Все бездонные колодцы (гет)

Все бездонные колодцы

«… Но вспять безумцев не поворотить,

Они уже согласны заплатить

Любой ценой, и жизнью бы рискнули,

Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить

Волшебную невидимую нить,

Которую меж ними протянули.

Свежий ветер избранных пьянил,

С ног сбивал, из мертвых воскрешал,

Потому что, если не любил —

Значит, и не жил, и не дышал…»

В. Высоцкий. «Баллада о любви»

 

Часть 1. Пепел красного кафтана

 

11 декабря 1606 года, дворец Топкапы

* * *

…Алый цвет — цвет крови. Если кровь казненного брызнет на алую ткань кафтана падишаха, она не будет видна, цвета сольются, следов не останется… Султанша издала странный горловой звук: не то смех, не то рыдание. Хотя на самом деле ей хотелось закричать так, чтобы рухнул потолок в зале Совета дивана. Вы слышите? Мой сын собирается убить своего ангела-хранителя!

Валиде Хандан-султан хазрет-лери брела по бесконечному коридору, не разбирая дороги и натыкаясь на стены, не замечая, что с ее головы того гляди свалится сидящая набекрень корона. В покоях она бессильно рухнула на диван, корона свалилась туда же, волосы в беспорядке рассыпались по вздрагивающим плечам. Вот, кажется, и все... Дервишу осталось жить несколько часов. Потому что она предала его. А ведь Дервиш неоднократно и терпеливо объяснял ей, что доказательств никаких нет, только слова братьев Гиреев, и говорил ей, как следует себя вести. А она не смогла даже это. Всему виной ее слабость. Из-за которой она не смогла совладать с собой, и сама, своими руками отправила на плаху бесконечно любимого, нужного, милого сердцу, верного друга, возлюбленного... Того, без которого ее жизнь уже давно немыслима. Если он будет казнен, жизнь ее превратится в невыносимую нескончаемую пытку, прекратить которую возможно лишь одним способом… Осталось несколько часов… Целая жизнь. Внутри нее словно рухнул невидимый барьер. В душе один за другим лопались и рвались долго-долго опутывавшие ее путы. Если вскоре все будет кончено, она проживет отпущенное им время без оглядки. Чтобы, если так суждено, уйти с осознанием того, что она сделала все, что было возможно, чтобы спасти любимого мужчину. Броситься между ним и палачами. Ее сыну придется переступить через труп матери прежде, чем его меч вонзится в сердце его названного отца!

* * *

Со всей силой отчаяния яростно оттолкнув неуверенно попытавшегося преградить ей дорогу небрежно отравленного Зульфикяра, простоволосая растрепанная Валиде-султан ворвалась в покои своего сына-падишаха.

Ахмед-хан поднял голову и недовольно воззрился на мать, поначалу не замечая ее окаменевшего, искаженного болью бледного лица в ореоле всклокоченных темных волос.

— Что вы тут делаете, Валиде? Я приказал никого не пускать…

— Сынок, неужели это правда?

— О чем вы, матушка? — юный Ахмед-хан наконец перестал дать вид, что поглощен бумагами.

— Неужели ты в самом деле способен казнить Дервиша? Твоего названного отца, который вырастил тебя, воспитал как родного сына, был рядом во всех бедах! Преданнейшего тебе человека, единственного, кто никогда не предаст. Твоего надежнейшего телохранителя. Пока он рядом с тобой, я спокойна за тебя.

Юный падишах удивленно таращил глаза на мать. Он еще никогда не видел ее такой.

— Он совершил страшный грех! Он виновен в убийстве падишаха мира! И даже не раскаивается в этом. Я должен быть справедливым ко всем и воздавать по заслугам, — проговорил он, стараясь сохранять подобающую падишаху уверенность.

— Дервиш был вынужден! Он пошел на это только ради того, чтобы спасти тебя от смерти! Ты же помнишь, как он тогда, не зная отдыха, дни и ночи караулил у твоих покоев с оружием в ожидании палачей, когда узнал, что шейх-уле-ислам выдал фетву на твою казнь! Если б не он, ты бы сейчас не сидел на троне великой империи, а лежал в могиле, тут, на дворцовом кладбище! Похороненный со всеми почестями, как девятнадцать шехзаде — кровных братьев твоего отца — султана Мехмеда, и твой любимый старший брат Махмуд! И я тоже! — горячо заговорила Хандан, сама удивляясь своему красноречию.

— Он пошел против воли падишаха! А если он из такой же преданности моему шехзаде когда-нибудь убьет меня?

Хандан оторопела. Она силилась понять смысл этого по меньшей мере странного соображения, и не могла, и в ужасе смотрела на сына, как на умалишенного.

— Он сохранил твою жизнь, а ты хочешь казнить его за это?! — воскликнула она срывающимся голосом. — Вспомни, сколько раз ты обязан ему жизнью! И до этого, и потом… Я уже сбилась со счета. Разве этим он не искупил сполна свой грех? И когда недавно чуть не погиб вместо тебя, закрыв тебя своим телом, и получил стрелу в спину! Он тебя с раннего детства всегда защищал всеми силами. За что же ты хочешь лишить его жизни? За многократно доказанную преданность?

Султанша задыхалась и едва дышала. Чтобы не упасть, она уцепилась за узорчатую стойку балдахина. Сердце то замирало, то пыталось пробить грудную клетку. «Держись, Элена, сейчас не время падать в обморок, — уговаривала она себя. — На том свете отдохнешь».

— Валиде, он посмел поднять руку на падишаха! Тот, кому я всегда доверял больше всех. Как я могу теперь ему в чем-либо верить?! Может, он теперь и меня убьет?

— Кто? Дервиш? Тот, кто нянчился с тобой с пяти лет? Кто беззаветно предан, потому что привязан к тебе отцовской любовью?!

За дверью послышался шум, и вошел евнух с каким-то свертком.

— Повелитель…

— Вон отсюда! — завопил повелитель мира. — Закрой дверь!

Он вскочил и принялся мерить шагами комнату.

— Ты хотел правды — так слушай! — продолжала мать. — Убьешь своими руками самых близких и любящих тебя и останешься один, как перст, посреди стаи волков, без матери и без преданного защитника. Как скоро они тебя растерзают, как думаешь? Ах, да, Кёсем встанет на пути всех твоих врагов с саблей наголо, как я могла забыть… — султанша горько усмехнулась.

— Матушка…Вы хотите, чтобы я закрыл глаза на убийство падишаха?!

— Умоляю, сынок, не совершай непоправимого, не забирай его жизнь!

Повисла пауза. Казалось, можно было слышать, как в тишине скрипят мозги Ахмеда в поисках выхода из несуществующего логического тупика, как застрявшая в смоле муха.

— Матушка, вы опять вздумали оспаривать мои решения? — наконец изрек он.

— Я умоляю о милосердии…

— Я не могу пойти против закона и долга перед династией.

— Ты — повелитель мира, ты определяешь законы этой империи, ты вправе казнить и миловать…

— Так вы просите меня о помиловании для него? — холодно спросил ее сын, небрежно играя взятым со стола пером.

Хандан всплеснула руками.

— Да что же это такое, помилуй нас Всевышний! Неужели мой любимый драгоценный сын унаследовал то безумие, коим Аллах всемогущий покарал османский род? Если ты убьешь своего ангела-хранителя, которого послал нам милосердный Аллах, ты погубишь собственную душу. Аллах не простит тебе, если ты отплатишь своему спасителю такой черной неблагодарностью!

— Что вы такое говорите, Валиде! — Ахмед побагровел. — Это вы с ума сошли. Разве я не тень Всевышнего на грешной Земле?

— Поэтому Аллах великий на своем высшем суде спросит с тебя особо. Не так, как с обычного смертного, но как со своего любимого раба.

Ахмед призадумался. Это соображение явно не приходило ему в голову. На его лице отражались колебания и нарастающее смятение.

— Но, Валиде, он дерзнул поднять руку на самого великого падишаха! — опять повторил он, как заклинание.

— О, нет, сынок, — Хандан-султан брезгливо сжала губы и помотала головой. — Он избавил нас всех от самого Иблиса, кровавого и безумного. И не было никого во дворце, кто не радовался бы этому тайно или явно. Вспомни, как это было. Даже его родная мать ничуть не печалилась… Разве не долг всякого правоверного бороться с врагом Всевышнего по мере своих сил?

Ахмед вытаращил глаза.

— Валиде, вы соображаете, что вы говорите?

— Еще как соображаю! Но как мне смириться с тем, что мой милосердный сын на моих глазах превращается в того самого кровавого тирана, которым он так страшился стать, когда только взошел на трон?! Как может мой сын быть таким жестокосердным, неблагодарным?!... Зачем мне тогда жить?! Казнишь Дервиша — я выпью яд! Или мое сердце само разорвется. Я лягу в могилу вместе с ним…

Хандан больше не держали ноги. Султанша рухнула на пол и зашлась в горестных рыданиях. В ней говорило безрассудство, порожденное безграничным отчаянием.

Ахмед в бессилии грохнул кулаком по столу, смахнув на пол все, что на нем было, и заметался по комнате под беспомощные всхлипы матери. Наконец подошел, встал перед ней и тронул за плечо.

— Матушка…

Она подняла на него отчаявшееся, залитое слезами лицо, и с иступленной мольбой посмотрела воспаленными, блестящими серо-голубыми глазами.

— На твоих руках будет кровь родной матери и названного отца, — медленно произнесла она. — Ты сможешь с этим жить, сынок?

— Хорошо… Я вам признаюсь. Я уже пытался его убить. После того, как вас вынудили сказать мне правду, я вошел к нему в покои, увидел его спящего, вынул из ножен его меч и … мне не хватило духу нанести удар. Сегодня на охоте я затеял с ним тренировочный поединок, он споткнулся, я прижал лезвие сабли к его горлу, но опять не смог его убить...

— Поддался, как всегда, — пробормотала Хандан, бездумно царапая пальцем узоры на полу.

— Мне будет очень больно его убивать…

— Кто же тебя заставляет, сынок?

— И что мне теперь делать? Не могу же я его вовсе без наказания оставить!

Он выглядел так, как будто с него сошло какое-то черное наваждение, и казался потерянным мальчишкой.

— И что же ты хочешь с ним сделать? Прикажешь выпороть плетью на площади, бросишь в темницу, сошлешь в Тьмутаракань? За что? За то, что ты жив из-за него, да еще и на троне? Да и я тоже. Знаю, меня ты ни в грош не ставишь. А он любит тебя как родного сына, и когда ему пришлось выбирать между твоей жизнью и жизнью кровавого тирана, что, точно Крон, пожирает своих детей, он выбрал твою жизнь. Неужели он ошибся?

— Вы так отчаянно защищаете Дервиша… — задумчиво протянул Ахмед и уселся на полу рядом с матерью. — Вы любите его? Отрицать бессмысленно.

— Я и не отрицаю, — мертвым голосом еле слышно сказала Хандан. — Не полюбить его после всего, что он сделал ради тебя и меня — значит, иметь камень вместо сердца, как у Сафие-султан. Хорошо ограненный алмаз, как она хвалится. И не было греха между нами, а за любовь Аллах не карает…

— А моего отца — султана вы любили?

— Сынок, ты всегда был единственным смыслом моей жизни. Я была рабыней, наложницей. Гевхерхан-султан подарила меня шехзаде Мехмеду. А потом Сафие-султан отправила меня к нему в покои, только чтобы ослабить влияние Халиме... Я не хотела, чтобы у меня родился шехзаде. И когда все же родился ты, меня стали называть матерью «мертвого» шехзаде. Хасеки-с-родинкой. Ты и так рос слабым, болезненным. Я помню, как ты всегда боялся своего отца-падишаха… А он, султан Мехмед, тебя или не замечал, или раздражался и срывался на тебя. Помнишь, однажды, когда тебе сравнялось только пять лет, ты опять чем-то разгневал его, он дал тебе пощечину, ты расплакался, и он сказал, что найдет того, кто воспитает мужчину из этого плаксы и … Не хочу говорить это слово!

— Я помню, как он меня назвал, — сморщил лицо Ахмед.

— Я страшно испугалась. Я подумала, что он решил от тебя избавиться и прикажет, чтобы тебя как бы нечаянно убили во время обучения… Тогда твоим наставником назначили главу дворцовой стражи — нашего Дервиша. И это оказалось великой милостью Всевышнего, который внял моим молитвам и еженощным слезам, потому что, вопреки всем моим страхам, Дервиш стал нашим ангелом-хранителем… И он никогда не предавал тебя ни словом, ни делом!

— Вот как… Скажите… Хоть одна наложница любит своего Повелителя?

— Взаимные чувства — огромная редкость, величайший дар, который только может быть ниспослан Всевышним.

— А Дервиш… Значит, он сделал то, что сделал, из любви к вам?!

— К нам обоим. Потому, что ты — мой сын. Потому, что он вырастил тебя.

— Так вы были близки?!

— Не оскорбляй меня, мой лев. Хотя… сейчас я безумно сожалею, что этого не случилось. Тогда мы успели бы познать счастье прежде, чем за нами пришел бы ангел смерти Азраил. (Хандан про себя внезапно осеклась, припомнив ту давнюю встречу с Дервишем, отправленного сопровождать ее карету, когда будущему султану Мехмеду вдруг пришел каприз вызвать ее, наложницу, в охотничий домик в Эдирне, и то нападение разбойников, уж конечно, не случайное... Как молния, мелькнула доселе невозможная мысль «а что, если тогда...». Мысль, запихнутая в самый дальний угол памяти и закрытая на множество наикрепчайших замков.)

Повелитель мира схватился за голову.

— Мама, вы хоть понимаете, что говорите и кому…

— Такова правда, сынок. Твое детство закончилось бесповоротно. Малейшая оплошность будет стоить тебе трона и жизни. Совершишь непоправимое, Дервиша и меня не станет, защитить тебя будет некому, никто более не подставится под летящую в тебя стрелу или кинжал.

— Постойте-ка… — Ахмеду пришла в голову поразительная мысль: — Валиде, вы ведь все знали и молчали! И как давно вам было все известно? Или он сделал это по вашему приказу?!

— Ну, что ты, сынок. Если бы… — Хандан горько усмехнулась. — У меня на это ни за что бы не хватило духу. Никогда у твоей несчастной матери не было той силы и смелости, что присущи Сафие-султан или той же Халиме… Я всегда была слишком слаба. Я могла лишь лить океаны слез да молить милосердного Аллаха о твоем спасении… И… тебе ведь известно, что все делал Рейхан-ага по приказу Шахина Гирея, который хотел уничтожить османскую династию и сам занять трон. Дервиш вмешался, только когда узнал, что твой отец-повелитель, султан Мехмед-хан запросил фетву на твою казнь!

— А что, фетва на мою казнь действительно существует?

— Да. Дервиш отдал ее мне после того бунта, когда ты болел. Я храню ее с тех пор.

— Покажите!

Султан помог матери подняться с пола, и они отправились в покои Валиде. Хандан-султан, нетерпеливо выгнав всех служанок и любопытствующего Хаджи, накрепко заперла двери и прошла к тайнику у стены в углу. Открыв вделанный в стену секретный ящик, извлекла незатейливую плоскую шкатулку. Вытряхнув содержимое в виде вороха эскизов для вышивки и т.п., нажала скрытую пружину, выдвинув тем самым второе дно. Достала потертый лист пергамента с печатью шейх-уле-ислама и вручила его юному сыну-падишаху.

Ахмед несколько минут потрясенно изучал документ под названием «Фетва на казнь Шехзаде Ахмеда хазрет-лери!», выйдя из ступора, попятился, с размаху приземлился на диван. Фетва выпала из его рук и мягко спланировала на ковер.

— Я не верил, не верил до последнего, — простонал злосчастный юный султан. — Матушка, как это возможно...

— А почему же ты сам в те дни спал с кинжалом в руке?

Хандан самолично нагнулась, подняла драгоценный документ и аккуратно убрала обратно в шкатулку. Села рядом. Несколько минут провели в тишине.

Ахмед, чувствуя необходимость в движении, поднялся и стал накручивать круги по покоям своей Валиде. Бесцельно перебрал выпавшие из шкатулки бумаги. Увидел папку с рисунками, открыл. Хандан вскинула голову, но отнимать было поздно. Сын достал несколько листов с рисунками. Пейзажи с лесом и морем, птицы. Среди них ему попалось выполненное грифелем узнаваемой изображение изящной головки Хандан, увенчанной небольшой алмазной диадемой, с грустной ласковой улыбкой на лице.

Ахмед нахмурился.

— Это его или ваши?

— И то, и другое.

— Похоже. Даже очень. А я так и не научился, — с завистью обронил Ахмед.

— В сокровищнице Сафие-султан есть портрет Хюррем-султан работы художника Тициана из Венеции. Потрясающей красоты.

— Не видел.

Ахмед аккуратно вложил рисунки обратно в папку и протянул матери.

— Сынок, молю тебя… — Хандан судорожно стиснула папку исхудавшими руками; ее воспаленными, с красными прожилками от слёз серо-голубыми глазами на владыку трех континентов глядело все отчаяние мира.

— Валиде, на что вы готовы пойти, лишь бы я сохранил ему жизнь? — полюбопытствовал ее сын-султан.

— Что угодно, — прошептала она. — Уеду в Старый дворец. В любой самый дальний санджак. Вернусь в Боснию… Твоя Кёсем получит покои Валиде, все мои короны, любые драгоценности. Никто из вас больше никогда не увидит меня и не услышит обо мне…

— Даже так… Что ж, Валиде… — Ахмед прошелся по покоям. — Я... Я не смог убить его сам… Но я ему обещал однажды… И оставить все это просто так тоже не могу.... Помнится, есть такой старинный обычай… Если к приговоренному присылают палачей, а он сражается с ними и остается в живых, его милуют.

Хандан замерла, с надеждой глядя на сына.

— Так вот, я дам ему возможность самому решить свою судьбу. Завтра утром в саду. И пусть не будет безоружным.

Ахмед вышел вон. Хандан слышала, что он отдал распоряжение торчавшему у дверей Хаджи позвать к нему Великого визиря. Да, и оповестить всех визирей, что Совет Дивана сегодня отменяется. Хандан, едва дыша, бессильно обмякла на диване.

* * *

Когда из султанского дворца на взмыленной лошади примчался гонец с известием, что Совет Дивана на сегодня отменяется, но зато славный султан Ахмед повелевает своему великому визирю немедля предстать пред его грозным взором, означенный великий визирь Дервиш-паша обреченно заподозрил, что произошло нечто, имеющее отношение, а то и являющееся прямым следствием его вчерашнего разговора с Ахмедом у ночного костра на так называемой «охоте». Один Аллах знает, что втемяшилось в ахмедову голову, и что ему могли успеть донести… Что ж… Он, Бошняк Дервиш Мехмед-паша, сделал то, что сделал, ясно понимая, на что он идет, каким в конце концов будет исход, и чем придется расплатиться за спасение жизни шехзаде Ахмеда и возведение его на трон.

Второпях одеваясь, дабы не усилить султанский гнев своим промедлением, он влез в первый попавшийся под руку кафтан средней длины из толстого шелка цвета грецкого ореха с тканным серебряным узором, затянул кушак, сунул за него кинжал, прицепил саблю, накинул сверху теплый верхний кафтан цвета кофе со сливками с меховым собольим воротником, прикрывающим сердце, нахлобучил на голову тюрбан и отрешенно окинул покои прощальным взглядом. Запоздало мелькнула мысль, что надо было потратить часть истекшей ночи на то, чтобы оставить для Ахмеда духовную. Посмертное послание именно в этом смысле, поскольку никаких материальных ценностей, которые можно было бы завещать, у него нет, да и некому.

Он машинально обругал за нерасторопность слугу, не успевшего еще оседлать его белоснежного коня, что беспокойно переступал копытами и всхрапывал, словно чувствовал приближение недоброго для хозяина. Дервиш ласково погладил морду благородного животного и сам закончил его седлать. Не мешкая, привычным движением взлетел на спину коня и пустил его вскачь во весь опор по дороге к дворцу Топкапы.

Перед внутренним взором великого визиря мелькали образы Хандан-султан, что отпечатывались в его памяти в разные моменты жизни. Нет, не так! Прекрасной Элены, его маленькой богини с родной боснийской земли. «О, Всевышний! Если ты только есть, позволь еще хоть раз увидеть ее милое личико с прелестной ласковой улыбкой, той, что предназначалась лишь мне одному, когда я, еле живой, лежал с тяжелым ранением, а она пришла, выгнала лекарей и присела на край ложа так близко, и ее ладонь легла прямо мне на сердце, и наши уста почти касались друг друга, готовясь слиться в поцелуе, и тут в спальню вломился тот проклятый евнух! О, милосердный Всевышний! Ты, кто все знает. Кто читает в наших сердцах и душах. Позволь напоследок хоть на миг утонуть в нежном взгляде ее лучистых небесных глаз прежде, чем орудие палача оборвет мою жизнь, чтоб в мгновение перед тем, как белый свет навсегда померкнет в глазах моих, и тьма поглотит меня, был пред моим внутренним взором ее ненаглядный облик.»

Войдя в дворцовые ворота, пересекая Дворы, неуклонно приближаясь по лабиринту дворцовых коридоров к Золотому пути, он везде тщетно искал взглядом возлюбленную султаншу. Оставив в своих старых дворцовых покоях верхний кафтан, тюрбан и оружие (за исключением ножа в сапоге), Дервиш-паша собрал все свои душевные силы и твердой поступью вошел в пустынный коридор Золотого пути. Торчащий у дверей султанских покоев насупленный Зульфикяр свирепо посмотрел на него и безмолвным торжествующим жестом пригласил внутрь. Дервиш вошел, сделал несколько шагов, и вот уже стоял перед восседающим на возвышении юным султаном, смиренно преклонив голову в обычном поклоне.

— Дервиш, Дервиш-паша, Великий визирь Османской империи… — Ахмед сделал многозначительную паузу, сошел с трона и встал перед ним, сложив руки за спиной. — Мне стало известно, какой великий грех ты посмел взять на себя, чтобы не дать моему отцу-повелителю, султану Мехмед-хану казнить меня, — объявил действующий султан, сурово глядя на Дервиша. — Но, как падишах, я не могу просто так закрыть глаза на твое преступление. Тебе придется расплатиться за него. Однако я помню твою просьбу не отдавать тебя палачам, а казнить самому…

— Повелитель, позвольте мне кровью искупить все мои грехи на поле битвы, сражаясь, как простой янычар! Чтобы моя смерть не была бесполезной. Вам известно, что я в любой момент готов пожертвовать жизнью ради вашего блага — блага моего государя, правителя великого османского государства! — горячо заговорил визирь, с мрачной решимостью подняв глаза на юного султана.

— Замолчи, Дервиш! Я еще не закончил, — Ахмед поднял руку во властном жесте, останавливая его речь. — Я принял решение о твоей участи. Я оказываю тебе милость и вручаю твою судьбу в твои собственные руки! — торжественно изрек он, гордо глядя на изумленного и недоумевающего визиря. — Согласно старинному обычаю, приговоренного милуют, если ему удается победить в сражении с палачами. Ты понял меня, Дервиш? Завтра, как рассветет, будь в саду во внутреннем дворе. И будь во всеоружии. Бери с собой, что хочешь.

Великий визирь на одно мгновение заглянул в глаза бывшему воспитаннику своими темными, заблестевшими искрой надежды глазами, и, опустив руки по швам, перегнулся в талии, склоняясь в глубоком поклоне.

— Иди, Дервиш, — тихо сказал гордо стоящий с заложенными за спину руками Ахмед-хан, и для Дервиша это последнее повеление имело явным подтекстом невысказанное вслух продолжение, подразумевающее «готовься к бою».

На выходе из султанских покоев визирь едва не влепился в недотравленного Зульфикяра, который выглядел так, будто тщательно прислушивался к происходящему за закрытыми дверями.

— Это ты приказал меня отравить, негодяй! — прорычал тот.

За неимением времени на обращение к квалифицированному алхимику, Дервиш обошелся своими силами и ограничился тогда ядреной смесью гашиша с щедрой добавкой жгучего кайенского перца, решив, что этого должно хватить, чтобы на необходимое время вывести из строя своего преемника на должности хранителя покоев, тем самым достаточно припугнув, о чем он и не преминул ему сообщить:

— Будь это убийственный яд, вмешательство Хюмашах-султан ничем бы тебе не помогло, Зульфикяр. А ведь я тебя не раз предупреждал, чтобы ты не лез в то, в чем ничего не смыслишь. И разве все мы, кто принадлежит к янычарскому корпусу, не братья друг другу? Быстро же ты забыл, что оказался на службе во дворце по моей рекомендации. И это твоя благодарность?

— Зульфикяр-ага! — раздался из покоев крик Ахмеда, прервав на взлете всегдашнюю высокопарную тираду Зульфикяра про то, что он всего лишь ревностно и бескорыстно исполняет свой служебный долг.

* * *

Хандан в одиночестве сидела в своих покоях на диване, зябко обхватив себя руками и невидящим взглядом уставившись в окно. Зашел главный евнух и плюхнулся на колени перед госпожой.

— Хаджи, и ты еще смеешь показываться мне на глаза?

— Госпожа, простите, я вам отслужу, все, что хотите, сделаю. Шайтан попутал, простите. Я хотел сказать, что Дервиш-паша только что вышел от Повелителя живой и невредимый и направился к своим покоям.

— Тебе-то теперь что за дело. Убирайся с глаз долой!

Хаджи, заливаясь слезами, пятясь, вышел вон.

Султанша, кликнув служанку, послала ее на кухню за успокоительным и бульоном с курицей, подумав, послала ей вслед вторую за сладким и фруктовым шербетом. На удивление ей даже удалось запихать все это в себя. Разогнала всех, под страхом всяческих кар приказав не беспокоить себя до утра, заперла дверь, содрала с себя все украшения, сейчас пригибающие к земле своей тяжестью и раздражающие. Прошлась, села, встала, ходила от окна к окну, не находя себе места, бесцельно вглядываясь в темноту раннего зимнего вечера …

* * *

У себя в дворцовых покоях Топкапы великий визирь Османской империи был очень занят написанием прощального письма для Хандан-султан на случай неудачного для себя исхода завтрашнего мероприятия. Он сидел за столом в распахнутом кафтане, время от времени отрешенно поглядывая во тьму за окном. Оружие — меч, кинжал, метательные ножи — все было вычищено и заточено.

Бесшумно приоткрылась дверь, и в комнату змейкой скользнула Хандан. Приложив палец к губам, решительно прикрыла дверь и задвинула изнутри засов. Дервиш, опомнившись, поспешно выскочил из-за стола навстречу султанше. Она стремительно подлетела к нему, крепко обняла, прижалась щекой к груди, слушая участившееся биение его сердца.

— Прости… — глухо прошептала Валиде Хандан-султан, уткнувшись носом остолбеневшему мужчине в ключицу над взволнованно заколотившимся сердцем. — Этому мерзкому предателю Хаджи удалось как-то спастись, и Кёсем привела его с собой… Мне не хватило сил им противостоять, и я… я выдала тебя. Прости… Прости… — ее шепот был подобен шелесту листвы дерев в месте последнего пристанища.

— Что вы, моя госпожа, — Дервиш осторожно обнял ее хрупкие плечи. — Вы ни в чем не виноваты. Это только мой грех. Я знал, куда могу прийти, вступая на эту грешную стезю.

— Замолчи, Дервиш, — певучим голосом нежно произнесла султанша, подняла на него ясные глаза, высвободила руку и приложила кончики пальцев к его губам. — Я поговорила с Ахмедом.

Хандан схватила Дервиша за плечи и, глядя в его блестящие черные глаза, сияющие сейчас таким мягким светом, быстро пересказала ему разговор с сыном. Потрясенный визирь слушал, не веря своим ушам. Неужели эта хрупкая нежная cултанша, которой вот уже многие годы безраздельно принадлежит его сердце, смогла отважиться на такое ради его спасения? Печальная хасеки-с-родинкой, что носит имя «Хандан», означающее «радость», данное ей будто бы в насмешку.

— Я и подумать не мог, госпожа моя, что вы решитесь на такое … Повелитель только что сказал мне, что неспособен сам пролить мою кровь и велел завтра на рассвете быть во внутреннем саду при оружии. Вряд ли он пошлет против меня целую армию. Иначе зачем все это…

— По его собственным словам, он уже дважды пытался убить тебя, Дервиш, — глаза султанши опять наполнились слезной влагой. — И не смог…

— Неужели я сумел проспать его вторжение, да еще, когда он стоял надо мной с клинком в руке? — визирь выглядел пристыженным. — Случись такое в походе…

Он стоял и держал в своих объятьях недоступную, с ранней юности безмерно любимую и желанную женщину, и не верилось, что это все не сон, и происходит взаправду.

— Дервиш… — нежно произнесла она, и это его прозвище прозвучало из ее уст подобно звуку волшебной свирели, на которой играет теплый ветер животворной весны. — Я так устала от вечного страха. Мне невыносимо более таить это в душе, и сейчас я, наконец, скажу тебе все, Дервиш. Выслушай и запомни, потому что вряд ли мне будет суждено повторить это вновь… Ты — мое небо, недостижимый свободный дух, подобно вольной птице парящий в вышине. А я — пленница, обреченная вечно жить в клетке из-за своего проклятого титула… Мои чувства к тебе глубиной подобны бездонному колодцу, но я не боюсь… не боюсь утонуть в его водах. Я готова сгинуть в этом колодце. Я не предам своих чувств, Дервиш. Я буду верна им до самой смерти…

Хандан несмело погладила его по горячей щеке, кончики пальцев коснулись его виска. Дервиш, глядя в полные слез серо-голубые глаза любимой женщины, не в силах более сдерживаться, крепко прижал ее к себе и припал к ее губам нежнейшим из поцелуев, на которые только был способен. Немыслимое прежде столь желанное прикосновение милых губ давно любимого мужчины, чуть суховатых, горячих, таких вкусных, наполнило измученную Хандан ощущением неизведанной отрады. Они потеряли счет времени и слегка оторвались друг от друга только чтобы на мгновение перевести дух.

— Госпожа моя, если мы сейчас не остановимся, я долее не смогу совладать с собой… — прозвучал в ночной тишине дворцовых стен низкий, чуть хрипловатый голос Дервиша.

— Будь, что будет. Не медли, паша хазрет-лери. Я хочу узнать счастье хоть раз…

Визирь без лишних слов схватил ее на руки и отнес на кровать. Кафтан его немедля оказался на полу, как и сапоги, сверху упала стянутая через голову нетерпеливыми руками Хандан нижняя тонкая рубашка мужчины. С тесным черным платьем султанши венецианского фасона удалось справиться только объединенными усилиями. «Это какие-то доспехи, госпожа», — пробормотал Дервиш, нетерпеливо возясь со шнуровкой, и Хандан поклялась себе не носить более венецианских платьев. Наконец они избавились от одежды, и нагие тела мужчины и женщины сплелись в любовной игре на широком ложе, покрытом темным шелком, при неровном свете нескольких толстых свечей вокруг, бросающих трепещущие тени на белоснежно-жемчужную кожу Валиде-султан и бархатисто-смуглую Великого визиря.

У Хандан мелькнула мысль, что она должна бы волноваться, как девственница перед брачной ночью. Давний опыт с будущим султаном Мехмедом в 15 лет запомнился ей не иначе, как насилие. «Любезность, стыдливость, покорность!» — наставляла ее тогда старая калфа перед хельветом. На самом деле все оказалось страшно, противно и мучительно. Невольно вспомнив сейчас о дервишевых похождениях в тавернах, о которых ей не преминул наябедничать вездесущий Хаджи, она было встрепенулась, ведь сейчас с ней взрослый и опытный мужчина, она же, по сравнению с девицами, с которыми он развлекался, мало в этом сведуща, если не сказать, что практически совсем ничего, но разволноваться всерьез ей не пришлось.

Дервиш легко скользнул в нежное лоно давно желанной султанши, восхитительно тесное и влажное, как у юной девушки, медленно, осторожно, боясь испугать своим сладострастным натиском, но ее лоно жадно приняло в себя его твердую горячую плоть. Войдя глубоко, замер, давая привыкнуть, как он подозревал, к неведомому ей доселе слиянию с мужчиной, преданно любящим ее и беспокоящимся не только о собственном удовольствии. Потом медленно двинулся, сдерживая себя, боясь доставить неприятные ощущения, помятую в свою очередь о том, что она прошла по пути на хельвет лишь несколько раз, и это было с ней очень давно и, как он понял, не оставило по себе приятных воспоминаний. А Хандан и не представляла, что это окажется с ним так невыразимо приятно. Что вообще так бывает. В ночной тишине укромного уголка огромного османского чертога звучали произносимые ими прерывистым горячечным шепотом имена друг друга, перемежаясь срывающимися с губ тихими стонами и словами любви и наслаждения на родном для них обоих боснийском языке.

В какой-то момент Хандан не смогла сдержать счастливого вскрика.

— Госпожа моя, мы так, чего доброго, весь дворец перебудим… — с довольной ухмылкой прошептал Дервиш, спешно закрывая ей рот поцелуем.

На пике наслаждения вселенная взорвалась, рассыпавшись мириадами искр основ мироздания, наполняющих жизнью и светом…

Доведя их обоих до пика, Дервиш на мгновение ослабил руки, на которых удерживал вес своего тела, обессиленно перекатился на спину, глубоко и медленно дыша, восстанавливая силы, согнул ногу, прикрывшись бедром.

— Мог ли я подумать, что окажусь сегодня в раю…

Хандан чувствовала себя наверху блаженства. Как ей хотелось растянуть время этой ночи. Повернулась на бок, нежась, пристроила головку на плече визиря, положила ладонь ему на грудь. Он переплел ее пальцы со своими.

— Обещай мне, Дервиш-паша хазрет-лери, что завтра останешься жив!

— Обещаю!

— Обещаешь?

— Обещаю!

— Обещаешь?

— Обещаю!

Дервиш приподнялся на локте, любуясь ею.

— Любовь моя, ты еще прекраснее, чем я воображал себе в самых смелых мечтах! Никто не сравнится с моей госпожой. Из-за такой же прекрасной Элены когда-то война началась в Элладе.

Хандан тонкими пальчиками осторожно изучала старые шрамы на его теле. Он был худощавым, стройным, мускулистым, и она любовалась им, стараясь запомнить каждую черту…

— Перевернись на живот. Хочу увидеть шрам от той стрелы, — пояснила она.

Он послушно повернулся и почувствовал прикосновение нежных губ к недавней отметине. Ласковая рука провела вдоль позвоночника, спустилась к пояснице и чуть ниже, заставив его непроизвольно напрячь мышцы, вернулась обратно, к лопаткам. Великий визирь нежился, как домашний кот. Губы Хандан снова прикоснулись к свежему шраму на его спине и продолжили рисовать созвездие поцелуев вокруг. Дервиш почувствовал, что она замерла.

— А это откуда? — недоуменно прозвучал голос прекраснейшей из султанш, и мужчина почувствовал, что ее ладонь широкими кругами заскользила от его плеч к поясу, детально изучая кожу на спине.

Дервиш непроизвольно испустил глубокий тягостный вздох, повернув голову, краем глаза поймал в поле зрения лицо любимой, и встретился с ее требовательным взглядом исподлобья, выразительно намекающим на неотвратимость получения от него разъяснений.

— Да это еще в янычарском корпусе в юности… За опоздание в казарму из города, — нехотя признался он. — Мой самый большой позор.

Глаза Хандан испуганно округлились.

Он приподнялся и попытался перевернуться, но она не дала, распластавшись у него на спине.

— О, Аллах, какой ужас! Да что же это… Это от плети, да? Что же ты натворил, что тебе так досталось? И как же тебя угораздило попасться? Сколько же ты вынес… — сбивчиво и с жалостью шептала Хандан, перебирая кончиками пальцев грубые изломанные линии паутины старых светлых отметин на смуглой коже.

— Да … Нас было трое, и я оказался наименее проворным, — смущенно объяснил визирь, с неудовольствием вызывая в памяти болезненный эпизод из бурного «темного» прошлого. — Назвать других отказался. Тогда, как водится, перед строем сдернули рубашку, привязали к столбу и стегали плетью до потери сознания в назидание другим. Помню только, что был очень занят, стараясь не заорать и молясь, чтобы побыстрее накрыла тьма. Очухался уже в лазарете. Провалялся пластом два дня. Зато потом те, кого я не назвал, стали мне друзьями.

— И кто они теперь?

— Оба погибли на войне с персами... Остался в живых только я.

— Ты лучше владеешь оружием?

— Наверное. Или более везучий. Мне довелось участвовать в нескольких ключевых сражениях, я сумел отличиться и попасть в поле зрения самого султана Мурада.

— Дервиш… — нежно прозвучал голос Хандан-султан. — Сколько же раз ты умирал?

— Я давно уж сбился со счета, моя прекрасная госпожа, — улыбнулся великий визирь. — Но когда отступала тьма, и я открывал глаза и вновь видел белый свет, меня возвращало к жизни воспоминание о твоем прелестном лике и ласковой улыбке.

Хандан легла на бок и крепко обняла его.

— Не дай нам заснуть. Ночь так коротка, а я должна успеть вернуться до зари.

— Слушаюсь и повинуюсь, госпожа моя!

* * *

-Уже должно быть очень поздно, — прошептала султанша.

— Так поздно, что скоро будет очень рано, — процитировал Дервиш строки из книги, найденной однажды в дворцовой библиотеке. Это был перевод с английского на итальянский, как он понял. Нянчась с Ахмедом с малолетства, он зачастую учился вместе с ним всему, чему только было возможно, и в его руках побывала почти каждая книга библиотеки.

— Ты помнишь, что ты мне обещал?

— Ты знаешь, что я сделал ради тебя и твоего сына. Даже если бы той фетвы не существовало, я все равно уничтожил бы эту скотину, который из страха за свою власть убивает своих братьев и детей, как тот бог. Я познал рай в твоих объятьях, моя прекраснейшая госпожа, владычица моего сердца. Я сделаю для тебя что угодно. Украду из этого проклятого дворца, если будет нужно. Вернусь из ада. Люблю тебя безмерно...

Хандан посмотрела на догорающие свечи.

— Мне пора возвращаться, — вздохнула она.

Визирю пришлось помочь ей облачиться в платье, что оказалось непросто. А после со всеми мыслимыми и немыслимыми предосторожностями помочь попасть в ее покои через балкон, применив веревочную конструкцию…

* * *

Доставив султаншу обратно в ее покои, Дервиш также через балкон вернулся к себе. Окрыленный, наполненный невыразимым счастьем, он чувствовал себя способным разгромить целое войско. Скинув всю одежду, забрался под одеяло, думая, что вряд ли сумеет уснуть, но отключился почти тут же. И сразу (так ему показалось) его разбудил громогласный стук в запертую дверь и голос слуги. Рассвело. Мгновенно сбросив остатки сна, он быстро поднялся, потребовал хлеб с мясом и кофе, привел себя в порядок, побрился, облачился в черный кожаный кафтан. Сосредоточенно проверил еще раз, как ложатся в руку метательные ножи, как легко меч вылетает из ножен, закрепил оружие.

В воздухе дворцового сада чувствовалось ледяное дыхание зимы. Дервиш стоял, предельно насторожившись, зорко оглядываясь, чутко прислушиваясь к каждому шороху. Как он ни ворошил листы своей памяти, ему так и не удалось точно припомнить, какой «старинный обычай» имел в виду Ахмед. Вроде бы, была какая-то арабская сказка, в которой визирь бегал наперегонки с палачом по дворцовому саду. Тогда сейчас следовало ожидать, что главный садовник вручит ему кубок с замороженным шербетом красного цвета, например, из пресловутой опунции, при виде которого ему, Дервишу, придется мгновенно сорваться с места и, точно зайцу, бежать стремглав мимо рядов кипарисов через весь сад к рыбному рынку под взорами многих глаз, что наверняка уже сейчас глядят на него из гаремных окон. Ахмеду отлично известно, насколько быстро умеет бегать его великий визирь, тем более после памятного двукратного покушения на его, падишаха, жизнь, у источника Сулеймана Кануни, разрушенного в результате этого мощнейшим взрывом, после которого от сооружения камня на камне не осталось, как не осталось бы ничего и от самого султана Ахмеда-хана, если бы не внимательность, сообразительность, мгновенная реакция и проворство его верного телохранителя Дервиша-паши… Да, но зачем же тогда вооружаться до зубов? Похоже, Ахмед придумал нечто другое…

Послышался скрип гравия под сапогами. С разных сторон к визирю бежали несколько черных фигур с закрытыми лицами. Дервиш с разворота успел метнуть два ножа, метко поразив двоих. Выхватил меч, задел им следующего ближайшего противника, когда тот упал, успел подхватить его саблю в свободную руку и оказался в окружении четырех черных фигур с саблями наголо.

* * *

Утро настало для Хандан так быстро, как никогда. Разбуженная светом, упавшим из окна, она вскочила, как ошпаренная, заметалась по комнате. Увидела себя в большом зеркале и едва узнала. Губы, вспухшие от поцелуев любимого мужчины, всклокоченные волосы, юный блеск сияющих глаз в отражении...

Оделась во вчерашнее платье (из суеверия). Он волнения не смогла проглотить ни кусочка, только сделала пару глотков воды. Ломая руки, мерила шагами покои, не находя себе места.

Не в силах долее ждать, вышла и направилась в сторону этажа фавориток, привлеченная доносящейся оттуда возбужденной разноголосицей на разных языках. У трех окон, выходящих на тот самый двор, толпилось множество обитательниц гарема. Валиде отогнала девиц от ближайшего окна и с замирающим сердцем приникла к нему сама. Никто при этом не обратил на нее внимания, так все были поглощены тем, что происходило внизу. Какая-то девушка рядом исступленно повторяла по-русски: «Пожалуйста, осторожнее. Ну, давай же!». «Дервиш, берегись!» — раздался вопль по-итальянски.

Хандан приникла к окну в тот момент, когда три черные фигуры лежали на земле, а великий визирь с мечами в каждой руке медленно двигался в кольце из четырех вооруженных палачей. Через пару минут все было кончено. Дервиш-паша, найдя слабое место в окружавшем его кольце черных безликих фигур, стремительно ринулся в просвет, сразив сразу двоих с двух сторон веерным движением мечами, и оказался лицом к лицу с последними двумя. Минута, и на земле также недвижно лежали и они.

Хандан, которая на это время позабыла, как дышать, обнаружила, что если не хочет задохнуться, то сделать вдох придется, но проклятое венецианское платье из черного бархата сдавливало ребра, будто орудие пытки. Вокруг стоял восторженный девичий визг.

Дервиш, стоящий посреди поля боя с двумя окровавленными саблями в каждой руке, настороженно прислушивался в ожидании других противником. Краем уха он слышал доносящийся фоном откуда-то женский визг, но сейчас было не до него.

Раздался хруст гравия под чьими-то ногами. К визиру приближался юный султан Ахмед в сопровождении обычной охраны.

Дервиш уронил оружие на землю, опустился на одно колено и прижал сжатые в кулак пальцы правой руки к сердцу извечным жестом воина.

— Повелитель…

— Дервиш, что ты натворил? Ты положил всех моих палачей. Где я других возьму?

— Не думаю, Повелитель, что с этим возникнут серьезные трудности, — дерзко ответил визирь, еще пребывая во власти горячки боя.

— Поднимайся, Дервиш-паша хазрет-лери! — сурово приказал Ахмед. — Встань, говорю!

Дервиш легким движением поднялся на обе ноги, с достоинством выпрямил спину и застыл со склоненной согласно этикету головой. Ахмед вдруг шагнул к нему и обнял, обхватив ладонью за шею ниже затылка и крепко сжав, как тогда, в походной палатке, когда собственноручно держал его во время мучительной процедуры прижигания раны лекарем раскаленным железным прутом и шептал ему, обмякшему в беспамятстве: «Не умирай, не умирай».

— Я милую тебя, Дервиш! Ты искупил свой грех, и я дарую тебе жизнь, — проговорил Ахмед ему на ухо. — Я видел фетву на мою казнь… Ты не единожды спас меня от смерти, ты мой друг, ты был мне настоящим отцом, сколько я себя помню, и я люблю тебя. — Ахмед вцепился в его шею, будто утопающий в бурном море. — Моя матушка приходила ко мне. Оказывается, и она тебя любит, Дервиш. Настолько, что готова пожертвовать своим положением, лишь бы я не отнимал твою жизнь. Грозилась выпить яд… А ты на что готов ради нее?

— На что угодно, Повелитель! Я готов умереть за вас и за нее.

— А она говорит, что не переживет этого… И что же мне с вами делать? — султан Ахмед выдержал томительную паузу. — Я поступлю подобно моему великому предку султану Сулейману, кто вопреки столетним устоям сделал Хюррем-султан своей законной супругой. Я согласен на ваш никях, дабы в моей семье воцарился мир.

— Повелитель… — не веря своим ушам, пролепетал Дервиш.

Ахмед отпустил его и отступил на шаг, приняв величественную позу. Дервиш, опомнившись, со счастливо засиявшим улыбкой лицом и увлажнившимися блестящими глазами по знаку юного султана снова преклонил колено и, согласно традиции, трижды приложился губами и лбом к краю султанского одеяния, расшитого золотыми тюльпанами.

Ахмед коротко сжал ладонью его плечо и знаком сложенной ковшиком и подставленной ему под подбородок ладони велел подняться.

— Надеюсь, других смертельных тайн ты не хранишь, — изрек он.

— Клянусь в этом, чем пожелаете, Повелитель! — поспешно ответил визирь.

— Что ж… Я верю, что мое доверие не будет тобой нарушено. Ты продолжишь исполнять свои обязанности великого визиря и исправишь все свои ошибки. В ближайшее время ты отправишься во главе янычарского корпуса сражаться с разбойниками Джеллали. Сегодня состоится Совет Дивана, где мною будет объявлено об этом.

Ахмед удалился, отдав распоряжение убрать следы побоища.

Дервиш подобрал свое оружие, поцеловал лезвие у рукояти, закинул в ножны, выпрямился и наконец поднял взгляд на ближайшие окна, откуда ему слышался женский визг. Сам того не зная, он встретился глазами с Хандан, глядевшей на него из окна.

* * *

Хандан оторвалась от окна, делая частые судорожные вдохи-выдохи в тщетных попытках отдышаться. Проклятое платье вознамерилось ее удушить. Оказавшиеся рядом девушки поспешно согнулись в поклонах перед Валиде. Не обращая ни на кого внимания, Хандан стремительно понеслась в сторону коридора, ведущего к ее покоям. Сердце ее ликовало, а душа пела, подобно райской птице Алконост весной: «Дервиш жив! Благодарю тебя, Всевышний, безмерно! Мой любимый не убит, не ранен. Победил в неравной смертельной схватке с превосходно обученными убивать палачами! Как жаль, что ему заказан путь в покои Валиде.» Она остановилась и решительно повернула в другую сторону от гарема, в сторону того балкона у его покоев, подумав, что, идя к себе, мимо он не пройдет. К счастью, тут пока не было ни души. «Пожалуйста, догадайся.» Подобрала юбки и припустила во весь дух. Добежала. Сгорая в нетерпеливом ожидании, встала так, чтобы видеть коридор, надеясь, что успела раньше него, и была вознаграждена, когда увидела приближающуюся знакомую фигуру в черном.

Визирь быстро шагал ей навстречу. Поняв, что он ее заметил, она метнулась в укромную балконную нишу. Дервиш прибавил шагу, почти бегом влетел на балкон и торопливо огляделся вокруг. Убедившись в отсутствии притаившихся случайных или неслучайных соглядатаев, схватил султаншу в охапку и до боли сжал в объятьях. Чуть отстранился и припал к губам крепким горячим поцелуем.

С трудом оторвавшись от уст друг друга, они остановились перевести дыхание. Хандан не могла наглядеться в два сияющих черных агата любимых глаз. Протянула руки, взяла его голову в ладони.

— Осторожно, моя госпожа, я весь в пыли, крови и поту, — шепнул Дервиш.

— Не говори чепухи. Ты жив — и я жива! — Хандан лихорадочно ощупывала его. — Ты невредим? Я видела в окно, как ты с ними сражался.

— С начала?

— На земле лежали трое… Что тебе сказал мой Лев?

Визирь торопливым шепотом процитировал слово в слово разговор с молодым падишахом.

— Поверить не могу… Неужели в самом деле возможно? —

— Я скоро должен быть на Совете Дивана. Я приду ночью попрощаться, когда будет возможно.

Настороженный слух визиря и султанши вовремя уловил отдаленный звук шагов. Пришлось срочно отскочить друг от друга, хотя еще было столько всего недосказанного… Дервиш привычно склонился в почтительном поклоне:

— Султанша...

Издали приближалась Халиме со всей свитой. Дервиш развернулся и направился к своим покоям.

Хандан также поплелась к себе. Мимо Халиме прошла, не удостоив ее взглядом, высоко подняв голову, холодно глядя прямо перед собой.

Вошла к себе и без сил опустилась на диван. Ее переполняла невыразимая радость, в которую она боялась поверить. Неужели это не сон? Еще полчаса назад она умоляла всех богов спасти любимого мужчину: «О, Всевышний, защити его. Пресвятая Мадонна, спаси и сохрани».

Ворвался вездесущий Хаджи-ага, плюхнулся в ноги и выпалил:

— Госпожа моя, Повелитель приказал мне сжечь красный кафтан в камине при нем. Сгорел до нитки.

Хандан не сдержала улыбки. Отправила Хаджи на кухню за плотным завтраком и велела приготовить хаммам.

* * *

Дженнет-калфа наблюдала со всеми в окно захватывающее зрелище с начала и до конца. Окна Кёсем, к досаде, выходили на другую сторону, и калфа со всех ног помчалась к своей госпоже. Красная и запыхавшаяся, она влетела к ней в покои так, что та поперхнулась водой.

— Дженнет, я тебя убью, — прокашлявшись, просипела она.

— Госпожа, сейчас такое было! Там, во внутреннем дворе. Повелитель послал к Дервишу-паше отряд палачей человек 10, и тот расправился с ними всеми! Повелитель поднял его с колен и обнял. Дервиш помилован и прощен. Вам бы лучше поскорее любым способом помириться с ним и Валиде-султан. А то еще вдруг, чего доброго, наш падишах обвинит вас в том, что вы желаете смерти двум самым близким ему людям! Помните, как он уже однажды разозлился на вас так, что долгие месяцы не хотел видеть?

— Ты права! — Кёсем мгновенно приняла решение и подхватилась с места. — Идем скорее!

* * *

У своих покоев Дервиш нос к носу столкнулся с поджидающей его Кёсем, пришедшей другой дорогой.

— Кёсем-султан! — Дервиш не отказал себе в удовольствии отвесить слегка издевательский церемонный поклон. — Не соизволите ли удовлетворить мое любопытство, объяснив, что такого я вам сделал плохого, что вы так стремитесь, чтобы я предстал перед Всевышним? А ведь промедли я однажды всего лишь каких-то несколько мгновений, и Рейхан благополучно задушил бы тебя тогда, на балконе в тайном саду. И потом ты еще уверяла, что никогда не забудешь моей доброты к тебе. Так чем же я, сам того не заметив, смог так тебя прогневать, что ты неистово желаешь мне смерти?

Любимица юного султана Ахмеда с плохо удавшейся лицемерной миной оскорбленной в лучших намерениях добродетели на маленьком личике кротко и невинно смотрела на великого визиря сквозь частые взмахи пушистых ресниц.

— Что вы, паша хазрет-лери, и в мыслях не было! Я не думала, что это может так обернуться.

Дервиш, только что выживший в смертельном поединке с многочисленными противниками, в жилах которого еще не остыла кипящая кровь горячки боя, почувствовал, что его накрывает волна гнева. Он с трудом сохранил самообладание, еле удержавшись, чтоб немедля не свернуть шею фаворитке падишаха.

— Не думала… — холодно протянул он, что есть силы сжимая руку на эфесе меча.

— Простите, на меня будто затмение нашло, — Кёсем подняла на него невинные глаза. — Я сперва испугалась, что рядом с Ахмедом такой опасный человек. А потом поняла, что вы были вынуждены, что у вас не было другого способа сохранить ему жизнь. И что он должен знать, на что вы пошли ради него и его Валиде, и лучше пусть он узнает об этом от матери, чем от других.

Дервиш усмехнулся. На его лице резко обозначились скулы.

— Ты хочешь меня убедить в том, что у тебя цыплячьи мозги, и ты никак не представляла себе последствий? Всерьез думаешь, что в такое вранье можно поверить? А может, дело в том, что не сделай я того, что сделал, то ты бы не оказалась в этом дворце, поскольку шехзаде Ахмед тогда лежал бы в могиле? И теперь ты попыталась воспользоваться случаем, чтобы отомстить ему самому. Чтобы избавиться от его близких его же руками! И кто тогда из нас предатель?

Великий визирь невежливо отодвинул в сторону застывшую с широко распахнутыми глазами юную султаншу и прошел наконец в свои покои, от души хлопнув дверью так, что чуть не обрушил дворец. Жадно выпил полкувшина воды и, взяв чистый комплект одежды, отправился в хаммам, предварительно послав слугу выгнать оттуда всех бездельников.

* * *

Чисто выбритый Дервиш, сияя чистотой и свежестью, в верхнем кафтане с меховым воротником по времени середины декабря и нижнем легком кафтане чуть ниже колен, чтоб не запутаться ненароком в длинной одежде в самый неподходящий момент, при полном параде твердым уверенным шагом вошел в назначенный час в зал Совета Дивана. Внешне невозмутимый, со спокойным непроницаемым лицом, он от души наслаждался видом растерянных физиономий пашей, глазевших на него, точно на привидение. На лице старого Куюджу Мурада-паши неприкрыто проявилось выражение глубочайшей досады, вызванной крушением неких больших надежд…

Почти сразу же следом за Дервишем вошел молодой падишах и без особых церемоний начал совет. Буднично покончил с рутинными мелкими вопросами и объявил:

— Дервиш-паша! Завтра на рассвете во главе отряда янычар ты отправишься в Анатолию пресекать бесчинства этих наглых разбойников Джеллали. Пора, наконец, нанести им сокрушительный удар, от которого они нескоро оправятся... На время твоего отсутствия обязанности великого визиря здесь будет исполнять Мурад-паша.

— Как прикажете, Повелитель, — дежурная фраза с поклонами была произнесена визирями почти одновременно.

По лицу Куюджу без труда читалось, что все еще слабо теплившаяся до сего момента надежда заполучить, наконец, с давних пор вожделенную изумрудную печать главного визиря, теперь совершенно угасла, вроде как на последний алеющий уголек безжалостно выплеснули ушат воды. Драгоценная печать опять уплыла прямо из-под носа. Вернее сказать, осталась там же, где и прибывала уже полгода, а именно в лапах этого шайтанова сына по прозвищу «Дервиш», щенка этого безродного, что мальчишкой пас овец да баранов в своем боснийском селении, пока не угодил под девширме великой милостью Всевышнего. Мурад-паша подавил тягостный вздох, украдкой переводя с султана Ахмеда на его бывшего наставника тяжелый усталый взгляд сильно немолодого, всего повидавшего на своем веку человека. Эти духовные узы, такие, что призваны связывать отца и сына, оказалось разорвать труднее, чем ожидалось. Хоть бы этот проклятый бошняк сгинул в этом диком Курдистане или куда там его послал юный падишах, иншалла. Некстати вспомнились с треском проваленные переговоры с чванливыми австрийским послами, и Куюджу в который раз пожалел, что не сумел сдержаться, и в ответ на язвительное замечание по этому поводу все того же Дервиша в присутствии султана он сам вдруг с недостойным истерическим кривлянием, оправдываясь, издевательски почти выкрикнул тому в лицо: «Я старался, как мог, знаете ли, все усилия приложил. Можете продолжить переговоры, великий визирь хазрет-лери, если есть такое желание! Мне интересно будет посмотреть, как вы с ними сладите!» Вот только, к прискорбию, могло статься, что этот драгоман с его владением немецким (и как этот сын пастуха только выучил зубодробительный язык этих неверных) действительно бы справился успешнее, чем он, покрытый благородными сединами Куюджу Мурад-паша.

Бег злопыхательских мыслей Мурада-паши был прерван Ахмедом-ханом, который быстро свернул Совет Дивана, громко объявив об его окончании. Паши, кланяясь и пятясь назад, потянулись к выходу.

— Дервиш, а ты останься, — велел падишах.

Великий визирь в почтительной позе невозмутимо застыл перед троном.

— Видимо, всемогущий и всезнающий Аллах недоволен мной, Дервиш, раз уж нам пришлось заключить мир с этими неверными на таких унизительных условиях, — тяжко вздохнул Ахмед. — По крайней мере, безоговорочно выплатили обещанные двести тысяч форинтов…

— Как вам известно, Повелитель, написанные мной письма на итальянском и немецком были переданы Габсбургам через посредничество английского посланника, и это должно было существенно помочь Куюджу в переговорах, — не преминул напомнить великий визирь о своем вкладе в заключение Житваторокского мира и дипломатической никчемности Куюджу.

Ахмед хмуро кивнул в знак признания его заслуг.

— И теперь мне тем более надлежит возвести самую величественную мечеть в Стамбуле, дабы вновь обратил к нам свой лик великий Аллах, и да смилуется Он над нами! — заявил Ахмед.

— Аминь, — кротко произнес визирь надлежащее в таких случаях слово. — По вашему повелению ученик великого архитектора Синана — Седефкар-эфенди уже взялся за работу над проектом. И, простите мне мою дерзость, Повелитель, но я бы советовал вам проверить расходование средств, уже выделенных на это богоугодное дело. Я со своей стороны также внес некоторую сумму из собственных средств…

Ахмед хмуро согласно кивнул.

— И в следующий раз изыщи другие способы наполнения казны, — повелел он.

— Прошу простить мою дерзость, Повелитель, — снова произнес должную словесную формулу великий визирь, — но иной способ — это повысить налоги, взимаемые с бедняков. К несчастью, к моменту, когда вы взошли на престол, провинции османской империи и без того были разорены и опустошены долгими войнами, которые великое османской государство было вынуждено вести на разных направлениях, и сейчас положение еще далеко от процветания, — сокрушенно покачав головой, напомнил он сурово насупившему брови юному султану. — К тому же, как вам известно, Валиде всех Валиде, почтенная Сафие-султан… не стеснялась в средствах, наполняя свою личную казну сверх всякой меры.

— Продолжай, — заинтересованно произнес султан Ахмед с вытянувшимся лицом, и Дервиш-паша стал терпеливо объяснять ему устройство созданной его уважаемой бабушкой за много лет непоколебимой государственной системы мздоимства, приводя наглядные примеры и называя имена, отчего брови юного падишаха то и дело взлетали ко лбу, и слушал он со всем вниманием.

— Отчего же ты мне раньше не рассказывал обо всем этом? — вопросил султан, когда визирь умолк.

— Не так-то просто было разобраться во всех хитросплетениях этой паутины, мой государь, — ответствовал он. — А начав ворошить змеиное гнездо, следует позаботиться о надежной защите и противоядии, чего мне, к сожалению, не удалось… Это тайные дела, которые доказать почти не представляется возможным, тем более, если они касаются династии.

Ахмед тяжко вздохнул.

— Я понял тебя. Мне надо будет крепко подумать… Удачи тебе в походе! — с этими словами султан отпустил его взмахом руки.

* * *

Памятное черное бархатное платье было бережно сложено и уложено в сундук. Хандан подумала, что это платье — первая вещь в ее жизни, которая будет ей всегда дорога как хранящая самые страшные и счастливые воспоминания. Возвращение к жизни из бездны отчаяния…

Хандан облачилась после хаммама в свободное нижнее платье, упала на свое широкое ложе и тут же заснула со счастливой улыбкой. Ее разбудил зычный вопль евнуха:

— Дорогу! Султан Ахмед-хан хазрет-лери!

Мысленно застонав, султанша села, пытаясь пригладить растрепанные волосы. Распахнулись двери, и вошел ее сын-падишах.

— Матушка, — Ахмед-хан поцеловал руку матери. — Вам нездоровится?

— Все хорошо, сынок. Я просто очень устала и … страшно переволновалась, — сказала Хандан, не находя нужным пытаться скрыть сейчас свои чувства, что, впрочем, ей никогда толком не удавалось даже в случае острой необходимости.

— Валиде, вы вся светитесь. Отрадно видеть вас такой, — к ее удивлению, заявил сын.

Хандан и правда выглядела сейчас как юная девушка, с рассыпавшейся по плечам легкой волной темных волос, с нежным румянцем на щеках и возрожденным блеском глаз, цветом подобных нынче лунному камню.

Ахмед продолжил:

— Я объявил сегодня на Совете Дивана, что Дервиш-паша завтра отправляется в Анатолию на подавление мятежа разбойников Джеллали. По его возвращении я выдам вас за него замуж. Я пришел к заключению, что это будет самым правильным решением с моей стороны. Надеюсь, вы полностью осознаете, что, становясь женой Дервиша-паши, вы лишаетесь титула Валиде-султан, ее власти и привилегий, и переселяетесь в дом вашего супруга! И с этого момента уже он будет заботиться о вас и нести за вас ответственность.

— О… Да, конечно, — пролепетала Хандан, с трудом выговорив простые слова, потому что от этого немыслимого сообщения у нее спазмом перехватило горло, но надо было найти в себе силы продолжить, и она откашлялась и продолжила: — А эта власть… власть Валиде… Когда у меня не осталось уже никакой надежды, мой ребенок взошел на трон. Тогда в моих руках вдруг оказалась власть, о которой мечтали многие женщины, но не я! И я оказалась неспособна ею воспользоваться, как должно, чтобы защитить моих любимых. Да и не было никогда в моих руках этой власти в полной мере. Что это за власть, когда ты не властна даже над собой, и все равно остаешься птицей в золотой клетке, пусть даже она и чуть просторнее, чем у других! Ах, лев мой! — она порывисто обняла венценосного сынка и запечатлела легкий поцелуй на еще гладкой молодой коже его чела. — Ты подарил мне новую жизнь! Я и мечтать не смела о таком чуде! Что я когда-нибудь смогу обрести это невозможное счастье! Неужели это наяву, а не в несбыточном сне… — Глаза султанши вновь заблестели от готовых пролиться слез — на этот раз, против обыкновения, от неимоверной нечаянной радости. — Твоя мудрость поистине достойна твоего великого предка — султана Сулеймана Кануни! Ты возмужал, обрел силу, мой прекрасный драгоценный сын! — Взволнованная Хандан изливала елей столь щедро, что Ахмеду угрожала опасность утонуть в бассейне из него. Впрочем, это не было чересчур, поскольку на лице Ахмеда отражалось явное удовольствие от грубой высокопарной лести, при этом Хандан ничуть не кривила душой: ее восхваление несомненно было совершенно искренним. — Не сомневаюсь, что тебя ждет множество великих свершений! А мы… твои близкие… те, кто по-настоящему предан тебе, мой славный лев, всегда будем тебе поддержкой во всех твоих благих делах всеми своими помыслами и силами. Разве может быть тому помехой какой-то переезд из дворца в особняк неподалеку? И, надеюсь, за мной сохранится возможность управлять моим вакфхом…

— Да, конечно, — умасленный Ахмед снова поцеловал руку матери. — Отдыхайте, матушка. Кстати… — он о чем-то вспомнил и обвел взглядом покои. — Когда вы мне угрожали выпить яд… Вы на самом деле храните его здесь, у себя? Где вы его держите? — продолжил он, поняв по лицу матери, что это была не пустая угроза с ее стороны. — Прошу вас, Валиде, отдайте мне его сейчас, — мягко, но настойчиво сказал юный султан, уставившись на мать. — Для моего спокойствия.

— Есть и другие способы… — резонно сказала Хандан, но все же поднялась на ноги, подошла к шкафу и извлекла из его недр шкатулку, а из шкатулки — маленькую круглую фарфоровую емкость, которую, чуть помедлив, отдала Ахмеду. Он нетерпеливо открыл крышку и обнаружил внутри горстку белого порошка.

— Осторожно! — предостерегающе вскрикнула Хандан. — Это яд Медичи! Аллаха ради, не вздумай облизать пальцы! — непочтительно предупредила она о технике безопасности при обращении со смертельно ядовитыми веществами юного султана — своего сына, что с любопытством разглядывал коробочку с белым порошком. Очевидно, до сих пор ему не доводилось непосредственно иметь дело с ядами, а именно, видеть воочию, тем паче, держать в руках.

— Где вы это взяли? Дервиш помог? — нахмурился Ахмед.

— Ничего он не помог! Наоборот — отказал наотрез! Сказал, что и сам не станет доставать, и вообще не допустит… Это было, когда ты болел.

— Ясно! — Ахмед встал и озадаченно оглядел свою одежду в поисках места, куда можно было бы спрятать коробочку с опасным содержимым.

— Ахмед! Заклинаю тебя: осторожнее с этим! — вскричала Валиде-султан в ужасе от его небрежности. — Потом сразу же как следует вымой руки.

— Не волнуйтесь так, Валиде. Как вы сами сказали, я уже не ребенок. Прошу вас, отдыхайте… — Ахмед сделал успокаивающий жест и пошел к двери, зажав емкость с ядом в руке за неимением карманов в своей одежде и прикрыв длинным разрезным рукавом кафтана.

* * *

Никогда еще Хандан не наряжалась с таким удовольствием и тщанием. По сути, впервые в жизни она одевалась для любимого мужчины в нетерпеливом ожидании запретного свидания, предвкушая немыслимую еще так недавно ночь любви. Помня о мучениях с тесным платьем по европейской моде, от которого практически невозможно избавиться без посторонней помощи, после долгих раздумий она облачилась в тонкую белую рубашку с кружевом, надев сверху соединяющееся встык на поясе спереди парчовое платье насыщенного синего цвета, изысканно расшитое серебром.

В ожидании наступления глубокой ночи, когда дворец наконец погрузился бы в тишину, пробовала читать, вышивать, но все безуспешно — сосредоточиться на чем-либо было невозможно. Несколько раз выходила на балкон, быстро замерзала, и приходилось возвращаться к камину отогреваться. В нетерпении прислушивалась к каждому ночному шороху, и каждый раз испытывала разочарование.

Дервиш вскарабкался на балкон почти бесшумно, как черная тень перемахнул через беломраморный парапет. Чуть задремавшая султанша встрепенулась, как испуганная птица, вскочила и бросилась в его объятья. Он принялся исступленно покрывать нежными поцелуями ее лицо.

— Тебя не заметили? — Хандан беспокойно прислушивалась.

— Ни души.

Великий визирь жадно разглядывал свою султаншу, стараясь запечатлеть в памяти малейшие черты милого облика любимой.

— Как прекрасна моя госпожа, подобна пери или райской гурии. Не могу наглядеться на тебя. Твой чудный облик навсегда запечатлен здесь и здесь, — он дотронулся пальцами правой руки до лба и сердца.

Хандан в свою очередь не могла отвести взгляд от лица давно любимого мужчины, также стараясь запомнить его как можно ярче и точнее.

— Я буду ждать тебя, считая мгновенья, — прошептала она, пряча лицо у него на груди.

Долгий взгляд глаза в глаза, медленное касание губ друг друга, долгий трепетный поцелуй, одновременное движение к широкому ложу. На этот раз раздевать друг друга было легко: платье Хандан вмиг стекло на ковер, с легким стуком упали ножны с кинжалом Дервиша, следом его темный кафтан и простая нательная рубашка из черного шелка и т. д. Обнаженные тела великого визиря и его султанши слились воедино на роскошном ложе в покоях валиде, торопясь насладиться отпущенными им мгновениями этой ночи.

Дервиш покрывал легкими поцелуями белый шелк идеально упругой небольшой груди Хандан, взволнованно вздымающейся навстречу его губам, теребил губами ее розовые соски, растягивая прелюдию в стремлении доставить любимой наивозможное удовольствие, пока султанша не застонала в нетерпении от нестерпимого желания. Ее бедра сжали его, крепко обняв, длинные ноги обвили талию, она потянула его на себя, руки скользнули по спине к пояснице. И сам не в силах более медлить, он одним движением скользнул в нее сразу глубоко, сдерживая себя, начал двигаться медленно, постепенно увеличивая темп, стараясь выказать лучшее, на что способен…

Разделенная страсть, обоюдное наслаждение, невозможные, немыслимые еще два дня назад, захватили их всецело этой счастливой ночью, времени и темноты которой было им ненасытно мало. Запретное единение, слияние душ и тел — самый драгоценный момент обеих жизней, еще вчера висевших на волоске, нечаянная всепоглощающая радость, когда два сердца рвутся из груди наружу. Происходящее вопреки нелепому, неизвестно каким самодуром и когда придуманному устоявшемуся запрету, не прописанному ни в одном законе, нарушение которого так жестоко карается…

Далеко за полночь, доведя друг друга до полного изнеможения, они лежали, утомленные дивной негой, вытянувшись рядом на спине, восстанавливая дыхание. Хандан повернулась на бок, устроилась головой на ключице своего Дервиша, ее ладонь легла ему на сердце, потом лениво пригладила мягкую симпатичную шерстку на его груди, ее тонкие пальцы легко заскользили по уже знакомым давним отметинам мелких шрамов.

Молчание с ним было уютным. Никакой неловкости, никакого стеснения: ни тела, ни духа.

— Я вернусь. Я скоро вернусь, — нарушил тишину Дервиш. — Так скоро, как это будет возможно.

— Прошу тебя, будь осторожен, — прошептала Хандан, переплетая его пальцы со своими. — Помнишь, что ты вчера мне обещал?

— Со всей ответственностью, — улыбнулся великий визирь. Повернул голову, прикоснулся к ее лбу невесомым поцелуем. Она завозилась, устраиваясь удобнее щекой на его плече.

— Дервиш, я не смогу без тебя. Никогда не могла. Я только теперь поняла, какую жертву ты принес ради меня и моего львенка. Сколько раз рисковал ради нас… Ты всегда был рядом, утешал, защищал. Почти в любой момент, когда было на то мое желание, я могла доверить тебе все свои тревоги и страхи, а ты всегда выслушивал и поддерживал. Я люблю тебя. Очень. Всем сердцем. И не смогу лишиться.

— Госпожа моя несравненная! Не тревожься. Я всегда буду рядом, что бы ни было. Как же может быть иначе? Ты свет моей жизни, моя судьба.

Она распласталась у него на груди, подвинулась выше и сама требовательно поцеловала в губы. Мужчина тут же почувствовал, как снова нарастает волна желания. Перекатился, перевернул ее на спину и накрыл собой, удерживая вес тела на руках. И они снова наслаждались многие годы желанной и невозможной близостью, так долго, как это было возможно…

Свечи почти догорели. Ночь была уж на исходе.

Они ненадолго задремали. Дервиш резко проснулся, как от толчка.

— Мне пора. Пока не рассвело. Темнее всего перед рассветом, эта кромешная тьма лучшее укрытие.

Он с сожалением поднялся и принялся одеваться. Хандан нашла среди вороха сброшенной второпях одежды свое платье, змейкой скользнула в него. Подошла к шкафу и начала лихорадочный поиск среди вышитых ею самой вещей.

— Возьми это, — протянула ему сложенный вчетверо тонкий белый льняной платок с вышитой на углу маленькой птичкой, похожей на воробушка, расправляющей крылья, чтобы взлететь. — Пусть будет всегда с тобой, как оберег. Его никто никогда не видел. Это лучшее, что у меня получилось.

Дервиш залюбовался.

— Она похожа на тебя, моя воздушная пери. Та, что стремится вырваться на волю, взмыть ввысь, и расправляет крылышки для полета!

Он бережно спрятал под кафтан слева подарок Хандан с сокровенным рисунком.

— Послушай, Хандан-султан, — Дервиш сжал руки на ее плечах, серьезно посмотрел в глаза и торопливо заговорил: — Я не допущу, чтобы ты была совсем одна, пока я буду в походе. У меня есть немолодая калфа, ты ее видела, здесь во дворце ее называют «старой ведьмой». Она очень преданна мне. Никак не могу ее отучить от привычки пробовать все, что попадает ко мне на стол. Она каждый раз отвечает, что все об этом знают, поэтому здесь никто не рискнет мне ничего подлить в еду. Возьми ее к себе, пока меня не будет. Она придет с письмом от меня.

— У такой преданности должна быть веская причина…

— Она есть, — Дервиш помедлил. — У нее нет никого, кроме одного внука. Он мой ребенок.

В ответ на чуть нахмуренное личико Хандан быстро продолжил:

— Любимая, у тебя нет причин ревновать! Его мать умерла очень давно, его растила бабка Бейхан, и я узнал о его существовании только полгода назад, когда она сочла нужным нас познакомить.

— Сколько ему?

— Тринадцать. Его зовут Искандер.

— Похож на тебя?

— Похож. Заметно похож. Мой враг прознал о нем, и его попытались похитить или убить! Чудом не удалось. С тех пор я его прячу.

— Ты точно знаешь, кто пытался?

— Подозреваю, но доказать пока не могу, и уже не успеваю.

— Я рада, что у тебя есть родной ребенок, — с улыбкой сказала Хандан. — В нем твоя частица. И ты теперь тоже знаешь, что чувствуешь, когда тебе грозит его потерять…

— Милая Элена, ты знаешь, что я всегда любил и люблю твоего сына, как собственного, несмотря ни на что!

— Есть еще что-то важное, что я не знаю о тебе?

— Теперь все, моя госпожа. Должно быть, даже то, что я сам о себе не знаю.

Небо на западе начало сереть.

Визирь и султанша все еще сжимали друг друга в объятьях, не в силах разомкнуть кольцо горячих рук.

— Небо светлеет, — тихо ахнула Хандан.

Дервиш легко поцеловал ее в лоб.

— Мне пора!

— Береги себя, Дервиш, — нежным серебристым голосом прошептала Хандан.

— Я вернусь, клянусь всем сущим.

Не удержавшись, он опять припал к ее губам горячим терпким поцелуем, заглянул в ее сияющие мягким огнем ясные, как весеннее небо, глаза, стараясь запечатлеть в памяти любимый облик как можно четче. Усилием воли заставил себя отпрянуть и шагнул в сторону балкона. Бесшумно перемахнул через парапет и скрылся в предрассветной мгле.

Хандан подбежала к краю балкона и стала затаив дыхание всматриваться в светлеющую темноту в желании убедиться, что Дервиш добрался до своих покоев благополучно и незамеченным. И еще долго стояла так, прислушиваясь и вглядываясь, пока не воцарился рассвет. Она представляла себе, как ее любимый садится на свою белую лошадь, и как она уносит его в дальнюю даль. Черный всадник на белой лошади…

Султанша долго стояла так, не замечая холода, пока не почувствовала, что ее охватила дрожь. Вернулась в посветлевшую спальню, огляделась, не осталось ли заметных следов бурной ночи, забралась под одеяло на свое огромное ложе, такое пустое сейчас без него, еще хранящее тепло его тела и умопомрачительно-притягательный аромат его кожи. Теперь ей остается только ждать, скучать и тосковать, раз за разом вызывая в памяти сладостные воспоминания этих двух немыслимых дней.

* * *

На следующее утро, ненароком увидев в саду Хандан, рассеянно бродящую по укромным аллеям с нездешней блаженно-мечтательной улыбкой на лице, Халиме бросила в сердцах:

— Гляди, Менекше, она сияет, будто натертый до блеска серебряный кувшин или волшебная лампа Алла-ад-дина! Можно подумать, она эту ночь со своим ненаглядным Дервишем провела!

Это выразительной высказывание побудило ее дочь Дильрубу-султан к немедленному действию. По возвращении из сада она незаметно выскользнула из покоев и бодро направилась к покоям брата-падишаха с намерением выложить ему все о Хандан и Дервише со всей бесхитростной детской жестокостью.

— Доброго вам дня, мой венценосный брат, — девочка склонилась в учтивом поклоне.

— Здравствуй, Дильруба, сестренка. С чем пожаловала? — удивился юный султан.

— Я должна сказать вам очень важную вещь. Дело касается чести нашей династии. — И выпалила на одном дыхании: — Вы должны узнать правду! Между великим визирем Дервишем-пашой и Валиде Хандан-султан есть греховная любовная связь!

Ахмед-хан тяжело вздохнул и мысленно застонал: «Куда бы сбежать?»

— Дильруба, ты понимаешь, что говоришь? Как ты смеешь так клеветать на моего наставника и мою мать?! И такие вещи вообще не твоего ума дело!

— Но, Повелитель, их не раз заставали наедине и …

— Ты сама над ними со свечей стояла?!

Дильруба точно не знала, что означает это выражение, но упрямо продолжала:

— Я слышала, как говорили моя Валиде и Менекше, что Хандан-султан беспокоится о Дервише-паше, как о возлюбленном! Брат мой, неужто вы простите им такой ужасный грех?

Султан Ахмед поднялся с трона-дивана, схватил маленькую султаншу за плечи и встряхнул.

— Дильруба, я знаю, что из-за тебя едва не погибла Кёсем-султан, когда ты указала на нее отряду убийц-мятежников, посланных Сафие-султан. И теперь ты опять пытаешься погубить двух самых близких мне людей? Этим ты предаешь меня, а значит, и династию.

Дильруба попыталась возразить, но он знаком приказал ей замолчать.

— Но ведь это же такой грех… — едва слышно прошептала уже напуганная Дильруба.

— Мне известно об их взаимных чувствах, — грозно нахмурившись, объявил султан Ахмед. — И я сурово покараю за них их обоих. Никяхом! — внушительно добавил он и ухмыльнулся, а Дильруба-султан растерянно застыла с приоткрытым ртом.

— Иди к себе и передай своей матери Халиме-султан, чтобы больше не присылала тебя с клеветническими измышлениями да наветами, не то примерно накажу вас обеих. Ей стоит быть мне благодарной, ибо мое терпение на исходе. Мне уже давно следовало сослать вас обеих во Дворец слёз.

Дильруба, неловко присев в поклоне, выскочила вон и, подобрав юбки, бегом бросилась по лабиринту коридоров к покоям матери. Попыталась незаметно прошмыгнуть к себе, но, как нарочно, наткнулась на Халиме.

— Дильруба, что случилось, на тебе лица нет! — она встряхнула дочь за плечи. — Говори немедленно, что натворила!

Девочка сбивчивым лепетом воспроизвела матери свою встречу с братом-султаном, под конец схлопотав от султанши яростную пощечину.

— Как тебе в голову только пришло сделать такое втихую от меня! — кричала Халиме. — Как ты могла так меня подставить!

Она бушевала, пока не выдохлась.

— Дожили, Менекше, — мрачно подытожила она. — Мне следовало приложить все усилия, чтобы отбить его у Хандан. Добыть приворотное зелье, в конце концов!

— Вы же мне поклялась больше не заниматься колдовством! — со страхом напомнила ей Менекше. — Не гневите Аллаха.

— А ты что предлагаешь? Что теперь делать? Того гляди Повелитель прикажет собирать пожитки и съезжать отсюда. В Старый дворец! А Мустафа? С ним что будет?

Менекше только развела руками…

* * *

Выгнав Дильрубу, Ахмед подумал, что с тем же успехом он в том же самом может упрекнуть и свою Кёсем… Некоторое время поколебавшись, он все же решил объясниться с ней на эту тему. Собрался с духом, позвал к себе и сурово спросил прямо: как она могла так ожесточиться сердцем, что пожелала зла его самым близким и родным. Именно так, как и предрекла юной султанше прозорливая Дженнет-калфа, а потому подготовившаяся Кёсем с сердечной улыбкой проговорила Ахмеду ту же версию, что и прежде Дервишу. Ахмед слушал, морщась, и уже жалея, что начал этот разговор. Искренность любимицы, к ногам которой он готов был швырнуть все сокровища мира, выглядела деланной. Он и сам не понял, верит ли в полной мере ее словам. Словом, беседа вышла неприятной и отдавала фальшью, будто некто, скверно играющий на лютне, то и дело промахивался мимо струн. Когда Кёсем завершила речь и умолкла, повисла неловкая пауза. Обменялись еще несколькими малозначимыми фразами, и подросток-султан неловко выпроводил недовольную фаворитку из своих покоев.

Оставшись в одиночестве, Ахмед вышел на балкон проветриться. На стылом воздухе середины декабря изо рта при выдохе вылетали облачка пара. Ветер быстро гнал по небу серые тучи, и Босфор выглядел неприветливо. Вдобавок молодой султан холодел при мысли, что, если бы не мать, он своей рукой казнил бы верного и единственного друга, названного отца, чего мать бы не пережила и ушла из жизни следом, а он бы осиротел и остался совсем один.

После отъезда Дервиша оставшийся в Стамбуле Куюджу Мурад-паша, преисполнившись надежд на невозвращение вышеназванного из похода, вновь принялся недвусмысленно и настойчиво докучать Ахмеду намеками на то, что если бы великий падишах сразу вручил печать великого визиря ему, а не этому безродному, который еще на свет не успел родиться, когда он, Куюджу, уже был визирем, то уж он бы показал австриякам этим неверным, где раки зимуют. В отсутствие своего советника Ахмед порвал не одни четки в неустанных усердных раздумьях, и пришел к заключению, что ему изначально следовало поступить наоборот, а именно послать на переговоры с австрийцами Дервиша, а не Куюджу. И пусть бы уважаемый полководец Мурад-паша занимался тем, чем привык, то есть войной. Да еще при изучении протоколов переговоров выявился нелепый конфуз: осёл-переводчик однажды умудрился вместо «чаяния» перевести «отчаяние», так что получилось, будто это они, османы, пребывают в полном отчаянии! Какой позор.

Вскоре после того, как Дервиш уехал, проведенная султаном Ахмедом проверка выявила, что столько-то ахче из средств, выделенных на постройку новой мечети, и в самом деле прилипло к рукам некоторых... Молодой падишах был крайне удручен этим обстоятельством, но если примерно наказать всех, то кто же останется… Других-то у него нет.

Ахмед пожелал взглянуть на почти достроенный особняк, за который прославленный архитектор Соломон-эфенди запросил с Дервиша-паши такую немалую сумму. Притом, что согласно заключенному между ними договору будущий дом никак не должен был соперничать по роскоши с султанским дворцом и поражать воображение размерами и архитектурными излишествами. Итак, падишах позвал с собой Хандан, а также взял с собой напросившуюся Кёсем, чем его Валиде, конечно, оказалась совсем недовольна. Оказавшись перед искомым строением, Хандан выразила сомнение, то ли это место, поскольку их взорам предстало удручающее зрелище. С позволения сказать «особняк» был, очевидно, еще весьма далек от стадии завершения, и производил впечатление заброшенного: сквозь огромную дыру в незаделанной крыше был виден небосвод, а пол внизу был вследствие этого загажен птицами и гнил от дождевой воды. При этом строение было совершенно безлюдным. Беременная Кёсем наступила на раскрошившуюся плитку, поскользнулась, и это вконец вывело Ахмеда из себя, который едва успел подхватить ее под руку и тем самым предотвратить ее возможно роковое для плода падение в грязь.

— Это что?! Что это такое?! — громко вознегодовал Ахмед-хан, тыча указующим перстом с перстнем с кровавым яхонтом в кучу строительного мусора рядом с зияющим черным провалом в недоделанном полу. — Мошенник! Нечестивец!

— Да у него же были дела с Сафие-султан! — подлила масла в огонь Кёсем.

— Вот как? А почему ты мне раньше об этом не сказала? — возмутился Ахмед.

— Нет твердых доказательств, — ответила юная султанша, закусив губу.

— Увы, матушка, жить вам с Дервишем пока что негде, — констатировал Ахмед, глядя на Хандан, что с ироничной полуулыбкой носком своего короткого сапожка пыталась оттолкнуть подальше обломок сомнительного качества плитки, на котором чуть не грохнулась ее беременная невестка.

Пылающий гневом Ахмед, всецело поддержанный также возмущенной матерью, поручил кадию произвести оценку настоящих затрат, что пошли на строительство увиденного ими строения. В итоге добросовестно и с готовностью проведенной кадием проверки оказалось, что подрядчик Соломон-эфенди положил себе в карман не менее трети всей полученной от Дервиша суммы.

Кроме того, выяснился еще один прелюбопытный нюанс. Некий усердный раб падишаха услыхал краем уха на базаре, как коллега по цеху Соломона-эфенди в беседе с ним же упомянул, что «их еврейская община собрала 400 тысяч золотом, чтобы избавиться от великого визиря Дервиша-паши, который на свою беду ввел с них повышенный налог, то бишь налог на богатство, за что этот разбойник благодаря их умелым действиям теперь поплатится сполна». Тот, кому посчастливилось подслушать эту неосторожную беседу и унести ноги незамеченным, не преминул изыскать способ донести ее содержание до самого падишаха, поделившись услышанным с уважаемым всем Стамбулом шейхом суфийского братства Азизом Махмудом Хюдайи хазрет-лери. При этом он поклялся перед ним на Коране, что все передано им совершенно правдиво слово в слово, причем в том разговоре также имела место самодовольная похвальба своей ловкостью, благодаря которой они «избавятся от напасти руками самого же простодушного, юного и неопытного султана Ахмеда». А еще упоминалось, что «эту благую затею всецело поддерживают улемы». Выслушав все это, почтенный седовласый Хюдайи счел нужным лично явиться во дворец и попросить аудиенции у падишаха…

В ходе обыска, проведенного по приказу великого падишаха дворцовой стражей во главе с Зульфикяром в доме горемычного Соломона-эфенди, там обнаружилось несколько внушительных сундуков с золотом и драгоценностями, соперничающих по наполненности со знаменитой казной самой Сафие-султан. Согласно докладу Зульфикяра, на вопрос о происхождении этих несметных богатств, точно из пещеры Али-бабы, Соломон-эфенди ответил, будто бы все это нажито непосильными трудами на поприще ростовщичества еще его почтенных предков, к тому же часть принадлежит всей общине, а он лишь хранитель. Честный служака Зульфикяр, скрипя сердце (поскольку вода от всех этих его действий лилась на мельницу все того же Дервиша), но неукоснительно исполняя приказ султана, спросил у честнейшего из ростовщиков и подрядчиков, не здесь ли, не в одном ли из этих сундуков лежат те 400 тысяч золотых, что собрала иудейская община для того, чтобы расправиться с великим визирем Дервишем-пашой? Соломон заморгал и стал клясться всеми известными богами (Зульфикяру на выбор), что не было такого и быть не может.

Ахмед-хан, недолго думая, приказал бросить этого неверного в темницу. И сгоряча хотел выслать из Стамбула (а то и дальше) всех его соплеменников, конфисковав всё их золото в пользу казны, чтоб уразумели раз и навсегда, какой он есть «простодушный, юный и неопытный». Вспомнил и про поддержавших этот заговор высших улемов, и о шейхе-уле-исламе, который с готовностью принимал взятки от Сафие-султан в обмен на нужные той решения. Немного остыв, Ахмед задумался: а что бы сделал на его месте его великий предок султан Сулейман Кануни? Поразмыслив еще, лично отправился посоветоваться с главным кадием Стамбула. Порывшись в старых сводах законов и рассмотрев дело и так, и эдак, сей ученый муж припомнил, что в прежние времена один кадий за мошенничество прибил лавочника за уши к дверям его собственной лавки… Как тогда, так и ныне пойманным на базаре с поличным ворам отрубают руки. Наш Повелитель — султан Ахмед бросил в темницу уличенного в мошенничестве неверного иудея… У-гум… Глубокомысленно погладив хорошо расчесанную белоснежную бороду, старый законник заметил, что он, кадий, со своей стороны добавил бы следующее решение: Соломон-эфенди за счет собственных средств полностью заканчивает строительство согласно заключенному договору либо возвращает обратно всю уплаченную ему сумму — по выбору на усмотрение великого визиря, а также выплачивает в казну солидный штраф. Что касается распускания грязных слухов о самом великом визире хазрет-лери и доноса о сговоре против него… Клятва на Коране — это серьезно. Но подслушавший мог что-то не так понять, а то и домыслить. А оба эфенди будут все отрицать и давать какие угодно клятвы. Тем более брошена тень на самого шейх-уле-ислама. Это дело трудное и щекотливое... Но, без сомнения, с помощью Всевышнего наш Повелитель, мудрый не по своим юным годам, найдет единственно верное и справедливое решение, иншалла.

С первым делом было все понятно, а потому с одобрения падишаха кадий вынес заверенное на пергаменте то самое решение, которое предложил, но, поскольку великий визирь был в настоящее время в военном походе, Соломон-эфенди был оставлен в темнице по крайней мере до его возвращения. Ахмед специально посетил обитель Хюдайи, где своими ушами услышал рассказ свидетеля того самого разговора между почтенными членами еврейской общины. Мурад-паша как бы невзначай усердно доносил до него всяческие слухи о Дервише — один нелепее другого. Ахмед в сопровождении матери отправился в дервишев дворец, где тот жил вплоть до своего отъезда, под предлогом того, чтобы оценить, подойдет ли этот дом его Валиде. Никаких сундуков с золотом там не обнаружилось. Из ценного — только книги и оружие в кабинете, да в подвале, где, судя по количеству паутины, давно не ступала нога человека, был устроен закуток под винный погреб. Никаких признаков строительства тайных комнат и, тем более, подземных ходов. В вине ни Ахмед, ни Хандан не разбирались, так что оценить содержимое погреба по достоинству не могли. Признав дом пригодным к проживанию будущих супругов, они вернулись во дворец, а Ахмед прихватил с собой приглянувшуюся книгу.

* * *

Как Дервиш и обещал, на следующее утро к Хандан пришла Бейхан-калфа с запиской от него. Перед султаншей предстала высокая, сухопарая, седая, как лунь, женщина в летах со строгим аскетичным лицом. Поздоровавшись и протянув Хандан дервишеву записку, она присела в традиционном поклоне, уголки ее губ чуть приподнялись в намеке на улыбку, а в уголках глаз обозначились лучистые морщинки, что совершенно преобразило ее лицо.

— Почему тебя обзывают ведьмой? — спросила Хандан, прочитав записку.

— Они не знают, госпожа, что в старину «ведьма» означало «знающая мудрая женщина», — отвечала необычная калфа.

В ответ на свои расспросы на интересующую ее тему Хандан удостоилась скупого комментария вроде того, что если уж легкомысленно соглашаешься на предложение богатого старого ремесленника в расчете на то, что долго он не протянет, а он на поверку оказывается крепок, как дуб, и при этом в долгах, как в шелках, причем.. ммм… обделенным мужской силой, а ты в результате мимолетной встречи с молодым янычаром по прозвищу «Дервиш» тут же понесла, будь готова к последствиям, когда твой законный благоверный, увидев ничуть не похожего на себя младенца, кидается на тебя с кулаками, багровеет и испускает дух в результате удара, а ты остаешься с его долгами и репутацией сами-понимаете-кого, госпожа. И это при том, что тебе, будучи сквибом, как твоя мать, на многое рассчитывать не приходится. И кто бы мог подумать, что этот самый Дервиш так высоко взлетит. Дочь рано умерла, а бабка Бейхан нашла способ познакомить внука с единокровным отцом, как просила дочь, совсем недавно, но ничуть не жалеет, обязана ему по гроб жизни и сделает для него и госпожи все, что будет в ее силах.

Хандан не поняла, что означает «сквиб», но не придала неизвестному термину особого значения, ибо было совсем не до этого: опять пришлось разбирать гаремные дрязги и драку из-за забытой заначки. Такова рутина Валиде.

Зато примерно две недели спустя Дервиш со всеми возможными предосторожностями от перехвата прислал чудесно ободряющее и поэтичное письмо. Не вдаваясь, конечно, в подробности военных действий, но интересное в смысле описания странствий и остроумное.

Новая калфа оказалась для Хандан настоящей находкой. Бдительная, как Аргус, и в то же время незаметный страж, никак не докучающая этим султанше, она вдобавок оказалась кладезем всяческих старинных сказаний и легенд, а также нужных знаний по лекарской части и в частности варки зелий… Крайне раздосадованный этим обстоятельством Хаджи пребывал в унынии, но не оставлял попыток вымолить прощение, а Хандан не лишала его этой надежды, рассудив, что виноватый человек будет стараться изо всех сил. А тот рассыпался в комплиментах цветущему облику прекраснейшей госпожи. Машалла…

Несколько недель спустя Хандан обратила внимание на несколько необычные ощущения по утрам: при резком вставании ее не единожды мутило, и неожиданно полюбились островатые пирожки с печенью, почками и зеленью, которые она прежде терпеть не могла. Ее цикл всегда метался, как Аллах положит, и спустя все эти годы она посчитала саму возможность своей беременности ничтожно малой, и теперь в шоке глубоко изумлялась на себя, с чего это она так решила, и на чем свет ругала собственную беспечность. При совершенных бдительности и защитных мерах Бейхан-калфы возможность отравления исключалась полностью. И тогда Хандан осторожно, в завуалированной форме обратилась к ней с вопросом, не знает ли она в городе знающую неболтливую лекаршу, объяснив это желанием посоветоваться по поводу нервного недомогания, не вызвав взрыва досужих гаремных сплетен, а то от дворцовых целительниц ей никакого проку. Бейхан такую знала. И не выказала никакого удивления.

На другой день калфа попросила Хандан одеться неприметно и привела ее к небольшому скромному незаметному дому на окраине Стамбула. Постучала в дверь, подождала, стукнула кулаком и выкрикнула:

— Арлетт, открывай, к тебе пришли! Заснула, что ли?

Дверь распахнулась. На пороге показалась еще молодая женщина, очень живая и доброжелательная на вид, в легком небрежном тюрбане из светлой ткани.

— Чего орешь, Бейхан, глухие здесь все, что ли! — возмутилась она, со страдальческой гримасой потирая переносицу.

Если бы Хандан видела когда-нибудь портрет Анны Болейн, она бы сказала, что черноволосая и черноглазая незнакомка вылитая она.

Целительница провела их в комнату.

— Как мне обращаться к мадам? — с заметным акцентом спросила она.

— Эээ… Элена.

Уложив Хандан на диван, целительница, к изумлению султанши, достала из складок одежды короткий стержень светлого дерева, проделала им над ней несколько замысловатых движений и удовлетворенно хмыкнула. Потом провела обычный осмотр и сообщила:

— Все у тебя хорошо, chèremadameEllen, будет прекрасный малыш. Мои поздравления тебе и твоему супруга. C'estsibon. Что может быть чудеснее, чем долгожданный плод любви!

Хандан, хоть и ждала практически с уверенностью именно этой новости, почувствовала себя оглушенной. Нет слов, как ее обрадовал сам факт, что они с Дервишем зачали дитя, но что теперь будет… Видя ее смятение, целительница удобно усадила ее на диван с бокалом успокаивающего снадобья, утянула Бейхан на кухню, прикрыла дверь, сделав своим странным инструментом еще какой-то пасс, и затараторила на французском. Будь Хандан что-нибудь слышно, она стала бы свидетельницей весьма удивительного и примечательного разговора…

— Бейхан, Мерлин тебя покарай, о чем ты думала? Ты легкомысленно промедлила. Хорошо, эта влюбленная парочка сама справилась. Если бы эта Элен не решилась вовремя вправить мозги своему сынку, моему мужу пришлось бы вмешаться, а он мог бы и не успеть, и ваш Дервиш был бы казнен!

— С чего бы это вам, семье Принц, беспокоиться о маглах, будь он хоть трижды великим визирем, а она султаншей?

— Он сделал твоей дочери мальчишку с полноценным магическим потенциалом — твоего внука, кстати, и ты, хоть и сквиб, принадлежишь к нашему миру. Хвала Мерлину, Османы не сжигают нас на кострах, наоборот, обращаются в случае нужды. Мы с мужем, если помнишь, едва ноги унесли из его родной Ирландии. Мой любимый супруг с костра аппарировал без палочки, собрав все оставшиеся силы.

— На то он у тебя и Принц. Вы оба, с вашими благородными кельтскими кровями.

— При чем тут это. Сила мага не зависит от древности рода. Думай лучше, что с внуком делать будешь. Где учить? Что отцу его скажешь? А то он его в Боснии своей спрячет из лучших отцовских побуждений.

— Он неизвестно когда из похода вернется. А тут еще его султанша беременная…

— Иллюзию наложу, под пышной юбкой спрячем — не проблема. Пойдем, она уж заскучала.

Обе женщины вернулись в комнату к Хандан, которая все также неподвижно сидела на диване и выглядела, словно оглушенная проклятьем или огретая пыльным мешком. Мадам Арлетт снова успокаивающе защебетала, то и дело разбавляя свою речь расхожими французскими выражениями.

Хандан, выйдя из ступора, протянула целительнице кошель с горстью золотых ахче.

— Благодарю, madameEllen, очень кстати, а то на ингредиенты вечно не хватает…

— А у тебя самой есть дети, хатун?

— Да уж. У нас с моим Патриком двое чертенят. Что один, что другая — никакого сладу.

Она надавала ей кучу полезных рекомендаций, вручила флакон с какой-то необыкновенной нюхательной солью, враз снимающей тошноту, и предложила себя в качестве будущей повитухи. И скоренько выставила обеих на улицу.

Хандан поплелась обратно к оставленной из предосторожности не близко карете, чувствуя, как ее затягивает водоворот панических мыслей.

— Госпожа, прошу вас, не переживайте! — ее спутница успокаивающе тронула ее плечо и заглянула в лицо. — Право же, ведь это желанный ребенок. Даже если паша задержится надолго, мы обязательно сумеем сделать так, что никто ничего не заметит.

— Да как это сделать, Бейхан?

— За вашими пышными венецианскими платьями что угодно можно спрятать, хоть целый арбуз. А мадам Арлетт — она настоящая ведьма, не то, что я, поможет, если что… Не беспокойтесь, я не оставлю вас и не подведу. Не то Дервиш-паша мне голову оторвет за небрежение.

— Скорее бы он вернулся невредим, иншалла!

— Иншалла, госпожа, иншалла!

Хандан успокоилась и повеселела.

* * *

Кёсем рвалась к Валиде еще на следующий день после отъезда Дервиша, но Хандан не нашла в себе сил объясняться с ней и не приняла. Она еще пребывала в состоянии эйфории и хотела продлить его насколько возможно, не размениваясь на очередной скандал с невесткой. Конечно, долго это не удалось. Пару дней спустя Кёсем в лучшей своей кондиции применила уже неоднократно отработанный прием и прорвалась в покои Валиде мимо оцепеневших служанок, не мешкая пала ниц и уткнулась лицом в колени сидящей Хандан.

— Госпожа, простите, пожалуйста, простите, не знаю, что на меня нашло, какое-то затмение, — зачастила невестка. — Я не хотела, чтобы так вышло. Не думала, что Повелитель так отреагирует. Я только хотела, чтобы он узнал правду о том, что сделал для него Дервиш-паша. Он ведь сохранил тогда жизнь Ахмеду, да и вам тоже.

— Вот перед великим визирем и извиняйся, — вздохнула Хандан. — Еще скажи, что больше так не будешь.

— Я уже…

— А он что?

— Сказал, что у меня цыплячьи мозги.

— Это он тебе польстил.

Невестка рыдала, изображая глубокое раскаяние. Хандан скучала и страдала от невозможности придушить ее сейчас же и необходимости как-то общаться в дальнейшем, при этом будучи все время начеку, гадая, какую пакость она опять замыслила.

— Кёсем, твоему поведению есть только одно объяснение. Ты стремишься уничтожить всех близких моего льва, чтоб осталась только ты одна. Это понятно. И ты так уверена, что справишься со всеми его врагами, если нас не станет? Будешь сражаться с прожженными бестиями в одиночку…

Кёсем принялась яростно отрицать таковые свои намерения. Хандан слушала, не веря ни единому слову, четко понимая, что невестка не оставит дальнейших попыток. В конце концов более-менее миролюбиво выставила ее, сославшись на усталость.

* * *

Прошло почти два месяца с момента отъезда Дервиша с янычарским корпусом на борьбу с разбойниками. Хандан хандрила и томилась мыслями все о нем же. Где ты? Что с тобой? Воображение подкидывало те еще картины, и она отчаянно пыталась его обуздать. Конечно, она видела Дервиша в деле, и не раз, особенно недавний, тот, который она наблюдала непосредственно из дворцового окна, и знала, что когда все решает умение владеть оружием, визирь вполне способен справиться в одиночку со многими противниками. Но что убережет от случайностей? Эти мысли усиленно гнались ею прочь, но всякий раз возвращались обратно по замкнутому кругу. Пару раз проснулась с воплем от кошмара, когда ей приснилось, что она смотрит сквозь мелкую решетку Башни справедливости во двор зала Совета дивана в ожидании, когда оттуда вынесут тело казненного Дервиша, а стоящая рядом Халиме грозится в красках рассказать падишаху о плотских утехах Дервиша и Хандан…

Взялась за эскиз для вышивки, задумав изобразить сойку-пересмешницу на зеленой извилистой ветви на льняном полотне платка. И сокола, гордо смотрящего с обрывистой скалы, для чего даже был нанесен визит на соколиный двор, где держали прирученных птиц. По слухам, у Хюмашах-султан была целая коллекция льняных египетских платков с удивительными вышивками. Причем один из них — с золотым павлином — был подарен самой госпожой Зульфикяру-аге при ее приезде во дворец…

Удовлетворенная законченным рисунком сойки, Хандан наслаждалась ужином со сладким сдобным пирогом с фруктовым шербетом, решив, что если чуть округлится, а то и приобретет соблазнительные формы, то при ее худобе это вовсе неплохо, тем более, что Бейхан-калфа с подачи мадам Арлетт даже очень настаивала. Не тут-то было. Внезапно к ней в покои в лучших традициях Кёсем с шумом ворвался Хаджи-ага и возопил:

— Госпожа моя! Дервиш-паша вернулся с головой атамана разбойников Джелалли и упал в обморок в покоях Повелителя!

Будь в руках Хандан бокал с шербетом, его содержимое неминуемо оказалось бы сейчас на ней. У нее перехватило дыхание и на миг потемнело в глазах, она инстинктивно схватилась за живот.

— Что с ним? Он ранен? — судорожно глотнув воздуха, спросила султанша срывающимся голосом, поднимаясь с дивана и опрокидывая столик со всей утварью.

— Похоже на то, госпожа. Повелитель приказал отнести его в его покои тут, во дворце, что оставались за ним, и срочно послал за главным лекарем.

Хандан бросилась к дверям, не обращая внимания на предостерегающие причитания семенящего вослед евнуха. Прибежав в старые дервишевы покои, увидела его самого, лежащего на спине на широкой кровати с расслабленно повернутой набок головой на большой подушке, укрытого по пояс одеялом, с белеющей тугой повязкой на левом боку, мирно и крепко спящего. В изножье кровати сидел ее «лев», а его личный лекарь рядом мыл руки в тазу, который держал помощник.

— Добрый вечер, Валиде, — негромко приветствовал ее Ахмед-хан, обернувшись на вторжение. Хандан, которую едва держали ноги, почти упала на самый край кровати рядом с Дервишем. Венценосный сын дернулся протянуть ей руку, но не успел.

— Что там? — шепнула она, кивнув на повязку на боку визиря. — Ранение очень серьезное? — она умоляюще посмотрела на Ахмеда.

— Скользящий удар, только он крови много потерял, — добродушно удостоил он ее ответом. — Ему дали легкую сонную настойку. Ни в какую не хотел пить, мол, голова ему ясная нужна. Еле уговорили, — усмехнулся юный султан собственному чувству юмора.

— Зачем же тогда? — испуганно спросила Хандан.

— Эфенди, объясни ты Валиде, — обратился к лекарю.

Тот терпеливо объяснил ломающей в ужасе руки султанше, что лезвие наткнулось на ребро, поэтому нанесло неглубокий разрез, но великий визирь долго ехал верхом, в результате рана открылась, и он потерял много крови, прежде, чем предстал перед Повелителем, поэтому упал без чувств ему под ноги, а настойкой его напоили, чтобы не чувствовал, как будут зашивать его рану, и теперь проспит до завтра.

— Вот видите, Валиде, это не смертельно, не переживайте, — начал султан, как в дверях послышалось движение, и появилась Кёсем.

— Повелитель, Валиде, — гречанка непринужденно поклонилась. — Я пришла справиться о здоровье великого визиря.

Оба обернулись в ее сторону.

— Тебя еще здесь не хватало, Кёсем, — прошептала Хандан, которую только-только начало отпускать.

Кёсем между тем продолжала во все глаза пялиться на распростертого на ложе полуголого Дервиша, пока не опомнилась, что ее долгое разглядывание выглядит непристойным, и того гляди подумают чего не то… Украдкой покосилась на собственное «сокровище» и закусила губу.

— Мне повторить для султанши все снова, Повелитель? — выручил лекарь, оборвав неловкую паузу.

Султан Ахмед бодро поднялся на ноги.

— Идемте, Валиде, видите, он поправится, не волнуйтесь. И ты тоже, Кёсем…

— За ним должен кто-то присматривать. Я пришлю Бейхан-калфу, — сказала Хандан, заставляя себя встать и направиться к двери с осознанием неотвратимости бессонной ночи в собственных покоях вместо того, чтобы сидеть тут неотлучно, держа его за руку и следя, как от дыхания вздымается широкая грудь. Да еще этот странный взгляд невестки… Что она только опять замыслила?

Пожелав сыну спокойной ночи, вернулась к себе и отправила Бейхан в дервишевы покой. Та понятливо кивнула и ушла, прихватив несколько полных склянок с разными настойками.

* * *

Дервиш проснулся поздним утром с раскалывающейся головой. С трудом сел, пробормотал «чтоб я еще раз выпил эту дрянь» и узрел перед носом бокал с резко пахнущим снадобьем, протянутый твердой сухой рукой тещи (по крови, но не документально).

— Что я проспал, Бейхан-калфа? Хандан-султан, Искандер… Как они?

— Все хорошо. Пейте, поможет, — кивнула на бокал и принялась бесцеремонно нащупывать пульс на его руке.

Зелье и правда тут же помогло. Жаль, вместо осуществления мечты о хаммаме пришлось довольствоваться плюханьем в лохани из-за недостатка сил и нежелания вызывать ненужное внимание к своему виду по пути туда. Да еще едва не порезался при бритье неверной рукой. Приведя себя в порядок, забрался обратно под одеяло, чертыхаясь на родном боснийском с использованием народных выражений и оборотов, что обыденные действия лишили сил, и бок болит все сильнее.

Вскоре вернулась Бейхан с подносом с завтраком, и неумолимо ткнула ему под нос склянку с очередным снадобьем.

— Кроветворное, — пояснила калфа.

Понюхал с подозрением.

— Вы же хотите побыстрее встать на ноги? — уговаривала Бейхан. — Одним словом, пока не выпьете все и не съедите, я за госпожой не пойду, так и знайте. Не зря же вы красоту наводили, паша хазрет-лери.

Дервиш наградил почтенную даму пронзительным рассерженным взглядом, однако взял протянутый фиал и осушил его, сморщился и возмутился омерзительным вкусом, заявив, что большую дрянь и вообразить себе невозможно, на что получил пространный комментарий вроде того, что если бы визирь что-нибудь смыслил в зельеварении, то не привередничал бы, поскольку это еще далеко не самый отвратительный вкус, и вообще это снадобье, можно сказать, вполне обыкновенное, общеупотребительное и ему безусловно пойдет на пользу.

Вошел вчерашний личный лекарь падишаха, подошел, потрогал лоб, посмотрел, нет ли крови на повязке.

— Поздравляю с возвращением с победой, великий визирь хазрет-лири. Повелитель беспокоится и спрашивает о вас.

— Передай Повелителю, что я не при смерти благодаря его участию и всегда готов преданно служить ему. Да, и тебе спасибо, эфенди.

Лекарь откланялся и также оставил стакан с неким варевом. К нему тут же протянулась худая сухопарая рука, цепко ухватила и поднесла к носу, обладательница которого с подозрением понюхала содержимое и решительно отставила в сторону. Визирь выдохнул и расслабился, однако суровая калфа была непоколебима, и на его коленях немедля возник поднос с едой. Он счел за лучшее сдаться превосходящим силам и постараться расправиться с содержимым тарелок на подносе. Бейхан-калфа вышла, пообещав, что идет к Хандан, и оставила ему болеутоляющее на крайний случай.

Дервиш бессильно откинулся на подушки, стараясь найти положение, при котором боль в боку оставалась бы в категории терпимой и не заставляла лезть на стенку или немедленно накачаться ведьминым зельем.

Он пытался задремать, когда к нему в покои ворвалась Хандан и бросилась на шею. Он дернулся и непроизвольно втянул воздух сквозь сжатые зубы от резкой боли в боку и тут же забыл о ней, когда Хандан между поцелуями нежно прошептала ему на ухо:

— Дервиш, я жду ребенка.

И он забыл, как дышать, глядя в сияющие радостью любимые глаза.

— Это точно? Ты это наверняка знаешь? — потрясенно спрашивал он.

— Точнее не бывает. Бейхан… Она нашла мне лекаршу в городе.

— Я должен встать на ноги как можно скорее. Если будет нужно, хоть завтра.

— Нет уж, ты поправишься как следует. Несколько дней ничего не изменят.

Он осторожно приложил ладонь к ее животу, прикидывая, сколько дней прошло с момента его отъезда. Вышло 48.

— Я напомню ему при первом же случае. Если понадобится, прилюдно попрошу твоей руки. Он вчера сказал мне «проси, что хочешь».

— Как ты мог дать себя ранить?!

— На засаду нарвались. Я виноват. Расслабился и забыл об осторожности.

— Никогда больше так не делай… Как же я по тебе соскучилась! — султанша прижалась долгим поцелуем к милым губам любимого. Его руки заскользили по ее спине, нахально спустились ниже талии и слегка сжали соблазнительные округлости. Он ощутил, как живо нарастает волна желания и предупредил и без того низким с хрипотцой севшим голосом:

— Госпожа моя, я долго так не выдержу, и ты сейчас же узнаешь, как сильно скучал я, даже если сейчас все сюда сбегутся…

Хандан встрепенулась и обернулась в сторону двери, настороженно прислушиваясь.

— Прости, не подумала. — Осторожно дотронулась до повязки на его боку. — Очень больно?

— Ты со мной, и это лучшее лекарство. Расскажи, что я вчера проспал.

Валиде пересказала ему, что было, не забыв упомянуть непонятный взгляд Кёсем. Потом ей с сожалением пришлось оторваться от него и вернуться к себе, пока ее не хватились.

Ближе к вечеру у покоев великого визиря, задремавшего после усердных размышлений о том, как форсировать события, раздался крик:

— Дорогу! Султан Ахмед-хан хазрет-лери!

Дервиш мгновенно вынырнул из дремотной одури, приподнялся с высоких подушек и сел как мог прямо, склоняя голову перед падишахом.

— Лежи, лежи, — остановил его султан, присаживаясь в изножье кровати. — Как ты, Дервиш?

— Гораздо лучше, Повелитель, благодарю вас. Вы прислали ко мне личного лекаря, а Валиде-султан — Бейхан-калфу, так что я быстро смогу вернуться к службе. И … простите мне мою дерзость, Повелитель… Вчера, когда вы милостиво даровали мне право просить у вас все, что хочу, то, если бы я позорно не рухнул без чувств прямо вам под ноги из-за этой проклятой раны, я бы попросил назвать день нашего с Хандан-султан никяха…

Ахмед ухмыльнулся.

— Разумеется, я не забыл, Дервиш. Я держу свое слово. Моя Валиде и так вся в нетерпении! — в голосе султана-подростка послышался оттенок ревности, что не осталось незамеченным визирем. — Так что ты упустил свой случай… — добавил он с задумчивым видом. — Помнится, это был первый раз, когда тебе выдалась такая возможность… — рассеянно закончил он, видимо, припомнив, что, действительно, еще ни разу заслуги Дервиша не были вознаграждены им обещанием исполнить любую его просьбу, как это принято в подобных случаях у правителей великих империй.

— Вам известно, Повелитель, что все мои помыслы и устремления — на благо вас и Османского государства, — произнес визирь должную фразу.

— Благо государства… — протянул Ахмед. — А что, если вдруг благо государства станет противоречить благу государя? — юный султан прищурился весьма похоже на своего наставника и вперил в него испытующий взор.

— В справедливом государстве благо государства есть благо тех, кто живет на его землях. А потому справедливый правитель — благо для его подданных. Вы ведь это имели в виду? — глядя ему в глаза, серьезно и без запинки ответил Дервиш. — С помощью Всевышнего, без сомнения, всегда найдется решение, которое устранит любое такое противоречие, чтобы благо подданных было благом для самого правителя. Как говорится, чтоб и волки были сыты, и овцы целы.

Ахмед издал короткий смешок.

— Ты, верно, все знаешь о тех и других, Дервиш! А что, ты правда пас овец и баранов, когда жил в боснийском санджаке в детстве, как говорит о тебе Куюджу? — полюбопытствовал он.

— Так и есть, Повелитель, — с улыбкой с готовностью подтвердил Дервиш и помедлил, чуть опустив веки и вызывая в памяти ранние годы жизни: — Мой отец был чабаном. Он много хворал, и, как только я немного подрос, я уже зачастую его подменял. Наше селение было у реки среди зеленых холмов. У нас была пастушья собака. Серо-белая с висящими ушами. Вот такая: — Дервиш развел руки на ширину около метра. — Кажется, она выросла вместе со мной… Мы звали ее Веста. Однажды она спасла мою шкуру…

— Это каким же образом? — заинтересованно спросил Ахмед.

Визирь с полуулыбкой повел бровями и продолжил:

— Я не уследил, и одна шальная овца отбилась от отары и бесследно пропала. Я искал эту лохматую дуру весь день. Когда я уже отчаялся и решил, что она свалилась в какой-нибудь овраг, сломала ногу и стала добычей волков, и сам уже попрощался с изрядной частью собственной кожи, как вдруг услыхал звонкий лай! И вижу: бежит эта кучерявая бестолочь, а Веста гонит ее перед собой, кусая за ноги. Надо ли говорить, сколь несказанно я обрадовался! Эта собака была моим единственным другом…

Дервиш неловко замолчал и погрустнел. Ахмед, весело фыркавший посередине рассказа, к концу его также посерьезнел, когда до него дошло, что было бы раззяве-пастуху за потерянную овцу…

— Она была черная? — зачем-то уточнил он.

— Нет, Повелитель. Она была белая. Будь она черной, ее было бы не так просто упустить из виду на фоне прочих белых. — Дервиш неловко двинулся, поморщился, сдержанно кашлянул со сжатыми губами и подтянулся повыше на подушках. — Вот… А где-то через год я угодил под девширме. Вообще-то, сыновей пастухов, как правило, отчего-то не брали, но мной заменили сынка одного местного богатея, на которого пал жребий. Староста решил, что я сгожусь, потому что наш священник, отец Амвросий, немного научил меня грамоте, — стало быть, я не совсем глуп.

Ахмед до сих пор мало что знал о минувших годах жизни любимого наставника, тем более о детских и юношеских годах, а расспрашивать его он как-то не удосуживался, и теперь заинтересованно слушал, сочтя момент вполне подходящим для исправления этого упущения. Задав еще пару вопросов, узнал немало нового о жизни населения в боснийском санджаке в прошлом и настоящем. Потом он также пожелал узнать о юных годах визиря, прошедших в янычарском корпусе, и его участии в битвах с недругами османского государства в ходе войн, которые вел дед Ахмеда — султан Мурад. Дервиш-паша добросовестно делился воспоминаниями в своей обычной манере — ясно и по существу, не прибегая к туманным притчам. Когда Ахмед счел, что на сегодня с него достаточно новых сведений, он знаком прервал рассказчика и вернулся к текущим вопросам:

— Касательно твоего недостроенного особняка я оставляю решение за тобой, — сообщил он. — Да ты хоть сам-то видел это сооружение?

— Признаться, я так и не сумел найти на это время, Повелитель, — сокрушенно покачал головой Дервиш.

— Съезди и полюбуйся! — язвительно велел султан Ахмед, поднялся с места, выдержал паузу и, ухмыльнувшись, объявил: — Пока что я приказал готовиться к вашей свадьбе и устроить в твоем дворце все по вкусу моей Валиде. Пусть она шьет себе свадебный наряд! — Сказав так, Ахмед-хан бодро развернулся и вышел вон.

Дервиш выдохнул и без сил распластался на ложе, до конца не веря, что все вот так удалось.

* * *

Дженнет-калфа торжественно вышла в общую комнату и возвестила:

— Ну, вот, девушки, свершилось! — она выдержала эффектную паузу, насладилась гулом нетерпеливых вопросов и добавила: — Готовьтесь гулять на свадьбе!

В ответ на нарастающий гвалт и тормошение калфа протянула паузу, насколько возможно, и, вдоволь натешившись, сообщила сногсшибательное известие:

— Между великим визирем Дервишем-пашой и нашей Валиде Хандан-султан будет заключен никях!

Несколько секунд оглушающей тишины взорвались возбужденным хором голосов, наперебой восклицающих «не может быть», «так же нельзя», «это же запрещено», «невозможно» и т.п.

— Девушки, угомонитесь, — Дженнет-калфа хлопнула в ладоши. — Шейх-уле-ислам, говорят, был в полнейшем шоке, но никаких запретов в Коране не нашел. Наш Повелитель проявил мудрость, достойную его великого предка султана Сулеймана, который женился на Хюррем-султан вопреки устоям, а теперь все ими восхищаются. А ты помалкивай. Думаешь, Дервиш-паша мог бы тебе когда-нибудь достаться?..

* * *

Чудодейственные настойки и мазь мадам Арлетт, заботливо принесенные Бейхан, поставили Дервиша на ноги за два дня, так что изумленному лекарю осталось только снять швы с удивительно быстро затянувшейся раны. Дервиш счел необходимым лично нанести благодарственный визит целительнице. Та, казалось, ничуть не удивилась, что ее почтил присутствием сам великий визирь Османского государства. Не выказывая ни малейшего подобострастия перед грозным визирем, держалась с искренней доброжелательностью и достоинством, причем в ее живой речи турецкие слова то и дело дополнялись и мешались с французскими. Поблагодарив ее, Дервиш вручил ей увесистый кошель с золотом и попросил, когда придет время, помочь появиться на свет их с Хандан ребенку.

Тогда же состоялось и знакомство с ее доселе бывшим в тени супругом. Перед визирем предстал высокий, худощаво-стройный человек заметно старше жены, с черными, чуть волнистыми волосами, тронутыми сединой, особенно на висках, и породистым орлиным носом. Когда Дервиш встретился с глубоким взглядом его угольно-черных глаз, ему показалось, будто заглянули в его сознание, и он инстинктивно спрятался за неподвижностью лица, и представил перед мысленным взором убегающую вдаль скучную широкую пыльную дорогу над черными ушами вороной лошади. Патрик Принц непонятно усмехнулся и представился как алхимик, искусный кроме всего прочего в изготовлении небольших клинков вроде метательных ножей и кинжалов. Вещей, бесспорно, всегда жизненно необходимых, так что Дервиш дал ему возможность доказать свое мастерство и изготовить для него такие из лучшей стали, желательно дамасской.

* * *

Известие о предстоящей свадьбе ожидаемо вызвало в гареме и не только небывалую ажитацию. На физиономии присутствовавших на ближайшем Совете Дивана пашей любо-дорого было смотреть, а кулуарные высказывания были витиевато-красноречивы. Халиме не скрывала бессильной зависти и кусала локти, также не стесняясь в выражениях наедине с приближенными. Кёсем преисполнилась торжества, когда осознала, что Хандан более не будет Валиде и сложит с себя все таковые полномочия и обязанности. Когда она явилась к Хандан с поздравлениями, та подарила ей свою самую большую нелюбимую злосчастную корону и собственноручно надвинула поглубже, участливо спросив: «Ну как, не жмет?»

Хандан считала дни до никяха. Пришлось им с Дервишем довольствоваться парой кратких встреч в его покоях, пока он лежал с ранением, да прогулками по укромным уголкам сада, каждый раз оглядываясь в поисках соглядатаев, так как некоторые в эти дни наблюдали за ними особенно пристально в надежде застигнуть в неподобающем положении…

И вот настал тот небывалый день, когда Хандан, все еще с трудом веря в реальность происходящего, в свадебном наряде из шелка разных оттенков цвета изумруда, украшенном роскошной вышивкой, сидела на празднике в гареме, устроенном по случаю их с Дервишем никяха. Причем Ахмед пожелал, чтобы сам обряд был проведен не через посредников, а при прямом участии их двоих и лично шейх-уле-исламом, который не посмел отказать в этой малости своему падишаху, но все время до и во время церемонии пребывал с вытаращенными глазами.

Дженнет-калфа, поддавшись многочисленным просьбам и грубой лести, исполнила перенятую от Кёсем некоторое время назад греческую песню-танец, вызвав восторг и смех всего веселящегося гарема (за исключением некоторых, сохнущих от зависти к Хандан). «Дженнет-калфа, я наслышана о твоем искусстве, с которым ты поешь одну греческую песню, сопровождая свое пение не менее искусным танцем», — лукаво сказала Хандан. «Ну, что вы, госпожа, это они преувеличивают», — зарделась дородная, и без того уже разгоряченная калфа. «Неужели так бессовестно врут? — с деланным разочарованием подняла бровки Хандан. — Я хочу, наконец, сама все увидеть и услышать. Или ты откажешь мне в такой малости в день моей свадьбы?» Калфа решительно встала с видом «ну, тогда пеняйте на себя» и вышла вперед. Заиграла соответствующая музыка. «Я проснулась — твоя куропатка…» Несмотря на внушительную комплекцию, крепко сбитая фигура Дженнет-калфы, туго обтянутая блестящим фиолетовым платьем, двигалась ловко и грациозно в энергичном, истинно греческом танце под ритмичные хлопки ладоней и восклицания девушек. Хандан беззаботно смеялась и подпевала со всеми, еще не веря до конца, что все это происходит с ней наяву, а не во сне…

Ближе к завершению гаремного празднества раздался крик главного евнуха, возвещающий о пришествии самого падишаха, музыка смолкла, и вошел «славный лев» Хандан. Поцеловав матери руку и приложившись к ней лбом, он похвалил ее наряд и признался, что провел немало времени в размышлениях о свадебном подарке для нее, поскольку хотел, чтобы это было нечто «исключительно особенное и памятное, подстать этому прежде невиданному событию в истории династии османов, так что — вот»: Ахмед извлек из складок кафтана большой кулон в золотой витой оправе, представляющий собой овальную гемму (или камею) из редкого прозрачного зеленоватого берилла (а может, аквамарина) в виде вырезанного из камня цветка из пяти лепестком, похожим на виолу. Пока Хандан с растроганно заблестевшими слезной влагой глазами завороженно разглядывала необыкновенное украшение, Ахмед произнес цветистую фразу вроде того, что все слезы, которым пришлось пролиться из прекрасных глаз его матушки, слились и застыли прозрачным камнем этого цветка, и он есть предвестник весны, что идет за ним на берега Босфора, и да будет теперь всегда в душе Хандан-султан только весна (в крайнем случае — лето), и не нарушат впредь тяжкие вздохи ее легкого дыхания, иншалла. Этот поэтический образ просился быть начертанным на пергаменте, и Хандан про себя решила так и сделать, поскольку не могла припомнить, чтобы Ахмед когда-либо еще так к ней обращался.

На ее руке притягивал к себе взгляды изящный серебряный перстень с большим туманным адуляром — камнем Луны почти такого же цвета, что и ее глаза. Надевая его ей на палец, Дервиш сказал, что это ей оберег, и только ей, и обладает он магическими свойствами. А еще ее шею украшал также подаренный Дервишем необыкновенный серебряный медальон: в центре овала топала копытцем трепетная легконогая газель, а над ее головкой источал мягкий свет еще один волшебный камень Луны. И это были первые в ее жизни подаренные ей драгоценные украшения, по-настоящему желанные и ценные для нее.

Едва увидев строение под названием «особняк в стадии завершения», Дервиш не стал долго раздумывать, и благоразумно выбрал предложенный кадием вариант №2, то есть потребовал возврата всей уплаченной им Соломону-эфенди суммы, и без промедления получил ее от выпущенного ради этого из темницы приторно заискивающего подрядчика.

Ахмеду пришла в голову идея отдать им старый дворец Ибрагима-паши и сестры султана Сулеймана Хатидже, но Хандан сказала, что ни за что не сумеет ужиться с обитающими там по слухам привидениями, и что небольшой дворец Дервиша ей уютен и приятен. Ахмед-хан невольно припомнил, как после того злополучного ужина он в глубокий полночный час в ярости вломился в этот самый дервишев дворец, сделал знак стражникам не поднимать шума возвещающим о прибытии падишаха криком, бесшумно прошел в спальню, вынул лежащий рядом меч Дервиша из ножен и застыл над ним, мирно спящим, с его же обнаженным клинком в руках. Как нахлынули детские воспоминания, и рука не поднялась нанести смертельный удар…

Наконец миновали свадебные торжества и обряды. Когда Дервиш в их теперь уже законной общей спальне сбросил с супруги традиционную красную вуаль, он, конечно, не думал, что теперь им выдастся долгий промежуток спокойной жизни, но вот сейчас грех не насладиться сполна тем, что совсем недавно казалось совершенно невозможным даже в самых безумных мечтах.

Они немедля освободились от всей одежды и оба совершенно нагие сплелись в единое на законном супружеском ложе. Хандан испытывала непередаваемое словами удовольствие от ощущения твердой горячей плоти Дервиша внутри себя, его движения, вначале медленного, затем быстрее, и ненасытное желание, лишь бы это длилось сколь угодно долго, и умоляла его «только не останавливайся», бесстыдно не сдерживая сладостных стонов, и таяла, как свеча, растворяясь в слиянии с любимым мужчиной, его умелых ласках. Только бы не упустить, не потерять ни одного из этих драгоценных мгновений, отпущенных им судьбой. После долгих любовных игр и утоления столь долго копившегося желания и страсти, испытав неизъяснимое наслаждение от самого сладостного на свете соития, они уснули на рассвете, и проснулись утром в объятьях друг друга, наконец-то не заботясь о риске быть застигнутыми и уличенными.

* * *

За несколько месяцев новой жизни Хандан заметно округлилась, и не только в талии, так что от ее болезненной, почти прозрачной худобы остались одни воспоминания, а выпуклый животик не оставлял сомнений в природе этого явления. Было странно и непривычно жить в отсутствие вечного напряжения и беспокойства в ожидании грядущего краха всего.

Любимый супруг скучать не давал, хоть и часто вынужденный возвращаться поздно, проводил с ней все возможные мгновенья. Учил ее тому, чего она хотела и была лишена доныне. Научил игре в шахматы, показал знаменитый «мат Диларам» и рассказал саму легенду. Учил ее стрелять из лука, а вот от самостоятельной верховой езды в ее положении пришлось воздержаться.

Изготовленные уроженцем Ирландии — мастером алхимии и кузнечного ремесла клинки оказались отменными: безупречно уравновешенные прямые ножи и кинжалы-близнецы, изогнутые идеально, почти что по линии аристон, говоря попросту — в самый раз, были легкими и одновременно удивительно прочными. Каждый клинок был отмечен запоминающимся клеймом мастера на лезвии у самой рукояти в виде латинских букв «PSP», причем буква «S» в середине представляла собой змейку-аспида, хвост которой обвивал петлями соседние буквы. Дервиш подумал была подарить второй кинжал Ахмеду, однако в итоге отдал его жене, ведь украшавшие рукояти и серебряные ножны кельтские узоры и защитные руны на том и другом кинжалах были, по словам мастера, нанесены так, что порядок их расположения зеркально отражал друг друга. Дервиш и Хандан провели не один вечер, разглядывая и изучая знаки на своих кинжалах-близнецах, а также несколько вделанных в рукояти и ножны небольших ограненных дымчатых кристаллов — раухов. «Любовь моя, видит Небо: я сделаю все, что в человеческих силах, чтобы тебе никогда не пришлось пустить его в ход, и ты будешь лишь любоваться им, иншалла», — сказал великий визирь, преподнося один из кинжалов супруге. Казалось, защитные руны на обоих кинжалах при этом чуть засветились, отозвавшись звездным сиянием, подобным свету Млечного пути на ясном ночном августовском небе.

К наигорчайшему разочарованию Кёсем-султан, уже праздновавшей триумф, султан Ахмед-хан не рискнул доверить ей в одиночку управлять гаремом и «наградил» этой почетной обязанностью свою любимую тетю Хюмашах-султан, которая еще раньше выразила свое горячее восхищение необыкновенно мудрым решением своего венценосного племянника по поводу судьбы его Валиде. Одна из красивейших султанских сестер — носительниц драгоценной крови османской династии, увенчанная короной пышных волос цвета спелых пшеничных колосьев, приподняла в нежданном приятном удивлении идеально изогнутые тонкие черные дуги бровей и заверила, что сделает на этом ответственном поприще все возможное для приведения в порядок султанского гарема, иншалла. Ахмед в свою очередь дал понять, что не испытывает никаких сомнений в том, что они с его хасеки Кёсем-султан найдут общий язык на благо династии, иншалла. Тетка в ответ выразила надежду, что означенная хасеки со своей стороны также приложит все усилия к гармоничному сосуществованию, иншалла. «Так и будет, иншалла», — в заключение объявил юный султан. Сиятельная госпожа вышла из султанских покоев, едва ли дав себе труд скрыть торжествующее выражение лица, отражающее некое потаенное знание или роковую тайну, и с благосклонной улыбкой замедлила шаг, поравнявшись с замершим в благоговении при виде нее Зульфикяром.

Уже на следующий день после заключения невиданного никяха между Валиде-султан и великим визирем, к ним на ужин пожаловал Ахмед и привел с собой Кёсем. Потом нанесла визит Хюмашах-султан. Потом Кёсем то и дело стала появляться одна или с детьми и жалобами на гаремные склоки и дрязги. А однажды потрясла ее до глубины души, принявшись осторожно расспрашивать на тему, возможно ли каким-либо способом сделать так, чтоб не беременеть всякий раз. Хандан сперва приняла это за провокацию и принялась также осторожно доводить до ее сведения, что, если выяснится, что она обращалась к лекарше или кому бы то ни было за подобным зельем, то гнев падишаха будет страшен. Невестка же горько разрыдалась, и сквозь ее всхлипы бывшая Валиде- султан различила, что та не хочет быть матерью многих мертвых шехзаде, как, к примеру, Сафие-султан или сама Хандан. Потом договорилась до того, что спросила напрямую, может ли сам мужчина сделать так, чтобы не то, чтобы предотвратить, но хоть бы уменьшить возможность зачатия. «Пресвятая Мадонна», — невольно вырвалось всуе вместо имени Аллаха у обомлевшей Хандан, и она непроизвольно поднесла ладонь ко рту простонародным жестом. Потом сочла за лучшее выказать осведомленность в этом вопросе, рассудив, что не стоит выставлять себя невеждой и, в изрядном смущении, прибегая к образным выражениям, как смогла, описала ей очевидный способ, к которому мог бы прибегнуть мужчина, предупредив, что этот фокус потребует от него выдержки и сосредоточенности в нужный момент. Но когда невестка принялась непрозрачно намекать, а не мог бы ее, Хандан, супруг, деликатно поговорить на эту тему с молодым падишахом, тем паче, он был его наставником, и ему, должно быть, не впервой наставлять его также и в этой области знаний, Хандан едва удержалась, чтобы опять не приложить невестку чем-нибудь увесистым. Вместо этого во всяких уклончивых выражениях дала ей понять, что это уж слишком, и более-менее вежливо выпроводила вон, посоветовав ей самой попытаться сделать так, чтобы Повелитель сам захотел расспросить кого-либо на эту тему. После долго раздумывала, стоит ли посвящать в подробности этого визита мужа, но в конце концов решила, что тому и без этого достает камней преткновения.

По просьбе сына вскоре пришлось принимать здесь, во дворце великого визиря, испанского посла, потом венецианского, а после и английского посланника, и француза. Можно было подумать, что всеми ими двигало скорее желание воочию увидеть их доныне немыслимую супружескую пару, а не политическая необходимость в первую очередь.

Дервиш наконец познакомил ее со своим сыном Искандером, и она часто наблюдала их тренировки на заднем дворе, когда визирь начал со всей добросовестностью и отцовской ответственностью основательно и интенсивно учить его владеть оружием, как когда-то Ахмеда, с той разницей, что сейчас у него не возникало необходимости сколько-нибудь притворяться и поддаваться.

Сойка вышивалась сама собой, и обещала стать одним из лучших творений.

* * *

В один из дней середины весны Хандан собралась с духом и отправилась во дворец проведать внуков. Повозившись с младенцами, справилась о местонахождении сына и получила ответ, что падишах изволит быть в саду на тренировочной аллее с Дервишем-пашой. Отправившись туда, еще издали услыхала лязг мечей, а потом и возглас:

— Дервиш, ты же нарочно поддаешься!

Подойдя ближе и тихонько встав так, чтобы заметили не сразу, увидела, как Дервиш с саблей в руке поднимается с земли и отряхивается.

— Простите, Повелитель, по-моему, я все же сам споткнулся.

— Не смей поддаваться и бейся в полную силу! — нахмурился молодой султан.

— Повелитель, вы действительно хотите сейчас серьезного поединка? В таком случае, пусть оружие будет затуплено или вовсе деревянное.

— Ты неуверен в себе или во мне? — насмешливо поднял брови Ахмед-хан. — Ладно, будь по-твоему, — и приказал подать сабли с затупленными лезвиями.

Дервиш снял тюрбан, оружейный пояс и принялся освобождаться от своего нового простого черного кафтана с темно-синим отливом. Султан последовал его примеру и также разоблачился.

После первого же обмена ударами сабля падишаха вылетела из его руки и оказалась на земле. Во второй раз Ахмед продержался гораздо дольше, но на этот раз оказался на земле сам, неудачно увернувшись. Ухватившись за протянутую, чтоб помочь ему встать, руку Дервиша, резко дернул того на себя, но это было ожидаемо для его наставника-янычара, и тот проворно отскочил в сторону. Дервиш предположил, что падишах споткнулся о тот же камень, что и ранее он сам. Камень поискали, но особо крупного не нашли.

Хандан между тем заметила, что здесь же стоит и наблюдает Кёсем.

Мечи столкнулись опять, лязг стали в этот раз продолжался гораздо дольше, но закончилось тем, что лезвие дервишего клинка оказалось у шеи Ахмеда, и он признал себя побежденным.

— Не думал, что ты все еще настолько сильнее и искусней меня, — сокрушенно вздохнул молодой султан.

— При всем уважении, Повелитель, вам следовало бы упражняться с сильнейшими противниками, может быть, даже стоит брать уроки у европейских мастеров. У них несколько другая школа, и эти навыки могли бы быть полезными.

— Я подумаю, — кивнул Ахмед. — Матушка, Кёсем… Как давно вы тут стоите?

Дервиш принялся невозмутимо натягивать кафтан.

— Я только что пришла, Повелитель, — присев в быстром поклоне, не моргнув глазом сказала Кёсем.

— Я видела, как Дервиш поднимался с земли, — лукаво улыбнувшись, честно ответила Хандан.

— Зульфикяр говорил, что ты, Кёсем, на его глазах уложила мечом одного из людей Сафие-султан. Тебя учили этому? — спросил султан, также одеваясь.

— Меня учили стрелять из лука, а в седле я с семи лет! — гордо ответила гречанка.

— Сейчас проверим! — радостно сказал султан и приказал установить мишень и принести лук и стрелы. — Дервиш, ты первый.

— Как прикажете, Повелитель.

Визирь, успевший водворить обратно на голову тюрбан и затянуть на талии кушак, попробовал лук, отошел на должное расстояние от мишени, наложил стрелу и отпустил тетиву. Стрела с характерным резким свистом метко вонзилась в центр мишени. Вокруг кучно легли еще две. Дервиш опустил лук и поклонился:

— Султанша.

Кёсем не удалось как следует натянуть лук, и Ахмед собственноручно подобрал ей другой по ее силам. Она встала на место Дервиша, прицелилась и выпустила стрелу. Та пролетела над верхним краем мишени и исчезла среди яро зеленевших по весне деревьев дворцового сада. Оттуда раздался короткий хриплый нечеловеческий крик, и что-то с шумом упало. Оторопевшие зрители замерли. Ахмед хмыкнул. Дервиш сделал знак стражникам пойти посмотреть, что там случилось. Двое бегом понеслись к зарослям и быстро вернулись, при этом один держал за ноги вниз головой жирного фазана.

Султан в голос расхохотался.

— Прекрасный выстрел, султанша, — произнес Дервиш. — Как вы только разглядели его в этих кустах?

Кёсем выглядела сконфуженной.

— Не надо меня благородно выгораживать, Дервиш-паша, — сердито сказала она. — Просто у меня рука соскользнула. Лук слишком тугой.

Хандан сердечно рассмеялась.

— Лев мой, Кёсем-султан прирожденная охотница. С ней можно не опасаться остаться без дичи на обед.

Ахмед вытирал слезы от смеха. Стражник, поколебавшись, протянул султанше ее добычу. Султан перехватил птицу с все еще торчащей из нее стрелой, полюбовался и приказал отнести на кухню. Кёсем поняла, что этого фазана ей будут еще долго припоминать. Прекрасно зажаренная птица была съедена в тот же день за обедом.

* * *

В один из летних дней, когда синий час приходит так восхитительно поздно, Дервиш вернулся ранее обычного, спешился, влетел в дом, обнаружив жену дремлющей на кушетке с книгой, разбудил ее осторожным поцелуем в уголок губ.

— Моя прекрасная Элена… — Его рука уже почти привычно легла на ее изрядно подросший живот. — Милая, ты умеешь плавать? — неожиданно спросил он.

Хандан задумалась.

— В детстве в Боснии недалеко от дома было озерцо, но там было мелко. А что?

Муж хитро прищурился.

— Тогда… оденься легко и возьми с собой полотенце. Два. Мы едет на берег купаться.

Хандан опешила.

— Неужели не хочешь? — скроил притворно-огорченную мину супруг.

Она поднялась с изумленно-предвкушающей улыбкой.

— Я быстро… Бейхан, Айгуль! Скорее помогите мне. Не будем заставлять пашу ждать.

После недолгого громыхания в глубине дома Хандан в легком свободном платье персикового цвета, длинной расшитой безрукавке сверху и белом с золотым узором платке поверх просто заплетенных в косу волос в сопровождении несущей мешок служанки вышла к ожидающему у оседланной лошади Дервишу, также облаченному в тонкий темный серо-зеленый кафтан и с непокрытой головой. Он принял из рук служанки солидный мешок и удивился, что же там еще такое, кроме полотенец.

— Платье. Ты же не собирался купаться голышом? — хихикнула жена.

— Именно так. Тебя платье на дно утащит. Я тебя, конечно, выловлю, но без него нам обоим будет гораздо лучше, драгоценная моя госпожа. Я знаю самую укромную бухту, рядом я когда-то учил твоего шехзаде плавать…

Дервиш пристроил мешок на луку седла впереди себя, усадил сверху Хандан, вскочил в седло и пустил лошадь шагом. Убедившись, что Хандан удобно, покрепче прижал ее к себе, как самую большую драгоценность на свете, и пустил лошадь вскачь, чтобы быстрее добраться до моря.

Окраина города, извилистая лесная тропа, каменистый берег, узкая дорога вдоль обрывистого берега, и вот он, долгожданный вид на лазурную водную гладь, искрящуюся под ласковыми лучами солнца на половине пути от зенита к закату. Стреноженную лошадь привязали в тени раскидистого дерева в тихом уголке леса, а Дервиш и Хандан извилистой каменистой тропой спустились к песчаному пляжу крошечной бухты средь камней, надежно укрывающей от нескромных взглядов. Море, прекрасное вечное море... Которое пересекают пиратские корабли с трюмами, полными рабов.

Визирь и султанша стояли, впервые за долгие годы завороженно глядя на морской вид божественной красоты, пока Дервиш не спохватился и не принялся вытряхивать из мешка полотенца, аккуратно разложил их на песке и стал скидывать одежду. Оставшись в одних штанах, помедлил и посмотрел бархатным взглядом на нерешительную Хандан.

— Милая, ты прекрасна, как греческая богиня, тебе нечего стесняться, тем более меня.

Она улыбнулась и последовала его примеру. Он скинул последний предмет одежды и быстро вошел в воду по пояс, проплыл недалеко вперед в сторону горизонта и нырнул. Проплыл под водой, сколько хватило дыхания, вынырнул неподалеку от осторожно входящей в воду нагой супруги и застыл, любуясь невиданной живописной картиной, достойной кисти Ботичелли или Тициана. Хандан наконец окунулась и медленно поплыла вдоль берега к мужу, радуясь, что не утратила детский навык. Дервиш восхищенно наблюдал за ней, готовый, если что, в любой момент подстраховать.

Они плавали, пока Хандан не устала и не замерзла. Выйдя из воды, Дервиш растянулся вниз лицом на полотенце, подставив спину ласковым лучам предзакатного солнца. Хандан примостилась рядом на боку, поскольку ее круглый живот не давал принять ту же позу, ласково погладила своего Дервиша по плечам и спине, любуясь его безукоризненно-стройной худощавой фигурой воина. Он замер, наслаждаясь ее прикосновениями, потом, не удержавшись, повернулся к ней лицом, соединяя их уста в нежном трепетном поцелуе, сейчас, как в первый раз.

Взволнованно дышащая Хандан застонала и внезапно опрокинула любимого супруга на спину, прошептала «не могу утерпеть» и уселась ему на бедра. Он посмотрел на нее совершенно ошалевшими глазами, не ожидав такого от стеснительной Хандан. Сама растерявшись от собственной смелости, она наклонилась над ним и потянулась за поцелуем. Он ответил на поцелуй, обхватил ее за бедра, приподнял над собой и медленно вошел, затем требовательно качнулся ей навстречу, приподнявшись и усаживаясь, длинные ножки супруги обвили его поясницу. Он снова сжал руками ее бедра и подвинул на себя, задавая ритм…

После, когда предельно напряженная ткань мироздания взорвалась и обратилась блаженной истомой наслаждения, донельзя довольные друг другом, они еще долго нежились под лучами клонящегося к закату солнца и глядели на горизонт, пока не спохватились, что если не хотят возвращаться в полной темноте, то им лучше поторопиться.

* * *

Султан Ахмед последнее время делал так уже не раз: вечером во дворе дворца великого визиря вдруг раздавался крик: «Дорогу! Султан Ахмед-хан хазрет-лери!» В ответ на расспросы хозяев о том, что случилось, приводил какой-нибудь предлог или обходился без оного, легко уступал уговорам остаться на ужин и оставался ночевать. Тут было спокойно, уютно, хорошо кормили и развлекали интересной беседой, и это было единственное место, где можно остаться наедине с собой без непрерывного присутствия в непосредственной близости сотен людей. Пусть даже со стороны это выглядело, как будто он сбегает отдохнуть от вечной суеты огромного Топкапы, о чем невестка уже не преминула с неудовольствием заметить Хандан.

Вот и сегодня он в сумерках прибыл в дервишев дворец, изрядно удивился отсутствию хозяев, а когда Бейхан-калфа ему невозмутимо ответствовала, что визирь с султаншей уехали верхом купаться к морю, его глаза полезли на лоб. Калфа, склонившись в три погибели в глубоком поклоне, осведомилась, чего изволит Повелитель. Повелитель изволил удобно расположиться на диване в библиотеке, она же кабинет, с выбранной книгой на итальянском некоего английского автора, которая повествовала о несчастных юных влюбленных из двух смертельно враждующих семейств.

Он осилил почти половину, когда послышались веселые голоса, и перед ним предстали склонившийся в привычном поклоне великий визирь и встревоженная его внезапным вторжением мать, свежее личико которой украшал нежный румянец. Успокоив ее и поцеловав ей руку, Ахмед сказал:

— Давно хочу спросить, почему ты, Дервиш, тот и дело называешь ее Еленой Прекрасной?

— Помните, Повелитель, я когда-то рассказывал вам греческую историю про войну, которая началась из-за яблока, подброшенного богиней раздора на пир олимпийских богов? Так вот, если помните, богиня любви Афродита пообещала троянскому принцу Парису за то, чтобы он отдал яблоко ей, любовь жены царя Спарты — самой прекрасной женщины на свете по имени Елена, которая была дочерью самого Зевса...

— Да, теперь я вспомнил… А эта книга у тебя откуда? — он потряс начатой книгой.

— От английского посланника. В оригинале она на английском, но я его почти не знаю, и попросил итальянский перевод.

— В дворцовой библиотеке полнейший хаос, — сдвинув брови, строго сказал Ахмед-хан. — Тебе придется снова навести там порядок. Я искал оригинал книги воспоминаний Хюррем-султан, и его там не оказалось. У тебя ведь здесь есть копия?

— Да, Повелитель, — Дервиш указал на потрепанную книгу на полке. — С библиотекой я разберусь, хотя я назначал человека, который должен был за ней следить…

Вечер закончился любезным разговором за ужином.

* * *

В библиотеке действительно обнаружилась странность. Оригинал мемуаров Роксоланы нашелся точно там, где и должен был находиться в соответствии с описью, скрупулезно начатой самим визирем еще несколько лет назад. Приставленный для этой цели специально обученный евнух клялся и божился, что еще вчера книги тут не было, и каким образом она тут оказалась сейчас, объяснить не мог.

— Некий ифрит почитать брал, не иначе! Ты что же, ага, за воротник тут закладываешь? — грозно нахмурился визирь.

— Как можно, паша хазрет-лери, что вы, — заныл перепуганный евнух. — На Коране поклянусь!

Дервиш с подозрением внимательно пролистал книгу. В конце на внутренней стороне обложки проявилась ранее им не замеченная блеклая надпись на латинице…

* * *

Это должно было случиться и это случилось…

Дервиш был с сыном в лесу, обучая того приемам рукопашного боя и метанию ножа в цель. Помня о роковой участи фазана, увел мальчишку подальше в лес, в безлюдное место.

У Искандера никак не получалось, как у отца, послать нож куда надо. Дервиш, сидя на старой коряге, наблюдал за провальными раз за разом попытками сына, у которого оружие то срывалось с ладони, то летело совсем далеко от дерева, служившего мишенью. Успешно освоить и повторить отцовский прием никак не удавалось, несмотря на все старания. Дервиш со вздохом поднялся, еще раз показал, как держать нож при броске, точно, с силой метнул острое стальное жало так, что оно глубоко вошло в центр ствола на уровне глаз. Взмокший и разозленный Искандер, стараясь точно повторить его движение, бросил нож, который снова явно полетел мимо цели, но в полете неведомым образом изменил траекторию и вонзился в «мишень»!

Мальчишку, напуганного случившимся в присутствии отца непроизвольным энергетическим выбросом, охватила паника, и сейчас же сверху обрушилась здоровенная ветка, задев по пути торчащий из коры злополучный нож и сбив его вниз. Молниеносная реакция не раз бывшего в переделках опытного янычара не подвела и сейчас: Дервиш резко отпихнул сына в сторону прежде, чем внушительная ветка свалилась бы им на головы.

— Что это было? — веско спросил он после обоюдного потрясенного молчания.

Растерянный сын смог только пожать плечами. Отец решил, что на сегодня достаточно, нашел и подобрал нож, и они отправились к привязанным лошадям.

Последующие несколько дней визирь усиленно размышлял над сутью странного происшествия, свидетелем которого он стал, но сколько-нибудь разумного объяснения не нашел. Искандер же незамедлительно покаянно рассказал все бабке…

* * *

— Великий визирь хазрет-лери! — против обыкновения торжественно обратилась Бейхан к зятю, особо церемонно склоняясь в поклоне.

Дервиш, раздраженно перебиравший на столе пергаменты с кляузами пашей Совета Дивана друг на друга, поднял на калфу удивленные глаза, поражаясь такому небудничному обращению.

— Мне нужно серьезно поговорить с вами об Искандере, — заявила Бейхан. — Он рассказал мне о том, что было в лесу, и очень важно, чтобы вы также поговорили об этом с Принцами.

— Выходит, ты можешь пролить свет на это необыкновенное явление, Бейхан-калфа? Мой сын… У него есть необычные способности, так?

Калфа, радостно улыбнувшись тому, что визирь думает в нужном направлении, утвердительно кивнула.

— Как и твои Принцы? И ты сама? — продолжал допытываться паша.

— Не совсем. Я почти ничего сама не могу, а вот они — да.

— Тогда ты должна рассказать мне все, что знаешь. Надеюсь, ты не собираешься сделать из меня посмешище?

— Ну, что вы, паша. Это же мой внук, а вы его отец. У меня больше никого нет, кроме вас. А теперь еще вашей милой супруги Хандан-султан.

И она вкратце объяснила ему, что приключилось с Искандером в лесу, рассказала о том потаенном мире и о Статуте. И о том, кто такие эти Принцы...

Дервиш глубоко задумался. Действие волшебных зелий ему довелось испытать на себе. Так что он был склонен поверить Бейхан, слова которой все объясняли. Он отчетливо сознавал, что если все и вправду так, то это ценнейшее знакомство. Он уже обязан этому семейству, и скоро будет обязан еще и за Хандан. В который уже раз мысленно проклял свою «расстрельную» должность, которой некогда радовался по недомыслию, переоценив на тот момент свои силы, хотя еще ранее попался в смертельную ловушку, расставленную этой старой львицей Сафие-султан. И сейчас, когда вроде бы все на некоторое время угомонились, постоянно ожидал удара в спину, и всецело отдавал себе отчет в том, что в обозримом, а то и в ближайшем будущем очень возможно, что придется спешно уносить ноги, спасая свою семью.

* * *

И вот Дервиш и Хандан в самой простой неприметной одежде стояли у знакомого дома на окраине Стамбула, а Бейхан громогласно колотила в дверь:

— Арлетт, открывай! Сама знаешь, с кем я пришла по твою душу.

Дверь приоткрылась, и в щель проскользнул здоровенный белый котище с тонким хвостом с кисточкой, огромными ушами и разноцветными глазами — зеленым и янтарным. Презрительно посмотрел на пришедших, обошел вокруг каждого, потерся о ноги султанши и гордо удалился, задрав хвост.

Дверь распахнулась шире, на пороге появилась хозяйка, за ней выглядывали две любопытные детские мордашки. Гости вошли в дом, ребята смело подошли ближе, внимательно их разглядывая.

— Видите себя прилично, поздоровайтесь, как подобает, не каждый день у нас такие важные гости, — прикрикнула Арлетт Принц.

Маленькая хатун присела во французском реверансе, мальчик также отвесил изящный французский поклон, даром, что у него не было шляпы, которой следовало произвести витиеватый жест.

— Bonjour, Monsieur. Bonjour, Madame. Comme ça va? Comment allez-vous?

— Bonjour, Mademoiselle. Merciboucoup, çavabien, — нашелся великий визирь и признался, что владеет французским не в пример хуже, чем итальянским и испанским.

— Патрик, — закричала Арлетт в глубину дома, с ударением на последний слог.

Шуганула свой выводок и устроила гостей в комнате.

— Лимонад?

Никто не отказался.

В глубине дома послышался хлопок и неразборчивая брань свистящим шепотом. Хозяйка порозовела. Появился старший Принц. Арлетт укоризненно покачала головой в его адрес. Патрик Принц коротко поклонился.

— Я так понимаю, Бейхан рассказала вам о сущности вашего сына…

— Рассказала. Но знаете, как говорят: лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать. Пока не увидишь доказательства своими глазами, верится с трудом.

Принц повел рукой над своим стаканом с лимонадом, тот поднялся над столом, завис в воздухе и опустился обратно. Допил лимонад и подвинул пустой стакан к Хандан.

— Сбросьте его пол, госпожа.

— Но… он же разобьется.

— Вдребезги. Бросайте смело, куда хотите.

Хандан взяла стакан, вытянула руку с ним над полом и разжала пальцы. Сосуд разбился на мелкие осколки. Мастер Принц сделал над ним пасс рукой, осколки притянулись друг к другу, и через секунду абсолютно целый стакан оказался на прежнем месте на столе.

Хандан вспомнила свой первый визит в этот дом и напомнила мадам Арлетт, что та чертила знаки в воздухе неким деревянным стержнем.

— Да, мы называем этот проводник силы волшебной палочкой, у меня она тоже есть, — маг показал выглядывающий на пару дюймов из рукава своего темного камзола отрезок палочки из какой-то черной породы дерева.

— Патрик намного сильнее меня, и зачастую обходится вовсе без вспомогательных инструментов, — гордо пояснила жена.

— Я ожидал чего-то подобного, увидев, что сделал Искандер, но все же не настолько, — прищурился великий визирь Османского государство.

— Это у него был магический выброс. У детей это бывает. В магических школах учат это контролировать.

— И насколько сильно это ваше оружие? Можете вылечить смертельное ранение? Или убить?

— Да, про непростительные ему расскажи! — встряла опять Арлетт.

Принц покосился на супругу и действительно перечислил три непростительных заклинания.

— Разумеется, вас интересуют возможности таких, как мы. Мы не всесильны. Сталь вашего меча пройдет сквозь защитное заклинание протего, как сквозь воздух. В лучшем случае, я успею отклонить лезвие. Может, удастся попасть заклинанием трансфигурации, но это будет уже прямым нарушением Статута.

— Скажите, почему вы вообще сочли нужным поставить меня в известность о способностях моего сына? И рассказать о вашем мире. В чем ваш интерес?

— Мне с семьей пришлось бежать из родных мест, из Ирландии, откуда идет мой род. Я имел глупость попасться инквизиции, был обвинен в колдовстве и едва не был сожжен на костре. Тут у вас, на наше счастье, это не практикуется. Как я понял, гораздо больше шансов лишиться головы, впав в немилость к падишаху. Правду сказать, не завидую вашей должности.

— Я сам себе не завидую, — усмехнулся Дервиш и почувствовал, как жена до боли сильно сжала под столом его руку.

— Кроме того, вы отец волшебника. На ближайшие кровные узы Статут не распространяется. Наоборот.

— Почему такой ребенок родился именно от меня?

— Видите ли…Маглорожденные маги огромная редкость. Его мать была сквибом. Никто не знает, почему в магических семьях рождаются сквибы, а у маглов вдруг появляется ребенок с полноценным потенциалом. Так складывается. Мерлин знает, почему.

— Скажите… То нападение на Искандера. Я считал, что чудом успел вовремя…Или…не совсем чудом?

— Я действительно наложил на вашего сына сигнальные чары и был рядом под чарами невидимости. Но я появился позже вас. Вы на самом деле все сделали сами. По наитию. — Принц чуть улыбнулся уголками рта. — Вы выяснили, кто из ваших недругов устроил попытку похищения?

— Нет! — Дервиш удрученно покачал головой. — Вариантов хватает… А может, это кто-то из вашего мира?

— Нет, мы бы знали, — без паузы ответил Принц. — Я бы опознал мага. Да и нет ни у кого из нас причин шантажировать великого визиря Османской империи. По крайней мере сейчас.

— А вообще во дворце присутствует кто-либо из таких, как вы, в качестве лекарей или гадалок?

— Есть одна, изображает из себя провидицу, только она сквиб и шарлатанка, — засмеялась Арлетт. — Так что только ваша Бейхан.

— Халиме практиковала всякие колдовские обряды, вот только все без толку, — заметила султанша.

— Боюсь, что все ее усилия изначально были обречены на провал. Это делается не так.

— Вы сказали, что у моего сына случился магический выброс. Значит, это будет повторяться, и может произойти не при мне, а при посторонних. Я могу научить его владеть оружием, всему, что знаю и умею сам, но не смогу научить управлять неведомой мне силой. А вы сами… Вас ведь кто-то учил?

— Да, существуют несколько волшебных школ. Есть в Шотландии, во Французском королевстве, на Руси, в Болгарии — это уже тут, у вас. Или вы собираетесь всю жизнь прятать его в вашей Боснии?

— Я подумывал об этом. Пока не знал всего. А вы сами где учились?

— Британские острова, Шотландия, Хогвартс, факультет Слизерин с превосходным дипломом, — просветил его Патрик Принц.

— Королевство Франция, Прованс, Шармбаттон, — промурлыкала Арлетт Принц.

— А вашего Искандера с удовольствием примет директор Каркаров у себя в Дурмстранге в Болгарии как земляка.

— Это же турецкая провинция — санджак, — нахмурился визирь. — Как возможно будет скрыть, кто его отец?

— Будет знать только директор, а у него, поверьте, не будет причин болтать о том, что один из учеников — сынок легендарного Дервиша-паши. Поступит под славянским именем. Александр… Вас же и самого наверняка крестили при рождении?

— Митрович. Дарко Митрович. Вся деревня была Митровичи.

* * *

Вышли от Принцев в молчании, под впечатлением от увиденного и услышанного. Бейхан плелась в нескольких шагах позади, на всякий случай внимательно поглядывая по сторонам.

— Так странно, что я только сейчас узнала твое исконное христианское имя, что дали тебе при рождении, — произнесла Хандан. — Привыкла, что ты Дервиш. Хотя ты еще и Мехмед.

— Не думал, что ко мне так прилипнет прозвище, что заменит имя, но я давно свыкся и даже рад. Кого еще так зовут? И я наслаждаюсь звуками твоего нежного серебристого голоса, когда ты меня так называешь.

— Кто бы мог подумать, что существует такой потаенный мир...

— Милая, это знакомство может когда-нибудь оказаться спасительным для нас.

— Дервиш, ты ведь не все мне рассказываешь. Знаю, не хочешь волновать. Но вдруг ты что-то упустишь, чего-то не заметишь…

— MabelleEllen, поверь, я очень внимателен ко всему и всегда начеку, особенно после всего, через что мы прошли.

Они подошли к карете. Бейхан, следующая на некотором расстоянии от шепчущейся пары, ускорила шаг и запыхалась. Визирь усадил женщин в карету, отвязал лошадь и вскочил в седло.

По прибытии Бейхан не утерпела и сразу спросила, что он решил по поводу ее внука.

— Полагаю этот, как его, Дурмстранг, наилучшим решением. Думаю, он будет рад туда уехать.

— Вам придется его уговаривать. Знаете, он успел сильно к вам привязаться, очень вас любит и даже ревнует.

Разговор с сыном действительно оказался не из легких. Мальчишка решил, что отец нашел способ от него отделаться, и тому стоило больших усилий объяснить сыну, что только так он будет за него спокоен, что только там его научат тому, чему нипочем не сможет научить он сам. Что Сафие-султан хоть и в заточении, но не дремлет, как и Гиреи, и другие, и непременно попробуют снова добраться до него через сына. И это они еще никто не знают о его необыкновенных способностях. Или знают?

Дервиш сам отвез Искандера в Болгарию с рекомендательным письмом к директору Дурмстранга от мастера Принца, который заранее предупредил визиря, что тот, увы, не сможет своими глазами увидеть скрытую под чарами школу. Так и вышло. Когда добрались до места, Искандер четко увидел старый замок в фундаментально-грубоватом романском стиле на холме во всем величии. Дервишу показалось, что он видит неясные очертания стен в туманной дымке, но, скорее всего, ему это просто показалось.

— Постарайся сделать так, чтобы мне не пришлось краснеть за тебя, — сказал великий визирь и тут же пожалел, потому что сын оскорбился.

Он на прощание крепко прижал сына к груди, поцеловал в лоб, и они условились о том, как подать весть друг другу в случае крайней необходимости.

Александр Митрович проводил взглядом удаляющийся отцовский силуэт на лошади, и решительно зашагал в сторону волшебной школы. Но… это уже совсем другая история.

* * *

Около двух месяцев спустя Хандан-султан родила дочь. Вопреки всем ее страхам, пусть и вполне обоснованным, все прошло гораздо легче, чем ожидалось, хоть и не в последнюю очередь благодаря помощи мадам Арлетт, моментально доставленную Дервишем при первых признаках начала схваток. И вот уже счастливые родители по очереди прижимали к груди крохотный пищащий сверток с черноволосой и зеленоглазой дочуркой. И уже третий день не могли договориться об имени. Приехавший с поздравлениями молодой падишах предложил немедля разрешить этот вопрос своей волей.

— Айше или Фатима? — дерзко вырвалось у новоявленного отца.

— Может, Сафие? — бодро предложил султан Ахмед и от души повеселился, наслаждаясь зрелищем непередаваемо перекосившейся физиономии любимого наставника.

— Вообще-то, мы все же пришли к согласию по поводу имени, Повелитель, — сообщил Дервиш.

— Вот как? И какое же?

— Нурджейлан.

— Нур Джейлан? — удивленно переспросил султан Ахмед. — Сияющая лань?

Дервиш медленно кивнул.

— Ах, да! — осенило Ахмеда. — Вы же с матушкой впервые увидели друг друга на берегу той реки… как бишь ее…

— Миляцка, — подсказал визирь.

— И она подошла к воде, словно пугливая газель… Значит, это ты придумал имя?

Дервиш, улыбнувшись, кивнул и набрал воздуха, чтобы что-то прибавить, но Ахмед поднял открытую ладонь, останавливая его, и уставился на узор ковра, судя по виду, роясь в памяти.

— Та газель, что ты сочинил, когда я был еще маленьким шехзаде… Моя любимая. Тогда ты и приохотил меня к поэзии, помнишь? Я только сейчас понял: она же о моей матери, так?

Ахмед запрокинул голову и, сосредоточенно глядя куда-то в неведомую даль, произнес такие стихи:

«Дивный легкий ветер

зеленой холмистой долины

быстрой чистой реки, где дом мой,

ласкающий кожу после жаркого дня,

когда закатное солнце окрасило небо

в цвет созревшего плода граната!

Донеси незатейливый напев

моей пастушьей свирели до той,

кто пленила мое бедное сердце навечно

одним нежным взглядом глаз,

подобных ясному небу после дождя,

когда встретились мы мимолетно

у искрящейся на солнце воды

чистейшей быстрой реки.»

— А я еще и Кёсем ее читал, — признался Ахмед. — Я тогда и подумать не мог… Нет, авторства я не присвоил. — Ахмед вздохнул. — Но был близок. — Он похлопал наставника по плечу.

Султан Ахмед-хан лично провел церемонию имянаречения своей сестры. В секрете малышка также получила и славянское имя — Милица. Милица Митрович. Мила.

Из Болгарии прилетела почтовая ворона с письмом от Александра и унесла обратно ответное послание. И после еще не раз летала по этому маршруту.

Жизнь продолжалась и радовала пока что отсутствием серьезных бурь…