Механика Божьего дара (джен)

В клубе «Космос» пахло дешевым табаком, пережженным сахаром (кто-то делал «петушки» прямо у входа) и агрессией. Это был густой, животный запах, смешанный с ароматом дезодоранта «Cobra» и сырой штукатурки.

Кирилл стоял у дальней стены, там, где тень от колонны падала гуще всего. На нем была кожаная куртка — слишком широкая в плечах, купленная на вырост на вещевом рынке, — и кепка, надвинутая на глаза. В полумраке он казался монолитом, частью несущей конструкции здания.

Местные знали: Кирпича лучше не трогать. Он не искал драк, он был в них стихией — молчаливой и неизбежной.

Но никто из присутствующих, дрыгающихся под ритмичный бой «Технологии», не знал, что происходило в голове у этого угрюмого парня.

А в голове у Кирилла звучал не синтезаторный бит. Там, в абсолютной тишине внутреннего пространства, он декламировал Гумилева.

«Еще не раз вы вспомните меня и весь мой мир, волнующий и странный…»

Правая рука Кирилла машинально нырнула в карман. Там лежали семечки. Он отправил одну в рот, щелкнул зубами — точно, аккуратно, расщепив скорлупу по шву, — и, вместо того чтобы сплюнуть шелуху на пол, как делали все вокруг, незаметно, скрытым движением фокусника, положил её в левый карман.

Эту привычку вбила в него бабушка, Софья Андреевна, преподаватель французского, которая даже в блокадном Ленинграде стелила на ящик из-под снарядов кружевную салфетку.

«Кирюша, — говорила она, поправляя ему воротничок, — грязь вокруг не повод разводить грязь внутри».

Кирилл окинул взглядом танцпол. Он видел не пьяных подростков. Его взгляд, натренированный чтением чертежей отца-конструктора и изучением анатомических атласов (найденных на помойке и любовно подклеенных), раскладывал толпу на векторы и массы.

Вон тот, высокий, сейчас упадет — центр тяжести смещен, вестибулярный аппарат отказал.

А вон та пара в углу — там не любовь, там гормональный всплеск, помноженный на страх одиночества.

И тут появился Васька.

Василий «Кривой» был местной достопримечательностью. Добрый, но несчастный дурак, которому три года назад в драке с заезжими гастролерами выбили челюсть. Кость срослась неправильно, образовав ложный сустав. Лицо Васьки было перекошено вечной, страдальческой ухмылкой, а речь напоминала бульканье.

Васька был пьян той тоскливой русской пьяностью, когда хочется обнять весь мир и одновременно набить ему морду. Он летел сквозь толпу, как неуправляемый болид, размахивая руками.

— Э-э-э, пацаны! Житуха — во!

Его занесло. Прямо на Кирилла.

Стакан с липким вишневым ликером выплеснулся на кожаную куртку. На ту самую куртку, на которую Кирилл копил три месяца, разгружая вагоны с углем, чтобы выглядеть «как человек», чтобы его не сожрали.

Музыка словно стихла. Вокруг образовался вакуум. Толпа замерла, ожидая крови. По понятиям 90-х, Кирпич должен был убить. Ну, или покалечить.

Кирилл медленно стряхнул капли с лацкана. Внутри него вскипела не злоба, а холодная горечь.

«Господи, — подумал он, глядя в оловянные глаза Васьки. — За что же нам всё это? Почему мы живем как звери, хотя созданы по образу Твоему?»

— Ты чё, бычара, широкий самый?! — заорал Васька, понимая, что терять нечего, и решив атаковать первым. Он замахнулся.

Кирилл не шелохнулся. Он просто чуть сместил корпус. Кулак Васьки прошел мимо, рассекая воздух.

Кирилл видел лицо противника в замедленной съемке. Он видел старую травму. Анкилоз височно-нижнечелюстного сустава. Костный нарост, блокирующий движение. Мышцы спазмированы, стянуты в тугой узел.

«Если ударить в висок — убью, — мгновенно просчитал Кирилл. Формулы из учебника физики за 9-й класс вспыхнули в сознании. — Если в корпус — сломаю ребра, проткну легкое. Он дистрофик».

У него была доля секунды.

Взгляд Кирилла упал на выступающую челюсть.

«Вектор силы — снизу вверх и немного вправо. Импульс должен быть коротким, но жестким. Как удар молотка по заклинившему поршню. Разрушить кальцинированную мозоль. Вернуть суставную головку в ямку».

Это было безумие. Инженерное безумие. Риск — 99%. Но это был единственный шанс не покалечить, а… попытаться исправить.

— Прости, брат, — одними губами шепнул Кирилл.

Удар.

Короткий апперкот.

Звук был страшным. Сухой, костяной треск, от которого у зрителей свело зубы. Васька подлетел, как тряпичная кукла, и рухнул на грязный кафель.

— Убил! — взвизгнула какая-то девчонка.

Кирилл стоял над ним, опустив руки. Костяшки горели. Он ждал.

Васька лежал тихо. Потом захрипел, перевернулся на спину и… закрыл рот.

Впервые за три года его рот закрылся полностью. Зубы сомкнулись с правильным, анатомическим щелчком.

Толпа расступилась. В дверях уже маячили серые бушлаты милиции.

Кирилл поправил кепку. Он снова надел маску.

— Нечего на куртку лить, — бросил он хриплым, специально огрубленным голосом. А про себя добавил: «Non vi, sed arte. Не силой, но искусством».

* * *

В отделении милиции пахло тем же, чем и в клубе, только вместо сахара здесь пахло мочой и страхом.

Кирилла и Ваську (который уже пришел в себя, но боялся открыть рот) привезли в «обезьянник».

Вскоре в дежурку вошел человек.

Аркадий Львович, главврач районной больницы, выглядел как осколок другой цивилизации. Потертое драповое пальто, шляпа, из-под которой выбивались седые волосы, и глаза — умные, уставшие, видевшие слишком много боли. Он пришел освидетельствовать «побои».

— Ну-с, потерпевший, — Львович подошел к Ваське, сидевшему на лавке. — На что жалуемся?

Васька промычал что-то и осторожно, с ужасом, приоткрыл рот.

Львович замер. Он достал из кармана маленький фонарик, посветил. Пощупал пальцами, пахнущими табаком «Ява», скулы.

— Невероятно, — пробормотал врач. — Полная репозиция. Застарелый вывих вправлен. Костная мозоль разрушена, но суставная капсула цела. Кто это сделал? Какой травматолог здесь был?

Милиционер за стойкой хохотнул:

— Какой травматолог, Аркадий Львович? Вон, Кирпич его отрихтовал. С одного удара.

Врач медленно повернулся к клетке, где сидел Кирилл.

Кирилл сидел, ссутулившись, на корточках — классическая поза гопника. Но Львович, старый диагност, заметил деталь: парень не опирался на пятки всей тяжестью, он балансировал, сохраняя спину прямой, как гимнаст. И пальцы его рук… они не висели плетьми, они были сложены в замок, но не сжаты — они отдыхали.

— Молодой человек, — Львович подошел к решетке. — Вы позволите взглянуть на вашу руку?

— А чё на нее смотреть? — буркнул Кирилл, но руку протянул.

Костяшки были сбиты, но кисть была широкой, с длинными, мощными пальцами. Пальцами пианиста, который вынужден работать молотобойцем.

— Вы знали, куда били? — тихо спросил врач, глядя Кириллу прямо в глаза.

— Случайно вышло. Рефлекс, — огрызнулся Кирилл, отводя взгляд. Он боялся этих умных глаз. Боялся, что они увидят его насквозь.

— Рефлекс, говорите… — Львович покачал головой. — Вектор приложения силы был идеален. Знаете, юноша, мой отец учился у самого Пирогова. Он говорил, что талант хирурга — это умение чувствовать ткань до того, как ты её коснулся. Вы читали Пирогова?

Кирилл дернулся. На долю секунды маска сползла.

— «Вопросы жизни», — вырвалось у него. Он тут же прикусил язык. — В смысле… слышал где-то.

Львович улыбнулся. Это была улыбка заговорщика. Он понял. Он увидел перед собой не бандита, а затравленного волчонка благородной крови, который вынужден грызться за кусок мяса.

Врач повернулся к дежурному.

— Лейтенант, отпускай. Нет состава преступления.

— Как нет? — удивился мент. — Мордобой же.

— Нет мордобоя. Есть оказание экстренной медицинской помощи в полевых условиях. Потерпевший претензий не имеет?

Васька, ощупывая свое новое, ровное лицо, замотал головой:

— Не-а! Доктор, у меня зубы смыкаются! Я жевать могу!

Львович открыл решетку.

— Пойдемте, Кирилл. На улице холодно, а вы в одной куртке. И у меня к вам деловое предложение.

— Какое еще предложение? — насупился Кирилл, выходя из камеры.

— У нас санитара нет. Ставка нищенская, зато есть доступ к медицинской библиотеке. И спирт. Спирт вас не интересует, я вижу по глазам. А вот библиотека…

Кирилл остановился на крыльце отделения. Шел мокрый снег. Где-то вдалеке стреляли.

Он посмотрел на свои руки. Руки, которые только что, вопреки всему, сотворили благо.

— Там есть Синельников? — тихо спросил он, не глядя на врача. — Атлас анатомии. У меня только первый том, а второго нигде нет.

Аркадий Львович достал пачку «Примы», протянул Кириллу, но тот отрицательно качнул головой.

— У меня есть всё, Кирилл. И Синельников, и Привес, и даже дореволюционные издания. Пойдемте. России нужны руки. А умные руки ей нужны вдвойне.

Они пошли сквозь метель — старый врач в нелепой шляпе и огромный парень в бандитской кожанке, внутри которого билось сердце инженера и звучали стихи Серебряного века.

Так начался путь.