачиваясь:

— Я схожу к ручью. Вещи постирать. И умыться.

Он ничего не ответил. Только кивнул, когда она, уже на выходе, мельком встретилась с ним взглядом.

У ручья время словно растянулось. День выдался солнечным, даже жарким, и лёгкий ветерок лишь приятно холодил кожу. Первым делом она сняла с себя платье, а затем — тонкую нижнюю сорочку, оставшись совсем нагой на свежем воздухе, ощущая на коже одновременно ласковое солнце и легкие порывы тёплого ветра. Оглядевшись, она подобрала с земли уже знакомую, раздвоенную ветку. Размотав свёрток грязных бинтов, она каждый крепко привязала к ветке и воткнула её в дно у самого берега, где течение было быстрым. Вода тут же подхватила серо-бурые ленты, закрутила их, принялась вымывать старую грязь. Теперь Тане не нужно было тратить силы — ручей сделает всё сам.

Пока бинты отмокали, она занялась собой. Взяла платье, протёрла особо грязные места на груди и подоле горстями мелкого песка и плоским камнем, а затем прополоскала в ледяной воде, выкручивая тяжёлую ткань до онемения пальцев. Потом распустила волосы и, наклонившись над потоком, пропустила через длинные тёмные пряди струю за струёй, смывая пыль и запах страха, пока кожа головы не заломило от холода. Ощущение чистоты было почти болезненным, таким острым и желанным.

Затем она взяла с собой тряпицу — ту самую, что использовала для компрессов, — смочила её и протёрла лицо, шею, плечи, грудь, живот, спину. Кожа под ледяными прикосновениями гудела, покрываясь мурашками, но вместе с грязью с неё словно сходил слой усталости и тяжёлых воспоминаний. Быстро сполоснув сорочку и отжав её так, что ткань затрещала, она надела её на влажное тело. Холодная, но чистая.

К тому времени, как Таня закончила, вода уже сделала своё дело — бинты были почти чистыми, лишь кое-где остались разводы. Таня вытащила ветку и сняла их. А после крепко отжала и, не тратя времени на сворачивание, просто свернула влажным комком. Взяла под мышку почти сухое платье и почти бегом, стуча зубами от холода, двинулась обратно к пещере.

У входа нашла длинную, сухую ветвь и вдела её в узкую щель между скалами, поперёк ветра. На эту импровизированную вешалку она и развесила своё платье, а бинты разложила на плоском, нагретом солнцем камне рядом — пусть досыхают.

Вернувшись внутрь, она замерла у входа на мгновение, подставив лицо солнцу, пробивавшемуся сквозь расщелину. Вода стекала с её волос тяжёлыми каплями на плечи, тонкая, влажная ткань сорочки прилипла к телу, очерчивая хрупкие, усталые линии. Она пахла холодным камнем, лесной травой и простой, сбивающей с толку чистотой — ничем из того мира, где пахло кровью, пылью и его болью.

Янча сидел там же, в полумраке у стены. Не отрывал от неё взгляда. Она стояла, залитая светом, и в лучах, игравших в каплях на её ресницах и влажных прядях, казалась неземной — сияющей, хрупкой, бесконечно далёкой от мира цепей, ран и его чёрной маски, валявшейся в углу. Она была самой жизнью, которую ему было приказано защищать, но к которой он сам не имел права прикасаться. И от этого созерцания в груди сжалось что-то острое и запретное, сорвавшееся с цепи дисциплины и долга.

Таня поймала его взгляд. Что-то в его лице — не в выражении, а в самой неподвижности, в напряжении скул — заставило её слегка смутиться. Влажная сорочка леденила кожу, от мокрых волос по спине пробежала дрожь. Чтобы скрыть и смущение, и озноб, она сделала шаг к камню, где лежал её подбитый мехом плащ, накинула его на плечи и плотно закуталась, пряча под грубой тканью и очертания тела, и внезапную робость. И только тогда, чувствуя себя немного защищённее, подошла к месту, где лежали бинты. Её голос прозвучал нарочито ровно:

— Пора сменить повязки.

Он молча кивнул. Таня опустилась рядом на корточки, её пальцы потянулись к бинту на левой руке. Она развязала старый бинт, привычно обследовала края раны. Потянулась за баночкой с мазью, и в тот миг, когда она наклонилась чуть ниже, прядь её влажных, пахнущих ручьём и холодным камнем волос соскользнула с плеча и упала на его обнажённую грудь чуть ниже ключицы.

Прохладное, невесомое прикосновение. Аромат чистоты, чужой, женской, бесконечно далёкой от крови, пыли и боли этой пещеры. Что-то в груди у Янчи резко и горячо перехватило. Он замер, не дыша, чувствуя, как это прикосновение прожигает кожу, будто раскалённым металлом, оставляя след куда глубже любой раны. Все эти дни её близость, её заботы, её немого вызова его одиночеству — всё это накопилось где-то под рёбрами тяжёлым, горячим комом. И теперь этот ком сорвался с места, затопив сознание слепой, неостановимой волной. Что-то в нём, годами закованное в железо, с грохотом сорвалось с цепи.

Его рука стремительно взметнулась вверх и впилась в её затылок, в густые, влажные волосы, с силой, не оставляющей сомнений в намерении. Он резко потянул её вниз.

Их губы встретились.

Это не было нежностью. Это был голод. Голод затворника, годами смотрящего на пиршество сквозь решётку. В этом поцелуе не было вопроса, не было просьбы. Была только захлёстывающая, ослепляющая жажда. Он чувствовал её неожиданный, горячий вздох на своих губах, её мгновенную, инстинктивную ответную жажду. Вкус дыма от костра и сладость лесных ягод смешались с солоноватым привкусом кожи. Её пальцы впились в его плечо не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться и не упасть.

Мир сжался до этого поцелуя, до жара её тела под грубым плащом, до её запаха, пьянящего, как самый крепкий хмель.

А потом он отпустил её. Так же резко, как и схватил. Отстранился, его собственная грудь тяжело вздымалась, дыхание срывалось на хрип. Глаза в полумраке горели диким, почти безумным огнём — смесью ярости на себя, животного желания и леденящего ужаса от содеянного. Тишина в пещере стала оглушительной, звенящей от эха их тяжёлого дыхания.

— Уходи, — вслух прохрипел он, и его голос, хриплый и низкий, звучал не как просьба, а как настоящая, смертельная угроза.

Таня вздрогнула от его голоса, такого незнакомого доселе, отшатнулась и поднялась на ноги. Её пальцы дрожали, касаясь собственных слегка припухших губ. В распахнутых глазах читался шок, замешательство, но не гнев. Не сказав ни слова, она развернулась и вышла из пещеры, оставив его одного с бьющимся сердцем, пахнущими лесными ягодами губами и грузом невозможного проступка, который уже нельзя отменить.

Она вышла, и тишина в пещере стала оглушительной, звенящей от эха его собственного тяжёлого дыхания. Янча сидел, прижавшись затылком к холодному камню, пытаясь совладать с дрожью, которая шла не от слабости, а от внутреннего жара. Идиот. Безумец. Он посмотрел на развязанные бинты, свисающие с предплечья. Её прерванная работа. Мысль о том, чтобы ждать, когда она вернётся и будет снова склоняться над ним, была невыносима. Действие. Нужно действие, чтобы заглушить этот хаос внутри.

Стиснув зубы, Янча потянулся к баночке с мазью и свёртку чистых бинтов, которые она приготовила. Сначала — предплечье. С ним он, казалось, мог справиться. Он размотал бинт, откупорил баночку и зачерпнул мазь. Без труда намазал порез на левой руке. Маленькая победа. Но когда он попытался обернуть бинт вокруг предплечья одной рукой, ткань выскользнула и упала ему на колени. Но он упрямо продолжал пытаться хоть что-то сделать сам, потому что это было хоть каким-то наказанием, хоть какой-то попыткой восстановить контроль над своим беспомощным телом.

Тень в проёме пещеры шевельнулась. Он не услышал её шагов — она всегда двигалась тихо. Он лишь почувствовал её присутствие, поднял голову и увидел её, стоящую у входа. Она смотрела на его беспомощные попытки, и на лице не было ни гнева, ни насмешки. Была лишь усталая, почти профессиональная собранность.

Она молча подошла, опустилась на корточки и вынула из ослабевших пальцев бинт. Её движения были точными и быстрыми. Сначала она аккуратно поправила им же нанесённую мазь на предплечье, затем чистой тряпицей убрала излишки с кожи вокруг и, ловко обернув тканью руку, завязала крепкий узел. Она посмотрела на его напряжённую спину, на резкую линию плеча, и медленно сделала глубокий вдох. Затем сгребла с лица влажные пряди и голосом, в котором всё ещё слышалась лёгкая дрожь, но уже вернулась привычная деловитость, сказала:

— Тебе нельзя так двигаться, — сказала она ровным, безразличным тоном, в котором не было ни капли упрёка за недавнее, ни намёка на пережитое. — Теперь бок. Сиди смирно.

Янча вздрогнул будто от удара. Медленно повернулся к ней, не поднимая глаз. Стыд был написан на его лице жёсткими, чёткими мазками. Но он повиновался — сел, опираясь ладонями за спину, пока она разматывала бинт. Его движения были осторожными, но уже подконтрольными — не та беспомощная тяжесть, что была день назад.

Таня сняла плащ, откинула его за спину. Теперь он только мешал бы. Её пальцы, холодные от воды, коснулись кожи у края старой повязки. Он вздрогнул, но не от боли. Она чувствовала, как под её прикосновением напрягаются мышцы живота, как учащённо бьётся сердце где-то под рёбрами. Молча принялась за работу: перевязала рану на плече, после размочила тёплой водой присохший бинт на боку и аккуратно отделила его от кожи. Рана выглядела лучше — края стянулись, швы держались крепко, лишь лёгкая розоватая влага проступала на поверхности. Она нанесла мазь, её пальцы скользили по горячей коже, ощущая каждый мускул, каждый старый шрам. И всё это время она чувствовала на себе его взгляд. Тяжёлый, пристальный, полный немой бури.

Когда она накладывала свежий бинт, ей пришлось обвить его вокруг торса. Чтобы провести бинт под спиной, она наклонилась низко, почти легла сверху, её грудь едва не коснулась его. В этот миг мир снова сузился до невыносимой близости: под ней — живая, дышащая плоть, пахнущая кожей, болью и им. Его дыхание стало прерывистым.

Её руки дрожали.

Лёгкая, почти неощутимая дрожь, которую она, казалось, с огромным усилием сдерживала. Её дыхание, когда она наклонялась ближе, чтобы лучше разглядеть швы, становилось чуть прерывистым, будто ей не хватало воздуха. Её взгляд, обычно такой прямой и твёрдый, теперь метался, избегая встречаться с его глазами, цеплялся за края раны, за складки бинта, за что угодно, только не за него самого.

Янча остро чувствовал это. И жалел о своём поступке уже в тысячный раз. Жалел так остро, что это было физически больно. Он готов был принять любой её гнев, любое ледяное слово, даже удар. Но это молчание, эта вымученная, хрупкая нормальность, сквозь которую так явно проступала её собственная смущённая дрожь — это было в тысячу раз хуже. Это означало, что поцелуй задел её не меньше, чем его. И что теперь им обоим придётся с этим жить в тесных стенах этой пещеры, делая вид, что ничего не произошло.

Она отстранилась, собирая использованные бинты. Её щёки горели.

— Готово, — прошептала она, не глядя на него.

И, не дожидаясь ответа, вышла из пещеры. Ей нужно было уйти. Далеко. Туда, где не пахнет его кожей, мазью и этим проклятым, висящим в воздухе стыдом. Охота была единственным оправданием, которое Янча принимал без вопросов.

Но сначала Таня подошла к Тени, который пасся неподалёку. Конь, почуяв её смятение, поднял голову и фыркнул. Таня прижалась лбом к его горячей, бархатистой шее, обвила руками могучую голову. И только здесь, в безопасности его простого, честного присутствия, она позволила себе то, чего не могла позволить себе в пещере. Слёзы, горячие и солёные, потекли по её щекам, впитываясь в тёмную шерсть. Она не рыдала, просто плакала тихо и безнадёжно, пока не осталось сил. Конь стоял неподвижно, лишь изредка поводя ухом, принимая её горе как часть пейзажа, как дождь или ветер.

Потом она вытерла лицо рукавом, глубоко вдохнула и ушла в лес — выслеживать добычу, рубить ветки, делать что угодно, лишь бы занять руки и голову.

* * *

Янча остался один. Тишина после её ухода была оглушающей, и в ней звенели только два слова: его «Уходи» и её «Готово», и отголоски её тихих шагов. Его собственный приказ теперь резал изнутри острее любого клинка. Он всё ещё чувствовал, как по телу блуждает жар там, где её пальцы оставили невидимые следы. Стыд был тяжёлым как камень на груди. Он не мог позволить себе эту слабость. Не с ней. Он должен был двигаться. Действовать. Хотя бы для видимости контроля.

Стиснув зубы, Янча поднялся. Каждое движение отзывалось тупой, разрывающей болью в боку, под повязками горели швы, и казалось, что грубо сшитая плоть вот-вот разойдётся. Но под слоем свежей, жгучей агонии оставалась знакомая основа — железный корсет мышц, годами тренированный держать удар. Это была не сила, а привычка. Привычка игнорировать боль ради цели.

Он вышел из пещеры, опираясь о стену. Утренний воздух был уже не таким колючим, солнце стояло высоко. Он замер на мгновение, позволив глазам привыкнуть к свету, и его взгляд мгновенно, по привычке, ощупал периметр. Ничего нового. Только следы её отчаянного труда — те самые борозды от волокуш, щепки, высохшие на камне бинты. Ком в горле встал снова. Она всё это сделала. Одна.

Не в силах оставаться на месте, он медленно прошёл к ручью. Боль в боку была постоянным жгучим спутником, напоминанием о пределах его возможностей. Никаких резких движений. Только контроль.

У ручья Янча внимательно осмотрел повязки на боку и плече. Сухо. Ни намёка на просачивание. Швы, грубые, но крепкие, держались. Она сделала это хорошо.

Он намочил в ледяной воде тряпицу и начал методично обтираться. Смывал пот, пыль, следы лихорадки и… её запах, что всё ещё стоял в ноздрях. Потом достал из свёртка свою бритву. Рука не дрогнула, когда острое лезвие скользнуло по щекам и подбородку, снимая колючую щетину, а вместе с ней — следы измождения и беспомощности. Кожа была бледной, но уже не мёртвенно-белой. Жив. Чист. Под контролем. Снаружи.

Он не стал даже наклоняться, чтобы окунуть голову в воду — намочить повязки было бы верхом глупости. Вместо этого смочил тряпицу ещё раз и провёл ею по волосам, снимая основную грязь и запах дыма. Этого было достаточно.

Затем, уже с холодной ясностью в голове, он медленно, превозмогая боль, поднялся по тропинке к месту вчерашней битвы. Нужно было оценить. Перед ним открывалось каменистое плато. Пятна крови уже почернели и слились с камнем. Тела, накрытые плащами, были уже облепленные горными воронами, которые с карканьем взлетели при его приближении. Лунь лежала чуть в стороне — неподвижная белая груда. Янча стиснул челюсти и отвернулся. Его Жрица сделала что должна была.

И тут его взгляд, натренированный годами, выхватил на западе, над зубчатым хребтом, медленно, но неотвратимо наползающую сизую, свинцовую стену. Горная гроза. Самая опасная вещь в скалах. Спускаться по узким тропам под ливнем, рискуя попасть под камнепад, и на одном коне — чистое самоубийство.

Мысль оформилась холодно и чётко: выход откладывается. Ещё на день. Может, на два.

Возвращаясь к пещере, он чувствовал не облегчение, а тяжёлую, отточенную как клинок ясность. Он был чист снаружи. Внутри же бушевала буря, но её предстояло загнать вглубь и заковать в молчание. Они застряли здесь. Вместе. И ему нужно было с этим жить. И охранять её. Даже от самого себя.

Его конь — Тень — тихо фыркнул в знак приветствия. Янча коротко потрепал его по шее.

— Спасибо, — тихо поблагодарил он. Конь ткнулся мордой, как будто подтверждая. «Охранял. Она — своя».

Таня уже была в пещере. От неё пахло дымом, лесом и… слегка поджаренным мясом. Две перепелки были насажены на палки, воткнутые в землю, нависая над тлеющими углями. Таня не обернулась, услышав его шаги. Но её плечи напряглись.

Янча остановился у входа, его взгляд скользнул по её спине, по влажным, уже почти высохшим волосам, собранным в беспорядочный пучок. Она упорно не поднимала глаз. Он заметил лёгкую припухлость век. И в груди снова болезненно сжалось.

Он молча прошёл к своему месту, сел, прислонившись к стене, и начал проверять сбрую Тени, которая лежала рядом. Действие. Знакомое. Успокаивающее.

Мысль, чёткая и без эмоций, легла в её сознание, нарушив молчание:

«Гроза. С запада. В горах это смертельно. Тронемся, когда закончится».

Таня вздрогнула, но не обернулась. Просто коротко кивнула, проверяя прутиком первую птицу.

— Значит, буря, — тихо сказала она, и было неясно, говорит ли она о тучах на горизонте, или о чём-то другом, что висело между ними в пещере.

Он лишь согласно кивнул в ответ, его пальцы продолжали перебирать пряжки на уздечке. И в этом кивке, возможно, она могла бы прочесть всё: и холодный расчёт воина, и тяжёлую ответственность, и то хрупкое, вынужденное перемирие, которое теперь было их единственным шансом не сойти с ума в этих четырёх стенах из камня.

Ужинали в полном молчании.

Таня ела, не поднимая глаз. Слова застревали где-то в горле, слишком опасные, слишком хрупкие.

Он снова нарушил молчание. Но уже не мысленно, а вслух. Голос был низким, хрипловатым с непривычки, но твёрдым.

— Я видел, — произнёс он, глядя не на неё, а на горящие ветки, — что ты сделала с телами. И с лошадью.

Таня замерла с сушеным абрикосом в пальцах. Не обернулась.

— Была необходимость, — коротко бросила она в сторону костра. И поле недолгого молчания добавила: — В первую же ночь, когда ты был без сознания, приходил волки.

Он резко поднял на неё взгляд, мгновенно осознав размер риска.

— Как? — односложно вырвалось у него.

Таня медленно подняла голову, встретив его пристальный взгляд. В её глазах не было гордости, только усталая откровенность.

— Я явила им образ Белой Волчицы. Они признали и ушли.

Янча молчал несколько долгих секунд, переваривая это. Эта хрупкая девчонка не просто дотащила его сюда, ухаживала за ним, совершила обряд упокоения душ над убитыми. Она одной силой воли отогнала стаю волков. Идеальное сочетание хрупкости и несгибаемой силы, которое он никогда не мог себе представить. Невероятная женщина.

— Ты... — он запнулся, не находя подходящих слов. Потом произнёс с той же скупой прямотой: — Я прошу прощения. За свой проступок. Это непростительно.

Таня махнула рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мошки.

— Забудь. Я уже забыла.

Но её голос дрогнул на последнем слове, выдавая ложь.

Тишина снова натянулась, густая и неловкая. Чтобы разорвать её, Таня, сама не зная зачем, выпалила первое, что пришло в голову, спрятавшись за деловитость:

— Вообще-то... ты не первый, кто... сделал это.

Она не уточняла, что именно. Не нужно было.

Янча замер.

— Не первый? — его голос прозвучал приглушённо, но в нём зазвучали ноты не только изумления, но и чего-то тёмного, ревнивого.

— Ынсом пытался, — тихо добавила она, и в её тоне прозвучала смесь тёплой ностальгии и старой, детской ярости. — В Йарке. Пришлось пригрозить, что прибью его, если не прекратит.

Уголок рта Янчи дёрнулся в едва уловимой, мгновенной усмешке. Это было так на неё похоже. Представил. Поверил сразу.

Таня заметила эту усмешку и нахмурилась, защищаясь.

— Чего? — буркнула она, но в голосе не было злости, только смущённая колючесть.

Янча лишь покачал головой, не в силах объяснить. Но напряжение в воздухе между ними чуть дрогнуло, сдвинулось. Они заговорили. Не о себе. Не о сегодня. О чём-то далёком и уже почти безопасном. О той дикой девчонке из Йарка, которая угрожала назойливому парню, но не смогла убежать от цепей асдальского воина.

Таня фыркнула — короткий, почти невольный звук, в котором смешались обида и неловкое согласие. И в этом звуке что-то надломленное между ними встало на место. Не исчезло. Но перестало резать так остро.

И тут, как будто сама природа решила поставить точку в их тяжёлом разговоре, снаружи грохнул первый, оглушительный раскат грома. Хлынул ливень. Стена воды отделила их пещеру от всего остального мира.

Таня вздрогнула и посмотрела на водяной занавес, и в её глазах отразилось что-то далёкое.

— Вот так же стеной ливня... всё и отрезало, — тихо произнесла она, больше думая вслух. — Мою реку, мой лес, мою жизнь... в Йарке.

Она замолчала. Признание, вырвавшееся наружу, повисло в воздухе.

Янча не ответил. Не мог. Какие слова? Он был частью той стены. Это его цепь сдёрнула её с коня. Это его руки возвели для неё барьер. Молчание в тот миг было единственным честным ответом — признанием её боли и его роли в ней.

Он лишь поднял взгляд и встретился с её глазами. И в этом взгляде не было оправданий. Было понимание. Тяжёлое, общее, как этот груз вины, что они теперь несли вместе.

А потом наступила ночь. И пришёл холод.

Не та прохлада горного вечера, а настоящий, пронизывающий холод, который срывался с ледяных вершин. Ветер завывал в расщелине как живой злой дух, задувая их жалкий, чахлый костёр до тлеющих угольков. Даже у стены пещеры гулял ледяной сквозняк.

Таня всё еще сидела у очага, кутаясь в свой плащ, и тряслась. Зубы стучали, несмотря на все попытки сдержаться. Она слышала, как Янча ворочается на своём ложе, слышала его прерывистое, слишком бодрое дыхание. Он тоже не спал.

Она не думала. Она просто встала и прошла по холодному камню пещеры, остановившись рядом с ним в темноте.

— Места хватит? — её голос прозвучал тихо и глухо из-за стука зубов.

Он не ответил. Не двинулся.

Она легла. Не лицом к нему. Спиной. Прижалась спиной к его боку, ища источник тепла, которого ей так отчаянно не хватало. Его тело было твёрдым, тёплым, живым. Янча замер. Всё его существо напряглось как тетива.

— Просто согреться, — прошептала Таня в темноту, и это было и правдой, и самой большой ложью, которую она когда-либо говорила.

Минута. Другая. Тишина, нарушаемая лишь воем ветра. Потом его рука, тяжёлая, тёплая, сильная, медленно легла ей на талию, не притягивая, просто утверждая свой вес, своё присутствие. Это был не вопрос. Это было признание. Признание её права быть здесь. Признание его невозможности её оттолкнуть.

Потом всё изменилось. Его рука скользнула выше талии, остановившись где-то на подреберье, и притянула хрупкое женское тело к могучей рельефной мужской груди. Таня замерла, а потом невольно вжалась в эту грудь всем телом. По спине разливалось тепло. Янча коснулся губами Таниной шеи чуть ниже уха — не поцелуй, а лёгкое прикосновение, от которого у неё мгновенно перехватило дыхание. Она внезапно ощутила себя такой маленькой, хрупкой и защищённой его большой ладонью, его широкой спиной и его горячими губами, касавшимися её кожи. Она подняла руку и положила поверх его, чуть сжав, но не отклоняя, а, наоборот, прижимая сильнее. Янча почувствовал биение её сердца, чуть учащенное.

Он мягко повернул её к себе, и их губы встретились. На этот раз не было ни голода, ни ярости. Поцелуй был неторопливым, чувственным, полным нежности, которую он раньше не позволял себе. Это была сладкая, мучительная радость открытия, каждое прикосновение — вопрос и ответ одновременно. Он целовал её висок, сомкнутые веки, скулы и губы, всё настойчивее, увереннее, с каждым мгновением всё глубже погружаясь в собственное безумие.

Она ответила ему всей полнотой того, что копилось все эти дни — страх, ярость, беспомощность, благодарность, желание быть не Жрицей, а просто женщиной. Её руки скользнули под его простую грубую рубаху, ощущая под ладонями горячую кожу, рельеф мышц и старые шрамы — карту его жизни, которую она уже успела прочесть. Она хотела этого. Хотела его. Не образ, не тень, а всего, без остатка. Того, что мелькало в его мыслях яркими, неконтролируемыми вспышками.

Её пальцы, смелея, потянулись ниже, к поясу его простых штанов, нащупывая завязки.

И тогда он остановил её. Рука накрыла её ладонь, не грубо, но с неумолимой силой, не давая идти дальше. Он отстранился от её губ, и их сбитое, горячее дыхание смешалось. Его лоб прижался к её.

«Нет», — твёрдо прозвучало в её голове, и в этом единственном слове была вся агония мира, вся борьба между желанием и долгом.

— Почему? — её шёпот был полон недоумение и протеста.

«Он почувствует».

— Кто?

«Сайя…»

В мысленном имени прозвучала не ненависть, а холодная, расчётливая осторожность.

«Почувствует на тебе мой запах. Взгляд. Изменение. И всё поймёт. Он как змея, которая чует тепло».

Она хотела кричать, что Сайя далеко, что она Великая Жрица Асдаля и ей позволено всё что она захочет. Но слова застряли в горле, потому что Янча был прав. Сайя с его острым, аналитическим умом, с его паутиной влияния и холодным интересом к ней… Он заметит малейшую перемену. И тогда эта тайна, этот хрупкий миг в горах станет оружием в его руках. Против неё. Против него.

— Но… — в её голосе прозвучала беспомощная обида.

«Тс-с-с», — мысленно перебил её Янча и снова поцеловал. Глубоко, отчаянно, как будто пытаясь напитаться этим моментом перед грядущими испытаниями. Затем его рука, та самая, что только что остановила её мгновение назад, двинулась вниз. Грубые, но умелые пальцы нашли путь сквозь тонкую ткань её нижней рубашки, минуя все преграды, и коснулись там, где всё пылало огнём, где пульсировало желание.

Таня вздрогнула, вскрикнув от неожиданности и нахлынувшего ощущения. Янча прижался к её губами, и его мысленный голос, низкий и хриплый от сдерживаемой страсти, прошелестел в самой глубине её сознания:

«Ты останешься невинной… для их законов. Для его проверок. Но эта ночь… эта ночь будет нашей. Только нашей».

И он доказал это. Доказал, что его руки, державшие меч и цепь, могут быть бесконечно терпеливыми и изобретательными. Что его молчание может стать языком, на котором говорят прикосновения, сдерживаемые стоны и ритм дыхания. Что он может довести её до края, где забывались имена, титулы, угрозы и холод. Где оставался только ветер за стенами пещеры, далёкий волчий вой и тихие, сдавленные звуки её наслаждения, которые он ловил и делил вместе с ней, не давая им вырваться наружу.

Он дал ей всё, кроме последнего шага. И в этой запретной, совершенной близости была такая горькая сладость и такая безумная опасность, что слёзы сами потекли по её щекам — не от горя, а от невыносимой остроты чувств, которое они не могли выразить и не могли сдержать.

А под утро, когда она спала глубоким, истощённым сном у его груди, Янча смотрел на потолок пещеры и понимал, что цена этой ночи будет высока. Но в тот миг, ощущая её вес на плече и её запах в крови, он был готов заплатить что угодно. Даже свою вечную, молчаливую верность. Он дал обет ветру. Обет молчания. Обет защищать эту тайну даже от неё самой. Ценой своей жизни, если потребуется. Потому что ветер унесёт слова, но тепло этой ночи останется с ним навсегда.

Он не знал, что у ветра есть глаза. И что эти глаза уже ищут их в горах.

Таня проснулась от резкого, тревожного фырканья Тени у входа. Она мгновенно пришла в себя, но не оторвалась от Янчи — её тело, научившееся за эти дни читать его, почувствовало, как он напрягся, ещё до того, как она услышала стук копыт.

Потом в проёме, залитом холодным утренним светом, появилась тень. Мубек. Увидев их — Янчу, бледного, в повязках, без маски, и её, прижавшуюся к нему в позе, не оставлявшей сомнений в близости — его глаза на миг дико расширились. Не от радости, а от шока. Шока от того, что они живы, и от того, в каком они виде.

За долю секунды его взгляд успел оценить всё: раны Янчи, отсутствие маски, его позу, защищающую её, пространство между ними, кричащее о пережитом вместе ужасе и… о чём-то ещё, более личном и опасном.

Но лицо Мубека уже спустя мгновение стало непроницаемым. Он поднял руку, командуя оставшимся снаружи товарищам оставаться на месте, а сам сделал несколько быстрых шагов вперёд.

— Великая Жрица! Янча! Слава всем богам, вы живы! — голос его звучал искренне, но в нём была сталь долга. Он опустился на одно колено перед Таней, прикладывая руку ко лбу в приветственном жесте, но его взгляд на миг встретился с глазами Янчи. И в этом взгляде было всё: «Я вижу. Я всё понимаю. Это безумие. Молчи».

Пока он говорил, его рука, опускаясь после жеста, незаметно скользнула по полу, подобрала чёрную маску, валявшуюся рядом.

— Вас ищут от Асдаля до самых перевалов, — быстро доложил Мубек, поднимаясь. В движении его плащ, тяжёлый и тёплый, слетел с плеч, и он, не замедляясь, набросил его на плечи Тани, всё ещё сидевшей на подстилке в тонкой сорочке. Жест был быстрым, но в нём читалась отточенная забота старшего товарища — скрыть её уязвимость, её «неприличный» для Жрицы вид. — Тагон в ярости. Сайя беспокоится. Мы нашли следы боя на плато. Лунь… — его голос дрогнул, он кивнул в сторону каменной насыпи: — Мы думали, вы погибли.

Потом его взгляд снова упал на Янчу, и в нём промелькнуло что-то почти отеческое и усталое.

— Ты выглядишь ужасно, брат, — тихо сказал он и вложил маску в его ослабевшую, но готовую принять руку. В его фразе было не приказание, а предупреждение и просьба. Пока не поздно. Пока мы ещё можем что-то скрыть.

Янча медленно, словно через силу, кивнул. Пальцы сжали ненавистный клочок ткани. Движение было мучительным — не физически, а внутренне. Он снова надевал не просто маску. Он надевал стену. Молчание. Долг. Возвращение в клетку, из которой только что, на одно дыхание, сумел вырваться.

И пока он это делал, Мубек отвернулся, отдавая приказы своим людям разбить лагерь, принести лекарства и еды. Но его последний, быстрый взгляд был для Тани. В нём не было осуждения. Была тяжёлая, обречённая ясность. Он видел пропасть, в которую они все сейчас шагнут. И понимал, что должен вести себя так, будто не видит её.

А Таня, всё ещё сидя на подстилке, смотрела, как чёрная ткань скрывает знакомые теперь черты лица Янчи, и чувствовала, как что-то внутри замирает и холодеет. Под плащом Мубека её тело, ещё хранившее тепло ночи, вдруг покрылось мурашками. Воздух в пещере, пахнувший дымом и их близостью, теперь выветривался, замещаясь запахом чужих лошадей, металла и долга. Передышка кончилась. Ладони, что всего час назад касались его кожи, теперь сжимались в кулаки под грубой шерстью чужого плаща. Тот хрупкий, выстраданный миг, когда они были просто двумя людьми против горы и смерти, растаял, как дым от их костра. Реальность, с Тагоном, Сайей и безжалостными законами Асдаля, только что вошла в пещеру. И дверь за ней захлопнулась.