Как и ожидалось, моя школьная геройская жизнь не удалась (гет)

Жертвой общество называет того, кто страдает ради выгоды другого.

Героем общество называет того, кто страдает ради выгоды общества.

Когда грабитель нападает на беспомощную жертву, калечит её и отбирает недельный заработок, общество называет это страшным преступлением, которое не должно случаться ни с кем.

Когда герой неделю трудится на благо общества, он не только лишается дохода, который мог бы получить, трудясь для себя, он ещё и рискует получить ранение или даже погибнуть. И почему-то общество называет это привилегией и честью, которой удостаиваются лишь самые достойные.

Проще говоря, общество крадёт у героев. Огромные массы обычных людей, которые ежедневно ожидают, что их защитят и спасут от беды, не более чем паразиты на спинах сильных. От вины за потери героя их спасает удобная концепция коллективной ответственности: раз каждый из них не слабее и не беспомощнее окружающих, значит, это не их вина, что им понадобилась помощь. Раз это не их вина, они, дескать, эту помощь заслужили; а раз так, то и воровать у тех, кто им помог, вполне справедливо.

Да, общество утверждает, что герои получают плату за свой труд. Но так ли это? Если я отберу у человека 500 йен, а в качестве «платы» за это верну ему 100 йен, это можно назвать справедливой оплатой? Большинство профессиональных героев получают приличную зарплату на уровне госслужащего. Но ровно столько же получают сами госслужащие и обычные офисные работники, салариманы. Общество требует от одних работать в кондиционируемом офисе, а от других — врываться в горящие здания, и при этом каким‑то образом оно приходит к выводу, что оба вида деятельности достойны сопоставимого вознаграждения. Те же немногие герои, что богатеют, это, как правило, главы агентств, исключительные красавцы, люди с причудами, удобными для бизнеса, и так далее. Стань они гендиректорами, актрисами или бизнесменами вместо героев — кто скажет, что они не заработали бы больше?

Да, есть и такие, чья причуда непригодна для бизнеса и кто на обычной работе вряд ли добился бы успеха. Они, пожалуй, действительно «заработали на героизме». Но даже они получают меньше, чем могли бы. Общество постановило: любой, кто обладает невероятно смертоносной и опасной причудой и использует её в полную силу — Злодей, а потому должен быть усмирён теми, у кого тоже есть опасные причуды, но кто покорно склонился перед общественными нормами.

Естественно, как член современного общества, предпочитающий жить в просвещённой демократии, а не в сёгунате Всемогущего или Старателя, я не возражаю против именно этой «кражи». Тем не менее, если спросить, заработал бы Всемогущий больше как герой‑доброволец или как безжалостный военачальник, весы, очевидно, склоняются ко второму.

Почему же тогда герои — те, у кого самые полезные и сильные причуды, — позволяют обществу у себя воровать? Почему не требуют справедливой оплаты? Почему так много героев держится за низкооплачиваемые места, хотя могли бы найти работу прибыльнее? Или жертвуют большую часть доходов на благотворительность? Если общество и так их обирает, почему они добровольно отдают ещё больше?

Многие ответят: из врождённой доброты и сердобольности. Но это нелепая пропаганда, дабы успокоить массы. Человек есть животное рациональное: он не действует без причин. Сказать, что кто‑то «добрый» или «отзывчивый», всего лишь другой способ сказать, что им сильнее обычного движут нематериальные выгоды.

Слава, одобрение, уважение, похвала, трепет, поклонение, удовлетворение, осмысленность жизни — всё это герои получают от общества. Больше всего чтут и уважают тех, кто делает для общего блага больше прочих. А те, кому оваций не хватает, чтобы покрыть непомерные требования геройской карьеры, выгорают и сходят со сцены.

Раз уж герои отдают своё время и энергию и получают взамен почести, у человека может возникнуть соблазн сказать, что героизм лучше квалифицировать не как воровство, а как ремесло.

Вот только у общества монополия на славу, почти монополия — на похвалу, поклонение, уважение и одобрение, и к тому же оно является самым дешёвым поставщиком «смысла жизни» и удовлетворения. При этом невооружённым глазом видно: большинство людей несчастны и нереализованы; желающих стать героем больше, чем тех, кто им в итоге становится; а тех, кто им стал, гложет чужая зависть. Хотя похвала и уважение нематериальны и ничего не стоят в производстве, их всё равно на всех не хватает. Будучи единственным поставщиком, общество сознательно создаёт искусственный дефицит, чтобы задрать цену, которую герои вынуждены платить за доступ к этому товару. Вспомнить хотя бы, что вигилантизм (геройство без лицензии) вне закона. С одной стороны, некоторые люди настолько отчаянно жаждут похвалы и уважения, что идут на нарушение закона, лишь бы их получить; с другой — сам этот запрет ещё сильнее ограничивает предложение похвалы и уважения. Иными словами, когда общество «выбивает» из героя услуги в обмен на публичную похвалу и одобрение, это не обмен, а вымогательство, являющееся разновидностью кражи. Что, в общем-то, и требовалось доказать.

Если героизм это кража, то лучшие герои это те, кто лучше всего подходит на роль жертв для общественного хищничества. И общество с этим согласно: детям с очевидно мощными или полезными причудами с ранних лет дают доступ к похвале и уважению, чтобы как можно больше «геройского материала» подсело на общественное одобрение и всю жизнь гналось за всё большими дозами славы и почёта. А тем, чьи причуды обычны, выдают похвалу строго дозированно: чтобы самые голодные и алчные из «обычных» старались навыком дотянуться до естественной полезности «сильных» для общества.

Если бы общество хотело создать идеального героя, оно взяло бы того, кто никогда в жизни не получал ни похвалы, ни уважения, кто не думал, что из него выйдет хоть что‑то, — и внезапно одарило бы его сразу и огромной славой, и огромной силой. В отличие от тех, кто был силён с детства, такой человек знает, что значит не иметь ничего, у него нет приобретённого иммунитета к затягивающему эффекту общественного одобрения, а вдобавок он почувствует долг перед тем обществом, которое дало ему шанс.

Но даровать сверхмощные причуды людям без причуды невозможно, это пустые мечты. Следующим по качеству был бы человек, чью причуду все считали бесполезной, но который внезапно нашёл способ стать с ней сильным. Такой будет отчаянно бежать от чувства собственной никчёмности, он вряд ли захочет возвращаться к бессмысленной жизни, получив шанс отличиться, и окажется не менее целеустремлённым, чем тот, кто с детства надеялся на успех.

Я, Хикигая Хачиман, не имею никаких заслуг перед обществом. За мной не числится ни лидерства, ни командной работы. По правде сказать, большую часть начальной и средней школы я был изгоем, а моя причуда была настолько бесполезной, что меня вместо Хачимана дразнили Нуле-маном. Тем не менее, я считаю себя хорошим кандидатом на геройский курс Старшей школы Юэй — именно потому, что я и есть тот самый никому не нужный одиночка, который, скорее всего, клюнет на посулы общества и подсядет на недооплачиваемый престиж. И хотя насчёт этой сделки с дьяволом у меня нет иллюзий, я всё равно готов её заключить.

Потому что, в конечном счёте, я ручаюсь: моя жадность до смысла жизни сильнее, чем у кого бы то ни было.

С уважением,

Хикигая Хачиман.

Разумеется, даже подписывая лежавшее передо мной сочинение, я знал, что лгу. Во‑первых, даже если у меня и было смутное стремление к осмысленной жизни, я уж точно был последним человеком, которого могло бы мотивировать то, что обо мне думает общество. Я был Одиночкой с большой буквы: из тех, кто так долго существовал в стороне от понятий «дружба» и «товарищество», что они ему стали не нужны; рыбой, которая так долго выживала на суше, что научилась дышать воздухом.

К слову, когда я всё‑таки общаюсь с людьми, они с неприятным постоянством замечают у меня «взгляд дохлой рыбы», но я почти уверен, что это никак не связано. И хотя у меня действительно была причуда, когда‑то признанная бесполезной — ярлык, который сделал бы изгоем даже самого дружелюбного человека, — будь я честен с собой, я бы признал: отсутствие друзей у меня куда больше связано с характером, чем с причудой. Если выражаться благожелательно, мой характер «циничный» и «слишком честный»; а чаще его называли просто «гнилым». В то время как средний абитуриент геройского курса Юэй — этакий идеалистичный юноша, преданный своей мечте, я из тех, кто называет ложью идеалы, юность, самоотверженность и мечты — как поодиночке, так и всё вместе.

Нет, я пытался пробиться на геройский курс Юэй не из любви к героизму и общественному служению, сдавая изматывающий экзамен с конкурсом один из трёхсот. Мои причины точнее описать как смесь «просвещённого эгоизма», «упрямого нежелания признавать собственную ошибку» и просто «вредности».

Особенно из вредности.

Если это звучит странно... что ж, пожалуй, стоит начать с начала.

Моя история, как и большинство историй в наше время, начинается с моей причуды. Лично я всегда считал такой заход ленивым: сводить личность персонажа к его причуде. Это признак халтурщика с синдромом восьмиклассника, которому лень описывать героя чем‑то сложнее набора суперспособностей, прикрученного к шаблонному сёнен-архетипу. Конечно, моя причуда не является прямой причиной моей общей мизантропии и не объясняет, почему я подал заявку в Юэй вопреки этим чувствам. И всё же она как-то постоянно маячит на периферии этих мыслей.

Представьте себе обычный класс начальной школы: ряды парт и стульев, спереди школьная доска; по бокам — полки, на стенах — плакаты. Перед доской стоит идеалистичный мальчишка со взъерошенными тёмными волосами и живыми глазами, Хикигая Хачиман, ещё не смирившийся с реальностью социальной изоляции. Да, он никогда не был самым популярным, зато сегодня день, когда каждый демонстрирует свою причуду, и он уверен: стоит показать, какая у него крутая причуда, и друзья у него наконец появятся!

— Эм-м, всем привет! Меня зовут Хикигая Хачиман, и, эм-м, у меня причуда копирования способностей!

— О-о-о!

— О-о-о!

— Э-э-э?!

— Эм-м, она называется «108 Навыков»! Она позволяет мне касанием скопировать до ста восьми чужих причуд!

— Чего-о-о?!

— Вау!

— Да ладно!

— Правда, каждая причуда получается в сто восемь раз слабее, и пользоваться я могу только одной за раз, так что это не какая‑то супер-пупер причуда. Но с ней я могу делать кучу разных штук, и мне это нравится!

— Покажи какую‑нибудь скопированную причуду! Можешь скопировать огонь Рэкки-куна?

— Эм-м, попробую...

Следуют долгие минуты пота и бешеной концентрации — и, наконец, над ладонью черноволосого мальчишки дрожит едва заметный язычок пламени.

— Э-э-э... О! Понял! У тебя сто восемь причуд, только все они совершенно бесполезные! Так?

— Э-э, ну это...

— Как нам на математике объясняли: сто восемь умножить на ноль — всё равно ноль!

Так рухнули надежды лишённого друзей школьника. К прозвищам «Жутко-гая» и «Хикки-микроб» его одноклассники добавили ещё и «Нуле-гая», а заодно получили удобный повод не подпускать его ближе, чтобы он не смог коснуться и скопировать их причуды. И, разумеется, под «ним» я имею в виду себя. Впрочем, я был далеко не первым ребёнком в мире, которому досталась бесполезная причуда, и точно не последним. Будь я изначально популярным и приятным в общении, одноклассники, наверное, проявили бы такт и не тыкали бы меня носом в недостатки, а просто обращались бы как с обычным человеком. Но тогда мне хотелось доказать, что моя причуда может быть полезной. Настолько полезной, что с ней я стану суперкрутым героем и всё такое.

Иными словами, я рано подхватил синдром восьмиклассника. Не хвастаюсь, но нереалистичные ожидания от собственного будущего у меня были на уровне средних классов, когда я ещё учился в началке. Можно даже сказать, что фантазии у меня были, как у ребёнка вдвое старше меня. Так что если вы скажете, что я мечтал стать героем с детства, формально вы будете правы. Если, конечно, опустите тот факт, что сейчас я этого уже совсем не хочу.

Героизм — это ложь. И как ложь, он очень успешен: практически всем удобнее верить, что герои добры и справедливы, что ими движет врождённое благородство, что особые качества их характера толкают их посвятить жизнь служению. Если бы все трезво осознавали, что их судьбы в руках толпы жаждущих славы, зависимых от популярности знаменитостей, которые просто выиграли в генетическую лотерею, спали бы такие люди куда беспокойнее. К счастью, один из моих 108 навыков способность спать где угодно и когда угодно. Менее эффектная штука, чем причуда того парня, у которого я её скопировал, — он обходился пятнадцатью минутами сна в день, — но хоть она и не зрелищная, это одна из тех причуд, которые я в самую последнюю очередь «забыл» бы ради чего‑то другого. А вот что привело меня к этому прозрению...

Представьте себе добрую, красивую девушку. Из тех, что найдёт минутку перекинуться словом с любым, кто к ней обратится, даже с социальными изгоями. Из тех, что из жалости даст жутковатому лузеру свой номер, лишь бы он не чувствовал себя лишним, пока все обмениваются контактами. Из тех, что заявляет, будто хочет стать героем, и все вокруг её поддерживают. Такую, которой мог бы восхищаться даже циничный изгой — и, может, даже влюбиться. Такую, ради которой ленивый бездельник подаст заявку на геройский курс в Юэй в надежде произвести на неё впечатление.

Прежде чем вы решите, что я ненавижу героев, потому что меня отвергла такая вот девушка, сразу скажу: да, меня отвергли, но дело не в этом! К девятому классу меня уже трудно было удивить отказом: меня отшивали неоднократно — хотя не то чтобы это вообще важный факт. Ни одна из них не привела меня к каким-то особым выводам. Дело в том, что после отказа от «самой героической» девочки в школе из меня тут же сделали удобную мишень для насмешек; за моей спиной, а иногда и в лицо. Это было нужно, чтобы укрепить её место в иерархии и защитить её социальный капитал от возможных потерь за то, что школьному неудачнику могло показаться, будто у него есть шанс. Я восхищался её добротой, щедростью, готовностью помочь; тем, что даже такой циник, как я, мог считать её хорошим человеком. А потом она решила вытереть об меня ноги, рассказала всем подружкам, какой я мерзкий тип, раз к ней «подкатывал», и посмеялась над тем, что я собрался подавать документы в ту же геройскую школу, что и она.

И тут я подумал: если самая «геройская» девочка в школе так легко на такое способна, что уж говорить о профессиональных героях? У «лучших» вроде Всемогущего имидж вылизан так, что наружу не проскальзывает ни намёка на фальшь, но стоит взглянуть на героев помельче — вроде Капитана Знаменитость, Леди Горда или Индеец, — и неискренность видна невооружённым глазом. В конце концов я убедился: герои так же мелочны, полны недостатков и по-человечески слабы, как и все остальные. Что, наверное, и не должно было меня удивлять.

Легко быть добрым или героическим, когда это тебе ничего не стоит. У хороших девушек красивые лица, у героев сильные причуды — им несложно сделать чей‑то день чуть светлее, и они с готовностью это делают, дабы удерживать привычные позиции в социальной иерархии. Разговаривая с такими, легко забыть, что тот, кто добр к тебе, добр и ко всем остальным. Что герой, вытащивший тебя из огня сегодня, через неделю и не вспомнит о тебе, а девушка, ответившая на твоё сообщение, сделала это лишь из социальной обязанности. В конечном счёте, любой делает что‑то лишь ради выгоды. Любая неожиданная доброта, любое спасение якобы из чистого сердца, всего лишь действия, ожидаемые от людей, желающих выглядеть альтруистами. Правда может быть жестокой, но если ложь это акт доброты, то из этого следует, что доброта — это ложь.

К сожалению, это прозрение пришло уже после того, как приёмная кампания в старшие школы закончилась. Из‑за моей влюблённости в якобы «героическую» девочку я подал документы на лучший геройский курс страны в порыве произвести на неё впечатление. Теоретически, после её отказа следовало бы отозвать заявление. Да, Юэй это невероятно избирательная школа, куда почти никто из моих одноклассников не мог бы поступить. Попади я туда, то больше никогда не увидел бы никого из средней школы и смог бы начать с чистого листа. Но то же самое можно было сказать и про Академию Собу — школу, где смотрят исключительно на успеваемость, не обращая внимания на причуды. Юэй, а особенно его геройский курс, это место, которое мне следовало бы с самого начала счесть недосягаемым. И так бы оно и было, если бы меня однажды на улице не перехватила троица мелких хулиганов, которым показалось, что у меня лицо «так и просит кирпича».

Я просто шёл по улице, зашёл за покупками перед тем, как идти домой, и вдруг услышал громкую брань. Я обернулся, и ровно в этот миг из‑за спины троицы парней из соседней школы в мою сторону полетела бутылка из-под газировки, полная зелёной жижи; я едва успел пригнуться, чтобы не поймать её лицом.

— Эй! Осторожнее! — крикнул я.

Троица из «той» школы повернулась ко мне. Их лидер, белобрысый парень с вечно угрюмой миной и торчащими во все стороны волосами, закатил глаза.

— Свали нахер. У меня сегодня паршивое настроение.

С этими словами он поднял в руке алюминиевую банку. Едва он шевельнул пальцами, как банка вспыхнула, и взрыв обуглил её почти до неузнаваемости.

Как отважный, горячий юноша и непримиримый борец с хулиганством, я тут же ответил:

— Да-да, конечно, не обращайте внимания, я уже ухожу, простите за беспокойство, ха-ха, до скорого!

Заодно я пару раз качнул корпусом в его сторону, демонстрируя полную готовность рвануть в атаку и ни в коем случае не изображая покорный поклон... Ладно, слушайте, когда тебя били столько раз, сколько меня, некоторые вещи делаешь на инстинкте, ясно?

Как и ожидалось, мой спектакль трусости сработал. Когда один из шестёрок блондина предложил: «Эй, а пойдём в аркаду, найдём там лёгкую добычу? По дороге, глядишь, и пару кошельков стрельнём», блондин отрезал:

— Придурок, я не могу вляпаться в такое, если хочу стать профи. Это попадёт в моё личное дело. Пошли отсюда.

На миг я даже возгордился собой: удалось убедительно изобразить, что я не стою их внимания. Я разрядил их раздражение, признал своё место внизу иерархии — и сделал так, что ради меня им не стоило рисковать, нарушая социальные нормы. Я уже собрался было идти своей дорогой, как вдруг увидел на их лицах выражение шока — и почувствовал, как мою лодыжку обвивает холодная склизкая масса. А за спиной у меня вдруг раздался водянистый голос:

— Ого, какие удобные живые щиты!

У меня волосы на руках встали дыбом, а ладони вспотели.

— И какие у них интересные причуды!

В следующую секунду Злодей-слизень дёрнул меня за ногу, окунул в слизь и использовал в качестве живого щита.

Много мыслей проносится в голове, когда пытаешься не задохнуться. Я жадно хватал воздух, вырываясь из жгутов, опутавших меня, а каждый раз, когда мне удавалось высвободить нос и рот, я вдыхал клубы дыма и копоти от горящих рядом зданий. Тогда я думал о том, почему герои ничего не делают. Какого чёрта тот блондинистый придурок пнул ту бутылку. Даже если их причуды бесполезны, почему они перестали хотя бы пытаться? Если я тут сдохну, пожалуйста, кто‑нибудь, сотрите мой жёсткий диск, пока его не увидели родители! Но чем дольше это длилось, тем настойчивее все эти мысли сливались в одну: «Нет». Нет, я не умру в паршивом торговом центре, задушенный каким-то второсортным слизневым злодеем. Нет, я не оставлю сестру одну в пустом доме. Нет, раз уж даже злодей сказал, что у меня интересная причуда, значит, я могу что-то сделать, чтобы выбраться. Хоть один из моих «108 Навыков» должен меня выручить!

И я попробовал всё. Огонь, Вода, Молния, Пси-силы, Боевые — я перебрал все причуды излучения, которые скопировал за эти годы. Когда они кончились, я переключился на причуды трансформации: обычно я их терпеть не мог, ведь моё тело не создано тянуться, сжиматься или расти, как у тех, у кого я их копировал, и после них меня всегда ломало. Но в отчаянии мне было уже всё равно. Естественно, и это оказалось бессмысленно: сколько ни вытягивай руки на лишние сантиметры и ни сжимайся, из такой передряги это не спасает.

В отчаянии я даже попытался скопировать силу самого слизня, думая, что даже если причуды мутаций мне обычно ничего не дают (моё тело упрямо остаётся на сто процентов человеческим, что бы я ни делал), то хотя бы моя причуда подскажет, как работает его сила и где её слабость. Но нет: я всего лишь использовал свою причуду дробного копирования, чтобы скопировать долю от уже другой копирующей причуды... а заодно стал на 1/108 слизью. Большинство скажет, что удивительно тут разве что то, что эта доля не выше.

И как раз когда по краям поля зрения поползла серая пелена, я увидел возможное спасение. Худой зелёноволосый пацан нёсся навстречу опасности, хотя местные герои уже наполовину махнули на нас рукой, и рисковал всем, чтобы меня спасти. Настоящий герой, не то что эти «профи», которые нас бросили. Моё сердце подпрыгнуло: авось у него мощная причуда, и он знает, как помочь, — и вот сейчас он как всех нас спасёт! Естественно, мой герой швырнул в Злодея-слизня своим рюкзаком и заорал:

— Ка-чан! Ка-чан, я тебя вытащу! Ка-чан! Ка-чан!

Эй, я, конечно, понимаю, что сначала спасаешь друзей, но как бы я тут тоже есть. Почему никто не кричит: «Ха-чан! Ха-чан!»? Я что, реально настолько непопулярен? А, стоп, ответ на этот вопрос я знаю. Да, за мной никто не придёт.

Подумав про это, я сдался. Перестал бороться.

Я был полностью, окончательно сломлен.

Если бы Всемогущий не появился буквально в следующую секунду и не сдул Злодея-слизня своим «Ударом», я бы и вправду смирился со смертью, будучи уверенным, что я настолько никому не важен, что моя гибель никого не тронет. Мне до сих пор снятся кошмары об этом моменте; про пустую, бессмысленную смерть.

Всемогущий спас меня от такого. А я, в «благодарность» за этот единственный акт милости, без разрешения и без всякого на то права протянул к нему свою причуду, скопировал его силу — и узнал его самые сокровенные тайны.

И я, вероятно, никогда себе этого не прощу.

Но именно из‑за этого неискупимого греха моя причуда вдруг обрела мощь и гибкость, о которых прежде я мог лишь мечтать. Внезапно мои «108 Навыков» стали чем-то реально полезным. Так что если искать одну-единственную причину, по которой я оказался в Юэй, сдавая вступительный экзамен на самый жёсткий и элитный геройский курс в стране...

В общем-то, затем, чтобы украсть полезные причуды у всех остальных учеников, которые были уверены, что достаточно сильны, чтобы поступить в Юэй.