Хронометр одиночества (джен)

Тишина в моей однушке была не пустой, а густой, как сироп. Она давила на барабанные перепонки, пульсировала в такт редким ударам сердца, которое я уже перестал чувствовать. Кирилл. Меня звали Кирилл. Имя теперь казалось ярлыком на ничейном чемодане, брошенном в пустом зале ожидания. Причины? Они тонули в этой тишине, превращались в однородную серую муть: не сложилось, не получилось, не вышло, не смог, не достоин. Мир сжался до размеров экрана телефона, где жизнь других была яркой гифкой, а моя — зависшим буфером. Решение пришло не с криком, а с облегчением, будто я наконец нашел ответ на сложнейший тест: «Как остановить боль?» Ответ был прост, материален — пачка таблеток, купленных вразнобой в разных аптеках, чтобы не вызвать подозрений, которых всё равно никто не испытывал.

Я проглотил их горстями, запивая теплой водой из-под крана, ощущая странную гордость за свой «последний поступок». Потом лег на пол в гостиной, на старый шершавый ковер, который помнил еще мои детские игры. Ждал. Ждал отключения, растворения, конца тишины.

Но конца не наступило.

Сначала мир поплыл, завертелся, затем резко оборвался — и так же резко вернулся. Но не таким. Цвета потускнели, стали водянистыми. Я стоял посреди комнаты и смотрел на свое тело. Оно лежало в неестественной позе, рот полуоткрыт, взгляд стеклянный, уставившийся в потолочную трещину, которую я всегда собирался замазать. Не было ни света в конце туннеля, ни чувства полета. Была только… продолженность.

И тогда мое тело на полу пошевелило пальцем. Не спазм, не конвульсия. Осознанно. Сустав слабо хрустнул в знакомой мне до боли тишине.

«Ну что, Кирилл? — прозвучал голос. Он был сухим, сиплым, как скрип ржавых петель, и исходил не из воздуха, а прямо из той груды плоти на полу. — Думал, сбежишь? От меня?»

Я отшатнулся, вернее, попытался — мое новое «я» было лишено мышечной памяти, я просто отплыл в сторону, как призрак.

«Что… что это?» — попытался я сказать, но звука не последовало. Только мысль.

«Это я. Твоя оболочка. Твоя броня и твоя тюрьма. Которую ты бросил, как мусор», — «сказало» тело. Его губы не шевелились, слова возникали прямо у меня в сознании, холодными иглами. «Ты ненавидел меня за то, что я болело? За то, что сердце сжималось от паники? За то, что руки дрожали? Я просто выполняло свою работу. А ты… ты отключил питание».

Я уставился на это зрелище. Мой собственный труп меня обвинял.

«Помнишь, как на моей коже выступали мурашки от ветра? Ты назвал это «тревогой». Помнишь, как я согревалось под горячим душем после долгого дня? Ты назвал это «бессмысленным существованием». Я давало тебе инструменты, Кирилл. Нервы, чтобы чувствовать. Мышцы, чтобы действовать. А ты использовал их только для того, чтобы копать нам могилу».

Я хотел закричать, что было невыносимо, что мир — это лезвие, а я — открытая рана. Но тело знало мои мысли еще до их формирования.

«Невыносимо? — «засмеялось» оно, и этот смех был похож на трение костей. — Сейчас посмотри, что такое настоящая невыносимость».