Зло во плоти (джен)

Дневник Джона Ватсона

23 мая 1897 г.

Не могу поверить, что этот день наконец-то наступил. Последняя запись в моем дневнике, сделанная на индийской земле. Моя командировка продлилась всего шесть месяцев, но кажется, что минула целая вечность. Признаю: эти полгода вдали от Лондона были самыми тяжелыми в моей жизни, и вовсе не потому, что за годы службы я так и не сумел привыкнуть к продолжительным поездкам. До этого мне не раз приходилось ступать на истоптанные тяжелыми сапогами бывалых моряков корабельные палубы и попадать в отчаянные переделки, рискуя своей жизнью ради спасения других. Приключения, которые мне пришлось пережить в разных уголках земного шара, не только закалили мой дух, но и воспитали во мне хладнокровие и выдержку, благодаря которым я перестал страдать болезнью, столь свойственной моим соотечественникам — тоской по родному причалу. Однако ничто не длится вечно, и даже привычки характера, кажущиеся нам незыблемыми, могут измениться под воздействием обстоятельств, которые мы не в силах предвидеть. До нынешней поездки в Индию я мнил себя свободным человеком, вольным в любой момент отправиться навстречу неизвестности, ведь в Англии меня никто не ждал. И я не представлял, что когда-нибудь мое положение может совершенно измениться, так что я буду с нетерпением ожидать возвращения на дорогую моему сердцу землю.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я невольно обращаю свой взгляд на портрет той, что занимала мои мысли все те полгода, что я провел в Индии. Что ж, моя дорогая мисс Морстен — если когда-нибудь у вас появится повод сомневаться в искренности моих чувств, я смогу предоставить вам этот дневник как доказательство их глубины. Что бы я ни делал, какие бы сложнейшие операции мне ни приходилось осуществлять, сколь много новых впечатлений ни доводилось пережить, мои мысли все равно не оставляли ту, которую я вынужден был покинуть на столь длительный срок. Это ли не есть то свидетельство, которого мы оба искали? Не единожды за эти шесть месяцев я вспоминал тот разговор с мисс Морстен, который в ту пору казался нам обоим столь разумным, а сейчас видится мне проявлением чистого безумия. Оставить единственную женщину, в которой я разглядел родственную душу, чтобы, как об этом сказали мы оба, удостовериться в собственных чувствах — и о чем я только думал? Уже целых полгода я мог бы вести практику в Лондоне и наслаждаться тем, от чего так долго бежал — спокойной безмятежной жизнью у домашнего очага, наполненной маленькими «буржуазными» радостями, вдали от тревог и волнений чужих берегов и стран. Но вместо этого я решил получить подтверждение своим чувствам, будто они были «диагнозом», в правильности которого я сомневался, и в котором хотел удостовериться, обратившись к другому врачу. Что ж, по крайней мере, я нашел достаточно беспристрастного судью.

Но довольно об этом. Завтра быстроходная «Деметра» примет на борт солдат и офицеров батальона, в котором я служил в качестве военного врача, и мы наконец-то отправимся в Лондон — а значит, самое большое через месяц, я увижу мою дорогую мисс Морстен, мою Мэри. Призывая в свидетели небо, я клятвенно обещаю жениться на ней не позднее чем через неделю после приезда. На этом мои приключения закончатся, и для меня начнется совсем новая жизнь. А в этом дневнике мне уже давно пока поставить точку.

* * *

Дневник Молли Холмс

24 мая 1897 г.

Даже в самом чудесном сне я не могла себе представить, что когда-нибудь буду настолько счастлива. Сейчас, пока я пишу, моя рука все еще дрожит, и пусть я до сих пор чувствую усталость, мое сердце готово от радости выпрыгнуть из груди.

Как все-таки хорошо, что мы успели приехать в Масгрейв!.. Это было три дня назад. Дорогая миссис Холмс заранее обо всем позаботилась и отправила повозку на станцию. Майкрофт, конечно, сильно волновался. Он бы предпочел, чтобы малыш появился на свет в Лондоне — доктор Мортимер, благослови его Бог, готов был поселиться у нас дома, чтобы в любую секунду прийти мне на помощь. Однако я чувствовала, что будет лучше, если наш сынок родится в Масгрейве, как его отец, дядя и тетя. Кроме того, мне очень хотелось, чтобы Мэри была рядом, а ее присутствие непременно уязвило бы доктора Мортимера, чего я не могла допустить. Мэри — самая лучшая акушерка из тех, кого я знаю, и она мой самый близкий друг, а ведь так важно в такой момент иметь рядом кого-то, кому полностью доверяешь, и кто хорошо понимает твое положение. Бедный Майкрофт, к сожалению, всегда испытывал перед деторождением священный трепет, и, наверное, мне не следует его винить — в этом отношении он недалеко ушел от большинства представителей своего пола.

Несмотря на его опасения, наш переезд прошел благополучно. Мистер и миссис Холмс окружили меня самой трепетной заботой и устроили все так, чтобы я ни в чем не нуждалась. Наша с Майкрофтом уютная спальня, в которой я сейчас пишу, отапливалась лучше всех в доме и регулярно проветривалась, а горничная следила за тем, чтобы у меня всегда были свежие фрукты (в последние недели перед родами я особенно пристрастилась к яблокам и грушам). Мэри прибыла в тот же вечер, и ее приезд стал для меня большим облегчением. К сожалению, несмотря на это, не все сложилось так, как мне бы того хотелось. Пусть семейная размолвка длится уже несколько месяцев, в Лондоне, где нас с Майкрофтом регулярно навещали Шерлок и Эвр, я практически ее не ощущала, но в Масгрейве на нее невозможно было не обращать внимания. Мне так не хватало общества деверя и золовки — его трогательной предупредительности и ее ироничных комментариев. В первый день за ужином я не единожды подумывала о том, чтобы завести о них разговор, но так и не решилась. Майкрофт счел бы момент неподходящим, и я думаю, что он был бы прав. Миссис Холмс ни разу не упомянула имени дочери и не стала поддерживать беседу, когда мистер Холмс заговорил о недавнем расследовании их младшего сына. Я вижу, что ей слишком больно об этом думать, и не могу ей не сочувствовать, однако меня не покидает убеждение, что она терзает себя напрасно. В наше время слишком многие семьи страдают из-за разлада, который можно бы было преодолеть, если бы предрассудки и неправильно понятое чувство заботы о близких не затуманивали бы нам взор. Мне думается, что в глубине души миссис Холмс и сама это понимает, однако я не вижу причины полагать, что это она сделает первый шаг к примирению.

Следующий после приезда день начался для меня как обычно. Майкрофт планировал вернуться в Лондон вечерним поездом, и после завтрака мы отправились на прогулку. Меня всегда завораживали окрестности Масгрейва — первозданная красота леса, переливчатое журчание ручья, певучее пение птиц. Гуляя в тот день с Майкрофтом, я особенно остро ощутила течение окружавшей меня жизни, словно сквозь меня пропустили электрический разряд. То был предвестник будущих событий, теперь я в этом не сомневаюсь, но тогда я увидела в этом лишь знак того, что мы правильно сделали, приехав в Масгрейв. Родной дом будто вместе со мной готовился к грядущему, и я была благодарна ему за поддержку.

Нашу прогулку пришлось слегка сократить из-за начавшегося дождя. Возможно, ему бы не удалось заставить меня столь стремительно возвратиться домой (у нас ведь был зонтик, да и дождь не отличался особым размахом), но Майкрофт настоял на том, чтобы мы сразу же повернули назад. Мне кажется, здесь тоже сыграло роль предчувствие — он не хуже меня ощущал, что счет времени пошел на часы.

По возвращении я отправилась в спальню, переодеться к обеду, и там все и случилось. Я почувствовала, что у меня отошли воды, и сразу же вызвала горничную, которая привела Мэри. Одного лишь взгляда на подругу было достаточно, чтобы убедиться в том, как я была права, попросив ее быть моей акушеркой. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Со всем профессионализмом Мэри принялась отдавать слугам четкие бесстрастные распоряжения, и как только, совсем на короткий промежуток времени, мы остались одни, ободряюще мне улыбнулась. Ее поддержка вселила в меня уверенность, и, хотя я знала, что боли не избежать, мной овладела спокойная решимость, благодаря которой я сумела с честью встретить это испытание.

Роды были изнуряющими, хоть и не столь продолжительными, как я предполагала. Никогда в своей жизни я не чувствовала себя настолько измотанной. Однако стоило мне услышать плач маленького Уильяма, нашего с Майкрофтом сыночка, как у меня словно открылось второе дыхание. Но мой бедный супруг!.. Ему наверняка было невыносимо томиться в ожидании за дверью. Как только Уильям плачем оповестил нас о своем появлении, Майкрофт ворвался в спальню. Никогда я не видела его охваченным таким многообразным спектром эмоций. Он был одновременно взволнован, потрясен, ошеломлен, раздавлен — и в то же время бесконечно счастлив. У него родился сын, наследник Холмсов и Масгрейвов!.. Мэри, сияя от радости, подала нам новорожденного Уильяма, и я почувствовала, как слезы застилают мне глаза. Никогда прежде я не была столь счастлива.

Одно только омрачило нам этот день — рядом не было Шерлока и Эвр. Майкрофт послал им телеграммы, но они не успели прибыть до рождения Уильяма. Как и предполагал мой муж, они остановились в гостинице в деревне, и это ранило меня, хоть мне и стыдно в этом признаваться. Возможно, с моей стороны было слишком самонадеянно предполагать, что рождение нашего сына примирит разделенную семью, но я всегда старалась верить в лучшее. Эвр и Шерлок прибыли сегодня утром. Кажется, им хватило всего одного взгляда, чтобы всей душой полюбить нашего малыша — и разве можно в этом сомневаться?.. Однако каким бы радостным ни было приведшее их в Масгрейв событие, для примирения с родителями его оказалось недостаточно. Миссис Холмс сделала вид, что не заметила их появления в доме, и Эвр нисколько не возражала, в то время как наши мужчины предпочли ничего не предпринимать. Как сказала впоследствии Мэри, чтобы управлять миром, нужно быть мужчиной, но чтобы управлять мужчиной, нужно быть женщиной.

И все же, вновь рискуя предстать в собственных глазах эгоисткой, я напишу, что этот семейный разлад не может заставить меня пасть духом. Сейчас, пока я пишу, наш с Майкрофтом сынок спит в своей колыбели, и это самое удивительное чудо, которое мне доводилось переживать. Теперь, что бы ни происходило вокруг, я никогда не потеряю тот свет, что принесло с собой его появление, и я клянусь сделать все возможное, чтобы он вырос здоровым и счастливым.

* * *

Дневник Джона Ватсона

25 мая 1897 г.

Еще никогда в своей жизни я не испытывал такого смятения, берясь за перо. Моя рука дрожит, и неверное течение моря грозится в любой момент стать причиной клякс и помарок в моем дневнике, но я не могу отложить это до утра. Если я сейчас же не изложу на бумаге все случившееся, то неизбежно сойду с ума. Впервые за многие годы странствий я оказался лицом к лицу с необъяснимым, и лишь надежда на то, что время и тщательный анализ произошедшего сумеют дать мне рациональный ответ, помогает мне сохранить рассудок.

Ничто не предвещало беды. Вчерашнее утро я провел так, как и планировал — собирал свои вещи, предвкушая долгожданное возвращение в Англию, и приводил в порядок свои бумаги. В обычное время я отправился на обед в офицерскую столовую, где также ничто не нарушало знакомой рутины. Единственным, что свидетельствовало о скорых переменах, было оживление, с которым велись беседы. Соскучившиеся по родным берегам офицеры не меньше моего ждали возвращения домой и с заметным энтузиазмом обсуждали предстоящее путешествие.

После обеда я вернулся в свою комнату и еще раз проверил состояние моего багажа, после чего его отправили на «Деметру». До отплытия оставалось около двух часов, и я решил потратить их на небольшую прогулку по побережью. За годы странствий я привык к перемене климата и почти перестал обращать внимание на повышенную влажность и резкий запах, кажущийся столь необычным тем европейцам, что впервые приезжают в чужеземные края. Вокруг меня кипела жизнь: моряки сновали по палубам, общаясь с помощью отрывистых окриков, туземцы, словно трудолюбивые муравьи, вели свою нехитрую торговлю, босые ребятишки бегали туда-сюда, кто с поручением, а кто просто играя. На несколько секунд я почти пожалел о том, что покину этот диковинный мир с его неразгаданными тайнами, неподвластными европейцу. Кто знает, сколько секретов я мог бы узнать, если бы выбрал жизнь в каком-нибудь отдаленном уголке Британской империи…

Когда до отправления «Деметры» оставалось чуть больше часа, я вернулся на пристань. Солдаты моего батальона уже поднимались на борт, однако мое внимание привлекла группа офицеров, что тихо о чем-то переговаривались. Встревоженные лица некоторых из них заронили в моем сердце сомнение — неужели наше отправление будет омрачено трудностями?.. Я направился к ним и обратился к майору Шолто, весьма достойному человеку, с которым за эти шесть месяцев успел сблизиться.

— Плохие новости, Ватсон, — вполголоса сообщил мне майор. По его мрачному виду я понял, что случилось что-то серьезное. — Двое моих людей пропали.

— Что значит, пропали? — нахмурился я. Разумеется, служба в колониях была сопряжена с определенными трудностями, и мне было прекрасно известно, что некоторые туземцы были враждебно настроены по отношению к британской короне, однако солдаты Ее Величества не могли просто так «пропасть».

— Вчера вечером они не вернулись в казармы, — сказал майор. — Поначалу мы предполагали, что речь идет о нарушении дисциплины, и намеревались строго их покарать по возвращении, однако их и след простыл.

— Возможно, они дезертировали?.. — с сомнением предположил я.

Майор Шолто покачал головой.

— Я так не думаю. Около получаса назад в казарму вернулась одна из их лошадей — в таком состоянии, будто за ней гнался сам дьявол. Я было решил, что нам придется пристрелить бедное животное и избавить ее от ужаса и паники.

— Ну, существует масса причин, по которым лошадь могла испугаться, — я пожал плечами. — Возможно, ваши солдаты повздорили с местными и ввязались в драку. Если все плохо кончилось, это вполне объясняет испуг животного.

Майор Шолто поджал губы. Он не стал мне возражать, но по его лицу я видел, что моя гипотеза совсем его не убедила.

— Так или иначе, я не могу разрешить «Деметре» отчалить, не узнав, что случилось с моими людьми, — сказал он. — Боюсь, наше путешествие придется отложить.

Мое сердце болезненно сжалось. Перспектива отсрочки почему-то вызвала во мне не столько разочарование, сколько тревогу. Перед глазами встало лицо Мэри, и на секунду меня охватил испуг, совсем как ту несчастную лошадь. А что, если я больше никогда ее не увижу?.. Нет, какие глупости — я не мог позволить себе забивать голову подобными нелепицами. Чтобы окончательно прояснить ум, я уже собирался спросить майора Шолто, как я могу помочь ему в поисках, как к нему обратился сержант.

— Сэр, разрешите доложить. Один местный мальчик утверждает, что ему известно местонахождение Смолла и Джонсона.

Брови майора Шолто взлетели вверх.

— Вы его допросили?

— Не совсем, — замялся сержант. — Сэр, дело в том, что он пришел с какой-то женщиной. Судя по всему, это его бабушка. Видимо, она была против того, чтобы он к нам обратился, и она не дает ему рассказать о случившемся. Вы же знаете этих местных старух — у них на уме одни предрассудки и суеверия.

— Сержант, сейчас не время обсуждать достоинства и недостатки местных жителей, — поморщился майор Шолто. — Если эти люди знают, что случилось с Джонсоном и Смоллом, мы обязаны их допросить, — он посмотрел на меня. — Насколько мне известно, доктор, вы хорошо понимаете местное наречие?

— Более-менее, — кивнул я.

— Отлично. Вы идете с нами.

Мальчик и старуха ожидали нас в одной из казарм. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить, что они принадлежали к низшей касте. Мальчик, босоногий и чумазый, смотрел на нас исподлобья. Доверия он к нам явно не испытывал, и по его глазам я понял, что он пришел сюда не ради наших пропавших товарищей, а потому, что в этом деле у него была какая-то личная заинтересованность. Сгорбленная старуха, одетая в лохмотья, показалась мне ведьмой из старых легенд. От ее вида у меня мороз пробежал по коже. Я знал, что она принадлежала к этому миру, однако не удивился бы, если бы кто-нибудь из моих соотечественников изобразил ее в облике ирландской баньши или скандинавской колдуньи.

— Добрый день, — поприветствовал я мальчика и старуху на их языке. — Меня зовут доктор Ватсон, я врач батальона, двое солдат которого вчера пропали. Мне сказали, вы знаете, где они?

Мальчик хмуро посмотрел на старуху. Она ответила ему недобрым взглядом.

— Я знаю, — все так же глядя на старуху, сказал он. — Они в колодце. Упали в колодец.

Я перевел его слова майору Шолто и сержанту.

— Упали в колодец? — повторил майор. — Но они живы?

Я задал вопрос мальчику. Тот как-то странно на меня посмотрел, и ко мне вернулось то чувство тревоги, которое я ощутил, когда узнал, что наше путешествие придется отложить.

— Они упали в колодец, — повторил мальчик и снова воззрился на старуху. — В нехороший колодец.

Старуха заскрежетала зубами, и я увидел, как ее костлявые пальцы сжались в кулаки.

— Белым там делать нечего, — прошипела она. Из-за того, что она шепелявила, я с трудом разобрал слова, но для того, чтобы почувствовать ее ярость, знание языка не требовалось. — Пусть англичане убираются! — выплюнула она в лицо мальчика и прожгла нас свирепым взглядом.

— Мы никуда не уедем без наших товарищей, — твердо сказал я и обратился к мальчику: — Ты можешь отвести нас к этому колодцу?

Он ответил не сразу. Несколько секунд он угрюмо буравил взглядом пол, в то время как старуха аж затряслась от злости.

— Зачем ты пошел к белым, дурак! — она тряхнула мальчика за плечо. — Им нельзя туда идти! Они не встретят там ничего, кроме смерти!

— Отцепись, старая карга! — вскипел мальчик. Он грубо сбросил с плеча ее ладонь. — Моя сестренка упала в тот колодец! Ее забрало оно, и я должен ее спасти!

— Ты не найдешь там ничего, кроме праха и пепла! — завизжала старуха. Она бросилась на мальчика, намереваясь расцарапать ему лицо. Все то время, пока мы с сержантом пытались оттащить ее от ребенка, она продолжала выкрикивать проклятья, но я не мог их разобрать. В конце концов, мы не без труда выволокли ее наружу и отпустили.

— Смерть! — вскричала старуха, потрясая своими худыми руками. Поскольку мальчик оказался вне зоны ее досягаемости, она вцепилась в собственные жидкие волосы, намереваясь, по-видимому, вырвать их с корнем. — Смерть, смерть, смерть! Вот что вы найдете на дне колодца — одну смерть!..

Мы с майором Шолто переглянулись. Я достаточно знал этого человека, чтобы сказать наверняка: разыгравшаяся перед нами сцена глубоко его потрясла. За время службы в Индии мы оба привыкли к диковинным обычаям местных жителей, но, кажется, впервые столкнулись с первобытным отчаянием, подпитываемым настолько же древними суевериями.

— Скажите мальчику, пусть отведет нас к колодцу, — майор Шолто отдал лаконичный приказ, и я кивнул, стараясь не замечать, что от этих слов у меня внутри все похолодело.

Наш отряд состоял из пяти человек. Кроме майора Шолто, сержанта и меня, с нами отправились еще двое солдат. Мы ехали верхом, и мальчик, наш провожатый, сидел впереди меня. Он указывал направление жестами или короткими фразами, и я явственно ощущал его напряжение. Снова и снова у меня в голове звучали его слова: «Моя сестренка упала в тот колодец! Ее забрало оно, и я должен ее спасти!» Что это было за оно, о котором он говорил? Монстр, порожденный примитивными верованиями непросвещенного народа? Невиданный науке зверь, скрывающийся в ночи? Или?..

Наконец, мы прибыли на место. Колодец находился на отшибе, за пределами деревни. Когда-то рядом с ним стояли дома, но жители давно их покинули, и они обветшали, развалились и со временем превратились в труху. Тошнотворное запустение овладело этим местом. Я мог бы сравнить его с пустыней, но это было бы не совсем правильно. Пустыня была задумана таковой, и в этом заключалось ее своеобразное совершенство, а вот это место, предназначенное для жизни и цветения, было мертвым, словно кто-то убил его и оставил труп гнить на проезжей дороге. И какая нелегкая понесла Смолла и Джонсона в эти гиблые края?..

Мы спешились на расстоянии нескольких ярдов от колодца. Никто не хотел к нему подходить. Я чувствовал это по тому, сколь напряженно держались мои спутники. Наш провожатый сделал первый шаг.

— Вот, — он протянул руку и ткнул указательным пальцем вперед, словно мы и без того не знали, что достигли цели. — Вот этот колодец. Там ваши солдаты. И моя сестренка тоже там.

Мне внезапно стало нехорошо. Смутное подозрение закралось в мое сердце, и я тихо спросил:

— Они привели ее сюда? Эти солдаты?

Не глядя на меня, мальчик покачал головой.

— Нет. Моя сестренка уже давно там. Целый год.

У меня внутри все похолодело. Я бросил растерянный взгляд на майора Шолто. Тот сохранял твердость, чего бы это ему ни стоило.

— Готовьте веревку, — приказал он солдатам. — Я спущусь.

— И я тоже, — услышал я собственный голос. — На тот случай, если им понадобится неотложная медицинская помощь.

Майор смерил меня взглядом и кивнул. Это было целесообразно, и он не стал возражать.

Как оказалось, мы были не единственными, кто собирался спуститься в колодец. Как только один из солдат закрепил веревку, наш провожатый решительно взял ее свободный конец и принялся обматывать его вокруг талии. Майор Шолто открыл рот, чтобы возразить, но я жестом его остановил.

— Спорить бесполезно, — сказал я. — Он пришел за своей сестрой, и он не уйдет без нее.

Майор Шолто пристально посмотрел на мальчика.

— Если она пропала год назад, почему он идет только сейчас?

Я перевел вопрос. Мальчик закончил завязывать веревку и посмотрел на колодец с сумрачной решимостью. После этого он заговорил.

— Он уже несколько раз пытался это сделать, но терпел неудачу, — сглотнув, перевел я. — Сначала его не пускали родители. А потом ему не давало подступить к колодцу это… это существо, о котором он говорит.

— Почему же оно должно пустить нас сейчас? — спросил майор Шолто.

Мальчик не ответил, но этого и не потребовалось.

— Потому что сейчас у него появилась добыча покрупнее, — сказал я. В животе у меня все скрутило от тревоги. Несколько секунд я был уверен в том, что не смогу сделать больше ни шагу, что не спущусь в этот колодец, даже если в награду мне пообещают все богатства мира. Но потом я взял себя в руки и прогнал наваждение. Не я ли говорил о том, сколь пагубными могут быть предрассудки и суеверия? И не я ли гордился своей принадлежностью к самой просвещенной и прогрессивной нации на свете? Так почему же я должен верить в то, что детские страхи невежественного ребенка имеют под собой какие-либо основания? Скорее всего, его сестра просто упала в колодец и сломала шею, а их родители, движимые своими представлениями о карме и очищении, решили оставить ее тело непогребенным, чтобы не оскверниться. И наверняка Смолл и Джонсон, охочие до подобных россказней, поддались искушению все увидеть своими глазами и, как следует угостившись вином, отправились на поиски приключений к старому колодцу. Уверен: по возвращении на «Деметру» их ждет та еще взбучка от майора Шолто!

— Все это лишь суеверия и глупости! — тряхнув головой, сказал я. — Давайте поскорее с этим покончим. Мы и так уже достаточно задержались.

Ответом майора Шолто был короткий кивок. Мальчик, видимо, воспринял его на свой счет. Запрыгнув на край колодца, он уперся ногами в его склизкую каменную стену и начал спуск.

Судя по его продолжительности, колодец был не слишком глубокий, не больше шести ярдов. Мы услышали мягкий всплеск воды, после чего мальчик развязал веревку и… скрылся.

— Колодец ведет в пещеру, — констатировал майор Шолто. Сержант быстро вытащил веревку, и он повязал ее вокруг талии.

После того как спустился майор, настала моя очередь. В то время мной все еще владел тот рассудочный запал, вспыхнувший, когда я ощутил приступ паники, и я без колебаний повязал веревку. Сам спуск я почти не помню. Я даже не успел понять, как свет вокруг меня постепенно сменился тьмой, к которой не сразу привыкли мои глаза. Первым, на что я обратил внимание, был потяжелевший воздух. Если на поверхности он был перенасыщен влагой, то здесь, под землей, его будто можно было резать ножом. Я подумал, что в таких условиях ни наши солдаты, ни, тем более, маленькая девочка не смогли бы долго продержаться.

Мы с майором захватили с собой лампы, и вскоре темный низкий туннель, в котором мы очутились, осветило их тусклое сияние. Вода доходила нам до щиколоток, а высота туннеля не превышала двух с половиной ярдов. Мальчик, наш провожатый, не спешил идти вперед и настороженно прислушивался.

— Спит, — прошептал он, вглядываясь в простиравшуюся впереди нас тьму. — Оно спит.

— Вот и прекрасно, — сказал майор Шолто. Держа перед собой лампу, он осторожно пошел по туннелю, и мы с мальчиком направились за ним.

Мы прошли не больше двадцати ярдов и очутились в полукруглом помещении, разъедаемом запахом сырости и гнили. Было так тихо, что я различил звук воды, стекающей по заплесневевшим стенам. Майор Шолто приподнял лампу, и в ее свете перед нами предстала поистине ужасающая картина.

Джонсон (будучи батальонным врачом, я знал в лицо каждого солдата) был мертв. Он полулежал у противоположной стены, будто нищий, что просит подаяния: его левая рука, неестественно искривленная, была протянута вперед, а на лице застыло выражение мольбы и глубокого страдания. Смолл, этот балагур и весельчак, чьи шутки были способны развеселить даже серьезного майора Шолто, забился в противоположный угол пещеры и всхлипывал от ужаса. По его пепельно-серому лицу стекал пот, и он весь трясся от страха, не в силах унять дрожь. Он не отрывал испуганного взгляда от какой-то субстанции, что лежала в нескольких ярдах от него и напоминала скомканную цементную массу, смешанную с кровью и облепленную ошметками грязной ткани. Только когда наш провожатый исторг вопль ужаса и бросился к этому месиву, я понял, что это были останки его сестры.

Меня замутило. Годы врачебной практики и странствий по миру оказались бессильны перед лицом этого кошмара. Я знал, что моим долгом было оказать помощь Смоллу, но я был не в силах этого сделать. Майор Шолто, потрясенный увиденным, что-то говорил, пытался расспросить несчастного солдата, но я не слышал его слов. Будто погрузившись в транс, я не мог оторвать взгляда от мальчика и того, что когда-то было его сестрой. Скорбные стенания на чужом языке глухо перекатывались по пещере и били меня по черепной коробке. Все, чему я учился, все, чем я был, оказалось забыто. Мною овладело наваждение, нет, одержимость — я должен был понять, какая адская сила могла сотворить такое, я обязан был взглянуть ей в лицо, даже если бы это стоило мне жизни, как жене Лота, что все-таки не удержалась и оглянулась назад. Я протянул вперед трясущиеся руки, но мальчик с ревом дернулся, отползая в сторону, и мои взмокшие ладони коснулись земли, на которой только что лежало тело его сестры.

Я будто дотронулся до раскаленного песка. Моя кожа вспыхнула, словно мои руки поместили в огонь. От боли я заорал, и, судя по движению рядом, мой крик вызвал паническую атаку у несчастного Смолла. Мальчик завопил что-то на своем языке, но я его не понял. Всепоглощающая боль была такой сильной, что я потерял сознание.

Очнулся я уже на «Деметре». Сначала я не мог взять в толк, что со мной произошло, и где я нахожусь. Осознание пришло постепенно, наполнив мое сердце ужасом. Шатаясь, я попытался выбраться из полутемной каюты, и этим разбудил сержанта, приставленного дежурить у моей постели. Не без труда ему удалось уложить меня обратно на койку, после чего он побежал за майором Шолто. Вид товарища помог мне вспомнить все, и я со страхом уставился на свои ладони. К моему глубочайшему изумлению, они были чисты. Ни следа ожога, ни единого пятнышка, ни одной царапины. Я беспомощно посмотрел на майора Шолто. Его взгляд был полон глубокой озабоченности.

— Вам нужно отдохнуть, Ватсон, — сказал он. — Вы пережили шок.

— Но я… А как же Смолл? — вдруг вспомнил я. — Он жив?

— Жив, — нахмурившись, подтвердил майор. — Но он все еще невменяем. Мы держим его взаперти под постоянным наблюдением.

— Он рассказал хоть что-то?

— Нет, к сожалению, — майор Шолто покачал головой.

— Я должен его осмотреть, — я попытался встать, — поговорить с ним…

— Нет, — решительным жестом майор побудил меня сесть. — Пока вы слишком слабы, доктор. Отдыхайте и набирайтесь сил. Вы обязательно поговорите со Смоллом, но только после того, как хорошенько отдохнете.

Возражать было бесполезно — я понимал справедливость его слов. Майор и сержант оставили меня, и я незамедлительно взялся за перо. Но теперь, изложив на бумаге эти неописуемые события, я еще больше уверился в том, что случившееся в том злополучном колодце повредило мой рассудок. Что бы ни говорили об этом люди науки, мои коллеги, я был совершенно уверен: в том месте обитало чистое зло, и в своем безумии я дерзнул к нему прикоснуться.