Из осколков (джен)

Внешне Хогвартс уже восстановился после битвы: каменные стены уже обрели прежний вид — без трещин и пробоин, пыль и грязь не лежали тут и там, как и капли крови, витражи в главном зале сияли яркими красками, окна блестели морозными узорами, а в коридорах звучал даже смех и шутки учеников. И даже Гермиона, почти бежавшая через Большой Зал, уже не видела мысленно те картины, что, казалось, навсегда остались в памяти и сердце. По крайней мере, не сразу. Хотя в сентябре, когда она в числе других учеников вернулась в Хогвартс, решение всё-таки закончить образование казалось преждевременным и неправильным. Она не думала, что сможет привыкнуть. И не привыкла — просто боль немного утихла. Этого было достаточно, чтобы сконцентрироваться на учёбе. Письма друзей поддерживали — Рон и Гарри не вернулись в Хогвартс. Кому-то же надо было доразбираться с уцелевшими Пожирателями. Не всех отловили после Битвы, многие были на свободе и крайне опасны. Гермиона приняла решение своих мальчиков, хотя хотелось крикнуть: «Почему вы? Почему снова? Неужели никого больше нет? Почему мы не можем просто жить?»

Не крикнула — понимала. Гарри — это Гарри. Он чувствует себя вечным должником всему волшебному сообществу, да и желание принести мир в жизни не затихало. Желание обеспечить безопасность, чтобы никто больше не рос без родителей... Или не оставался без сыновей и дочерей, братьев и сестёр. Примерно такие же мотивы были и у Рона — без комплекса героя, что уже хорошо. Гермиона боялась, что боль от потери Фреда толкнёт его на очень безрассудные поступки и семье Уизли придётся хоронить ещё одного сына. Морозило от одной только мысли об этом. Однако Рон, вопреки всему, действовал осторожно — просчитывал свои ходы. И это немного утешало Гермиону. Она надеялась, что, возможно, взрослые запретят вчерашним школьникам, толком не окончившим Хогвартс, вступать в ряды мракоборцев, или их хотя бы не пошлют в гущу сражений. Но нет, приходилось смиряться и с тем, что они — Рон, Гарри и она сама — взрослые. Уже взрослые. И пусть в воздухе всё ещё витала тень пережитого, пусть слишком свежи были воспоминания, слишком ощутима была пустота в сердцах — они продолжали жить. Так, как умели. Сражаясь со злом в том числе. Гермиона не была уверена, что её решение вернуться в Хогвартс не является своеобразным побегом, желанием ещё хоть немного побыть маленькой девочкой, которой не нужно что-то решать, что-то делать — сражаться, терять друзей, терпеть боль. А можно просто учиться, делать домашние задания, отвечать за младшие курсы... Нормальные дела и заботы. Так что да, скорее всего, это был побег.

И плевать, что сейчас она почти сбегает уже из Хогвартса — канун Рождества как-никак. И Гермиона встретит это Рождество со своими родными — с Гарри и Уизли. Почему не с родителями, спросил бы кто-то? Так родители до сих пор в Австралии. Конечно, Гермиона собиралась сразу же отправиться туда, вернуть память и снова обрести их. Но, тщательно поразмыслив, решила подождать: в Англии сейчас было всё ещё неспокойно. Да и не знала, сможет ли удачно снять заклинание. Могло случиться и полное поражение мозга при столь долгом действии. Гермиона поморщилась: она успела стать такой трусихой. И когда же? В мирной, казалось бы, жизни.

В канун Рождества Большой зал украсили с особой тщательностью, словно стремясь напомнить: всё хорошо, как и должно быть. Огромные ели, усыпанные серебряными шарами и мерцающими огоньками, гирлянды из остролиста и омелы, а над факультетскими столами парили между свечами золотые снежинки, превращаясь в маленькие звёздочки, когда опускались на ладони или касались посуды. Всё выглядело так, как прежде, но не было прежним. Может, поэтому Гермиона постаралась буквально пролететь Большой зал, не особо разглядывая убранство.

У входа её ожидал Хагрид, приветливо улыбнувшийся при виде её. Да, времена, когда можно будет передвигаться одним, ещё не скоро настанут.

— Ты как всегда вовремя, — добродушно пробасил он. — Не задержалась.

— Здравствуй, Хагрид, — Гермиона по-настоящему счастливо улыбнулась. — Когда это я опаздывала?

— Ну, иногда можно и опоздать, Гермиона, — Хагрид ловко перехватил её чемодан, здорово оттягивающий руку, надо сказать. — В этой жизни есть место и для подождать. Да и вообще, никогда не поздно.

— Знаю, но мне хотелось побыстрее добраться до Норы, — Гермиона вздохнула, вызывая патронуса и отправляя в Нору — предупредить, ещё одна из мер безопасности в нынешнее время. Ей показалось, что Хагрид намекает на её родителей. Но, пожалуй, полувеликан не стал бы так, намёками. Не в его характере. Высказался бы прямо. Да и высказывался — не нравилось ему, что Гермиона не стремится вернуть своих. «Семья — это ж главное», — не раз звучало от него.

Впрочем, сейчас Гермиона была рада, что ей не приходится выслушивать всё это. Конечно, Хагрид не имел в виду ничего плохого, искренне заботился, но это-то и раздражало. Парадоксально, да? Вернуться в Хогвартс, чтобы ухватить какой-то остаток детства, и беситься от Хагрида, считающего тебя маленькой девочкой. Наверное, это просто усталость. Накопилось.

Сейчас же они весь путь до ворот провели в разговорах о каких-то мирных пустяках и заботах. И это было прекрасно, без всяких преувеличений.

— Ты ведь приедешь к Уизли на Рождество? — спросила Гермиона, когда они уже достигли места, откуда можно трансгрессировать.

— Несомненно, — хмыкнул Хагрид. — Молли хотела, чтоб я прям сегодня, но я как-то не могу так. Хогвартс надо поддержать, да. Привык уже. Но после Рождества загляну. Да и в Лондон мне за кое-чем надоть.

— Надеюсь, не за драконом, — усмехнулась Гермиона, чувствуя почему-то, как предательски пощипывает уголки глаз. С Битвы так — при прощании с кем-либо слёзы наворачивались. Словно была слишком большая вероятность больше не увидеться.

— Нет, — Хагрид, порывшись в карманах, протянул ей платок. — На вот, вытри слёзы. Мы ж увидимся, не след плакать в праздник.

Хорошо, что хоть что-то остаётся прежним. Гермиона благодарно приняла платок, промокнула глаза, обняла крепко Хагрида — насколько смогла обхватить, и, крутанувшись на месте, исчезла, представляя себе небольшую полянку у Норы.

По привычке закрыла глаза — пусть и небезопасно, но от мельтешения перед глазами пятен разнообразной формы даже несколько секунд начинало подташнивать. Только этого ей и не хватало. Да и была уверена, что встретят её не Пожиратели, а Рон и Гарри. Или ей хотелось в это верить. Без разницы. Главное, что, открыв глаза, увидела друзей, искренне улыбающихся. Не сдержала порыва, бросилась к ним, словно в первый раз — соскучилась. Повисла на шее сперва у Гарри, потом — чуть дольше у Рона.

— Ура, вы целы и невредимы, — она пыталась пошутить, но голос дрогнул. Вероятно, это было очень заметно, но ей снова было всё равно. За возможность своими глазами убедиться в отсутствии травм, а не прочитать в письме, что всё прекрасно, многое можно было отдать. — Хагрид передаёт привет.

— Надеюсь, заглянет на днях, — Рон всё никак её не выпускал из объятий. — А то вечно он отмахивается, что дел много. А нам тоже до Хога несподручно добираться. Хочется повидать старину Хагрида!

— Вас, вообще-то, приглашала профессор Макгонагалл на рождественский ужин, — напомнила Гермиона.

— И мы над этим подумали, — Гарри взял её чемодан, — но всё-таки как-то странно было бы снова в Хогвартсе, и не смотри так, Гермиона, просто ну, это...

Он замялся, а Гермиона вздохнула и поспешила переменить тему: понятно дело, что Гарри и Рону в Хогвартсе, где погибло столько людей — близких, родных, до сих пор было неудобно. Может быть, никогда и не станет как раньше.

— Сейчас подумала, что надо бы облегчить чемодан заклинанием. Или и вовсе его отлевитировать, — Гермиона почувствовала небольшой укор совести, наблюдая, как крякнул слегка Гарри, ощутив вес чемодана. Да, пожалуй, с книгами вышел перебор.

— Можно было бы и вовсе в ту твою сумочку. Помнишь, с заклятием невидимого расширения? Где она, кстати? — Гарри поудобнее перехватил чемодан.

— Выбросила, — тихо сказала Гермиона. — Не смогла пользоваться. Всё время вспоминала.

Гарри смолк, Рон шумно вздохнул и первым отправился по едва протоптанной тропинке к дому, потянув за собой Гермиону.

В Норе было шумно. Миссис Уизли готовила, на минуту выглянув, раскрасневшаяся, убирая выбившуюся полуседую прядку, чтобы обнять и поприветствовать Гермиону. Джинни, вся в муке, тоже на секундочку выскочила из недр кухоньки. Билл с Чарли левитировали мебель, Флёр зачаровывала и наколдовывала украшения. Мистер Уизли, судя по голосу, был наверху, разговаривал с Перси и, наверное, Джорджем — его голос так же изредка слышался. Гермиону это порадовало: они все переживали за Джорджа. Смерть Фреда стала для него не просто трагедией. Она как будто наполовину и оборвала жизнь самого Джорджа. Тень, рыжеволосая тень скиталась по комнатам Норы. То, что он говорит — уже хорошо. Первые месяцы Джордж просто молчал и не реагировал на просьбы, слёзы, уговоры и даже ругань — да, Рон пару раз вспылил и наорал на брата. И сам же потом рыдал в уголке сада. Так, чтобы никто не видел. Гермиона знала, потому что пошла тогда за ним и стояла, впервые в жизни не находя слов, лишь осторожно и неловко поглаживая по плечу.

Может быть, сегодняшняя суматоха в Норе была создана специально — отвлечь Джорджа и всех присутствующих. Везде что-то шумело, падало... Гермиона вдохнула полной грудью: может, суета и наигранная, может, слишком уж сильно хлопочет Миссис Уизли, однако это в любом случае было лучше той почти мёртвой тишины в Норе летом. Когда все Уизли, да и она сама, если оказывались в доме, прятались по углам, не желая умножать свою боль.

Гермиона предложила было свою помощь на кухне — в конце концов, что-то она умеет же! Но миссис Уизли ласково покачала головой:

— Спасибо, Гермиона, но наша кухонька трёх взрослых ведьм не выдержит, места впритык для двух, — она погладила её по руке. — помоги лучше Флёр — бедняжка уже замучилась одна красоту наводить.

Гермиону эту устроило — так и делом занята, и можно побыть с крутившимися рядом Роном и Гарри со своими ценными, конечно же, указаниями. Вскоре к ним присоединилась и Джинни — мать отправила её к ним, заявив, что всё основное сделано, а с остальным и сама управится.

Вообще, недолго им пришлось стараться. Или же просто за разговорами время протекло необыкновенно быстро. Гермиона могла бы поклясться, что едва повесила пару украшений, как уже настало время садиться за праздничный стол. Очень удачно, что все они — вся молодёжь, как шутливо назвал их мистер Уизли — оказались рядышком за столом.

Гарри втиснулся между Гермионой и Джинни. Он то и дело оглядывался, словно пытаясь уловить чьё-то присутствие. Тех, возможно, кто должен был бы быть с ними и в жизни, и в праздники. И кто уже никогда не сядет рядом. А может, это нервы — постоянно выискивать опасность теперь его работа. Гермиона с грустью подумала, что если второе предположение верно, то недалёк тот день, когда Гарри будет, подобно покойному Грозному глазу Грюму выкрикивать: «Постоянная бдительность». Эта война из всех сделала параноиков.

— Всё кажется неправильным, — тихо сказал Гарри, глядя на сверкающую украшениями ёлку, уже после ужина, подтверждая первую версию Гермионы. — Как будто мы празднуем, а они…

Гермиона сжала его руку:

— Они хотели бы, чтобы мы жили, — прошептала она. — Чтобы мы радовались.

— Мы не знаем, чего бы хотели они. — Рон отвернулся, ответив резче, чем следовало бы. — Пустые утешения, они жить хотели, а теперь мы живём, а их нет.

Гарри молча положил руку на плечо другу. Джинни заморгала:

— Рон, мы знаем. Не надо.

— Простите, — бросил Рон, голос его был расстроенным, — в такие моменты, когда должен быть счастлив, что-то словно мешает. Как будто неправильно радоваться.

Гарри кивнул, взгляд его был понимающим. Они все понимали. И это, пожалуй, было самое страшное — не было аргументов, не было дежурных фраз, способных успокоить. Гермиона внезапно подумала, что остаться в Хогвартсе, возможно, было бы лучшим решением. Рон прав: в праздники чувствуешь всё острее.

— Фред бы сейчас что‑нибудь устроил, — вдруг усмехнулся Рон, поворачиваясь к ним и обнимая своими длинными ручищами сразу и Гермиону, и Джинни. — Я не удивился бы фейерверку, в форме его лица, который взорвался бы и сказал: «С Рождеством, идиоты!»

Все невольно улыбнулись.

— Я до сих пор вижу его глаза, — вдруг сказала Джинни, глядя в пламя очага. — Когда он… Когда он лежал там. Словно смех застыл навсегда.

Гермиона прошептала:

— Мой папа всегда говорил... говорит: «Помни тех, кто сражался, но не позволяй их жертве стать твоей тюрьмой».

— Хорошее правило, — Гарри задумался, присоединяясь к объятиям друзей. — Надо нам всем взять как истину. Помните, как сказала Луна? Наши близкие не уходят совсем. Они просто отправляются в соседнюю комнату. Мы не видим их, но они всё ещё здесь, с нами.

Эти слова, странные и в то же время утешающие и сейчас, и когда впервые Луна их произнесла, заставили всех снова замолчать.

Гермиона достала из кармана маленький свёрток.

— Я сделала это для них, — сказала она, разворачивая пергамент. Гермиона сделала это давно, но не показывала — боялась, что поймут не так, переиначат все намерения. На нём были имена — все, кто погиб в битве. — Мы должны помнить. Каждый день. Но сегодня… сегодня мы можем позволить себе улыбнуться. Мы можем помнить их с улыбкой, не забывая, что они сделали и для чего.

На следующее утро, после обмена подарками почти все Уизли, исключая Джорджа, вышли на заснеженный двор. Билл заколдовывал снежки, так что они гонялись за присутствующими и ощутимо, но не слишком больно врезались в ноги и руки. Естественно, не могли не ответить ни Гарри с Роном, ни Чарли, ни даже Перси. Не выдержав, подключились и девочки. И, надо сказать, что снежки Джинни и Гермионы были куда точнее и избирательнее.

В разгар снежной битвы появился Хагрид с двумя громадными пирогами в руках:

— Ну что, ребята, — пробасил он. — Вот это настоящее рождественское настроение! Как чувствовал, что надо сперва к вам заглянуть. Радостно видеть это.

Гарри посмотрел на небо, где кружились мелкие снежинки. Ему показалось, что на мгновение он в завихрениях увидел знакомые лица, улыбающиеся ему. Или это был просто ветер? В любом случае он принял это за знак — не в кабинете же Трелони сидят, можно и поверить в то, что видишь или очень хочешь увидеть.

— С Рождеством, — громко сказал он, чтобы услышали все — и те, кто был рядом, и вышедшие в соседнюю комнату.

И в этот момент Гермиона почувствовала: да, боль останется. Как бы ни старались её забыть или замаскировать. Но вместе с ней будет и свет. Свет тех, кто ушёл, и свет тех, кто остался, чтобы строить новый мир. Собирать осколки реальности и осколки жизней. Это Рождество не будет лёгким. Но оно будет их Рождеством. Тех, кто выжил, кто помнил, кто всё ещё верил, несмотря ни на что.

И где‑то в глубине души она поняла: это только начало. Начало большого и порой нелёгкого пути. И рядом были друзья — поломанные, разбитые, но вместе они могли стать целыми, построить заново собственные жизни.