Пуховое чудо Фимы (джен)

Последнее, что помнила Ефимия Петровна — рёв мотора, визг тормозов, ослепительный свет фар, обрушивающийся на неё как стена. Не боль даже. Просто чудовищный, всесокрушающий удар. Мир взорвался в осколках металла, стекла и внезапной, абсолютной темноты. Конец долгой дороги. Восьмидесяти лет. Всё.

А потом... Словно гул или звон. Высокий, пронзительный, вибрирующий где-то глубоко в костях, в самой сердцевине черепа. Он не прекращался. Он был всем. И боль. Не та, резкая и мгновенная от удара, а другая. Тупая, разлитая, всепроникающая. Как будто всё тело вывернули наизнанку, помяли, а потом кое-как впихнули обратно в тесный, незнакомый футляр. Болело всё. Каждая мышца, каждый сустав ныли, как после долгой лихорадки. Голова раскалывалась, пульсируя в такт этому невыносимому звону. Совсем не так, как болели суставы в её настоящем старом теле — знакомой, почти привычной тяжестью прожитых лет. Эта боль была чужой, острой, молодой и оттого вдвойне невыносимой.

Ефимия Петровна попыталась открыть глаза. Ресницы слиплись, веки отяжелели, словно налитые свинцом. Сквозь узкую щель занавесей или ставень сочился тусклый, пыльный свет. Не яркие фары, не городское неоновое сияние, не привычный мягкий свет настольной лампы в её уютной, заставленной книгами и образцами пряжи квартирке. Что-то желтоватое, мерцающее, неровное. Свеча. Настоящая восковая свеча. Пахло немного воском, мёдом, травами, затхлостью. Где я? Больница? Фельдшерский пункт? Реанимация? Но почему так... архаично?

Сквозняк... Холодный воздух обжигал кожу. Почему так холодно? Она попыталась пошевелить рукой — пронзительная боль в плече и странная, непривычная слабость заставили её сдержать стон. Рука... она была тонкой, слишком лёгкой, незнакомой. Не её рука. Руки Ефимии Петровны были руками труженицы: крепкими, с выступающими венами и характерными утолщениями на суставах от десятилетий работы с машинами, образцами пряжи, вязальными спицами. Эти руки помнили станки времён первой пятилетки, когда она, молодая ткачиха, рвалась в передовики. Помнили войну — эвакуацию, холод цехов, работу по двадцать часов, перевязки раненых в госпитале, где она была санитаркой. Помнили послевоенное восстановление, внедрение новых технологий, борьбу за качество пуха в шестидесятые, а потом — развал всего, что строилось с таким трудом, в лихие девяностые... Эти руки принадлежали Истории. А эта... Эта рука под тонкой, грубой тканью одеяла выглядела хрупкой, почти детской. Беспомощной. Бред. Шок. Контузия... Последствия клинической смерти? Галлюцинации? Что?

Она усилием воли заставила глаза открыться шире. Потолок. Низкий, потемневший от времени, когда-то покрашенный, сейчас облупившийся, местами даже тронутый плесенью и покрытый паутиной. Не натяжной, не побелка советской больницы. Старое, пусть и обработанное, но изрядно потраченное временем дерево. Такое она видела только в музеях деревянного зодчества или в уцелевших избах далёкого детства, да ещё может в старинных усадьбах, ещё до революции. Воздух был спёртым, пахнущим пылью, затхлостью, болезнью, какими-то травами и… вроде как ладаном? Или чем похожим… Слабый, но устойчивый фон. Запах деревни. Запах прошлого. Но слишком... реальный. Что происходит?

Ефимия Петровна медленно, преодолевая боль и чудовищную слабость, повернула голову. Комната. Маленькая, почти келья. Деревянные стены, грубо оштукатуренные или покрашенные. Бедная обстановка — едва помещается кровать, какой-то не то шкаф, не то что ещё, стул, на котором какое-то тряпьё и… всё? Всё. Окно — крошечное, затянутое чем-то мутным вместо стекла. Ещё у кровати табурет с глиняным кувшином и деревянной чашей. И она... на узкой кровати, матрас набитый, судя по всему, соломой, шуршащей под каждым движением. Одеяло — тяжёлое, из грубой домотканой шерсти, колючее. Качество ужасное, волокно ломкое, явно плохо обработанное. Профессиональная оценка мелькнула автоматически, сквозь туман боли и ужаса.

Это не больница. Не съёмки... Это... Паника, холодная и липкая, сдавила горло. Она, Ефимия Петровна, ветеран труда, кавалер орденов, уважаемый в отрасли специалист, чьими учебниками до сих пор пользовались студенты... Она лежит в какой-то халупе, провонявшей ладаном и болезнью?!

Она попыталась поднять руку, чтобы дотронуться до виска, проверить температуру. Движение далось с невероятным трудом, мышцы дрожали, как у паралитика. Пальцы наткнулись на волосы. Длинные, спутанные, жёсткие как сено. Не её... У Ефимии Петровны были короткие, седые, аккуратно уложенные волосы. Она сжала прядь, пытаясь разглядеть сквозь слипающиеся веки. Цвет... казалось, светлый, грязно-русый, тусклый. Не её седые, не её каштановые молодые. Она потянула руку ниже, к лицу. Кожа под пальцами была гладкой, упругой, без знакомых морщин, без возрастных пятен. Но холодной и липкой от пота. Гладкой!

Шок, всесокрушающий шок, накрыл её с головой. Она провела ладонью по телу под одеялом — тонкие ключицы, маленькая грудь, узкие бёдра... Тело подростка. Девочки! Ну… допустим девушки, судя по некоторым… находкам. Но этому телу, пусть так — едва ли есть двадцать!

Нет. Нет-нет-нет! Мысли метались, натыкаясь на обрывки знаний и воспоминаний. Клиническая смерть? Кома? Но это тело... оно чужое. И это место... Она видела такие интерьеры только на картинах передвижников или в крайне бедных деревнях двадцатых годов. Но даже там уже было больше современности. Здесь же чувствовался дух глубокой, чужой старины. Века так девятнадцатого...

Весь её огромный жизненный опыт — разруха Гражданской, грохот индустриализации, ад войны, тяготы восстановления, крушение надежд в девяностые — всё это вдруг оказалось бесполезным грузом. Она была сброшена в прошлое, как в чужой, враждебный омут. И заточена в это слабое, незнакомое, молодое тело. Абсурд! Кошмар! Отчаяние, глубже любого, испытанного ею даже в самые тёмные времена, сжало сердце острыми когтями. Она хотела закричать, но из горла вырвался лишь слабый, хриплый стон.

Дверь скрипнула. Фима инстинктивно зажмурилась, притворившись спящей. Шаги. Тяжёлые, неуклюжие, гулко отдающиеся по голому полу. Запах усилился — едкий пот, прогорклый жир, немытое тело, тухлая вонь нестираной одежды, удушливый — каких-то духов или притираний. Странный запах — словно из далёкого прошлого. Так, как могли пахнуть относительно состоятельные, но опустившиеся люди.

— Ну что, твоя светлейшесть, очнулась? — Голос был резким, пронзительным, как скрип ножа по стеклу. Женский, но лишённый всякой теплоты. — Лежишь тут, как бревно, а у нас дела горой! Вставай давай, лентяйка! Посуду мыть, еду готовить, прислуживать! Думаешь, мы тебя даром кормить будем, дармоедка? Поднимайся, Фимка! Неча лежать, дрянь малахольная!

Ефимия Петровна приоткрыла глаза, преодолевая волну тошноты от голоса и запаха. В дверном проёме стояла женщина. Лет сорока пяти, но выглядевшая старше.

Жилистая, словно вырубленная топором, с лицом, на котором рано проступили жёсткие морщины вечного недовольства. Губы тонкие, поджатые. Глаза — маленькие, злые, невнятного цвета, сейчас колюче смотревшие на Фиму. Одежда — тёмное платье, старинное, в тусклом свете свечи и какого-то света из окна не было видно его состояние. Но сидело оно словно седло на корове. То ли обедневшая дворянка, или деревенская мещанка, каких много было и в её время, но здесь, в этом контексте, она выглядела как ожившая карикатура из прошлого века.

— Чего уставилась, дурочка? Аль контузило совсем? — Женщина шагнула к кровати. — Слышала, Фимка? Вставай! Ишь, разнежилась! Тётка Агата тебя приютила, а ты неблагодарная, валандаешься! Клара! — она обернулась к двери. — Глянь-ка, наша сиятельница очнулась! Только толку, как от козла молока!

В дверь заглянуло другое лицо. Молодое, лет шестнадцати, но с таким же выражением злобного любопытства и презрения, худое, с острым подбородком. В памяти всплыло — кузина Клара, неприятная особа, завистливая и капризная.

— О-о, жива! — фыркнула девчонка. — Думала, отдала концы. На похороны бы пришлось шить тебе новое платье, а то всё обносилось. Жалко тратиться на такую.

Ефимия Петровна смотрела на них. Восемьдесят лет жизни. Ордена. Уважение коллег. Авторитет. А здесь... "Дурочка". "Дармоедка". "Фимка". Унижение обжигало, как пощёчина. Но больше, чем обида, было чувство чудовищного абсурда, нереальности происходящего. Она, пережившая две революции, войну и развал Союза, лежит в теле какой-то затравленной девчонки и слушает, как её оскорбляют эти... эти картонные злодейки из плохой исторической драмы!

— Я... — попыталась она сказать. Голос сорвался. Он был высоким, тонким, чужим. Голос юной девушки. — Где... я? Что...

— Ага, опамятовала! — с издёвкой протянула тётка Агата. — У себя дома, милая! Под присмотром и заботой твоей любящей тётушки, которая из милости призрела сироту бесприданную! А теперь, раз жива, отрабатывай харчи! Вставай! — Она резко дёрнула одеяло.

Холодный воздух обжёг тело. Ефимия Петровна увидела свои руки — тонкие, бледные, с синяками. Увидела своё тело под грубой ночной рубахой — худое, почти детское, но уже сформировавшееся. Тело девушки лет семнадцати-девятнадцати. Совершенно чужое. Совершенно молодое. Которая в полной зависимости от этой мерзкой бабы и её домашних.

Осознание ударило как молот.

Она умерла. Она — Ефимия Петровна Гольданская. Умерла под колёсами грузовика.

Но она и жива — в теле этой девочки… всплыло имя — Алфимия. Похоже на её собственное. Видимо поэтому — “Фимка”.

Это место — оно как в прошлом её страны. Судя по оборотам речи — примерно век девятнадцатый, и как бы не раньше. Ну вроде бы тогда такое носили — с пышными юбками да корсетами.

Что ж… Она жива и молода. Это плюс. У неё есть колоссальный опыт, всё же восемьдесят лет это не шутки.

Но Алфимия — слаба после явно тяжёлой болезни, к тому же “любящая” тётушка и двоюродная сестрица хотели б чтобы девушка так и не очнулась, судя по отношению. Не любят тут местную “золушку”. Ой не любят…

Голова болела, к горлу подкатывала дурнота, её начало знобить.

Что она может?! В чужом теле, в чужом... мире?! Беспомощная и бесправная…

Отчаяние, чёрное и бездонное, накрыло её с головой. Она отвернулась к стене, сжавшись в комок под насмешливыми взглядами "родни". Звон в ушах слился с их голосами в один сплошной, ненавистный гул.

Это не её жизнь. Это кошмар. Это ад. И единственным выходом из этого ада казалось только одно: снова закрыть глаза и надеяться, что всё это исчезнет. Но она знала — не исчезнет. Её долгая, трудная жизнь окончилась. Началась другая. Чужая. И, казалось, ещё более безнадёжная.

— Хорош разлёживаться. Лентяйка! Посуда не мыта, полы не мыты… а она тут корчит из себя… Приживалка!

— И Оттоновы сапоги не чищены! Ух задаст он тебе, Фимка!

Ефимия (Алфимия — поправила она себя. Теперь это её имя. Надо привыкать) лежала, глядя в стену, в памяти всплыло воспоминание — как толстый, оплывший парень с неприятным обрюзгшим лицом с глумливой ухмылкой тянет к ней свои руки, от него разит перегаром…

— Ладно, Кларочка, пойдём. Их светлость не изволят с нами разговаривать…

Обе женщины залились визгливым смехом. И наконец ушли.

А Фима смогла заснуть.