Подопытные кролики целителя Поттера (джен)

Белокурый мальчик с мечтательными голубыми глазами, обрамленными изумительно длинными и пушистыми ресницами, уже минут пять стоял в задумчивости возле седьмой колонны девятой платформы вокзала Кинг-Кросс.

Мальчик был одет в потрепанный джинсовый костюмчик, тем не менее ладно сидящий на изящной фигурке, и разношенные кроссовки, когда-то бывшие белыми, а нынче изрисованные фломастерами в синий и красный горошек, чтобы замаскировать самые потертые места. Он решал про себя, когда ему сменить внешность, — прямо сейчас отойти в туалет, напротив как раз была такая табличка, или уже после посадки в поезд, но тут его грубо оттолкнули в сторону два рыжеволосых близнеца лет тринадцати-четырнадцати, отделившиеся от своего многочисленного семейства. Они пробурчали, произнося поочередно по одному слову каждый, про магглов-раззяв и полоумного братца, про какую-то хорошую любовь и ночное светило, и продолжили шнырять по людскому потоку глазами, явно выискивая кого-то.

Блондинчик, ожидавший удара о колонну, от неожиданности икнул, потому что плечо его не встретило никакого сопротивления, а как бы увязло в кисельном нечто, и попытался это самое плечо выдернуть, но кисельная масса внутри твердой на вид колонны ощущалась довольно неприятно и держала крепко. Он отчего-то считал, что колонна для прохода на платформу с дробями находится дальше, вроде бы так было описано в новой Истории Хогвартса, но, как оказалось, считать нужно было справа налево, а не наоборот.

Рыжеволосое семейство, на которое мальчик-ангелочек с белыми кудряшками смотрел расфокусированным взглядом, даже не осознавая, что он этим своим мечтательным видом их нервирует, отчего близнецы и решили его отвлечь, вдруг резко и дружно проскочило мимо него сквозь колонну. Закрутившийся за ними водоворот киселя утянул мальчика-растяпу в самую свою глубину, а затем выплюнул под ноги старухе с бородавкой на носу.

Старуха брезгливо осмотрела одетого в маггловскую одежду мальчика и стукнула его сухоньким кулачком по макушке, прошипев при этом явно что-то очень недружелюбное про вероломных магглолюбцев.

Мальчик с белыми кудряшками машинально произнес свой любимый речитатив — он не любил прикосновений, тем более таких грубых, к тому же от кулаков кузена и его дружков тот отлично помогал, и оторопело смотрел, по-прежнему сидя на заднице посреди перрона, как из-под шляпки у старухи, уже отошедшей на пару шагов, пучками полезли волосы, падая на бетон, чего та пока не замечала.

А старуха-то какова — смотри какое заковыристое проклятие ему влепила, подумал мальчик, и решительно повторил Речитатив Обраточки. Теперь старуха точно полностью облысеет, мстительно подумалось нашему ангелочку (внешность номер три прежде ничего, кроме умиления и желания потискать, у людей старших возрастов не вызывала, но вот на магах почему-то не сработала уже дважды, с досадой подумал мальчик).

Но менять внешность номер три времени уже не оставалось — громкоговоритель прохрипел, что Хогвартс-экспресс через две минуты отправляется, так что кудрявый блондинчик вскочил и пулей помчался к единственной оставшейся незакрытой вагонной двери.

* * *

Мальчик стоял в тамбуре и пялился в окно на торцевой двери — все купе в этом и в двух следующих вагонах оказались заняты, а он настолько не любил делить с кем-то замкнутое пространство, что предпочел стоять здесь, в последнем тамбуре последнего вагона, и смотреть на убегающие рельсы, лишь бы не общаться с перевозбужденными подростками; пусть сперва немного угомонятся, а потом он попытается найти местечко, чтобы хотя бы присесть.

Путешествие на вокзал Кингс-Кросс выдалось довольно утомительным, пришлось вставать в пять утра, чтобы успеть на электричку и затем на автобус; к тому же за время пути он сменил две личины, чтобы не оплачивать проезд, а это очень сильно выматывает. Так что мальчик отвел себе времени подождать часик-полтора, а потом можно будет найти купе с какими-нибудь девочками, или хотя бы смешанное, и напроситься к ним в попутчики.

Мальчиковое купе им и не рассматривалось — отчего-то те не любили его ни в ангелочковом виде, ни в настоящем, и ему приходилось каждый раз драться. Драться он умел и даже где-то любил, особенно пользуясь своей способностью исцелять синяки после драки, ведь их исцеление вызывало такое приятное щекотание под кожей, — но что, если их разнимать будут облеченные какой-никакой властью старосты, доложат ведь наверх, а оно ему надо?

Нет, репутацию надо начинать нарабатывать сразу, и не шебутного подростка, то есть не умеющего держать себя в руках, хватит с него такой славы в родном городке. До сих пор ведь нет-нет, а припоминает тетушка все порванные вещи, на которые дядюшка усердно зарабатывает, все посещения полицейских и соседей, которые, когда обоснованно, а когда и нет, жаловались на драчливого и вороватого мальчишку, так что он решил, что он постарается не отсвечивать, пока его всерьез не заденут.

Мальчик уперся лбом в стекло окна тамбура и незаметно задремал.

* * *

Приснилось мальчику что-то приятное — что именно, не вспомнилось, но настроение поднялось. И тут мальчик сообразил, что его сегодняшняя одежда — в стиле унисекс, следовательно, сейчас вполне можно сменить внешность на девчачью, так что он рывком перешел из полусна в бодрствование, навык был отточен благодаря утренним воплям тетушки, требовавшей немедленного его подъема почти каждый день.

Тут как раз солнце, преследовавшее поезд, спряталось за набежавшими тучками, отчего стекло в окне тамбура стало хорошо его отражать, и мальчик решительно отрастил себе две толстенькие рыжие косички, вздернул кончик носа и сменил цвет глаз на светло-карий. Он полюбовался на себя в отражении и попробовал манерно произнести — мое имя Дженни, Дженни Полкисс. Именно так выглядела старшая сестра Пирса Полкисса, невыносимая зазнайка Дженни, и именно так она разговаривала. Внешность номер два была мальчиком отработана до мельчайших деталей, так что он смело шагнул в коридор вагона.

* * *

— Ах, я оставила вещи с братиком, но эти мальчишки... — новоиспеченная Дженни закатила глаза, — один спорт на уме, вот я и решила найти себе компанию поприятнее.

— Да что вы говорите, только в Равенкло можно жить по одному и по двое в комнатах?

— И нет возможности заказывать низкоуглеводную диету? А спа-процедуры предусмотрены?

Мальчик выспрашивал у попутчиц-второкурсниц все то, что интересовало его, интроверта до мозга костей, время от времени вклинивая самые глупые вопросы и тем самым создавая образ недалекой напыщенной дурочки, а три девочки, перемигиваясь между собой, охотно ей-ему рассказывали, порядком привирая, иногда отвлекаясь на то и дело просовывавшиеся в купе головы посетителей, чтобы в пятый-десятый-пятнадцатый раз ответить, мол, нет тут никакого Поттера, достали уже с этим Поттером.

Они, конечно, и сами бы не прочь поглазеть на знаменитость, но бегать в его поисках — вот еще, они же не такие, как эти мальчишки.

— А вы поняли, что тот беленький — это Малфой?

— А этот растрепа рыжий, он же явно один из Уизли?

— И эта высокомерная лохматка-магглокровка с бобриными зубами, уж ей-то зачем Поттер, она же магглорожденная, ей-то что от знаменитого мальчика нужно?

Одна из попутчиц мальчика, миловидная китаянка Чжоу Чанг, равенкловка кстати, которая и расписывала все прелести жизни в отдельных уютных комнатках своего факультета, наконец решительно достала волшебную палочку и заперла дверь купе на Колопортус — настала пора перекусить, и Дженни тотчас вынула из нагрудного кармана джинсовой курточки мешочек, а из него, под изумленными взглядами попутчиц, вытащила огромную коробку с бутербродами.

Чжоу теперь несколько растерянно взглянула на явную магглорожденную — вещи с расширенным внутренним пространством стоили невероятно дорого, но этот непрезентабельный внешний вид Дженни Полкисс никак не тянул на богачку... К тому же та упомянула старшего брата, вроде бы хаффла... Да и мода сейчас такая у магглов, даже богачи в тряпье наряжаются, вроде бы так ей Седрик говорил... Скорее всего она полукровка...

Эти мысли стремительно пронеслись в голове китаянки и та приняла решение — надо будет получше к этой рыжуле присмотреться, девчонка явно нацелилась на их факультет, и она с жаром продолжила расписывать кружки и факультативы внутри Равенкло.

Ее подружки сначала не поняли, отчего вдруг Чжоу перестала посмеиваться над Дженни и начала отвечать без обычных подковырочек и подначек, а обстоятельно, но потом и они догадались, и потому оставшееся время пролетело незаметно.

* * *

Мальчик с облегчением услышал, как объявили о прибытии поезда на конечную станцию, — он устал держать внешность номер два так долго, целых семь часов, и попрощался с милыми девочками.

Едва он вышел за дверь купе, как косички исчезли, нос выпрямился и приобрел небольшую горбинку, цвет глаз сменился на зеленый, и в коридоре, по счастью пустом, оказался хмурый худой паренек с растрепанной копной черных волос, все так же одетый в теперь болтающийся на нем джинсовый костюм. Он вытащил из мешочка мантию, накинул ее и опять вышел в тамбур — хотя личина помогла вдосталь расспросить болтушек, но язык никогда не метаморфировался полностью, и он, язык то есть, от непривычной работы устал.

* * *

В озерной глади, пока лодки мчались от пирса к причалу Хогвартса, отражался единственный пассажир последней из них — снова ставший кудрявым блондином.

Мальчику пришлось метаморфироваться — без зеркала, но он понадеялся на автоматизм перевоплощения, потому что личина блондинчика-милахи им применялась чаще всего. А все из-за того, что встречал их Хагрид, которому вдруг вздумалось проорать его имя. Народ вокруг заволновался, стал светить Люмосами налево и направо, надеясь увидеть очкастого брюнета, так что ему тоже пришлось принять участие в поисках самого себя, каковые с успехом провалились.

До Распределения мальчик и не пытался вновь обрести свой урожденный вид — его все так же продолжали искать, и когда вызвали Гарри Поттера, блондинчик спокойно уселся на Распределяющую Табуретку.

Профессор МакГонагалл немного вроде поколебалась, но все же опустила Шляпу, и та сразу высказала свой вердикт, едва прикоснувшись к кудряшкам мальчика, отчего рука декана Гриффиндора еле заметно дрогнула.

* * *

Гарри Поттер сел рядом с невысоким пухленьким шатеном, одним из немногих, которых он отметил на перроне Хогсмида, из тех, что в его поисках не вертели головами по сторонам, мальчик умел замечать такое; сосед довольно равнодушно представился Терри Бутом.

Этого флегматика не интересовало, отчего этот ангелочек так отличается от разрекламированной внешности Мальчика-который-выжил, и Гарри выдохнул — первокурсники-вороны мужского пола жили по двое, и он сразу решил поселиться с Терри.

К концу ужина Гарри уже еле держал глаза открытыми, а личину на месте, и порадовался, что старосты посмотрели на вялых первокурсников и не стали давать им вводную лекцию, которой грозились по пути к башне Равенкло.

Но сразу принять душ, сменить внешность и улечься спать ему не удалось — едва старосты развели их по комнатам, как в комнату Гарри и Терри вошел декан Флитвик и велел мальчику следовать за ним.

* * *

В кабинете директора, куда Гарри провели через камин его декана, сидели еще трое, кроме самого хозяина кабинета, и с интересом, а некоторые отчасти с негодованием или недоумением следили, как мальчик едва не пропахал носом ковер при выходе из камина.

Эта смесь эмоций сразу побудила мальчика мысленно произнести речитатив на Постоянную Бдительность, сытая сонная одурь отхлынула и мальчик взбодрился. Про себя речитатив Постоянной Бдительности мальчик называл Волшебным Пенделем и применял его в присутствии незнакомых взрослых — полицейских, например... Иногда, несмотря на всю изворотливость, мальчика все-таки ловили на месте кражи, а Волшебный Пендель помогал остро и быстро мыслить, а также быстро бегать и далеко прыгать, если таковые действия требовались, так что последний год тетушка к нему претензий не имела и уголовником не обзывалась.

Гарри присел на указанное ему место и с любопытством принялся изучать обстановку и людей, пока действие Пенделя не закончилось; анализировать он будет позже, а пока растопырил уши и глаза.

Все пятеро взрослых уставились на мальчика, а тот, вырастив на макушке прикрытый кудряшкой третий глаз, оба лицевых опустил в пол — все-таки смотреть тремя глазами сразу было несколько "напряжно-перегружечно", так он про себя называл то состояние, в которое погружался мозг в попытках обработать информацию со слишком разных углов зрения. Следом мальчик закрыл лицевые глаза и прищурил макушечный, тот был подслеповат. Слегка подслеповат, как его прежние лицевые зеленые глаза, но вот голубые глаза внешности номер три отличались остротой, а макушечный вырастал при ней непременно с зеленой радужкой, в ходе многочисленных экспериментов только и удалось ресницы на нем осветлить. Но понемногу близорукость третьего глаза удавалось уменьшать, ведь опыт был — свои лицевые зеленые стали отлично все видеть, хотя эксперименты с хрусталиком мальчик все же ставил сначала на левом глазу, и только когда освоил методику, перешел на правый. Зрение теперь во всех личинах стало отличным, и мальчик именно сейчас, когда повисло тяжелое молчание в кабинете, стал понемногу наводить резкость в макушечном глазу — он слегка сжал его хрусталик и вдруг увидел радужные переливы на некоторых позвякивающих, попискивающих, вертящихся штуковинах, которых было очень много на полочках, столиках и за застекленными дверцами шкафчиков.

От обилия этих вещей и мебели директорский кабинет походил на "Лавку Древностей", антикварный магазинчик старого Полкисса, деда Пирса и Дженни, и оттого вызывал неприятные ассоциации.

Джон Полкисс, крепкий кряжистый старик восьмидесяти лет от роду, нрав имел вредный и въедливый. Он откровенно не любил детей, даже собственных внуков, а понятия о воспитании молодого поколения были на редкость замшелыми, так что трость старика не раз и не два прохаживалась по спинам подвернувшихся детей и подростков.

А Гарри не любил грубостей, и оттого после очередного удара от старика Полкисса впервые "надел" внешность номер два, нагло вперся в магазинчик, прямо на глазах изумленного поведением внучки старика открыл кассу и взял не глядя купюру. Гарри не стал дожидаться, пока старик придет в себя; путаясь в подоле платья, стянутого с веревки для сушки на заднем дворе Полкиссов, он рванул в парк, там быстро переоделся в свои огромные штаны с веревочкой и растянутую футболку, втянул рыжие косички и только тогда понял, что шутка зашла слишком далеко — у него в кармане платья оказалось пятьдесят фунтов. Первым порывом было вернуть деньги, но как объяснить старику, что воровкой была не Дженни?

Это воспоминание до сих пор приносило стыд: хотя деньги он вернул в кассу той же ночью, открыв хлипкий замок магазинчика шпилькой, но дед всё же выпорол Дженни, пусть та и верещала, что вообще весь день была в гостях и оттуда не отлучалась. И Гарри, которому от родственников частенько перепадало не за дело, ей сочувствовал и злился на самого себя, вопли девчонки Полкисс доносились из рядом расположенного дома очень отчетливо.

Невольно ассоцииируя кабинет директора с магазинчиком Полкисса, Гарри от этого не вертел головой во все стороны, а как бы постреливал макушечным глазом, но тут наступил откат от Волшебного Пенделя, так что мальчик еле успел развеять лишний орган, прежде чем потерять сознание. Ломать вроде бы не строить, но на "втягивание" глаза ушел весь крошечный остаток сил, день ведь был длинный и напряженный.

* * *

Гарри проснулся отдохнувшим в Больничном Крыле, как известила его мадам Помфри, — его доставили с магическим истощением сам директор и его декан, профессор Флитвик, но он уже может идти к себе, потому что истощение отчего-то исчезло так же внезапно, как настигло его в кабинете директора. Она посоветовала мальчику поберечься пару дней, но Гарри не слушал — он лихорадочно ощупывал свое лицо. Но то было личико ангельского мальчика, судя по точеному носику и круглым щечкам, то есть книга по метаморфомагии не соврала и в этом, теперь преобладающей внешностью стал ангелочек с белокурыми кудряшками. Это как у анимагов — если хочешь застрять в облике животного, поколдуй в нем как следует, и результат тебя неприятно удивит.

Но Гарри удивился как раз приятно — теперь сил на поддержание внешности номер три будет уходить не в пример меньше. Не то чтобы он не любил родной облик, но, как говаривала тетушка Мардж, поглаживая кузена по плотной шапочке светлых волос, "Беленьких все любят, а черненьких опасаются", а потому вору-рецидивисту, интроверту-мизантропу и просто хорошему парню Гарри лучше выглядеть именно так — невинным кудрявым ангелочком. Потому что из кабинета директора нужно изымать свое родовое имущество — радужные переливы не врут, а для такого иметь невинный взгляд и ангельский вид лишним не будет.

* * *

Первый раз подобные переливы Гарри увидел своими родными близорукими глазами два года назад, когда его отправили на летних каникулах с ночевкой к миссис Фигг — тетушка и вся остальная семья уезжали на выходные на взморье, куда его никогда не брали. Гарри тогда переел на ночь глядя, он никогда не отказывался переночевать у миссис Фигг хотя бы оттого, что там ему можно было поесть досыта. Он маялся на продавленном диване, ворочался и не мог уснуть — тушеная капуста, растянувшая желудок, вызывала тошноту, и наконец Гарри решил проблеваться, чтобы успокоить тянущую боль в подреберье. Миссис Фигг была сторонницей всяческих полезных диет, поэтому мяса в капусте не было, зато есть ее можно было сколько влезет, вот в Гарри и влезла полная глубокая тарелка.

Возвратившись из туалета, где он оставил весь ужин, Гарри стал наконец проваливаться в дрему, но та отчего-то накатывала-накатывала, да и отпустила. В полумраке комнаты, а светился лишь маломощный ночник на столике у дивана, Гарри заметил радужные переливы на переплете толстой тетрадки, всунутой между двумя книгами, и аккуратно спустил на пол босые ноги.

Тетрадка оказалась исписана корявым почерком, один-в-один походившим на его собственный, и Гарри решил погасить ночник, а утром почитать конспект какого-то курсанта Поттера, своего однофамильца. У них, в пятом классе, Поттеров было двое, не считая его самого, в шестом еще трое, так что ничего удивительного в часто встречающейся фамилии Гарри не увидел.

Вот после изучения этой тетради и начались его эксперименты по колдованию... колдовательству... колдунству... (нужное подчеркнуть) и метаморфированию, потому что в очередную ночевку Гарри изъял на чердаке дома миссис Фигг еще несколько магических книг с экслибрисом Поттеров.

Гарри понял, что видит радужные переливы на вещах, если они имели отношение к его фамилии, потому что остальные магические штуковины, а их внезапно оказалось у миссис Фигг довольно много, ничего подобного не излучали. К примеру, медная пластинка с рунами, что на время делала любой предмет гладким как стекло, стоило его прижать поплотнее, была явно волшебная, но не переливалась, потому что выгравированная надпись гласила, что она принадлежит каким-то Лонгботтомам, а не Поттерам.

Пластинка нашлась затерянной между спинкой дивана и сиденьем, и Гарри, поигравшись, прикладывая ее к шерсти мистера Лапки, засунул ее нечаянно в карман рубашки. А потом обнаружил уже в своем чулане, переодеваясь ко сну, что теперь карман не только выстлан изнутри кошачьей шерстью, но что эта шерсть пустила корешки прямо в ткань рубашки. Убрать её не получилось, но утром она сама выпала и усыпала кровать, пол и вообще весь крохотный закуток, где жил Гарри, слоем в пару сантиметров. А мистер Лапка получил от миссис Фигг курс неприятной микстуры, чтобы проплешина на боку начала наконец заживать.

Лонгботтомскую пластинку-копировалку возвращать в дом миссис Фигг Гарри не стал — посмотрим, хватится ли миссис Фигг пропажи. Она не хватилась, и Гарри нагло продолжал забирать с собой всякие пыльные штучки, выковыривая их то из-под дивана, то из-под толстого слоя совиных какашек на чердаке, а то из-под кровати самой миссис Фигг. Теперь в коллекции Гарри была парочка вещиц с указанием на Лонгботтомов, три книги с надписями, что они из имущества Малфоев, и три книги, что были из библиотеки Дагвортов, но никакие переливы их не окружали, в отличии от поттеровских. Все эти вещи валялись по всему дому ласковой старушки, но теперь Гарри как-то резко перестал хорошо к ней относиться, и есть у нее перестал как не в себя, к тому же успехи в метаморфизме собственного тела стали приносить ощутимый доход, так что голод, вечный его спутник, вскоре отступил.

Подтверждение, что дома у старухи перевалочный пункт краденых у магов вещей, Гарри получил незадолго до налета сов, в начале июля, когда семья тетушки опять уехала поплавать в Брайтон. В этот раз дозвониться до миссис Фигг тетушка не смогла, а так как своими глазами видела соседку буквально час назад, то недолго думая всучила племяннику кусок своего лучшего пирога и отправила его на постой к доброй няньке.

На обстоятельный стук мальчику никто не открыл, и он двинулся на задний двор, знал он там пару удобных для валяния местечек. Под кустом сирени Гарри присел на коврик для йоги — миссис Фигг ею очень увлекалась, а потому коврики валялись повсюду, в три укуса умял вкусняшку, поскучал немного, пару раз нарастил и втянул косички, потренировался с макушечным глазом, попытался вырастить третье ухо (без зеркала получился непонятный на ощупь кусок мягкой горячей пульсирующий кожи), резко устал и впал в дрему в тенёчке от куста сирени. Прибытие соседки, и не ее одной, Гарри проспал.

Куст рос прямо под окном гостиной, что выходило на задний двор; когда Гарри проснулся, постепенно выплывая из сна, оно было распахнуто, и мальчик услышал преинтересный разговор между миссис Фигг (хотя вначале он даже не узнал ее обычно ласково журчащий говорок — нет, сейчас миссис Фигг говорила жестко и повелительно), и оправдывающийся лепет некоего Данга Флетчера.

Гарри сбывал краденые вещички в ломбард на окраине Литл-Уингинга под одной из самых нелюбимых личин, потому что та "съедала" силы быстро, затрачивая их на наращивание массы, ну не любил он становиться дядюшкой Верноном, но иначе было никак нельзя — остальные личины были детскими, так вот, Гарри узнал в Данге того самого ломбардщика, и навострил уши.

— Ты больше не будешь принимать у Вернона Дурсля вещи, ему и так достаточно платит Ты-знаешь-кто за Сам-знаешь-кого, поэтому отказывай! Иначе сообщу Тому-знаешь-кому, и он лишит тебя возможности обстряпывать свои делишки. Ты должен экспроприированное продавать, а не свои замутки мутить! Ты меня понял?

— Эх, какое рыбное место пропадёт, — огорчился Гарри, — А что такое "искпро-при-ированное"? Надо сходить в библиотеку и спросить мисс Дулитл.

Рука Гарри нырнула в мешочек, выудила там огрызок карандаша и блокнот, чтобы записать непонятное слово.

Спустя день он узнал, что так завуалированно называют грабеж.

* * *

Первое контролируемое метаморфическое воздействие на самого себя получилось у Гарри после двух недель тяжких усилий, то есть полноценное такое воздействие, а не побелевшие минуток на пять волосы, хотя вообще-то именно это упражнение являлось самым первым показателем склонности к этому Дару... Да, тот путь, что он прошел всего за год, с тех пор как прочитал исследование по метаморфизму, даже его самого впечатлял.

Конечно, старая книга из библиотеки однофамильцев расписывала упражнения так просто и понятно, что Гарри даже не удивился, когда в зеркале ванной комнаты мелькнула сначала одна белая прядь, а потом вторая, да и возраст был подходящим — становиться осознанным метаморфом нужно было начинать до созревания мозга и начала отвердения магического ядра, то есть до четырнадцати лет, а ему тогда как раз исполнилось девять. Ну а если начинать позже, метаморфизм будет получаться, конечно, но очень ограниченный, к тому же кто-нибудь должен дать первоначальный толчок. А таких знакомцев у Гарри до Хогвартса явно не будет, так что придется корячиться самому.

Он сумел сначала превратиться в Дженни Полкисс и продержаться в ее личине час, вот тогда он и спер пятьдесят фунтов у дедули Полкисса, ну а потом уже по накатанному сумел достичь облика белокурого кудряша с небесно-голубыми глазами и ямочками на круглых щечках, и всего через пару месяцев после этого научился наращивать массу.

В книге было четко прописано, что для первых тренировок метаморфу следует выбирать строго противоположный облик, ну а других девчонок для изучения у Гарри поблизости не нашлось. Поэтому в Литтл-Уингинге одному и тому же человеку иногда встречались подряд две Дженни Полкисс, потом поползли сплетни и слухи про тайную воровку — жратву Гарри брал с наглостью в дальних от их улицы магазинчиках в обличии Дженни, но городок был так мал...

А еще Гарри думал, что если бы Дара метаморфизма у него не было, он бы занялся Артефакторикой, потому что ему нравилось делать что-нибудь руками. Но гораздо важнее было хорошо питаться, то есть носить чужие обличия стимул был, да еще какой. К тому же у артефакторов нет ограничения в возрасте по началу занятий, и где ему нужных материалов достать в этом насквозь маггловском городке — здесь, как он понял через каких-нибудь пять дней после находки Конспекта, кроме миссис Фигг никто о волшебстве не знал.

Как позже выяснилось, знали о волшебстве тетушка и дядюшка, но они молчали, как последователи Че на допросах, даже тетушка, с ее пристрастием к слухам и сплетням, кремень-баба оказалась.

* * *

Хагрид, подаривший ему сову, в иерархии хороших людей занимал у Гарри почетное второе место, первое он устойчиво числил за самим собой. Потому что это был второй человек, который делал ему Подарки.

К тому же, как случайно пояснил ему в магазине мадам Малкин Малфой-мелкий, Хагрид забыл упомянуть — или Гарри сам спросонок там, на островке, запамятовал, что тот Лесник. А гаррин однофамилец, тот самый курсант Поттер Дж. К., ведя на последних страницах своего конспекта по Магическому Правоведению нечто вроде личного дневника, писал, что у Лесника можно разжиться кое-чем нужным, пусть он и числил того психопатом наравне с каким-то Грозным Глазом. Ведь, например, пергаменты для всяких поисковиков рекомендовалось пропитывать молоком единорогов, а тот курсантик-аврор в Хогвартсе его как раз у Хагрида и брал, взамен таская какое-то Огненное вроде бы виски, Артефакторику-то как раз и начинают с бумажных или пергаментных поделок, как говорится, от мягкого к твердому.

Узнал эти тонкости мальчик Гарри, отдыхая как-то раз после перевоплощения в ангелочка в своем уютном чуланчике от трудов неправедных по пополнению запаса продовольствия, да почитывая томик Артефакторики, там и вычитал про мягкое, твердое и остальные агрегатные состояния вещества. Под зачесавшимися ручонками не было пергамента из мягчайшей выделки телячьей кожи, не было даже жесткой кожи, зато была собственная, шрамированная. Шрам на лбу частенько воспалялся и сочился сукровицей, вот Гарри его и ликвидировал.

Та лонгботтомовская пластина с рунами была отделительно-отпечаточным приспособлением, она отделяла подложку послойно тонюсенькими слайсами, которые надо было затем накладывать послойно на другой предмет. Это Гарри вычислил при исправлении оценок в табеле, иначе отделенная часть спустя пять минут самопроизвольно возникала на прежнем месте. Гарри тогда извел кучу газет, пока не уяснил принцип — переносить чернила нужно на схожий предмет, но с более грубой и толстой текстурой. Поэтому иллюстрированная энциклопедия пауков теперь пестрела D, Е и F, но кому нужно ее разглядывать?

Да, долгими зимними вечерами мальчик занимался всякой ерундой, на первый взгляд, но вот на второй и третий...

Шрам теперь хранился у Гарри на дядюшкином охотничьем сапоге, на подошве, выкроенной из жесткой буйволиной кожи. Понадобилось с полсотни копирок-слайсов, чтобы лоб стал гладким, а на подошве появилась зигзагообразная трещина, причем она прорвала всю толщу кожи насквозь. Как теперь дядюшка будет по болотам ходить в таком сапоге, Гарри что-то не волновало, а волновало, на какую же глубину проникал в его череп этот шрам, если подошва была толщиной в три сантиметра (она была пятислойной на самом деле).

Избавившись от шрама на лбу Артефактически, как Гарри это называл, за свои глаза, вернее, за хрусталики в них, он принялся Метаморфически. Метаморфизм хрусталиков пришлось повторять тоже неоднократно, но тут было легче — результат как бы закреплялся, ну а если и начинало зрение ухудшаться, то Гарри процедуру сплющивания или округления хрусталика проводил уже даже не задумываясь. Конечно, пришлось пару недель читать в городской библиотеке всякую заумь про глазное яблоко, оптические среды и прочее, но оно того стоило.

Он очень гордился тем, что исцелил себя сам, и решил стать офтальмологом. А можно стать пластическим хирургом, хирургом даже лучше, денежек они зарабатывают больше.

Гарри очень любил деньги, что поделать, эхо полуголодного детства сказалось на его взглядах не лучшим образом, и когда он впервые применил на другом человеке трудоемкий прием Отдаленного метаморфирования, применил успешно, тогда и решил найти себе подопытного кролика, согласного на эксперименты с его внешностью. Труден путь будущего пластического хирурга, понимал Гарри, но первый шаг он сделал, когда ему было всего девять лет.

* * *

Отдаленное Метаморфирование, так назывался речитатив — Гарри не нравилось слово "Заклятие", оно ведь рифмованное, пусть будет Речитатив — так вот, он применил его на противной училке естествознания, когда та высмеяла при всех его поделку на День Матерей.

Ну да, Гарри не считал себя особо мстительным — подумаешь, посинели волосы, к тому же они на следующий день сами собой вернулись к естественному цвету, а мог бы пятачок вместо носа наколдовать, так что никакого раскаяния тетушка в нем вызвать не смогла. Она-то поняла, что Гарри проделал это с волосами мисс Стилсон нарочно, и приказала искать подопытных кроликов в Другом месте, да, сэр, не надо на нормальных людях экспериментировать.

При этом она мягко прижимала к себе и поглаживала кособокого медвежонка, сшитого Гарри своими руками на День Матери и подаренного ей, вот мальчик и пообещал ей больше так не делать.

Гарри тогда не придал особого значения этим словам тетушки, произнесенными ею в запале воспитательного ража, он был увлечен новыми гранями Дара, но, как оказалось позже, он их не забыл. Теперь он понял, после того как тетушка на островке двинула свою речугу про его родителей, что Другим местом она именует магический мир.

* * *

Подопытного кролика Гарри решил искать в Хогвартсе.

Поначалу Гарри планировал сделать его из полувеликана, простодушного и недалекого, но потом выяснил, что великаны и их потомки поддаются магическим воздействиям с огромными затратами сил, и пришлось оставить Хагрида лишь как источник полезных штуковин, ведь когда-нибудь он и Артефакторику будет изучать как следует, будущему целителю собственные артефакты ой как пригодятся.

К этому времени два тома Истории Хогвартса из библиотеки Поттеров были им изучены от корки до корки. Старая монументальная книжища в переплете из шкуры с подбрюшья дракона (так было написано в издательских выходных данных на авантитуле) была издана в далеком одна тысяча восемьсот пятидесятом году, и имела суперэкслибрис в виде треугольника, по всем сторонам которого были оттиски фамилии, а вот вторая книженция, изданная сто лет спустя и с обычным экслибрисом, навела отсутствием кое-каких страниц на определенные мысли. Потому Гарри во время первого посещения (первого официального) Косого переулка купил для сравнения третью книжку, вернее книжульку, выпуска года прошлого, с еще более урезанным текстом, зато взамен туда напихали кучу колдографий.

Толщина книжульки стала больше книжищной, зато информативность снизилась раз эдак в десять, если не больше.

* * *

На завтраке первого учебного дня Гарри съел немного — в желудке еще плескались зелья, выпитые напоследок в Больничном Крыле, и они с Терри присоединились к своему классу в числе последних, Терри был из неторопливых, а Гарри чувствовал некоторую расслабленность, очевидно, среди всунутых мадам Помфри было Успокоительное.

Урок Чароведения проходил в кабинете возле апартаментов их декана, и вторую часть аудитории занимали барсуки.

Профессор Флитвик преподавал весело, что взбодрило Гарри, зато на втором уроке он уснул. История Магии, преподаваемая призрачным учителем, отныне была одним из его любимых предметов. Еще бы два часа крепкого сна под негромкое бормотание не понравились Гарри, ночами делающим все для будущего безбедного существования, так что не высыпаться пару раз в неделю ему приходилось.

В дальнейшем Гарри планировал свои ночные деяния с учетом последующего двойного урока Истории Магии, потому и не особо магически и физически истощался.

К слову сказать, к директору его больше не таскали — декан намекнул, что все решили оставить в покое слишком впечатлительного мальчика, ведь как испугался бедненький вызова, аж магическое истощение заработал на ровном месте. Но взамен попросил разъяснить, ведь все проверки на директорских детекторах показали, что он не подменыш, что все магические сигнатуры похожи на отцовские, — сравнили оттиск сигнатуры семикурсника Джеймса Карлуса Поттера, всех выпускников так обследуют перед ЖАБАми, но вот внешность...

* * *

А что внешность — когда он выбирал ее, он уже знал, с кого скопирует. На колдофото, что было всунуто между страниц книги про павлинов с экслибрисом Малфоев, "найденной" у миссис Фигг, были изображены трое — высокий белокурый гладковолосый мужчина, такая же платиновая блондинка, и на руках женщины гордо восседал ангелочек с белыми кудряшками, улыбкой во все восемь зубов и хорошенькими ямочками на пухлых щечках. Фотография передавала такую любовь мамы к сыну и сына к матери, что Гарри, ощущавший сейчас какое-то забытое чувство, глядя в сияющие глаза блондинки, не замечал, как текут и текут слезы по его щекам.

Метаморфироваться в ангелочка он не боялся — дата на обороте колдофото была тридцатилетней давности, тот ангелочек давно вырос, и потому встретить двойника Гарри не опасался.

Гарри, который давно "приобрел" фотоаппарат с задержкой снимка, притащил декану пару фотографий, якобы сделанных его тетушкой в августе, и на них были запечатлены этапы метаморфирования волос и глаз, дескать он в течение месяца так постепенно осветлился, закудряшился и поголубоглазел, а отчего сие произошло, сам не понял, и в шоке до сих пор, как и тетушка.

* * *

Гарри приходилось ночами достаточно много работать, особенно первые два месяца — подопытных кроликов все не находилось.

Менять внешность на какого-нибудь хаффлпафца, гриффиндорца или слизеринца, а затем и на девчоночьи этих же факультетов было очень магозатратно, да и вызнать все пароли от гостиных других Домов тоже стоило усилий, зато в его коллекции личин стало на шесть больше, но пока это ничего не давало.

Нужен был доброволец, причем умный и без предубеждений, и как Гарри ни противился этой мысли — кроме гриффиндорки Грейнджер ему никто не нравился. В плане ума, конечно, потому что в остальных отношениях Гарри ее просто возненавидел.

А началась вся эта неприязнь к заучке и всезнайке в Общей Библиотеке Хогвартса, куда воронят привели старосты в порядке общего знакомства с замком — своя факультетская библиотека была не хуже, и тут у Гарри произошел первый контакт с Грейнджер.

Едва Гарри пересек порог библиотеки, как его, жестко фиксируя локоть, оттащила в сторону от одноклассников та самая лохматка-всезнайка, о которой за неделю занятий узнали все первокурсники.

Она скороговоркой представилась, сразу же грозно предупредив, что не потерпит сокращения своего имени, и вывалила на опешившего мальчика кучу слов. Суть претензий, произнесенных Гермионой Грейнджер безаппеляционным тоном, сводилась к следующему.

Она, самая умная ведьма среди первокурсников, из-за того, что была убеждена в поступлении Гарри на факультет Гриффиндор, отказалась идти в Равенкло вопреки желанию Шляпы.

Она готова его простить, если он включит ее в свой список гостей и тем самым даст доступ к факультетской библиотеке, а она будет помогать ему с домашкой. Конечно, не выполнять за него письменные работы, а проверять перед сдачей их профессорам, кроме того, она согласна иногда помогать ему разбирать таблицу ингредиентов для зельеварения, ведь она наизусть выучила все учебники и таблицы. И да, доступ не должен зависеть от того, свободен он или нет — он ДОЛЖЕН ей, потому что ОНА попала не тот факультет из-за того, что им в поезде не удалось переговорить.

Спрашивается, кто позволил ему выглядеть так, что она, обойдя поезд в поисках его восемнадцать раз, не узнала его и не провела с ним беседу о самом лучшем факультете? А ведь ей поручила это пустяковое дельце сама профессор МакГонагалл, и теперь она не на самом хорошем счету у лучшего преподавателя трансфигурации.

К тому же как он смеет не показываться на ужинах, после которых она смогла бы с ним переговорить как следует, а не вот так, второпях?

Гарри с трудом освободил локоть от цепкой хватки раскрасневшейся от праведного гнева Грейнджер и тихо, но отчетливо отправил ее нехорошими словами в дальнее эротическое путешествие.

И все, больше она к нему не подходила, лишь сверлила на завтраках и обедах злым взглядом через два стола, но попыток заговорить не делала. Уроки у воронят всегда проходили с барсуками, за исключением Полетов, которые были общими для всех четырех Домов, но там властвовала мадам Хуч, по мнению Гарри, ведущая себя как сержант морской пехоты с двадцатилетней выслугой, и у нее никто не смел пикнуть. А после Полетов, на которые Гарри надевал серые брюки, купленные в магазине "Все для квиддича" и позиционировавшиеся там как форма для тренировок, с дополнительной зачарованной вставкой в ластовицу, он по-пластунски отползал за ближайший куст, потому что у дверей в замок его поджидала Грейнджер.

В кустах он натягивал личину одного мелкого второкурсника, рыжего, веснушчатого коротышки и резво обегал замок, чтобы в сумерках коридора снова перевоплотиться в белокурого кудряша.

А почему же Гарри вновь не послал приставучку? Да просто Грейнджер оказалась стукачкой, и с Гарри сняли пять баллов в присутствии его декана и отчитали за употребление нехороших слов в отношении... леди? Да из Грейнджер леди, как из меня лорд, хмыкнул про себя Гарри, но пообещал профессору МакГонагалл, которая и проводила воспитательную беседу в кабинете профессора Флитвика, что постарается больше так не делать.

Выводы Гарри сделал, и контакта с Грейнджер избегал всеми способами, но тут к счастью Полеты закончились, все получили зачеты, даже самая умная первокурсница, единожды сумевшая-таки подняться в воздух.

* * *

Второй контакт у Гарри и его первого подопытного кролика состоялся после праздничного обеда в Хэллоуин — к этому времени Гарри уже знал оба слабых места будущего лабораторного образца. Первое — за возможность читать отсутствующие в Общей библиотеке книги Грейнджер согласится на что угодно, и был еще второй момент, как бы не перевешивающий первый, — она была одинока в бурлящей массе буйных львят.

Грейнджер, которую тихо (иначе профессор МакГонагалл накажет) ненавидел весь первый курс, пыталась все-таки налаживать отношения с девочками в спальне, но Гарри, под личиной Софи Роупер, неоднократно видел, как ее соседки Лаванда Браун и Парвати Патил, отделавшись от нее общими словами, уединялись за каким-нибудь занятием, а Софи после уроков переодевалась в рабочую мантию и, прихватив с собой Невилла Лонгботтома, до отбоя из теплиц не вылезала (чем Гарри и пользовался), ну а Фэй Данбар не стеснялась посылать приставучую надоеду, и с нее отчего-то за это баллов не снимали.

От Фэй, как заметил Гарри, вообще старались держаться подальше, но не презрительно, а как бы с опаской. Если она мечтательно на кого-то глядела, то человек несколько неуютно начинал себя чувствовать, что Гарри распробовал на собственной шкуре, к тому же она вроде бы его раскусила — если на настоящую Софи Фэй не обращала внимания, то на Гарри в личине Софи она смотрела и улыбалась. Но молчала, и Гарри ей подмигивал, когда делал вид, что он Софи, вернувшаяся из теплиц на минуточку, вроде как ее двоюродная тетя Спраут за чем-то отправила. Софи Роупер была племянницей декана Хаффлпаффа и любила Гербологию, на которую полагалось надевать серую бесформенную хламиду без знаков различия по факультетам, поэтому Гарри свою носил в мешочке постоянно. Не только в Софи можно преобразоваться, если ее надеть, но и в парочку хаффлпаффцев, и даже в одного слизеринца — и среди змеек находились огородники-любители, торопящиеся после ужина в теплицу на факультатив, который принимал всех без исключения.

* * *

Гарри терпеливо ждал, когда котел обид Грейнджер так взбурлит, что ему останется только предложить ей давно придуманное пари и приятельство, и кролик пойдет к нему, как к удаву.

И этот миг настал.

Что точно произошло на уроке Чар, он не знал; по слухам, что принесла Падма Патил, половинка близняшек-индусок, поступившая в Равенкло, Грейнджер так достала Рона Уизли на занятии, что тот плюнул на последствия и прилюдно высказал о ней общее мнение, что друзей у Грейнджер никогда не будет, потому что со стукачами никто не желает дружить. Падма добавила, что Грейнджер рыдает в туалете на втором этаже и гонит всех прочь.

* * *

Как и большая часть воронов, на ужины в Большой зал Гарри не ходил — факультетские домовики, единственные, кстати, на весь Хогвартс, постоянно сервировали ужин в их Малой столовой, что была за Малой библиотекой, но иногда и там пропускал, и ничего, никто его не искал.

Поэтому, когда толпа воронов все-таки пошла на праздник в Большой Зал, он аккуратно выскользнул из нее и бегом помчался в туалет, где до сих пор страдала от несправедливости мира Грейнджер.

Она уже икала от слез, лицо распухло так, что вряд ли кто в ней узнал симпатичную худышку, и тут Гарри, делая вид, что не увидел ее, промчался к дальней кабинке, на ходу расстегивая штаны.

Грейнджер потухшим взглядом проводила наглеца, туалет все-таки женский, и уже собралась уходить, как получила невероятный подарок на праздник, причем облаченный в неприкрытое оскорбление.

— Эй, Грейнджер, ты в зеркало себя видела? Ну и рожа! А хочешь я наложу иллюзию, и никто не увидит твои глазки-щелочки? Иди сюда, я на тебя наложу иллюзию себя, вот и сходишь к нам в Малую библиотеку, а я за тебя поужинаю и Рону в рожу плюну!

Грейнджер, что обладала высокой скоростью обработки информации, сначала пришла в негодование, затем обрадовалась, а затем еще больше обрадовалась, и сделка состоялась.

Они заключили пари, что никто их не раскроет, пока меняли мантии и галстуки, Грейнджер предпочитала вместо юбок-плиссе носить под мантией строгие черные брючки, которые носили мальчики, рубашки были похожими, и потому в обмене не нуждались. Они договорились, что встретятся спустя два часа у кабинета Чар.

Что Гарри иногда накладывает на людей иллюзии, было известно с первой недели обучения, план в этом и заключался, не дать себя раскрыть как метаморфа, ну а талантливые иллюзионисты-самоучки у волшебников попадались не так редко, как метаморфы. Но Гарри все метаморфические преобразования делал незавершенными и облик постепенно слезал с того, кто разыгрывал друзей, за пару минут, иллюзии тем и отличаются, что нестойки, и вот тут Гарри соврал Грейнджер, что он научился делать иллюзию длительной.

* * *

Грейнджер ушла под видом Поттера в гостиную Равенкло, уже светясь от предвкушения, а Гарри выжидал, пока народ не усядется за ужин, чтобы уйти в Большую библиотеку незамеченным.

Грейнджер была выше него на голову и центр тяжести был заметно выше, и он не стал рисковать и идти к гриффиндорцам за стол, брюки стали коротковаты, да и туфли его на изящных ступнях Грейнджер болтались, отчего походка стала шаркающей. Гарри натянул потуже футболку, что надевал под форменную рубашку, в замке стало заметно холоднее к концу октября, и тем самым прижал довольно большую грудь, он ее, грудь то есть, сначала рассмотрел как следует в зеркале, задрав футболку и рубашку, и присвистнул. Даже у Дженни Полкисс, чей облик он носил еще первого сентября, сисек не было, таких округлых и упругих — Гарри все-таки не удержался и потискал Гермионины "мячики".

Едва прозвучал гонг, означающий начало ужина, как Гарри учуял ВОНЬ.

Метаморфы нередко становятся анимагами, но по другому принципу, то есть они не проводят трудоемкий процесс постепенного приведения к облику животного, а сразу преобразуются; попробовать наверняка всякому метаморфу хочется, побыть там в шкуре кота или собаки, а то и лошади, и Гарри исключением не был. Он побывал и волкодавом, и мейн-куном, и пони, но только сейчас впервые сумел не заплестись в четырех лапах и хвосте, с перепугу, видимо.

Когда огромный тролль возник в дверях туалета, серый мейн-кун уже сидел на верхнем наличнике этой самой двери. Когда тролль начал махать дубинкой, разнося кабинки, унитазы и раковины, серый кот выскользнул за дверь, стал мальчиком и впервые применил метаморфоз живое-в-неживое к существу, которое, как написано в магозоологических книгах, на иные магические воздействия вообще не реагирует, но вот окаменение не проходит у них долго. Да, издержки при метаморфировании живое-в-неживое были — Речитатив выделял почему-то много света при его произнесении, причем солнечного спектра. Живое, которое подвергалось метаморфированию, даже слепло от речитатива Солнца и Камня на некоторое время, а потом сразу окаменевало, и Гарри, что тренировался на Злыдне все прошлое лето, привычно зажмурился и выкрикнул два Слова.

Пока окаменевший зажмурившийся гигант стоял неподвижно, у ослабевшего от оттока магических сил Гарри хватило времени выползти на четвереньках из туалета и еле успеть спрятаться за статую рыцаря — кто-то бежал по направлению к туалету.

От слабости Гарри просидел за статуей полчаса, пока прибежавшие и убежавшие мальчики, а их было двое, судя по голосам, не привели сюда профессоров — вот их было побольше, потом переждал, пока тролля не уменьшат и не унесут, и только когда коридор опустел, осмелился выйти.

Он брел по пустым коридорам к кабинету Чар почти полчаса, а там его уже дожидалась радостная Грейнджер в своем собственном виде — значит, не полчаса он тащился, а больше.

Но сил никаких не осталось, лишь взять свои галстук и мантию, да стащить чужую одежду, потом он помахал девчонке, которая прижимала к груди томик в красной обложке, клятвенно заверяя Гарри, что утром отдаст ему "Краткий справочник самых лучших бытовых чар", что она искала уже два месяца по всей Большой библиотеке, и обрадовался, когда та наконец убралась подальше.

В кармане мантии, которую вернула Грейнджер, в том самом мешочке с вышитыми инициалами Ф. П., из-за радужных переливов перехваченном давным-давно у миссис Фигг, у Гарри хранились всякие нужные зельица.

Спустя пару минут бодрый как щеночек мальчик вбежал в Малую Столовую. Там почти никого уже не было, только Терри флегматично дожёвывал сосиску в тесте, равнодушно скользнув по запыхавшемуся Гарри затуманенным взором. И ушел.

Так Гарри еще не ЖРАЛ никогда и думал: вывод раз — ну я и лох, выпил бы Восстанавливающее Зелье, если бы вытащил мешочек и переложил в карман хотя бы штанов. Вывод два — метаморфировать троллей мне пока рановато, это не бульдог.

* * *

То, что Гарри не накладывал иллюзию на нее, Гермиона Грейнджер вычислила через пять минут после совершения обмена одеждой — иллюзия иллюзией, а откуда взялись самые настоящие причиндалы между ног, которые мешали при ходьбе? Вычислила, но не обратила внимания, день был такой — все с самого раннего утра шло наперекосяк, ну обменялись они с Гарри телами на время, ну и что? Она поддернула повыше штаны, прижала пятками запятники на ставших малыми туфлях и решила, пусть штаны волочатся по полу, чтобы скрыть ее женскую обувь.

Может, это злой выкрик Рона Уизли про стукачей и отсутствие в обозримом будущем друзей, а может и метаморфоза дополнила, но словно что-то смыло с ее разума желание обо всем докладывать декану в присутствии директора, и она словно стала сама собой — тихой застенчивой заучкой, какой была до встречи с профессором МакГонагалл в сентябре прошлого года. Больше года она вела себя как... околдованная?

Грейнджер умела делать выводы, и она их сделала.

* * *

До рождественских каникул Гарри Поттер и Гермиона Грейнджер пусть не подружились, но вступили в самый настоящий взаимовыгодный союз — она согласилась стать подопытным кроликом, или коллегой по экспериментальному метаморфизму, так обтекаемо выразился мальчик, и ходить в свое удовольствие за книгами в Малую библиотеку Равенкло, а он получил в свое распоряжение ходячий калькулятор и анализатор в одном флаконе.

Умение Грейнджер вычислять огрехи и ляпы, ее способность искать нужную информацию, в том числе и в Малой библиотеке, продвинули Гарри по пути постижения и Артефакторики.

К весне, когда Грейнджер составила план подготовки к экзаменам для них обоих, уже никого не удивляло, что заучка словно прописалась в Малой библиотеке, Гарри внес ее в список своих гостей и заверил этот список из одного человека у декана, да и на родном факультете у нее теперь вполне получалось поддерживать ровные отношения с соседками по спальне.

Поэтому к летним каникулам, когда они учили Историю Магии к завтрашнему экзамену, Грейнджер решилась и задала давно ее мучивший вопрос — не может ли Гарри показать тот свой облик, со шрамом который, с черными волосами и зелеными глазами?

Они сидели в кустах у опушки Запретного Леса, и Гарри, проверив вокруг, нет ли посторонних, впервые за долгие десять месяцев стал самим собой. Теперь он бы смог быть брюнетом, ажиотаж от его скромной персоны сошел на нет еще полгода назад, но зачем всем знать сильные стороны мага? Но это же Гермиона, она одна давно его раскусила, да и не стучит ни на кого, он проверял, и Гарри рискнул.

Гермиона долго молчала, разглядывая его, а потом, когда не нашла и следа шрама на лбу, спросила, не способен ли метаморфизм исцелять разум, не только кожу и тело? Ей до сих пор не по себе, как вспомнит первый год своего принятия магии, а уж первые два месяца в Хогвартсе, бр-р.

Она передернулась, и на вопрос Гарри, что именно она имеет в виду, рассказала обо всех выводах в отношении себя, профессора МакГонагалл и директора Дамблдора.

Каждый раз, дополнила она, как они метаморфировались друг в друга, ей становилось все легче думать и анализировать, и поэтому уже к началу декабря, когда Гарри метаморфировал ее впервые не в себя, а просто выпрямил и осветлил ее волосы, цвет глаз изменил с карего на синий, да добавил пару сантиметров роста, она словно сбросила с головы сжимающий обруч.

Ни МакГонагалл, ни Дамблдор после лопнувшего этого обруча больше ей ничего не поручали, да и вызывать в кабинет директора как-то резко перестали.

— Профессор МакГонагалл и директор Дамблдор, — наставительно поднял палец вернувший привычный уже облик ангелочек, напоминая ей о формализме, за который раньше Гермиона держалась зубами, и оба расхохотались.

Они расстались до утра, но Гарри в свое общежитие сегодня вовремя не попал, и не по своей вине.

* * *

Гарри очнулся от звука капели.

В гулком помещении, судя по возникающему то тут, то там эху от шагов какого-то человека, он был не один. Гарри попытался пошевелиться, но ощутил веревки, туго пеленавшие его с коленей до груди, прижимая руки вдоль туловища, и тут его вздернули на ноги — его держал за шиворот профессор Квиррелл, безобидный заика и чесночный вонючка.

Сам Гарри недоумевал — как он оказался здесь, ведь свернул в коридор, ведущий к их башне, и все... На затылке пульсировала наливающаяся шишка, судя по ощущениям размером с кулак тролля, и Гарри вырастил третий глаз, чтобы это проверить. Ему пришлось прикрыть лицевые глаза, и увиденное третьим глазом обрадовало — шишка была, но маленькая, и он втянул и глаз, и шишку.

Во время этого самообследования Квирелл что-то говорил и говорил, но Гарри не прислушивался, и лишь когда к монологу заики присоединился шипящий голос, он насторожился.

К этому времени он уже осмотрелся — они действительно находились в помещении вдвоем, в помещении, стен которого не было видно из-за какой-то туманной дымки. Потолка тоже не наблюдалось, помещение вроде бы было пустым, и лишь в двух шагах впереди стояло на вычурных ножках-лапах огромное зеркало в деревянной раме. В зеркале клубилась та же дымка, и Гарри отвернулся, потому что начал метаморфоз в мейн-куна.

Он выскользнул из хватки Квиррелла, оставив в его руке мантию, на этот раз он сумел отделить одежду от себя, а не как в прошлый раз, когда с перепугу анимаморфировался вместе с ней, и скачками помчался за зеркало. Ошеломленный Квиррелл заорал про проклятых анимагов и запустил ему вслед Бомбарду. Бомбарда разнесла зеркальную раму, а затем само зеркало, оставшееся без опоры, дзынькнуло и разлетелось, открывая припавшего к полу серого огромного котяру.

Квиррелл с безумным видом ползал по полу, не обращая внимания на котика, и пытался собрать из осколков паззл.

— Собери слово "Вечность" и получишь весь мир, — пробормотал перекинувшийся в мальчика бывший мейн-кун и рванул к выходу, не оглядываясь на сошедшего с ума учителя, — в кошачьем зрении выход был виден отчетливо, и Гарри теперь его тоже увидел.

* * *

Гарри промчался сквозь взметнувшееся пламя, сдернул по пути с какого-то стола бархатную скатерть, отчего разбились стоявшие на ней флаконы и колбы, и завернул в нее голову, сбивая огонь, что вцепился в его волосы.

За ним никто не бежал, понял Гарри спустя две пролетевшие мимо комнаты, когда чуть не задохнулся от ВОНИ. Он привычно метаморфировал тролля в статую, пошарил в кармане штанов, выпил Восстанавливающее Зелье и двинулся дальше по анфиладе огромных комнат. Да, вон каким большим оказался Хогвартс в подземельях, подумал Гарри, когда дошел до последней комнаты и задрал голову вверх. С потолка свисали зеленые плети лиан, но до их концов оказалось метра два.

Мейн-кун подпрыгнул и вцепился в свисающую лиану, что была на вид покрепче — остальные, довольно обугленные, не внушали доверия. Лиана дернулась и подтащила кота поближе к виднеющемуся высоко над головой квадратному люку.

Ну а дальше ловкий когтистый кот, перепрыгивая и скалясь на пытающиеся сжать его плети лиан, вылетел из люка, охуел от вида трехголового громадного пса, мирно спящего около люка, и выбежал в открытую дверь мальчиком-ангелочком.

Почти на пороге, пытаясь одновременно метаморфироваться в мальчика и снять возникшую на голове скатерть, он сбил арфу, играющую веселую песенку, отчего милый трехголовик проснулся и РРРыкнул.

* * *

Гарри бежал до самой своей башни и едва не сбил Терри, что неспешно прогуливался по коридору. И только тут выдохнул, ну и ну, Квиррелл сошел с ума.

Гарри вначале деликатно, а потом со всей дури постучал в дверь декана, но тут до него добрел Терри и невыразительно отметил, что Гарри зря кулаки чешет — учителя бухают в теплицах.

Терри всегда имел верную информацию, так что Гарри подергался туда-сюда по коридору, повспоминал-повспоминал события вечера да и побрел к себе в спальню. Но что-то все тревожило и не давало уснуть.

Через час Гарри наконец вспомнил, что его тревожило все это время, — мантия с его биркой осталась в подземелье, но идти в лапы к сумасшедшему маньяку он не собирался. Он не хотел отвечать на всякие вопросы, что его мантия делает в подземелье, и потому начал быстро наговаривать Вещный-невещный речитатив.

Метаморфизм неживого в псевдоживое есть часть Продвинутой Трансфигурации, а Гарри очень ценил Трансфигурацию, но изучал ее сам, на уроках стараясь сильно не отсвечивать, — он и до признаний Гермионы доверия к профессору МакГонагалл не испытывал, как и к Снейпу, двум самым предвзятым учителям, которые всерьез боролись между собой за баллы, вовлекая в эту борьбу свои факультеты.

Гарри установил связь со своей мантией, а точнее, с каплей своей крови, которой пометил все свои вещи, прочитав о кровных привязках. Гарри напрягся, выполняя нередко им практикуемый Призыв — он раньше так заставлял находиться свои носки, поскольку Великая Носочная Черная Дыра действует одинаково на магов и простецов, а тут носки сами послушно выползали к его ногам. Однако призвать свою вещь с такого расстояния он попробовал впервые.

Конечно, существуют всякие Акцио, как смеялась Гермиона, когда он ей рассказывал про ожившие носки, и приводила еще несколько заклинаний в пример, но при Призыве с преобразованием СВОИХ вещей Гарри начинал чувствовать, в каком они состоянии, а при применении Акцио иногда призывались носки с дыркой, штопать же он не любил. Такие носки Гарри оставлял на съедение Великой Носочной Черной Дыре.

Теряя по дороге клочки и нитки, ожившая мантия доплелась до огненной стены за пять минут, сгорела за пару секунд, и Гарри провалился в сон — докладывать, что один из учителей спятил, он теперь не торопился.

Практики по укреплению памяти (они называются мнемонические, Гарри, в честь Мнемозины, богини памяти, а не гермонические) позволили ему еще у дверей апартаментов декана воспроизвести в памяти бормотание Квиррелла, и он сделал вывод, что никому другому Заика не угрожает — типа только Гарри способен вытащить что-то из зеркала, так ему Голос сказал.

Но вот зеркала-то нет, и Квиррелл занят складыванием паззла, а завтра они уедут домой, и пусть умалишенным занимается администрация. Такая аргументация сперва заглушила совесть, но спустя пару часов эта совесть мальчика разбудила и зудела, зудела, пока не добилась своего...

* * *

На Прощальном завтраке не было ни Квиррелла, ни директора, ни МакГонагалл, так что последнюю трапезу сопроводили слизеринские знамена и речь профессора Спраут, и все помчались проверять напоследок чемоданы и сумки — через час всем следовало быть на перроне Хогсмида.

Гарри сидел в купе с Гермионой и Терри, все трое не отрывались от книг все восемь часов пути, обменялись напоследок номерами телефонов и разошлись в разные стороны.

Год, по мнению Гарри, прошел просто великолепно.