Тихая жизнь Киберпанк 2077 (гет)

— Как вы себя чувствуете? — мягко спросил доктор Круз, глядя на меня.

Я знал, что его глазные «Кироши» полностью меня сканируют. Почему знал? Потому что на его месте я бы делал то же самое.

Как я себя чувствую? Чувствую ли я себя как-то? Тело послушно, но чуждо, как дорогой костюм, сшитый не по моим меркам. С момента пробуждения и разговора с Ридом прошла, кажется, неделя. Всю эту неделю я больше спал, чем не спал. Мне ставили капельницы, я просыпался, ел еду, какую никогда не ел, ставили капельницы и опять сон.

Я в комнате для бесед. Стерильной, как и всё вокруг: панорамное окно с видом на парк Вашингтона, мягкое кресло, низкий стол. На столе — стакан воды. Напротив меня — мужчина лет пятидесяти в идеальном, но не кричаще дорогом костюме. Улыбка на его лице теплая, профессионально-заботливая. Бейджик: доктор Круз. И ничего, кроме этого.

— Ну, я чувствую, что я больше жив, чем мертв. Больше этого сказать что-то сложно.

— Могу вас понять. Приятно наконец-то встретиться с вами в сознательном состоянии. Я буду вашим главным контактным лицом и руководителем программы нейрореабилитации. Позвольте представить нашу ключевую команду.

Он делает легкий жест рукой к большой стене-экрану. На ней появляются три фотографии и досье.

— Слева — майор Алекс Роу, ваш физиотерапевт и тренер. Бывший оперативник специального назначения, прошедший переподготовку. Он отвечает за восстановление вашей телесной оболочки до пикового состояния, насколько это позволят новые… параметры.

В центре — доктор Симона Эргард, наш ведущий нейрофизиолог и кибернетик. Она будет курировать еженедельное сканирование, забор биоматериалов и мониторинг интеграции Нейронной Матрицы. Справа — это я. Моя задача — помочь вашей психике адаптироваться к новой реальности и координировать всю работу.

Экран гаснет. Доктор Круз садится в кресло напротив меня, принимая открытую, но не навязчивую позу.

— Прежде всего, примите наши поздравления. Вы — живое чудо, Ви. С момента завершения основной хирургической фазы, когда энграмма была успешно экстрагирована, прошло двадцать месяцев. Вы находились в состоянии медикаментозно-индуцированной комы, и это было необходимым условием. Для вашего же выживания.

Я молчу. Что тут еще скажешь?

Доктор Круз делает паузу, давая информации усвоиться, затем продолжает. Его голос становится мягче, почти лекторским.

— Позвольте объяснить, что было сделано. Ваш случай был… уникален. Биочип «Релик» 2.0 не просто повредил нейронные структуры — он начал процесс системного замещения, переписывая синаптические паттерны под чужую энграмму. Проще говоря, ваш мозг умирал, будучи неспособным поддерживать жизнедеятельность без этого постороннего интерфейса. Стандартные протоколы здесь были бесполезны.

Он делает паузу, отхлебывает воды.

— Единственным решением стала персонализированная нейрореконструкция с помощью устройства «Нейронная Матрица». Это не лекарство в обычном смысле. Это — одноразовая, кастомизированная нейросетевая каркасная структура. Представьте её как… интеллектуальный лечебный скафандр для вашего мозга. В течение двадцати месяцев, пока вы были в коме, Матрица выполняла ювелирную работу: шаг за шагом, методом направленной нейрогенеза и синаптогенеза, она восстанавливала базовые контуры вашей центральной нервной системы, параллельно создавая стабильный, но… упрощённый интерфейс между вашим сознанием и телом.

Я неосознанно смотрю на свои руки, сжимаю кулак.

— Честно говоря, успех — ошеломляющий. Вы уже вошли в историю как технологическое чудо. Вы живы. Ваши витальные функции в норме. Печень, почки, сердечно-сосудистая система — всё показывает показатели здорового человека вашего возраста. Однако, Ви, как вам сказал уже Рид, есть свои… нюансы. Нейропластичность мозга, его способность формировать новые связи с внешними кибернетическими системами, была принесена в жертву стабильности. Ваша моторная кора, лимбическая система — они теперь работают на «нативной», биологической частоте.

Теперь тон доктора становится откровенно сожалительным, но без снисходительности.

— Последние сканы показывают: совместимость с внешними имплантами — 23%. Время отклика ЦНС на стимулы — 230 миллисекунд. Поток нейроцибернетических импульсов — на минимальном, базовом уровне. Это значит, что ваш мозг может поддерживать только самые простые интерфейсы: базовый HUD, биомонитор. Любая попытка вживить что-то сложнее — система наведения, песочница, силовой каркас — вызовет катастрофический отказ. Ваша нервная система просто… не поймёт сигнал. Более того, подсистема редактора боли у вас отсутствует как класс. Вы будете чувствовать боль, как обычный человек. Это — цена за то, чтобы дышать, ходить, думать.

Доктор Круз замолкает. Затем его лицо вновь озаряется профессионально-обнадёживающей улыбкой.

— Но мы здесь не для того, чтобы оплакивать утраченное. Мы здесь, чтобы построить новое. Ваша реабилитация — наш главный приоритет. Вот ваш распорядок дня, который поможет нам всем в этом.

Он достаёт планшет и проводит пальцем. В воздухе проецируется чёткое расписание.

— 07:00 — подъём. 07:15 — утренняя зарядка и растяжка с датчиками под наблюдением системы. 08:00 — завтрак, составленный нашими диетологами. 09:00 — ежедневный осмотр и сбор анализов у доктора Эргард. 10:30 — первая сессия физических упражнений с майором Роу. 13:00 — обед. 14:00 — наша с вами беседа, сессия психологической адаптации. 16:00 — вторая физ. сессия, фокус на моторику и координацию. 19:00 — ужин. 20:00 — 23:00 — свободное время в пределах вашего жилого модуля. Вы можете запросить любые развлечения из нашей медиатеки, литературу, даже определённые предметы для обустройства. Мы хотим, чтобы вы чувствовали себя… как дома.

Проекция гаснет. Доктор Круз наклоняется вперёд, складывая руки.

— Ви, давайте так, я понимаю, что это звучит довольно строго. Но вы — не в тюрьме. Вы — в самом безопасном и технологически продвинутом реабилитационном центре на планете. Каждый человек в этой команде искренне желает вам полного восстановления. Мы знаем, чем вы пожертвовали. Сколько вы сделали. Вы — герой. Мы здесь, чтобы в первую очередь помочь.

Его голос становится чуть тише, доверительнее.

— Поэтому есть одно важное условие. Для успеха реабилитации и вашей же безопасности нам необходима полная информационная гигиена. Все внешние связи пока придётся приостановить. Любой контакт извне — это потенциальный источник стресса, вирусной угрозы для вашей ещё нестабильной нейросети, да и просто… ненужных волнений. Пока что о возвращении в Найт-Сити не может быть и речи. Слишком много рисков. Но поверьте, это — временная мера. Наша общая цель — ваше здоровье. Мы на одной стороне, Ви. Всегда помните об этом. Я готов ответить на все ваши вопросы.

Доктор Круз откидывается в кресле, кладет ногу на ногу.

Что тут спросишь?

— Я не могу никому позвонить и сказать, что я жив? — спросил я после молчания.

— Вы имеете кого-то конкретного?

Думаю, кому на меня стало не всё равно спустя два года. Обо мне вообще кто-то еще помнит?

Опять молчу.

— Я хотел бы позвонить Виктору Вектору.

— Он знает о том, что вы живы, — молниеносно ответил Круз, не моргнув. — Повторяюсь, сейчас все контакты следует ограничить. Это наша процедура безопасности, я, к сожалению, ничего не могу поделать.

— Что стало с Соми?

Крузу на этот раз потребовалось больше времени на ответ. Он помолчал.

— Смотрите, Ви. Не буду ничего выдумывать. Я не знаю, что сейчас с агентом Сон Соми. Мы не принадлежим ФРУ, мы — исследовательский центр при НСША. Я могу ответить на все вопросы, связанные с вами и вашим самочувствием. Это всё, что я могу.

— Тогда что будет со мной?

Круз заметно приободрился.

— Нам с вами надо пройти реабилитацию и смотреть на динамику вашего восстановления. Больше вам никто ничего не скажет. Всё будет зависеть от вашего организма и от ваших усилий, чтобы как можно быстрее вернуть физические кондиции. Если вас интересует время, то первоначально мы закладываем план на месяц, а после будем думать дальше. Мы с вами будем общаться каждый день, поэтому если у вас возникнут еще вопросы, то на все их я отвечу.

Видя, что я замолчал, Круз продолжил.

— Предлагаю на сегодня пока закончить, нам надо беречь вашу нервную систему. Завтра продолжим. И запомните, Ви. Самое сложное позади.

Меня провели обратно по тем же бесшумным, слишком широким коридорам. Конвоир — не солдат в броне, а человек в таком же безупречном костюме, как у Круза, — шел в двух шагах сзади. Не сторожил, а «сопровождал». Разница, которую я чувствовал кожей. Каждая дверь по пути была образцом корпоративной безопасности: сталь, поликарбонат, сканеры. Моя квартира была последней в крыле.

Дверь отъехала в сторону с мягким шипением.

— Ужин будет доставлен в двадцать. Если потребуется что-то еще, воспользуйтесь интерфейсом. Приятного отдыха, мистер Ви.

Конвоир кивнул с той же профессиональной, пустой вежливостью и замер, пока дверь не закрылась. Щелчок замка прозвучал тихо, но отчетливо.

Я обернулся. Моя «тихая жизнь».

Квартира-люкс. Сотни квадратных футов открытого пространства в стиле «корпоративный минимализм». Все оттенки белого, серого и холодного натурального дерева. Панорамная стена-окно, занимающая всю дальнюю стену. Вид был… впечатляющий. Не на парк, а на другую сторону реки Потомак. На ночной Вашингтон.

Это был не Найт-Сити. Тот город кричал, горел и бился в неоновых судорогах. Этот — молчал. Он был монументален, холоден и точен, как чертеж. Неоклассические колонны мемориалов, освещенные прожекторами, казались массивными надгробиями. Между ними, как тихие стражники, стояли корпоративные небоскребы. Никакого хаоса, никаких граффити, никакой уличной жизни. Просто геометрия власти. Город-крепость. Они говорили правду: туристов здесь водят под охраной. Я был не туристом. Я был ценным экспонатом в самом сердце музея.

— Отделался хорошо, Ви — пробормотал я про себя, подходя к окну. Жив. Не калека. Тебя не пытают. У тебя есть всё. Всё, кроме… всего.

Квартира была идеально оборудована. Кухня-остров с умными панелями, на которых не было ни пятнышка. Гостиная с низким диваном и голографическим проектором. Спальня с огромной кроватью. Ванная комната с джакузи и сенсорными зеркалами. Всё пахло чистотой, новизной и антисептиком. Как операционная.

Мои личные вещи. Они лежали на широкой тумбе у кровати, как на алтаре. Три предмета, поставленные сюда с какой-то демонстративной почтительностью.

Куртка с логотипом Самурай. Та самая, в которой я носился по переулкам Найт-Сити. Теперь она висела на вешалке, безупречно вычищенная, без единого следа уличной грязи, пота или крови. Она выглядела как костюм из тематического парка. Ненастоящая.

Жетон Джонни Сильверхенда. Я взял его в руки. Холодный металл. 2023. Он был единственной вещью с весом, с историей, которая не стиралась.

И кулон. Пуля на цепочке. Амулет от смерти, который не сработал. Теперь — просто кусок металла.

Я опустился на край кровати, зажав жетон в кулаке. Тишина в квартире была абсолютной, давящей. Ни гула трафика, ни криков уличных торговцев, ни далекой стрельбы. Только тихий гул систем жизнеобеспечения здания.

— Лучшая из возможных концовок, да? — мысленно усмехнулся я.

— О да. Просто сказка. Золушка попала во дворец, — отозвался в голове знакомый, язвительный голос. Не конструкт, не галлюцинация. Просто память. Привычка. Голос того, кого я месяц ненавидел, с кем спорил, кого в конце концов… понял.

— В прошлой жизни мы могли бы стать лучшими друзьями. Интересно, что помешало нам в этой?

— Потому что мы слишком разные.

Отголосок последнего разговора с Джонни Сильверхендом. Слишком разные. Он — факел, стремящийся всё спалить. Я… я хотел выжить. И выжил. Ну и посмотри, к чему это привело.

— А представь, чего бы могли добиться, если бы нашли общий язык, — настойчиво звучал в голове его следующий вопрос. Я сжал жетон так, что края впились в ладони. Я молчал, а что тут скажешь.

— Ну что? Пора прощаться, — Джонни уже смотрел не на меня, а на Найт Сити. И не было понятно к кому он обращается.

— Ага, наверно.

— Как думаешь, сможем мы простить друг друга?

— У меня получится. А у тебя?

— Думаю, у меня тоже.

Мы простили. Мы пожали руки. И я выбрал это. Я выбрал жизнь, которая оказалась медленным, удобным, роскошным ничем.

«Ты был прав, Сильверхенд,» — прошептал я в тишину. Звук собственного голоса был чужим. «Не в том, чтобы нести херню и стрелять по Арасаке. Ты был прав в главном. Они не просто убивают. Они… архивируют. Стирают. Делают тебя безопасным экспонатом.»

Призрак Джонни в моей голове молчал. Но я знал, что он бы сказал. Он бы засмеялся. Горько и зло.

— Я говорил, клубень. Все вы, креветки, думаете, можно договориться, отсидеться, выжить. А выживаете-то вы не сами. Выживает ваша оболочка. Та, которую они сочли полезной. Ты теперь не Ви. Ты — папка с грифом «Совершенно Секретно» в самом безопасном хранилище мира.

«У нас был выбор,» — сказал я уже не ему, а самому себе, глядя на отражение в темном стекле. Бледное лицо, знакомое и одновременно чужое. «Сдохнуть, как ты, ничего не изменив. Или… стать этим.»

— И ты выбрал это. И теперь завидуешь моей глупости, да? Она хоть была чистой. Моя ненависть была моей. Моя смерть была моим выбором. А твоя благодарность этим ублюдкам… её в тебя вшили вместе с их матрицей.

Он был прав. И в этом была самая чёрная ирония. Я сражался с ним за своё тело, за свою жизнь. А выиграв, обнаружил, что жизнь, которую отстоял, — это и есть самое страшное наказание. Я стал тем, против чего он бунтовал: винтиком. Ценным, уникальным, но винтиком. Я предал всё, что делало меня мной: свою свободу, свои принципы наёмника, своё право умереть на своих условиях. Ради этого. Ради панорамного вида на тюрьму.

Я лег на спину, глядя в безупречно белый потолок. Жетон лежал у меня на груди, холодный и тяжелый.

Мы простили друг друга, Джонни. В конце. Но простил ли я себя за этот выбор? За эту «тихую жизнь», которая хуже любой громкой смерти?

Ответа не было. Только тишина. И чувство паршивое, липкое, всепроникающее — чувство предателя, который сдал самого себя. За тепло, еду и вид на мемориалы.