Хронометр одиночества (джен)

Тишина в моей однушке была не пустой, а густой, как сироп. Она давила на барабанные перепонки, пульсировала в такт редким ударам сердца, которое я уже перестал чувствовать. Кирилл. Меня звали Кирилл. Имя теперь казалось ярлыком на ничейном чемодане, брошенном в пустом зале ожидания. Причины? Они тонули в этой тишине, превращались в однородную серую муть: не сложилось, не получилось, не вышло, не смог, не достоин. Мир сжался до размеров экрана телефона, где жизнь других была яркой гифкой, а моя — зависшим буфером. Решение пришло не с криком, а с облегчением, будто я наконец нашел ответ на сложнейший тест: «Как остановить боль?» Ответ был прост, материален — пачка таблеток, купленных вразнобой в разных аптеках, чтобы не вызвать подозрений, которых всё равно никто не испытывал.

Я проглотил их горстями, запивая теплой водой из-под крана, ощущая странную гордость за свой «последний поступок». Потом лег на пол в гостиной, на старый шершавый ковер, который помнил еще мои детские игры. Ждал. Ждал отключения, растворения, конца тишины.

Но конца не наступило.

Сначала мир поплыл, завертелся, затем резко оборвался — и так же резко вернулся. Но не таким. Цвета потускнели, стали водянистыми. Я стоял посреди комнаты и смотрел на свое тело. Оно лежало в неестественной позе, рот полуоткрыт, взгляд стеклянный, уставившийся в потолочную трещину, которую я всегда собирался замазать. Не было ни света в конце туннеля, ни чувства полета. Была только… продолженность.

И тогда мое тело на полу пошевелило пальцем. Не спазм, не конвульсия. Осознанно. Сустав слабо хрустнул в знакомой мне до боли тишине.

«Ну что, Кирилл? — прозвучал голос. Он был сухим, сиплым, как скрип ржавых петель, и исходил не из воздуха, а прямо из той груды плоти на полу. — Думал, сбежишь? От меня?»

Я отшатнулся, вернее, попытался — мое новое «я» было лишено мышечной памяти, я просто отплыл в сторону, как призрак.

«Что… что это?» — попытался я сказать, но звука не последовало. Только мысль.

«Это я. Твоя оболочка. Твоя броня и твоя тюрьма. Которую ты бросил, как мусор», — «сказало» тело. Его губы не шевелились, слова возникали прямо у меня в сознании, холодными иглами. «Ты ненавидел меня за то, что я болело? За то, что сердце сжималось от паники? За то, что руки дрожали? Я просто выполняло свою работу. А ты… ты отключил питание».

Я уставился на это зрелище. Мой собственный труп меня обвинял.

«Помнишь, как на моей коже выступали мурашки от ветра? Ты назвал это «тревогой». Помнишь, как я согревалось под горячим душем после долгого дня? Ты назвал это «бессмысленным существованием». Я давало тебе инструменты, Кирилл. Нервы, чтобы чувствовать. Мышцы, чтобы действовать. А ты использовал их только для того, чтобы копать нам могилу».

Я хотел закричать, что было невыносимо, что мир — это лезвие, а я — открытая рана. Но тело знало мои мысли еще до их формирования.

«Невыносимо? — «засмеялось» оно, и этот смех был похож на трение костей. — Сейчас посмотри, что такое настоящая невыносимость».

И тогда в комнате появилось Оно. Не скелет с косой, а нечто текучее, тенеподобное. Форма его дробилась и собиралась, как струйки черного дыма в прозрачном стакане. Смерть. Она не пришла за мной. Она пришла посмеяться.

«Браво, Кирилл! — прошипел многоголосый шепот, исходящий отовсюду. — Прекрасный спектакль в одном акте! Особенно финал. Немного плакатен, но на неискушенную аудиторию сработает».

Оно проплыло вокруг моего тела, и тень Его пальца коснулась моего бледного лица на полу. «О, а актер совсем не шевелится! Метод настоящего перевоплощения? Или просто перебор с реквизитом?»

«Оставь его», — попытался я мысленно бросить вызов.

Смерть замерла, а потом материализовалась прямо перед моим бесплотным «я». Ее лицо — вернее, подобие лица — было искаженной пародией на улыбку. «Он? Это теперь «оно». Твой бывший. А ты… ты теперь зритель. Самый важный зритель. И мы только начинаем».

Часы, тянущиеся в лимбе, стали адом на троих. Тело без устали перечисляло утраченные ощущения: вкус маминых котлет, запах дождя на асфальте, усталость в мышцах после пробежки, боль от пореза бумагой — маленькую, живую, настоящую. Каждое воспоминание было уколом. А Смерть комментировала это, как циничный театральный критик.

«Сцена «Материнская любовь» была твоей любимой, да? — шептала Тень, когда я в отчаянии смотрел в стену. — Жаль, ты так и не сыграл ее до конца. Сбежал со сцены. Но не волнуйся, мы ее сейчас повторим. С аншлагом».

Звонок в дверь. Стук. Голос мамы, сначала спокойный: «Кирилл, открывай, я с пирогом». Поторопливее: «Сын, ты спишь?» Затем — тишина, и нервный звонок в трубку. Звонок ее телефона отозвался у меня в кармане на полу.

Тень Смерти замерла в предвкушении. «Занавес… поднимается».

Мать позвала соседа, Сергея Петровича, угрюмого, но не злого мужика. Тот, ворча, выломал дверь.

То, что случилось дальше, врезалось в мое не-сознание с силой, в тысячу раз превышающей любое лезвие или таблетку.

Мама вошла первой. Ее взгляд скользнул по комнате, нахмурился, нашел меня на полу… и застыл. Сначала непонимание. Потом мгновенное, тотальное отрицание. «Кирилл? — ее голос был тонким, детским. — Сынок, что ты тут лежишь? Встань».

Она подбежала, упала на колени, тряся меня за плечо. «Кири… вставай! Хватит шутить!» Ее пальцы нащупали холодную кожу на моей шее. Все ее тело содрогнулось, будто по нему пропустили ток. Из ее горла вырвался нечеловеческий звук — не крик, а тихий, надрывный стон, из которого выплеснулась вся душа.

«Нет. Нет-нет-нет-нет-нет…» — она забилась в истерике, прижимая мою безжизненную голову к своей груди, качаясь, как раненое животное.

Сергей Петрович побледнел, выругался сквозь зубы, набрал «скорую». Его голос дрожал. «Да, труп… молодой парень… мать в шоке…»

А я стоял в сантиметре от них. «Мама! Мама, я здесь! Смотри, я здесь!» — я орал без голоса, бил кулаками по собственной груди, которая не чувствовала ударов. Я пытался обнять ее, но мои руки проходили сквозь нее, оставляя лишь ледяную мурашку, от которой она инстинктивно сжималась сильнее. Я падал перед ней на колени, смотрел в ее залитое слезами, искаженное болью лицо, пытался поймать ее взгляд. «Прости меня! Прости! Я не хотел этого! Я не знал!»

«О, драма! — восхищенно прошептала Смерть у меня за спиной. Ее тень обвила мои плечи холодной хваткой. — Смотри, как играет! Настоящие слезы! Настоящее горе! И ты виноват в каждом ее вздохе, в каждой морщине на ее лице. Ты думал, твоя боль уникальна? Вот — уникальная. Ты ее создал».

Тело на полу лежало безмолвно, но я чувствовал его… удовлетворение? Месть была сладка. «Видишь? — проскрипело оно в моем сознании. — Ты лишил эти руки возможности обнять ее. Ты заморозил этот голос, который мог бы сказать «мам, я жив». Это ты».

«СЫНОК, ВЕРНИСЬ! — закричала мать, вцепившись в мою куртку. Ее крик был полон такой первобытной, безумной надежды, что даже Тень на мгновение замолчала. — ВЕРНИСЬ КО МНЕ! Я ТЕБЯ ПРОЩУ! Я ВСЕ ПРОЩУ! СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ! ДЫШИ! ПРОШУ ТЕБЯ!»

Она умоляла труп. Умоляла пустоту. Умоляла меня — беспомощного призрака, который мог только смотреть.

«Это и есть твое бессмертие, Кирилл, — голос Смерти стал почти ласковым, ядовитым. — Не покой. Не забвение. А этот крик. Он будет звучать в тебе вечно. Ты хотел избавиться от одиночества? Поздравляю. Теперь ты навсегда прикован к его источнику. Ты будешь слышать его каждый раз, когда она останется одна в тишине. Ты будешь чувствовать его каждый раз, когда она посмотрит на твою фотографию. Это твой личный ад. По заказу».

Санитары аккуратно, но твердо отодвинули мать. Ее крики перешли в беззвучные рыдания, тело обмякло. Когда мое тело уносили на каталке под простыней, ее взгляд встретился с моим безжизненным лицом. И в этом взгляде было не только горе. Было недоумение. Вопрос: «Как ты мог?»

Смерть медленно растворилась в воздухе, оставив последнюю фразу: «Сеанс окончен. Но спектакль будет идти… и идти…»

Я остался один. В пустой квартире, где пахло ее духами и горем. Тело молчало, унесенное вместе с последней иллюзией, что моя боль принадлежала только мне.

Теперь я был не просто один. Я был причиной чужого одиночества. И моя тишина, желанная тишина, наконец наступила. Она была оглушительной. И в ней навечно звучал один-единственный, неумолимый, мой собственный голос, повторяющий: «Вернись. Вернись. Вернись».

Но вернуться было некуда. И некому. Только я, призрак, и вечный, всепоглощающий звук маминого крика, ставший саундтреком моего личного, абсолютного бессмертия в одиночестве.