Тихая жизнь Киберпанк 2077 (гет)

— Как вы себя чувствуете? — мягко спросил доктор Круз, глядя на меня.

Я знал, что его глазные «Кироши» полностью меня сканируют. Почему знал? Потому что на его месте я бы делал то же самое.

Как я себя чувствую? Чувствую ли я себя как-то? Тело послушно, но чуждо, как дорогой костюм, сшитый не по моим меркам. С момента пробуждения и разговора с Ридом прошла, кажется, неделя. Всю эту неделю я больше спал, чем не спал. Мне ставили капельницы, я просыпался, ел еду, какую никогда не ел, ставили капельницы и опять сон.

Я в комнате для бесед. Стерильной, как и всё вокруг: панорамное окно с видом на парк Вашингтона, мягкое кресло, низкий стол. На столе — стакан воды. Напротив меня — мужчина лет пятидесяти в идеальном, но не кричаще дорогом костюме. Улыбка на его лице теплая, профессионально-заботливая. Бейджик: доктор Круз. И ничего, кроме этого.

— Ну, я чувствую, что я больше жив, чем мертв. Больше этого сказать что-то сложно.

— Могу вас понять. Приятно наконец-то встретиться с вами в сознательном состоянии. Я буду вашим главным контактным лицом и руководителем программы нейрореабилитации. Позвольте представить нашу ключевую команду.

Он делает легкий жест рукой к большой стене-экрану. На ней появляются три фотографии и досье.

— Слева — майор Алекс Роу, ваш физиотерапевт и тренер. Бывший оперативник специального назначения, прошедший переподготовку. Он отвечает за восстановление вашей телесной оболочки до пикового состояния, насколько это позволят новые… параметры.

В центре — доктор Симона Эргард, наш ведущий нейрофизиолог и кибернетик. Она будет курировать еженедельное сканирование, забор биоматериалов и мониторинг интеграции Нейронной Матрицы. Справа — это я. Моя задача — помочь вашей психике адаптироваться к новой реальности и координировать всю работу.

Экран гаснет. Доктор Круз садится в кресло напротив меня, принимая открытую, но не навязчивую позу.

— Прежде всего, примите наши поздравления. Вы — живое чудо, Ви. С момента завершения основной хирургической фазы, когда энграмма была успешно экстрагирована, прошло двадцать месяцев. Вы находились в состоянии медикаментозно-индуцированной комы, и это было необходимым условием. Для вашего же выживания.

Я молчу. Что тут еще скажешь?

Доктор Круз делает паузу, давая информации усвоиться, затем продолжает. Его голос становится мягче, почти лекторским.

— Позвольте объяснить, что было сделано. Ваш случай был… уникален. Биочип «Релик» 2.0 не просто повредил нейронные структуры — он начал процесс системного замещения, переписывая синаптические паттерны под чужую энграмму. Проще говоря, ваш мозг умирал, будучи неспособным поддерживать жизнедеятельность без этого постороннего интерфейса. Стандартные протоколы здесь были бесполезны.

Он делает паузу, отхлебывает воды.

— Единственным решением стала персонализированная нейрореконструкция с помощью устройства «Нейронная Матрица». Это не лекарство в обычном смысле. Это — одноразовая, кастомизированная нейросетевая каркасная структура. Представьте её как… интеллектуальный лечебный скафандр для вашего мозга. В течение двадцати месяцев, пока вы были в коме, Матрица выполняла ювелирную работу: шаг за шагом, методом направленной нейрогенеза и синаптогенеза, она восстанавливала базовые контуры вашей центральной нервной системы, параллельно создавая стабильный, но… упрощённый интерфейс между вашим сознанием и телом.

Я неосознанно смотрю на свои руки, сжимаю кулак.

— Честно говоря, успех — ошеломляющий. Вы уже вошли в историю как технологическое чудо. Вы живы. Ваши витальные функции в норме. Печень, почки, сердечно-сосудистая система — всё показывает показатели здорового человека вашего возраста. Однако, Ви, как вам сказал уже Рид, есть свои… нюансы. Нейропластичность мозга, его способность формировать новые связи с внешними кибернетическими системами, была принесена в жертву стабильности. Ваша моторная кора, лимбическая система — они теперь работают на «нативной», биологической частоте.

Теперь тон доктора становится откровенно сожалительным, но без снисходительности.

— Последние сканы показывают: совместимость с внешними имплантами — 23%. Время отклика ЦНС на стимулы — 230 миллисекунд. Поток нейроцибернетических импульсов — на минимальном, базовом уровне. Это значит, что ваш мозг может поддерживать только самые простые интерфейсы: базовый HUD, биомонитор. Любая попытка вживить что-то сложнее — система наведения, песочница, силовой каркас — вызовет катастрофический отказ. Ваша нервная система просто… не поймёт сигнал. Более того, подсистема редактора боли у вас отсутствует как класс. Вы будете чувствовать боль, как обычный человек. Это — цена за то, чтобы дышать, ходить, думать.

Доктор Круз замолкает. Затем его лицо вновь озаряется профессионально-обнадёживающей улыбкой.

— Но мы здесь не для того, чтобы оплакивать утраченное. Мы здесь, чтобы построить новое. Ваша реабилитация — наш главный приоритет. Вот ваш распорядок дня, который поможет нам всем в этом.

Он достаёт планшет и проводит пальцем. В воздухе проецируется чёткое расписание.

— 07:00 — подъём. 07:15 — утренняя зарядка и растяжка с датчиками под наблюдением системы. 08:00 — завтрак, составленный нашими диетологами. 09:00 — ежедневный осмотр и сбор анализов у доктора Эргард. 10:30 — первая сессия физических упражнений с майором Роу. 13:00 — обед. 14:00 — наша с вами беседа, сессия психологической адаптации. 16:00 — вторая физ. сессия, фокус на моторику и координацию. 19:00 — ужин. 20:00 — 23:00 — свободное время в пределах вашего жилого модуля. Вы можете запросить любые развлечения из нашей медиатеки, литературу, даже определённые предметы для обустройства. Мы хотим, чтобы вы чувствовали себя… как дома.

Проекция гаснет. Доктор Круз наклоняется вперёд, складывая руки.

— Ви, давайте так, я понимаю, что это звучит довольно строго. Но вы — не в тюрьме. Вы — в самом безопасном и технологически продвинутом реабилитационном центре на планете. Каждый человек в этой команде искренне желает вам полного восстановления. Мы знаем, чем вы пожертвовали. Сколько вы сделали. Вы — герой. Мы здесь, чтобы в первую очередь помочь.

Его голос становится чуть тише, доверительнее.

— Поэтому есть одно важное условие. Для успеха реабилитации и вашей же безопасности нам необходима полная информационная гигиена. Все внешние связи пока придётся приостановить. Любой контакт извне — это потенциальный источник стресса, вирусной угрозы для вашей ещё нестабильной нейросети, да и просто… ненужных волнений. Пока что о возвращении в Найт-Сити не может быть и речи. Слишком много рисков. Но поверьте, это — временная мера. Наша общая цель — ваше здоровье. Мы на одной стороне, Ви. Всегда помните об этом. Я готов ответить на все ваши вопросы.

Доктор Круз откидывается в кресле, кладет ногу на ногу.

Что тут спросишь?

— Я не могу никому позвонить и сказать, что я жив? — спросил я после молчания.

— Вы имеете кого-то конкретного?

Думаю, кому на меня стало не всё равно спустя два года. Обо мне вообще кто-то еще помнит?

Опять молчу.

— Я хотел бы позвонить Виктору Вектору.

— Он знает о том, что вы живы, — молниеносно ответил Круз, не моргнув. — Повторяюсь, сейчас все контакты следует ограничить. Это наша процедура безопасности, я, к сожалению, ничего не могу поделать.

— Что стало с Соми?

Крузу на этот раз потребовалось больше времени на ответ. Он помолчал.

— Смотрите, Ви. Не буду ничего выдумывать. Я не знаю, что сейчас с агентом Сон Соми. Мы не принадлежим ФРУ, мы — исследовательский центр при НСША. Я могу ответить на все вопросы, связанные с вами и вашим самочувствием. Это всё, что я могу.

— Тогда что будет со мной?

Круз заметно приободрился.

— Нам с вами надо пройти реабилитацию и смотреть на динамику вашего восстановления. Больше вам никто ничего не скажет. Всё будет зависеть от вашего организма и от ваших усилий, чтобы как можно быстрее вернуть физические кондиции. Если вас интересует время, то первоначально мы закладываем план на месяц, а после будем думать дальше. Мы с вами будем общаться каждый день, поэтому если у вас возникнут еще вопросы, то на все их я отвечу.

Видя, что я замолчал, Круз продолжил.

— Предлагаю на сегодня пока закончить, нам надо беречь вашу нервную систему. Завтра продолжим. И запомните, Ви. Самое сложное позади.

Меня провели обратно по тем же бесшумным, слишком широким коридорам. Конвоир — не солдат в броне, а человек в таком же безупречном костюме, как у Круза, — шел в двух шагах сзади. Не сторожил, а «сопровождал». Разница, которую я чувствовал кожей. Каждая дверь по пути была образцом корпоративной безопасности: сталь, поликарбонат, сканеры. Моя квартира была последней в крыле.

Дверь отъехала в сторону с мягким шипением.

— Ужин будет доставлен в двадцать. Если потребуется что-то еще, воспользуйтесь интерфейсом. Приятного отдыха, мистер Ви.

Конвоир кивнул с той же профессиональной, пустой вежливостью и замер, пока дверь не закрылась. Щелчок замка прозвучал тихо, но отчетливо.

Я обернулся. Моя «тихая жизнь».

Квартира-люкс. Сотни квадратных футов открытого пространства в стиле «корпоративный минимализм». Все оттенки белого, серого и холодного натурального дерева. Панорамная стена-окно, занимающая всю дальнюю стену. Вид был… впечатляющий. Не на парк, а на другую сторону реки Потомак. На ночной Вашингтон.

Это был не Найт-Сити. Тот город кричал, горел и бился в неоновых судорогах. Этот — молчал. Он был монументален, холоден и точен, как чертеж. Неоклассические колонны мемориалов, освещенные прожекторами, казались массивными надгробиями. Между ними, как тихие стражники, стояли корпоративные небоскребы. Никакого хаоса, никаких граффити, никакой уличной жизни. Просто геометрия власти. Город-крепость. Они говорили правду: туристов здесь водят под охраной. Я был не туристом. Я был ценным экспонатом в самом сердце музея.

— Отделался хорошо, Ви — пробормотал я про себя, подходя к окну. Жив. Не калека. Тебя не пытают. У тебя есть всё. Всё, кроме… всего.

Квартира была идеально оборудована. Кухня-остров с умными панелями, на которых не было ни пятнышка. Гостиная с низким диваном и голографическим проектором. Спальня с огромной кроватью. Ванная комната с джакузи и сенсорными зеркалами. Всё пахло чистотой, новизной и антисептиком. Как операционная.

Мои личные вещи. Они лежали на широкой тумбе у кровати, как на алтаре. Три предмета, поставленные сюда с какой-то демонстративной почтительностью.

Куртка с логотипом Самурай. Та самая, в которой я носился по переулкам Найт-Сити. Теперь она висела на вешалке, безупречно вычищенная, без единого следа уличной грязи, пота или крови. Она выглядела как костюм из тематического парка. Ненастоящая.

Жетон Джонни Сильверхенда. Я взял его в руки. Холодный металл. 2023. Он был единственной вещью с весом, с историей, которая не стиралась.

И кулон. Пуля на цепочке. Амулет от смерти, который не сработал. Теперь — просто кусок металла.

Я опустился на край кровати, зажав жетон в кулаке. Тишина в квартире была абсолютной, давящей. Ни гула трафика, ни криков уличных торговцев, ни далекой стрельбы. Только тихий гул систем жизнеобеспечения здания.

— Лучшая из возможных концовок, да? — мысленно усмехнулся я.

— О да. Просто сказка. Золушка попала во дворец, — отозвался в голове знакомый, язвительный голос. Не конструкт, не галлюцинация. Просто память. Привычка. Голос того, кого я месяц ненавидел, с кем спорил, кого в конце концов… понял.

— В прошлой жизни мы могли бы стать лучшими друзьями. Интересно, что помешало нам в этой?

— Потому что мы слишком разные.

Отголосок последнего разговора с Джонни Сильверхендом. Слишком разные. Он — факел, стремящийся всё спалить. Я… я хотел выжить. И выжил. Ну и посмотри, к чему это привело.

— А представь, чего бы могли добиться, если бы нашли общий язык, — настойчиво звучал в голове его следующий вопрос. Я сжал жетон так, что края впились в ладони. Я молчал, а что тут скажешь.

— Ну что? Пора прощаться, — Джонни уже смотрел не на меня, а на Найт Сити. И не было понятно к кому он обращается.

— Ага, наверно.

— Как думаешь, сможем мы простить друг друга?

— У меня получится. А у тебя?

— Думаю, у меня тоже.

Мы простили. Мы пожали руки. И я выбрал это. Я выбрал жизнь, которая оказалась медленным, удобным, роскошным ничем.

«Ты был прав, Сильверхенд,» — прошептал я в тишину. Звук собственного голоса был чужим. «Не в том, чтобы нести херню и стрелять по Арасаке. Ты был прав в главном. Они не просто убивают. Они… архивируют. Стирают. Делают тебя безопасным экспонатом.»

Призрак Джонни в моей голове молчал. Но я знал, что он бы сказал. Он бы засмеялся. Горько и зло.

— Я говорил, клубень. Все вы, креветки, думаете, можно договориться, отсидеться, выжить. А выживаете-то вы не сами. Выживает ваша оболочка. Та, которую они сочли полезной. Ты теперь не Ви. Ты — папка с грифом «Совершенно Секретно» в самом безопасном хранилище мира.

«У нас был выбор,» — сказал я уже не ему, а самому себе, глядя на отражение в темном стекле. Бледное лицо, знакомое и одновременно чужое. «Сдохнуть, как ты, ничего не изменив. Или… стать этим.»

— И ты выбрал это. И теперь завидуешь моей глупости, да? Она хоть была чистой. Моя ненависть была моей. Моя смерть была моим выбором. А твоя благодарность этим ублюдкам… её в тебя вшили вместе с их матрицей.

Он был прав. И в этом была самая чёрная ирония. Я сражался с ним за своё тело, за свою жизнь. А выиграв, обнаружил, что жизнь, которую отстоял, — это и есть самое страшное наказание. Я стал тем, против чего он бунтовал: винтиком. Ценным, уникальным, но винтиком. Я предал всё, что делало меня мной: свою свободу, свои принципы наёмника, своё право умереть на своих условиях. Ради этого. Ради панорамного вида на тюрьму.

Я лег на спину, глядя в безупречно белый потолок. Жетон лежал у меня на груди, холодный и тяжелый.

Мы простили друг друга, Джонни. В конце. Но простил ли я себя за этот выбор? За эту «тихую жизнь», которая хуже любой громкой смерти?

Ответа не было. Только тишина. И чувство паршивое, липкое, всепроникающее — чувство предателя, который сдал самого себя. За тепло, еду и вид на мемориалы.

Неделя. Семь витков по беличьему колесу, названному «реабилитация».

07:00 — подъем. Мягкий, нарастающий свет в потолке и звуки леса, которых в Вашингтоне отродясь не было. 07:15 — зарядка. Датчики на запястьях и лодыжках считывали каждый вздох, каждый микродрожащий мускул. Майор Роу наблюдал с экрана, его голос был спокоен и безличен: «Медленнее, V. Контролируйте диапазон. Цель — не нагрузка, а нейромышечная связь». Я, который дрался с киборгами Мальстрёма в переулках, теперь учился заново чувствовать свои бицепсы.

08:00 — завтрак. Пастообразная, идеально сбалансированная масса. Без вкуса, но с полным набором витаминов, белков и, я был уверен, мягких транквилизаторов. 09:00 — доктор Эргард. Холодные пальцы, жужжащие сканеры, иглы для забора тканей. Ее вопросы были такими же точными и безэмоциональными, как ее инструменты. «Опишите ощущение при нейросканировании. Жжение? Покалывание? Диссонанс?»

10:30 — физотерапия. Упражнения на координацию. Ловить голографический мяч, шагать по виртуальным камням. Мой мозг, привыкший к наномилисекундным реакциям песочницы, теперь с трудом справлялся с базовой моторикой. 230 миллисекунд — вечность. Я чувствовал себя гигантской, неуклюжей куклой.

13:00 — обед. Еще одна порция питательной пасты.

14:00 — Круз.

Именно эти часы с Крузом были самой изощренной пыткой. Он не спрашивал, как я чувствую себя. Он спрашивал, как всё происходило.

«Расскажите о Хейвуде. О вашей матери. Как вы впервые столкнулись с бандой «Животных»?»

«Джеки Уэллс. Опишите его психологический портрет. Что двигало им в момент принятия решения о набеге на «Компэки Плаза»?»

«Проникновение в отель. Детали, Ви, мне важны детали. Как именно вы обошли сканеры на лифте? Какие слабые места в корпоративной безопасности Арасаки вы заметили? Они полагались на технику или на человеческий фактор?»

Сначала я думал, это часть терапии — разобрать травму. Но его вопросы были слишком конкретны. Слишком тактичны. Это был не анализ чувств, а разбор полетов. Дебрифинг. Моя жизнь превращалась в отчёт для штабных аналитиков Милитеха. Каждый смех, каждая драка, каждая уличная хитрость — всё раскладывалось по полочкам, оцифровывалось и упаковывалось в архив.

И главной темой, конечно, был Он.

«Взаимодействие с энграммой Сильверхенда. Опишите, как это происходило. Это был голос? Зрительный образ? Внутренний диалог, как с самим собой, или вы ощущали его как отдельную, враждебную сущность?»

Я отмалчивался, отшучивался. Но Круз был настойчив, как бурильная машина.

«Мы пытаемся понять нейрологическую модель, Ви. Это критически важно для нашего отчета. Был ли у вас контроль? Могли ли вы, например, «заглушить» его, или его появление и исчезновение были спонтанными?»

В какой-то момент я сдался. Что мне было терять? Пусть знают. Пусть все знают, каким адом это было.

«Это был не просто голос, доктор, — сказал я, глядя в его бесстрастные глаза. — Это была… вторая жизнь в моей голове. Как будто в одной комнате живут два соседа, которые ненавидят друг друга. Ты слышишь, как он двигает мебель, ругается, включает свою проклятую музыку. А иногда… иногда он просто брал и открывал дверь. Выходил. И твое тело становилось его телом.»

Круз наклонился вперед, его интерес стал почти осязаемым.

«Фасцинирующе. Значит, не слияние личностей, а скорее… параллельное существование. Конкуренция за нейронные ресурсы. Как две операционные системы на одном железе. Вы ощущали переключение?»

Я вспомнил внезапные провалы, моменты, когда мир плыл, а потом я приходил в себя с сигаретой в руке и вкусом текилы на губах, которых не пил.

«Переключение? Да. Но не как щелчок выключателем. Это было… как шторм в голове. Сначала накатывало отвращение, гнев, чужая память. Потом всё плыло. А потом… я уже смотрел на мир его глазами. Или он смотрел моими. Разницы уже не было.»

«И контроль?» — не отступал Круз.

«Какой контроль? — горько рассмеялся я. — Контроль был у биочипа. Он и решал, кому сегодня рулить. А триггером было… всё. Стресс. Боль. Ярость. Страх. Любая сильная эмоция была для него кнопкой «старт». Как у людей с… как там это… раздвоением личности.»

«Диссоциативное расстройство идентичности, — мгновенно поправил Круз. — И ваша аналогия поразительно точна. Алгоритм «Релика», по сути, искусственно создал устойчивое диссоциативное состояние. Он не стирал вас, Ви. Он выращивал рядом с вашей нейросетью — вторую, параллельную. И управлял «коктейлем» нейромедиаторов в вашем мозгу, чтобы активировать ту или иную. Псевдоэндотризины, омега-блокаторы… они были не просто лекарствами. Они были инструментами этого переключения.»

Его слова падали, как ледяные глыбы, в тишину кабинета. Он говорил о моем кошмаре на языке лабораторных отчетов. И в этом было что-то чудовищное.

«А в конце? — тихо спросил Круз. — Когда вы общались уже… как две отдельные личности. Это был внутренний диалог? Как с… тульпой, если вам знаком термин?»

«Тульпой? — я фыркнул. — Нет, он был слишком реален, чтобы быть выдумкой. И слишком упрям, чтобы быть просто голосом совести. Это был диалог. Спор. Иногда — крик. Он был отделен от меня. Со своими воспоминаниями, своей болью, своим едким хулиганским юмором. Но при этом он жил в моем мозгу. Питался моими воспоминаниями. И постепенно… что-то в нем становилось моим. А что-то во мне — его.»

Я посмотрел на свои руки. Руки, которые больше никогда не почувствуют молниеносной легкости кибер-усиления.

«Ощущение «Я»… это был последний бастион, доктор. И он рухнул. В самом конце мы уже не знали, где заканчивается он и начинаюсь я. И простили друг друга не потому, что стали друзьями. А потому, что стали… одним целым. Или почти одним.»

Круз сделал паузу, делая заметки на своем сланце. Его лицо светилось холодным профессиональным удовлетворением.

«Блестяще, Ви. Вы подтверждаете наши самые смелые гипотезы. Конкуренция когнитивных структур… Плавное переключение между устойчивыми состояниями нейросети… Ваш мозг совершил невозможное — он временно стал хостом для двух полноценных сознаний, не разрушившись полностью. Это… бесценные данные.»

Я откинулся в кресле, чувствуя пустоту. Я только что вывернул наизнанку самые интимные, самые болезненные моменты своей жизни. И превратил их в «бесценные данные» для корпорации.

«Реабилитация» продолжалась. День сурка. Я выздоравливал. Я становился идеальным, здоровым, безобидным архивом. И с каждым днем призрак того, кем я был, — соло из Найт-Сити, — таял, замещаясь подробными отчетами для доктора Круза.

А в тишине своей роскошной клетки по ночам я ловил себя на мысли: единственным, кто по-настоящему понимал, через что я прошел, был тот, кого больше не было. Ирония была настолько горькой, что даже смеяться не хотелось. Только сжимать в кармане холодный жетон с именем Роберт Джон Линдер.

Обед. Та же питательная паста, поданная на фарфоровой тарелке, чтобы хоть как-то имитировать нормальную жизнь. Я ел механически, уставившись в стол. Мысли ходили по кругу, как пленник по камере: бесполезен, слаб, архив, экспонат...

Дверь открылась без стука. Я даже не вздрогнул — здесь все двери открывались бесшумно. Вошел Рид. Не в костюме, а в темной, практичной куртке. На его лице была та же усталая серьезность, что и в Найт-Сити, но без гримасы боли.

— Ви, — кивнул он. — Прерву твою трапезу. Одевайся потеплее. Прогуляемся.

Я посмотрел на него, не веря. «Прогуляемся». Слово из другой жизни.

— Меня выпустят? — глупо спросил я.

— Со мной — выпустят, — коротко бросил он. — Иди, куртку свою надень. На улице ветрено.

Мою куртку. Не корпоративный халат, а мою старую, вычищенную до скрипа кожу. Это уже было что-то.

Воздух пахнул не антисептиком, а холодным металлом, выхлопом и далеким запахом реки. Я сделал первый шаг за пределы комплекса — не в сопровождении конвоира к медицинскому блоку, а просто на улицу. Пусть и в пределах охраняемого периметра, за высоким, почти невидимым за полем сдерживания, забором.

Мы шли молча по чистой, пустой аллее. Над нами возвышались стерильные башни комплекса Милитех. Вашингтон был виден как декорация — величественный, безжизненный, подавляющий.

— Ну как ты, Ви? — наконец спросил Рид, закуривая. Дым тут же развеялся на ветру.

Простейший вопрос. И самый сложный. С Крузом я бы отшутился или выдал заученную формулу. Но это был Рид. Тот, с кем мы отбивали Сойку из рук Макс-така. Тот, кто стоял спиной ко мне, прикрывая от Баргеста. Тот, кто не солгал. Ни разу.

— Хреново, Сол, — выдохнул я, и слова понеслись сами, как прорвавшаяся плотина. — Чувствую себя выключенным. Как дорогой прибор на полке. Целый, рабочий, но никому не нужный. Жизнь потеряла… вектор. Раньше была цель — выжить. Потом — спастись. А теперь? Теперь просто… существую. Мечтать не о чем. Страшно, блять, когда мечтать не о чем.

Я посмотрел на него. Он слушал, не перебивая, затягиваясь сигаретой.

— Я хочу назад, Сол. В Найт-Сити. В этот вонючий, жестокий, живой ад. Это мой город. В нем я вырос. И в нем же, по сути, умер. Понимаешь?

Рид медленно выдохнул дым, глядя куда-то вдаль, на шпиль какого-то мемориала.

— Понимаю. Но нельзя. Пока. Ты там сдохнешь по-настоящему. За неделю. Может, за день.

— Здесь я сдыхаю медленно! — вырвалось у меня. — По капле. Каждый день.

— Свобода, Ви… — Рид покачал головой. — Полной свободы не бывает. Ты же наёмник, ты это знаешь лучше меня. Кто платит — тот и танцует тебя. Просто раньше заказчики менялись. Теперь… теперь он один. И контракт — на жизнь. Невесёлая правда, да.

В его словах не было слащавого утешения Круза. Была тяжелая, неудобная правда. И от этого становилось… спокойнее. Потому что это был наш язык. Язык выживших.

Я остановился, повернулся к нему лицом. Ветер бил в лицо, заставляя глаза слезиться.

— Сол. Скажи прямо. Я жив только потому, что Милитеху ещё не всё со мной ясно? Когда они выжмут из меня все знания — все тактики, все воспоминания, все детали про «Релик» — меня дельтуют? Я становлюсь расходным материалом? Агентом мне не стать, я с трудом ходить заново учусь. Я… — я понизил голос до шепота, хотя вокруг ни души. — Я ночевал в одной комнате с президентом. Спускался в ад на Киносуре. Видел, что они сделали с Сойкой. Я слишком опасный свидетель. Я уже ходячий труп, да? Просто моя экзекуция растянута во времени. Так?

Рид отшвырнул окурок. Долго смотрел на меня своим пронзительным, усталым взглядом человека, который сам видел все круги ада.

— Такой как ты, Ви… Ты не один на миллион. Такого второго натурально нет. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Ты можешь быть спокоен за свою шкуру по одной причине: влияние Нейронной Матрицы на организм — это теперь флагманский козырь Милитеха против «Душегуба» Арасаки. Ты — живое доказательство того, что их технологию можно не только сломать, но и обратить против них. Пока Арасака существует, ты им нужен. Как символ.

Он вздохнул.

— Не знаю, успокоил тебя или нет. Но за те два года, что ты был в коме, к твоей палате очередь из профессоров стояла. На тебе не одну диссертацию защитили. Ты — чертовски дорогой актив. Поэтому да, всем выше крыши нужно, чтобы ты жил. И более-менее счастлив. Потому что несчастный актив — это нестабильный актив. А нестабильность здесь не любят.

В его словах только холодный расчёт. И это было честно.

— Если хочешь, — продолжил он, — могу попробовать тебя привлечь. Не к полевой работе, ясно дело. А к подготовке личного состава. Ты видел дерьмо с той стороны, о которой наши инструктора только в теориях читают. Можешь учить других не наступать на те же грабли. Всё лучше, чем в номере киснуть, ведь так?

«Учить других». Не стрелять, не взламывать, не драться. Учить. Передавать то, что знаю. Это было не то, о чем я мечтал. Но это было дело. Зазор, щель в этой идеальной, стерильной стене моей «тихой жизни».

Я ничего не сказал, просто кивнул. Мы повернули назад, к зловещему свету моего жилого комплекса.

Но что-то внутри сдвинулось. Да, я был активом. Да, я был в клетке. Но в этой клетке был человек, который смотрел на меня не как на образец, а как на человека, с которым прошёл через огонь и воду. Который не врал. И который предложил не таблетку от тоски, а работу. Пусть и такую.

Когда мы подошли к двери, Рид задержался.

— Куртку можешь не сдавать в химчистку, — бросил он. — Пусть пахнет улицей. Напоминать будет.

Когда Рид уже развернулся чтобы уйти, я спросил у него.

—Сол, если актив должен быть плюс минус счастлив, могу тебе кое о чем попросить?

—Давай.

—Собери сведения о Джуди Альварес и Панам Палмер.

Месяц. Цикл из дней превратился в нечто более осмысленное, в ритм, который иногда даже напоминал жизнь.

Прогулки с Ридом стали якорем в этой реальности. Мы не говорили о высоком. Говорили о деталях. О том, как вычислить засаду по шуму двигателя. Как отличить профессионального киллера от уличного гопника по тому, как он держит оружие. Сол был сух, конкретен, но в его словах была та самая, не выдуманная уличная мудрость. Он не обещал свободы. Он давал инструменты для выживания внутри системы. И в этом был странный покой.

Физиотерапия перестала быть пыткой. Во многом — благодаря майору Алексу Роу.

Он оказался не просто тренером с кубиками пресса. Он был своим. Бывший оперативник Милитеха, повидавший жизнь в Санто-Доминго и Пасифике. Шрам через всё лицо он получил не на учениях.

— Думаешь, только тебя так капитально перепахало, что началась новая жизнь? — хрипло усмехался он, наблюдая, как я с третьей попытки выполняю сложную связку на координацию. — Я тоже в этой жаре побывал. И знаешь, что скажу? Мне хватило на всю оставшуюся жизнь. Не хочу туда возвращаться. Когда молодой — весело пострелять, попрыгать, почувствовать себя богом войны. Но это до первого серьёзного ранения, пока тебя Максдок с того света вытаскивает. Всему своё время, Ви.

Он не жаловался. Он констатировал. И в этом была сила. Мы начали спарринги. Не для того, чтобы научить меня снова крушить челюсти, а для того, чтобы вернуть телу память о движении, о балансе, о контроле.

— Твоя задача, Ви, не научиться снова валить врагов, а научиться владеть своим телом. Жизнь без имплантов — не приговор. Приговор — это поставить на себе крест.

Через месяц я уже мог делать резкие рывки, уклоняться от его мягких, но неожиданных атак. Это было смешно и унизительно по меркам прошлого, но по меркам настоящего — это было невероятно. Я снова чувствовал мышцы, а не просто приводил в движение биомеханику.

Однажды он принес мяч.

— Баскетбол. Один на один. Тренировка на реакцию, подвижность и меткость. Не песочница, конечно, но тоже весело.

Мы гоняли мяч по корту на крыше комплекса. Я пыхтел, как паровоз, а он, ухмыляясь, легко обходил меня. И это было… нормально. По-человечески. Без боли, без ставки на жизнь и смерть. Просто игра.

За одной из таких игр он заговорил.

— Знаю, что на улицах говорят про корпоратов. Что мы тут по головам ходим, что человеческая жизнь для нас — статистика, а мы купаемся в эдди. — Он поймал мяч, замер. — И знаешь что? Во многом они правы. Но я тебе скажу так: приказ есть приказ. Если бы каждый оперативник перед операцией начинал мучить командира — «а что, а почему, а давайте лучше так» — у нас была бы анархия. Ты когда-нибудь участвовал в перестрелке «улица на улицу»? Нас как-то бросили в Коронадо, устранить одного головореза, а там человек двадцать с каждой стороны палят друг в друга. Полиция даже туда не поехала. У меня нет времени выходить и спрашивать: «Эй, ребята, а кто первый начал? Кто виноват?». Травма-тим просто летала над полем боя как стервятники. Только когда всё успокоилось, то приземлились, забрали по подписке своих клиентов и без всяких угрызений застрелили тех, кто мешал. Вот это я понимаю оголтелые ребята, а ты говоришь корпораты. Эта Жизнь — не компьютерная игра, Ви. Тут предыдущее сохранение не запустишь.

Его слова не оправдывали систему. Они объясняли её механику. И в этом тоже был своеобразный, горький покой.

Круз, видимо, получив указания от Рида, сбавил напор. Его вопросы стали менее похожи на допрос и больше — на анализ.

— Ви, мы делаем успехи, — говорил он с искренним, как мне казалось, удовлетворением. — Ваша нервная система демонстрирует признаки восстановления нейропластичности. Будем потихоньку увеличивать нагрузку. Вы — большой молодец.

Он всё ещё был тюремщиком в костюме врача, но теперь он хотя бы не пытал меня ежедневно.

Рид сдержал слово. Он привлёк меня как «спикера». Меня записывали в затемнённой комнате, мой голос искажал вокодер, лицо размывалось цифровым шумом. Я даже не знал кому будут показывать эту запись, наверняка каким-то молодым дурачкам, которые верят в справедливость и правое дело.

— Фиксер — не ваш друг, — звучал мой искажённый голос. — Он — диспетчер. Им движет эффективность. Он может быть обаятельным, предложить выпить, помнить имя вашей девушки. Но как только он догадается чьи интересы вы представляете, то он первый сдаст вас, чтобы сохранить свою репутацию и базу клиентов. Мистер Хендс. Или Падре в Хейвуде. Религия для него — просто ещё один инструмент влияния.

Я хотел рассказать про Декстера ДеШона. Про то, как он «заботился» о нас с Джеки. Но не стал. Это было бы уже слишком личным. Слишком опасным. Я учил их не доверять, вычислять манипуляции, видеть скрытые мотивы. Я учил их выживать в мире, частью которого больше не был.

Внутренний диалог с Джонни затих. Не было его язвительных реплик, насмешек. Но я чувствовал его присутствие. Незримое, тяжёлое, как невысказанное осуждение. Он был молчаливым зрителем в первом ряду этого корпоративного спектакля.

И иногда, поздно вечером, глядя на свой отражение в тёмном окне, я слышал его голос не как звук, а как мысль, пришедшую из глубины:

«У каждого своя температура плавления, Ви. Кто-то продаётся за лишний бургер. Кому-то нужна оплата аренды халупы в Мегабашне. Кому-то — новый имплант. Какая температура у тебя, Ви? Своя еженедельная колонка в учебнике для агентов? Моя температура плавления — ядерный взрыв в центре города. Конечно, мы разные, Ви.»

Он был прав. Мы были разными. Он сгорел. Я — плавился. Медленно, почти незаметно, под присмотром лучших специалистов, в идеальных условиях.

Но что парадоксально, этот месяц прошёл сносно. Я не был счастлив. Но я не был и в полной прострации. У меня появился ритм, пусть и навязанный. Появились люди, с которыми можно было говорить на одном языке, пусть и в рамках дозволенного. Появилось дело, пусть и заключавшееся в том, чтобы учить других быть такими, каким я больше не мог быть.

Я не стал свободным. Я стал… адаптированным. И в мире, где система либо ломает тебя, либо поглощает, адаптация, пожалуй, была единственной формой победы, на которую я ещё мог рассчитывать. Холодной, безрадостной, но победой. Пусть даже это была победа над самим собой — над тем Ви, который предпочёл бы взрыв в небесах Арасаки этой тихой, вежливой, роскошной капитуляции.

Потом Рид принес папку. Без комментариев, просто положил на стол. Внутри — краткие справки, добытые, видимо, через каналы ФРУ или корпоративную разведку.

Джуди Альварес. Живет с подругой Бианкой в Питтсбурге. Работает техником на небольшой, независимой студии брейнданса. Живут тихо. Никаких скандалов, никаких связей с подпольем. Судя по редким фото с публичных сетей — улыбается. По-настоящему. В ее жизни появился покой, которого не было в NC. Последняя запись: она и Бианка на фоне граффити с надписью «Новая жизнь на старых костях».

Панам Палмер. Ее след оборвался чище. Альдекальдо больше нет в городе. Она тоже ушла с небольшой, мобильной группой кочевников — не кланом, а скорее «караваном вольных стрелков». Маршруты их хаотичны, от пустошей Техаса до канадской границы. Связь минимальна, сделки наличными, без цифрового следа. Последний проверенный сигнал — полгода назад, где-то в Юте. Она не исчезла. Она растворилась в бескрайних просторах, как всегда и мечтала.

Я закрыл папку. Ожидал ли я другого? Надеялся, что они застряли в том же состоянии, что и я, чтобы мне было о ком тосковать? Нет. Я оставался наёмником и желал своим немногим близким лучшей доли, даже если эта доля означала, что наши пути больше не пересекутся.

Все разошлись. У каждого своя дорога. Джуди нашла свой тихий берег. Панам — свою бесконечную дорогу. А я… я нашёл свою клетку. Ирония в том, что ради их выживания, их свободы, я когда-то готов был на всё. И, кажется, не зря.

Меланхолия была тяжёлой, но чистой. Не злость, не зависть. Найт-Сити забрал у меня многое, но и дал этих людей. Теперь город остался со мной один. Последний общий знакомый. Вечный, ненавидящий, пожирающий, но живой. И в каком-то извращённом смысле — ждущий. Город не прощает и не забывает. Он просто продолжает стоять. И в этой мысли была странная, горькая надежда.

И когда я уже почти смирился со своей участью через две недели я узнаю, что меня отправляют в Найт-Сити на миссию в составе группы Милитех.

Спустя шестьдесят витков по беличьему кольцу мое тело перестало быть чужим. Оно стало просто… телом. Послушным, предсказуемым, скучным. Я научился ловить мяч с задержкой в 230 миллисекунд и даже не материться при этом. В спортзале майор Роу иногда кивал с едва заметным одобрением.

— Прогресс. Сила возвращается. Ловкость… приемлема.

Доктор Эргард перестала смотреть на меня как на диковинную аномалию и перешла к скучным цифрам:

— Нейросинаптические показатели стабилизировались на плато. Технопластичность в рамках нормы для… биологического организма.

Короче, я стал здоровым, ничем не примечательным человеком. Самая большая победа «Проекта Ви».

Утром вместо привычного пути в кабинет Круза меня встретил тот же безликий конвоир, но повел в другую дверь — больше, с длинным столом из темного дерева и панорамным экраном во всю стену. И в кабинете уже были люди. Все.

Круз сидел во главе стола, его привычная успокаивающая улыбка сегодня казалась жестче, деловитее. Слева от него — майор Роу, выпрямившийся так, будто на параде, его взгляд оценивающе скользнул по моей осанке. Справа — доктор Эргард, с холодным, как всегда, выражением лица и сланцем в руках. И у стены, чуть в стороне, прислонившись, — Соломон Рид. В походной куртке, с сигаретой в руках, которую, разумеется, здесь не курил. Он лишь покручивал ее в пальцах. Его взгляд, когда мы встретились глазами, был тяжелым и… предупредительным.

— Садись, Ви, — сказал Круз, указывая на стул в центре, напротив них всех. — Сегодня у нас итоговое совещание.

Я сел, чувствуя себя как на допросе. Или как на совете директоров, где решают судьбу актива.

— Поздравляю, — начал Круз без предисловий. — Реабилитационная фаза считается успешно завершенной. Твои физические и психологические показатели достигли прогнозируемого максимума. Ты, по сути, здоров. Доктор Эргард?

Симона Эргард включила свой сланц. На большом экране появились графики, диаграммы, ряды зеленых цифр.

— Пациент, — ее голос был лишен каких-либо эмоций, кроме профессионального удовлетворения, — прошел полный курс нейромоторной и психологической адаптации. Реакция ЦНС стабильна, хотя и ограничена биологическим базовым уровнем. Совместимость с имплантами остается на прежнем, критически низком уровне — попытки улучшения бессмысленны и опасны. Вывод: организм субъекта функционирует в режиме, оптимальном для выживания и базовой социальной активности. Он соответствует норме здорового человека его возраста без кибернетических усилений. С медицинской точки зрения, он готов к… интеграции в рабочий процесс.

«Интеграции», — прошептал я про себя. Какое прекрасное, корпоративное слово.

Круз кивнул и взглянул на Рида. Тот оттолкнулся от стены и сделал пару шагов вперед, к столу. Его присутствие вдруг заполнило всю комнату, оттеснив стерильную атмосферу ученых.

— Медицина медициной, но есть оперативная ситуация, — начал Рид, его голос был низким и намеренно спокойным. — Наши люди в Найт-Сити добыли информацию. Есть несколько… живых случаев. Агенты «Арасаки». Высокопоставленные, с доступом к секретным проектам. У них проявились симптомы постороннего влияния на нейронную активность. Очень похоже на то, через что прошел ты. Но есть отличие.

Он сделал паузу, давая мне понять.

— Они не утратили свою личность. Они в сознании. Но в их головы, судя по всему, что-то… загрузили. Или пытаются загрузить. Это не «Релик» в чистом виде. Это что-то новое. Возможно, усовершенствованная версия «Душегуба».

— Где они сейчас? — спросил я, чувствуя, как в животе холодеет.

— В наших руках. В башне «Милитеха» на Площади Корпораций. Секретность максимальная. В том числе и среди тех, кто сейчас в Вашингтоне. Перевозить их сюда — огромный риск. Слишком много глаз, слишком много желающих перехватить такой груз. И времени много тоже нет. Сам знаешь, как работает этот процесс.

Рид положил ладони на стол, наклонился ко мне.

— Нам нужен эксперт, Ви. Не просто врач. Нужен тот, кто прошел этот путь. Кто понимает, что значит чувствовать в своей голове чужое «я». Кто может отличить сбой протокола от сопротивления личности. Мы хотим попытаться их… вылечить и извлечь то, что в голове. Или, как минимум, понять, что с ними сделали.

Он выпрямился.

— Я предлагаю тебе перелет в Найт-Сити. В качестве советника по проекту. Твоя задача — консультация, анализ, интерпретация их состояния. Никаких боевых действий. Ты будешь в самом безопасном месте в городе, под круглосуточной охраной.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Приказать я тебе не могу. Ты не сотрудник ФРУ. Это просьба. Ты готов помочь? Ты готов вернуться?

В комнате повисла тишина. Я слышал тихое жужжание проектора. Через два месяца я снова услышал это имя — Найт-Сити. Не как эхо в памяти, а как реальное место, куда можно вернуться. Сердце ударило так, будто пыталось вырваться из клетки. Не от страха. От чего-то другого. От знакомого, давно забытого чувства — цели.

— Да, — сказал я почти сразу, не давая страху или сомнениям взять верх. — Готов.

Потом мой взгляд упал на Круза.

— Но стоп. Вы сказали — вылечить. Чем? Омега-блокаторы не работают на поздних стадиях. У вас… что, есть еще одна Нейронная Матрица?

Доктор Круз позволил себе тонкую, самодовольную улыбку. Он обменялся взглядом с Эргард.

— Мы два года, Ви, время не теряли. Нейронная Матрица, спасшая тебя, была одноразовой и персонализированной. Но данные, которые мы получили, наблюдая за тобой, за ее интеграцией… Они бесценны. Мы не клонировали устройство. Мы создали терапевтический протокол. На основе твоей уникальной нейрохимии и принципов работы матрицы. Это не макгаффин в коробочке. Это — методика. И ты — ее живое доказательство. Теперь мы хотим попробовать применить ее настройки… на других.

Так вот в чем был их итоговый успех. Я был не просто архивом. Я был чертежом. И теперь, с помощью этого чертежа, они собирались вскрывать чужие мозги.

Рид, видя мое выражение, добавил сухо:

— Это шанс, Ви. Шанс использовать то, через что ты прошел, чтобы спасти других от той же участи. Или шанс нанести удар по «Арасаке», вырвав у них из-под носа их же секретное оружие. Или обрести новый смысл в твоей жизни. Выбирай, что больше нравится. Факт один — ты в игре. Снова. Но теперь — с нашей стороны стола.

Я посмотрел на свои руки. А потом поднял взгляд на Рида, на его усталое, решительное лицо.

— Сколько у нас времени? — спросил я, все еще переваривая.

Впервые за два месяца я почувствовал не расписание. Я почувствовал момент. И город, ждавший вдалеке, перестал быть просто воспоминанием. Он снова стал целью. Пусть и такой чудовищно ироничной.

— Ждём только тебя, — коротко бросил Рид.

Я обвел взглядом комнату. Круз в деловом костюме, уже готовый к отлету. Роу, молчаливый, смотрел на меня взглядом, в котором читалось что-то вроде: «Ну ты сам этого хотел, парень». Эргард что-то писала на своем сланце. Возвращаться в свою квартиру за вещами не имело смысла. Что взять? Пастообразную еду? Куртка «Самурай» была на мне с утра — я стал носить ее просто так, по привычке. Жетон Джонни — на шее. Не хватало еще гитару повесить.

— Тогда летим, — сказал я, поднимаясь.

Эргард протянула мне небольшой кейс.

— Экстренный набор. Обезболивающие, стимуляторы, подавители тревоги. Дозировки на экране. При любых нештатных ситуациях — сначала связь, потом, только если нет выбора, медикаменты. Твоя нейрохимия все еще хрупка. С тобой будет Грегори, мой помощник.

Круз встал. Его успокаивающая улыбка исчезла без следа.

— Я тоже лечу с вами. Так что это не прощание.

Майор Роу так ничего и не сказал. Только кивнул — коротко, по-военному.

Меня проводили в ангар. Там стояло АВИ-4 — угловатый, зловещий транспортник в корпоративном черно-стальном камуфляже. Мне выдали комплект формы «Милитеха» — черный, без знаков различия, с легким бронежилетом поверх. Ткань была непривычно жесткой, но дышащей. Пахло новизной и властью.

Когда Круз вышел из подсобки, я едва узнал его. Никаких кардиганов и мягких улыбок. На нем была такая же форма, но сшитая по другой, более агрессивной выкройке, с тактическими креплениями на груди и плечах. Его осанка изменилась — прямая, жесткая, движения экономичные и точные. Взгляд оценивающий, холодный, сканирующий обстановку. Это был не врач. Это был оперативник. Оперативник, который если и выезжает в город, то значит всё серьезно. С такими имплантами, которые не бросаются в глаза. Мысль о том, что я два месяца изливал душу этому человеку, заставила кровь похолодеть. Нет, — подумал я, — с таким лучше не встречаться в темном переулке. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы твою психику разобрали на винтики до того, как кто-то доберется до твоего тела.

Нас было семь: я, Рид, Круз, Грегори (молодой парень с умными, нервными глазами — помощник Эргард) и три оперативника, видимо из личной охраны Круза — безликие, молчаливые, с полностью закрытыми шлемами.

Полет занял чуть больше трех часов. АВИ-4 был быстрее гражданских лайнеров и не придерживался коммерческих маршрутов. Я сидел между двумя бойцами, чувствуя, как вибрация корпуса проходит сквозь сиденье в позвоночник. В иллюминаторе мелькали облака, а потом — бескрайняя, усеянная огнями сеть городов и трасс.

Ну что, скучно стало? Устал играть в баскетбол и есть белковую пасту? Вот тебе развлечение, — язвил я сам себе. — Из золотой клетки — прямо в эпицентр корпоративной войны. Отличный карьерный рост.

Джонни молчал. По-настоящему молчал. Не было даже привычного фонового шума его сарказма. Как будто сам призрак был ошеломлен поворотом событий. Или просто копил ярость.

Напротив меня сидели Рид, Круз и врач. Они смотрели в окна, говорили мало и тихо. Рид иногда что-то отмечал на карте. Круз был погружен в свой планшет. Его лицо было каменной маской. Врач нервно поправлял свой кейс.

— Подлетаем, — голос Рида прозвучал громче гулких двигателей.

Сердце внезапно ёкнуло. Глупо. Разве не этого я хотел? Вернуться? Да. Но не так. Не в форме, не под конвоем, не как «эксперт». А на «Арче», который достался мне от Джеки. В куртке «Самурай». Под радио «Морро-Рок». Со всеми моими имплантами и тысячами эдди на счету. Ожидание и реальность. Волнение было липким и кислым.

«Ну что, Ви, — вдруг прорезался в голове знакомый, хриплый голос, полный ядовитой радости. — Ещё одна башня в нашей с тобой богатой событиями жизни. Давай, сделаем дубль. Я подорвал «Арасаку». Ты подорви «Милитех». Будет один-один. Справедливо».

«Заткнись, — мысленно бросил я. — Это не та игра».

«О, это самая что ни на есть игра, клубень. Просто ты снова на стороне дерьма. Только сменил вывеску».

Мы приземлились не на общедоступном порту, а на частной вертолетной площадке на крыше башни «Милитеха» в центре Площади Корпораций. Дверь отъехала, я ожидал почуять незабываемый воздух Найт-Сити — коктейль из выхлопов, промышленной пыли, озонованного неона и вечной, сладковатой гнили. Но тут было слишком высоко и как будто пахло только моим страхом.

На площадке нас уже ждала еще одна группа — шесть оперативников в полной боевой экипировке, готовые отстреливаться хоть сейчас. Я ощущал себя не просто слабым, а голым. Если начнется перестрелка, я смогу лишь глазеть по сторонам. Они образовали живой коридор от трапа к бронированным дверям лифта. Их шлемы были повернуты от меня, готовые меня защищать. Я чувствовал себя не членом команды, а ценной и крайне хрупкой посылкой.

Странно, что на голове нет мешка, — мелькнула мысль.

«Ну ты погоди, — захихикал Джонни. — Мы только прилетели. Еще успеют».

Нас быстро провели внутрь. Группа охраны слилась с нашей, образовав плотное кольцо. Теперь нас было больше десяти. Я шел в центре этого каменного цветка. Рид — впереди, Круз — сзади, рядом со мной.

Внутри башня «Милитеха» была памятником холодной, имперской мощи. Никаких излишеств «Арасаки», никакого показного шика «Канг-Тао». Здесь все подчинялось функциональности и подавлению. Высокие, сводчатые потолки из черного полированного бетона. Освещение — холодные, белые LED-ленты, встроенные в стены и пол, создавая ощущение бесконечного, стерильного туннеля. Стены украшали не произведения искусства, а голографические гербы подразделений «Милитеха» и сменяющиеся тактические карты горячих точек по всему миру. Воздух фильтровался до полной стерильности, пахло озоном и холодным металлом. Лифты — капсулы из баллистического стекла и матовой стали. Наши сопровождающие ввели код доступа, отсканировали сетчатку Рида. Лифт рванул вниз с такой скоростью, что на мгновение заложило уши.

Двери открылись в конференц-зал. Стена из тонированного стекла открывала панораму Найт-Сити, который лежал внизу, как ядовитая рана. В центре — длинный стол из черного полированного камня. Вокруг него сидели люди, и от одного их вида сжималось все внутри.

Это были не врачи в халатах. Это была верхушка. Мужчины и женщины в идеальных, дорогих костюмах, с лицами, выточенными из холодного расчета и непоколебимой власти. Лейтенанты, директора, начальники департаментов. У некоторых на висках мерцали корпоративные «Кироши», у других взгляд был настолько острым, что казалось, они видят тебя насквозь и без всяких имплантов. В воздухе витал запах дорогого кофе, дорогой кожи и абсолютного контроля.

Нашу группу — меня в центре каменного цветка из оперативников, Рида, Круза и врача — ввели внутрь. Все взгляды устремились на меня. Не как на человека. Как на прибывший груз. Как на экзотический образец, который вот-вот начнут демонстрировать.

Нас не усадили. Мы остались стоять у входа, как солдаты, доложившие о прибытии. Круз, отбросивший последние намеки на психолога, выпрямился и кивнул самому старшему за столом — седовласому мужчине с лицом, похожим на обветренный утес. Я даже не хотел знать, кто он.

Тот кивнул в ответ, и слово взял человек, сидевший справа от него — высокий, сухощавый, в очках с умными дисплеями. Его голос был ровным, лишенным эмоций.

— Доктор Артур Шоу, отделение нейротехнологических исследований. Проект «Ковчег». Позвольте представить ситуацию.

На столе всплыла голограмма — два силуэта, мужской и женский, с запутанными схемами мозговой активности вокруг них.

— Образцы «Альфа» и «Бета». Захвачены в ходе операции «Молот» семьдесят два часа назад. Внешне — высокопоставленные оперативники «Арасаки» с уровнем доступа «Алый Цветок». Физиология в пределах нормы, за исключением следов экспериментального киберимплантирования.

Голограмма изменилась, показав фрагменты сканов мозга. Узоры на них были непохожи ни на что, что я видел у Хелльмана или даже в своих собственных отчетах. Это была не просто хаотичная активность. Это были узоры. Структурированные, повторяющиеся, неестественно симметричные.

— Первичный анализ показал: их базовая личность сохранена. Они узнают себя, помнят миссии, могут вести диалог. Однако…

Он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, что можно было принять за научную озадаченность. Или за опаску.

— Однако в их нейронных сетях присутствует активность постороннего, нечеловеческого характера. Мы называем это «Сущность». Это не энграмма в классическом понимании, как у субъекта Ви. Это не запись личности. Это… автономный когнитивный паразит. Алгоритм, обладающий признаками примитивного сознания и агрессивной волей к расширению. Он не перезаписывает хозяина. Он… сосуществует. Питается его нейронными ресурсами и медленно перестраивает архитектуру мозга под свои нужды. А потом, видимо, перехватывает управление.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Когнитивный паразит». Звучало хуже, чем «Душегуб». Хуже, чем что угодно.

Доктор Шоу посмотрел прямо на меня. Его взгляд за очками был безжалостно аналитическим. «На хрена ему очки?» — подумал я.

— Наша цель, санкционированная высшим руководством, — извлечь эту Сущность. Интактно. Сохранив жизнь и, по возможности, рассудок носителей. Пока мы не знаем, как. Стандартные протоколы подавления не работают. Омега-блокаторы вызывают катастрофический отказ у носителя. Здесь, — он указал на меня, и я почувствовал, как все взгляды впиваются в меня с новой силой, — здесь мы видим уникальный прецедент. Объект не только выжил после сосуществования с чужеродной нейронной структурой, но и добился ее полного удаления. Его нейрохимический и структурный «отпечаток» после контакта с Нейронной Матрицей — это ключ. Возможно, единственный.

Он обвел взглядом зал, а затем снова вернулся к нашему «авангарду».

— Ваша задача — войти в контакт с образцами. Используя субъекта Ви как референс и проводник, оценить глубину интеграции Сущности, ее мотивы, слабые места. И разработать протокол экстракции. Мы не можем позволить этому явлению распространиться. И мы не можем позволить «Арасаке» обладать таким оружием в одностороннем порядке.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая только далеким гулом города за стеклом. Цель была ясна, как лезвие ножа: выковырять нечто чужое и живое из человеческого мозга. А я был тем скальпелем, которым собирались это сделать.

Я стоял под взглядами этих людей, в чужой форме, в чужой жизни, на чужом месте. Извлечь Сущность. Вы что прикалываетесь? Звучало так, будто они собрались ловить призрака. И, судя по всему, я был их приманкой и экзорцистом в одном лице.

Лифт понёс нас вниз, в чрево здания. Делегация поредела — остались только Шоу, Круз, Рид, я и пара безликих охранников. Но воздух стал не легче, а гуще. Его можно было резать ножом. Давление безвыходности, смешанное с холодным научным любопытством и военной срочностью. Я понимал, что знаю меньше всех. Круз и Рид явно проглотили все отчёты. Шоу жил этим. А я… я был живым справочником по кошмару, в котором сам едва разбирался. Судя по всему, нас объединяло только одно: никто не знал, что делать. Или просто делали вид.

Лаборатория была иной. Не стерильный белый зал, а нечто похожее на командный центр или передвижной полевой госпиталь повышенной секретности. Низкий потолок, оплетённый кабелями, тусклое аварийное освещение, дополненное холодным синим светом мониторов. В центре помещения — два прозрачных отсека из бронированного поликарбоната, разделённых шлюзом. Там горел приглушённый мягкий свет.

Внутри отсеков не было медицинских коек. Там стояли нетраннерские кресла — массивные, эргономичные, с десятками портов для нейроинтерфейсов. В них, полулёжа, были пристёгнуты двое: мужчина и женщина. К ним тянулись жгуты проводов, датчики на голове и груди мерцали тусклыми огоньками. Они не спали. Их глаза были открыты и смотрели в потолок с пугающей неподвижностью.

Перед тем как подойти, Шоу резко развернулся ко мне. Его взгляд был лишён и тени той «заботы», что излучал Круз на первых порах. Здесь никто не собирался нянчиться.

— Ты был в Киносуре. Что там было? Кого ты видел?

— В них что, дикие искины? — попытался я перехватить инициативу, желая хоть как-то вернуть ощущение контроля, почувствовать себя не образцом, а соло, которого позвали на консилиум.

— Я тебе вопрос задал, — голос Шоу был стальным.

— Робота я там видел, — буркнул я, сдаваясь. — Я сам плохо понимаю, что я там видел…

— Понятно. — Он вздохнул и кивнул в сторону отсеков. — Твоя задача — поговорить. Спросить, что они видят. Не видят. Есть ли между ними общение. Может, они уже что-то поняли. Поняли, что от них хотят. Сравни с тем, что было с тобой. Это то же самое или иное. Ясно?

— Они будут мне отвечать? — усомнился я. — Вы вроде как их выкрали.

Шоу на секунду задержал взгляд на пленниках, и в его глазах промелькнуло что-то недоуменное, почти тревожное.

— Когда мы их взяли… они не бежали от нас. Они бежали к нам. Или бежали от кого-то.

Это заявление повисло в воздухе. Я нередко бывал в ситуациях, когда не знал, что меня ждёт за закрытой дверью. Но я всегда знал, что я буду делать. А тут — два человека, по-видимому заражённых чем-то доселе неизвестным. Мой разум говорил, что от неизвестного нужно сбегать, а не изучать. Но я был уже в обойме. Отсюда выхода не было.

Решили начать с женщины. «Образец «Бета», — пояснил Шоу. — Она слабее. А значит, сговорчивее. У неё нет сил на сопротивление. Всё уходит на внутреннюю борьбу».

Помимо двух медиков в защитных костюмах, в отсеке дежурил нетраннер. Этих ребят не спутаешь с другими. Девушка неопределённых лет была одета в лёгкий нетраннерский комбинезон из эластомера, на лице — инфовизор. Это был не просто техник. Это был живой фильтр, охранник, которого держат на случай, если кто-то захочет атаковать через Сеть. Само наличие нетраннера здесь вызывало безотчётный холодок. Без искинов здесь явно не обошлось. Нетраннер, видимо, только вынырнула из Сети — у неё были вмонтированы импланты для погружения, потому что никаких кибердек я не заметил.

— Начну говорить я, — сказал Шоу, уже у двери шлюза. — После того как закончу, можете задавать свои вопросы.

Медикам он приказал удалиться. Нетраннер осталась, бесстрастная, как мебель. Шоу вошёл первым, его шаги отдавались эхом в маленькой, герметичной камере.

— Анна, — его голос стал неестественно ровным, профессионально-спокойным. — Это мои коллеги. Они приехали, чтобы помочь вам. Как вы себя чувствуете?

Женщина медленно перевела на него взгляд. Глаза были ясные, но в них плавала глубокая, вымотанная тишина.

— Что вы от меня хотите? — её голос был хриплым шёпотом.

— Мы хотим помочь.

Круз, стоявший сзади, сделал шаг вперёд. Его вопросы были точными, выверенными, будто взятыми из нашего с ним прошлых бесед.

— Вы ощущаете присутствие? Как именно? Как голос? Как чувство? Как образ?

— Вы испытываете желания, которые не ваши? Вспышки воспоминаний, которых у вас не было?

— Можете описать моменты, когда контроль над телом или мыслями был неполным?

Женщина отвечала односложно, расплывчато: «Иногда…», «Трудно сказать…», «Не уверена…». Она не лгала. Она просто не находила слов. Её реальность была искажена, и язык отказывался её описывать.

Моя очередь. Я сделал шаг, чувствуя, как нетраннер рядом напряглась.

— У меня будет несколько вопросов, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал не как у следователя, а как у того, кто знает. — Вы… его видите?

Она замерла. Потом её глаза медленно, с нечеловеческим усилием, сфокусировались на мне.

— Да.

— Он… или она… или оно… сейчас находится в этой комнате?

Она едва заметно кивнула.

— Как оно выглядит?

На её лице на секунду отразилась мучительная попытка мыслить категориями, которые больше не работали.

— Я не знаю слов, чтобы описать, как это выглядит. — Она замолчала, её взгляд скользнул куда-то за мое плечо, в пустой угол. — Могу сказать, что… если бы у него были глаза, он бы смотрел на тебя.

Ледяная волна пробежала по моей спине. Я с трудом подавил дикое, животное желание резко оглядеться по сторонам. В комнате было пусто. Но её уверенность была абсолютной.

— Это выглядит как личность или как некая субстанция, которая заражает территорию?

— Это никак не выглядит. Это просто есть.

Выйдя из отсека, Круз сразу обратился к Шоу с деловой прямотой:

— Можно ввести её в медикаментозную кому. Снизить нагрузку на ЦНС, прекратить мучения. И попытаться извлечь сущность прямым нейрохирургическим вмешательством, пока она не интегрировалась окончательно.

Шоу, не отрывая глаз от монитора с её показателями, покачал головой. Его ответ был тихим и безнадёжным.

— Там нет чипа, Круз. Не к чему подключаться. «Сущность» — это не физический имплант. Это… переконфигурация. Алгоритмический рак, встроенный в синаптические связи. Мы можем наблюдать её активность — паттерны тета- и гамма-ритмов, аномальную синхронизацию нейронных ансамблей в коре и гиппокампе. Но мы не можем указать на неё пальцем и сказать «вот она». Введение в кому вызовет глобальное замедление метаболизма. Мы потеряем и её, и его сигнал. Он может просто… угаснуть или перейти в латентную фазу, которую мы уже не обнаружим. Или, что хуже, спровоцировать каскадный коллапс в её мозгу. У нас нет карты для такой операции.

В его медицинском жаргоне сквозила беспомощность. Они могли описать болезнь на клеточном уровне, но не знали, как её лечить.

У меня в голове хотя бы был человек, — думал я. Мудак, самовлюблённый, невыносимый… но человек. А тут… черти что. С неясными целями.

Второй отсек. Мужчина. «Образец «Альфа». Он сидел в том же кресле, но его поза была менее расслабленной, глаза — бдительными, почти вызывающими. От этого он казался ещё более жалким — бодрость была маской над тем же страхом.

— Даниель, — начал Шоу, сохраняя вежливость сквозь зубы. — Мы хотим вам помочь. Но нам нужна информация.

— Что, Милитех, кроме как пушки штамповать, ни на что больше не способен? — хрипло бросил мужчина. — Чтобы понять, что происходит, вам нужны мои ответы, а диагностировать сами ничего не можете?

Круз и Шоу попытались его разговорить, выясняя, отличается ли его опыт от опыта женщины. Он отмахивался, отвечал уклончиво, злость в нём боролась с тем же невыразимым ужасом.

Я снова вступил.

— Оно… пытается вам что-то объяснить? Коммуницирует?

— Кто «оно»? — он прищурился.

— То, что у вас в голове.

Мужчина горько усмехнулся, и в его усмешке была бездна отчаяния.

— Ему не надо ничего объяснять. Оно просто приходит. И забирает то, что ему нужно. И вы мне уже не поможете. Потому что я ему уже не нужен.

Больше мы ничего не вытянули. Его «общение» с сущностью было ещё более примитивным, односторонним и пугающим.

Кабинет Шоу наверху был аскетичен. Он сел за стол, смахнул голограммы.

— Это похоже на то, что было у тебя?

Я медленно покачал головой.

— Нет. Это похоже на то, что было с агентом Сон Соми.

Шоу больше вопросов не задал.

— Итог: в их головах не две отдельных сущности. Это одна. Единая когнитивная структура, распределённая между двумя носителями. Она не «делится». Она просто существует в двух точках одновременно. Как минимум в двух. Если это дикий ИИ… мы с таким не сталкивались. Не понимаем, как он проник в биологические системы, минуя все киберзащиты. Они тоже ничего не говорят про то как в них это попало. Не потому что не хотят говорить, а потому что не знают. Либо им незаметно ввели Сущность, либо Сущность сама напала на них.

— Через что? — спросил я.

— Через «Кироши», — ответ Круза был быстрым, как будто он давно уже об этом думал.

Шоу вздохнул. Достал из ящика копию импланта «Кироши» и бросил Крузу.

— Ладно, давайте проговорим эту теорию. Круз, излагай.

Круз внимательно покрутил в руках имплант, сверкнувший на свету.

— Стандартный оптический имплант «Кироши Марк IV». Проприетарная ОС, закрытый код. Но у «Арасаки», как у их партнёра по поставкам, наверняка есть бэкдоры. Или… были.

Доктор Шоу скептически сжал губы.

— Ты думаешь, они сами им встроили троян? С какой целью? Управляемые агенты с раздробленной психикой — оружие крайне ненадёжное.

— Не Арасака, — покачал головой Круз. — И цель — не контроль. Думай шире, доктор. Они десятилетиями ковырялись у «Чёрного заслона». В «Киносуре» мы видели следы… цифровой фауны. Что, если в процессе они не встроили что-то, а приманили? Создали стабильный канал, дверцу. А потом что-то по ту сторону эту дверцу заметило и… ухватилось за сигнал.

Я почувствовал, как у меня в голове складывается мрачная картинка.

— «Кироши»… Получается, каждый, у кого они стоят, — ходячая камера. Целая сеть датчиков на весь город.

— И если у тебя есть доступ к этой сети, ты можешь не только смотреть, — мрачно добавил Рид. — В теории, достаточно мощный дикий ИИ мог бы не взломать, а переписать прошивку на лету. Не для слежки… а для прямого захвата. Имплант зашит в зрительную кору, в нервную систему. Это не просто камера. Это идеальный шлюз для вторжения в сознание. Дверь прямо в черепную коробку.

Шоу стал отрывисто говорить, словно складывал в голове пазл.

— И что? Они не бежали от нас, а бежали к нам. От кого? Если в их «Кироши» засел дикий ИИ, перешедший в активную фазу ассимиляции… Они искали место с достаточным уровнем экранирования и активной киберзащитой, чтобы попытаться его заглушить или изолировать. Они могли надеяться, что наши барьеры и нетраннеры отсекут сигнал. Сделают их снова… одними в своих головах. Это был крик о помощи, а не сдача в плен.

— Вывод, — резюмировал Круз, откладывая имплант. — «Арасака» не атаковала. Она сама стала первой жертвой. Своих же амбиций. Их элитные агенты — не диверсанты. Они первые перебежчики от нового хозяина. А «Сущность» в их головах — это не личность. Это… щупальце. Пилотный образец, разведчик. Первые наземные единицы цифрового захватчика, который учится жить и действовать в биологическом хозяине.

Я перевёл дух, осознавая масштаб.

— Значит, «Кироси Оптикс»… они за этим стоят? Или их продукт просто оказался слабым звеном?

— Неясно, — пожал плечами Шоу. — «Кироши» — монополист. Они могли быть слепым орудием — их массовость создала идеальную инфраструктуру для атаки. Или… они могли быть частью чьего-то более старого, заброшенного проекта, который теперь ожил. Но искать виновных среди менеджеров «Кироши» сейчас — всё равно что ругать производителя дверей за то, что через них вломился вор. Проблема — в воре. Но ничего исключать нельзя.

Круз посмотрел на нас поверх сложенных ладоней.

— Проблема в том, что вор — не человек. И двери он может открывать у тысяч людей одновременно. Нам нужны специалисты по самой природе этой угрозы.

—Сетевой Дозор? — спросил Рид. — Они патрулируют Заслон. Если что-то прорвалось, они должны были это засечь. Или хотя бы иметь теории.

Шоу фыркнул.

— Дозор? Эти параноики? Они ни с кем не делятся данными.

— Они поделятся, если поймут, что угроза уже не за стеной, а здесь. В головах у людей, — холодно парировал Круз и сделал тяжёлую паузу. — А если нет… Тогда нам придётся рассмотреть вариант контакта с «Арасакой».

В комнате воцарилась гробовая тишина. Даже я, наёмник, для которого корпоративные войны были фоном жизни, осознал чудовищность этого предложения.

— Вы серьёзно? — не сдержался я. — Звонить тем, кто меня чуть не убил, и кто, возможно, сам всё это и запустил?

— Если эта «Сущность» распространится через сеть «Кироши», —голос Шоу звучал безжалостно, — то через месяц у нас не будет ни «Милитеха», ни «Арасаки». Будет одна большая цифровая колония из зомбированных людей с перепрошитыми мозгами. Перед экзистенциальной угрозой даже злейшие враги иногда находят общий язык. Хотя бы временно. «Арасака» обладала исходными данными по своим экспериментам. У них могут быть ключи к пониманию вектора атаки… или хотя бы к её сдерживанию.

Леденящая тишина снова накрыла кабинет. Теория была чудовищной, но логичной. Мы боролись не с новой версией «Душегуба». Мы стояли на пороге чего-то гораздо худшего — первой фазы вторжения, где оружием были не танки, а человеческие глаза и разумы. И башня «Милитеха» из корпоративной крепости внезапно превратилась в первую линию обороны. А мы — в её гарнизон, который даже не видел своего противника.

Шоу и Круз, обменявшись короткими кивками, снова направились к лифтам — наверх, в конференц-зал, где их уже ждали серые кардиналы Милитеха. Меня и Рида в эту «взрослую» беседу не позвали. Может, решили, что мы своё отработали. Может, не хотели лишних ушей. А скорее всего Рида специально оставили со мной — и как охрану, и как надзирателя.

На часах было время обеда. После стерильного ужаса лаборатории и леденящих догадок в кабинете Шоу тело требовало чего-то простого и земного. Вроде еды.

— Пойдём, — коротко бросил Рид, — пока они там решают судьбы мира.

Он провёл меня в корпоративную столовую на одном из высоких этажей. Место для менеджмента и топ-специалистов. Здесь не было столов с откидными стульями. Были отдельные зоны с низкой мебелью, живыми растениями и, опять же, этим проклятым панорамным видом на город. Воздух пахло дорогим кофе и чем-то пряным.

Обед был… нереальным. Настоящая еда, а не питательная паста. Стейк из искусственно выращенной говядины такого качества, что я и во сне не видел, с соусом из трюфелей, воздушное пюре, овощи, которые хрустели, будто только что с грядки. Я ел медленно, почти благоговейно, чувствуя, как забытые вкусы будят что-то глубинное, почти детское. Грегори, помощник Эргард, ненадолго заскочил, проверил мои показания через портативный сканер и, удовлетворённо хмыкнув, удалился. Всё было в норме. Здоров, как бык. Здоровый бык в золотой клетке, жующий трюфели.

Рид ел сосредоточенно, без удовольствия, как топливо. Потом отодвинул тарелку, закурил электронную сигарету — внутри комплекса курить обычные запрещалось.

— Представь, — начал он, выдыхая струйку безвкусного пара, — что просочится инфа, будто через «Кироши» может проникнуть дикий искин. Это будет бомба похлеще той, что рванула в соседнем здании. «Кироши» же так просто не вырвешь и не заменишь. У нас и так мир параноидальный, а что будет, когда эта идея подтвердится… даже страшно подумать. Начнётся паника. Массовые самоослепления. Гражданская война на бытовом уровне.

— А ты как к этому относишься? — спросил я, откладывая вилку. — К наблюдению? К контролю?

Рид посмотрел на меня своим усталым, всё понимающим взглядом.

— Знаешь, Ви, у меня такая работа, что меня ни наблюдением, ни контролем не удивишь. Я сам — часть этой системы. С другой стороны… к этому и привыкнуть тяжело. Не знаю, что тебе сказать. Это будет пострашнее Корпоративных войн. Те хотя бы были за ресурсы, за территории. А это… за самого себя. За право быть единственным хозяином в своей голове. — Он сделал паузу. — Только вот, как думаешь, почему у Макс Така такие шлемы, которые полностью закрывают глаза? С собственным внутренним дисплеем, без внешних линз?

Я помолчал, переваривая и его слова, и вопрос. Макс Так, легенда улиц, всегда в закрытом шлеме… Не для устрашения. Для защиты. От чужих глаз. От чужих сигналов.

— В первый раз в жизни я рад, что у меня нет никаких имплантов, — наконец выдохнул я. — Я правда не знаю до конца, чем я смотрю — своими глазами или какой-то их химерой после матрицы, — но это явно не «Кироши». Правда, ощущение, что за мной наблюдают и контролируют, никуда не делось.

Уголки губ Рида дрогнули в подобии улыбки.

— Такая у меня работа, Ви. Наблюдать и контролировать.

— Я вот не могу понять, — продолжил я, возвращаясь к главному, — эти двое из Арасаки. Они ведь не из вакуума выпали. Должны же быть у них догадки, откуда в них эта сущность. Не на улице же они её подхватили, как простуду.

— Может, вирус что-то стёр, — предположил Рид, пожимая плечами. — То, что отвечает за память об этом. Я понятия не имею, как это работает. Я могу вербовать, могу охранять, могу нападать. Но у меня ноль идей насчёт искинов. Я в Сеть-то ни разу не выходил. Не моё.

— Я выходил, — признался я. — С вудуистами. Но это больше походило на контролируемую прогулку на поводке. Я понимал — шаг вправо, шаг влево, и я улечу в какую-нибудь цифровую бездну, из которой уже не выберусь. — Я отпил воды. — Ладно, Сол. Какой дальше план? Меня сейчас упакуют и отправят обратно в Вашингтон, с ценным грузом в виде новых страхов?

— Не знаю, — честно ответил Рид. — Указаний не поступало. Пока ждём.

Тишина снова стала давить. Стены, пусть и стеклянные, сжимались. Вид на город манил и одновременно бесил.

— Сол, мы можем… выйти? Недалеко. В Мемориальный парк, например? Мне здесь душно и тесно. От тебя я точно никуда не убегу. Да и в центре города, под носом у башни, вряд ли я кого-то встречу из… прошлого.

Рид долго смотрел на меня, оценивая не угрозу побега, а что-то другое. Потом тихо хмыкнул.

— Найт-Сити не отпускает, если хоть раз в нём оказался, да? — Он потушил сигарету. — Ладно. Но только до парка. И только до окончания совещания. Двинемся, пока у меня ещё есть полномочия тебя куда-то выводить.

Простое согласие стало глотком свежего воздуха. Пусть ненадолго, пусть под конвоем, но я снова мог ступить на улицы своего города. Не как пленник в броневике, а просто как человек, идущий в парк. Это было мало. Но в моей новой жизни и это малое казалось неслыханной роскошью.

Выход из башни был коротким марш-броском через всевозможные проверки. И вот мы вышли на улицу, к мосту в Мемориальный парк. Воздух вновь ударил в лицо — уже не стерильным холодом кондиционеров, а знакомой смесью выхлопов, пыли, влаги от искусственных водоёмов и сладковатой нотки цветущих роз. Шум города обрушился на нас не рёвом, а низким, деловым гулом гигантского улья.

Парк был именно таким, как его описывали в путеводителях: огромное кольцо зелени, зажатое между каменными титанами корпоративных башен. Зелёный буфер между Милитехом, Арасакой, Канг-Тао и Петрохемом. Ирония была настолько жирной, что её чувствовали даже камни. Памятник жертвам корпоративной войны, построенный и охраняемый теми, кто готов развязать следующую. Найт-Сити в миниатюре, — подумалось мне.

Мы пошли по одной из аллей. Вокруг сновали сотрудники в деловых костюмах с пропусками на груди, туристы с широко раскрытыми глазами и сканерами в руках, редкие парочки, пытавшиеся украсть минуту покоя среди этого безумия. Над нами, в толще воздуха, плавали две гигантские голографические рыбы кои, сверкающие чешуёй из света и данных. Их вечное, бесцельное кружение было гипнотизирующим и безумно грустным. В центре парка возвышался огромный хрустальный купол, под которым, как артерии, сходились главные дороги.

— Я здесь редко бывал, когда жил в Найт-Сити, — сказал я, оглядываясь. — Просто не мог придумать повода здесь находиться. Не мой район.

«Не твой район? Да тут пахнет деньгами и властью за километр. Мы с тобой как раз сюда и метили, клубень. Просто обычным путём не получалось,» — язвительно прокомментировал в голове призрак Джонни. Он был прав.

— Да уж, — пробормотал я вслух, глядя на десятки, сотни людей с характерным блеском «Кироши» в глазах. — Если их взломают… беда будет. Настоящая.

Рид шёл рядом, но его осанка изменилась. Он не был больше спутником. Он был охранником. Его взгляд постоянно сканировал толпу, оценивал расстояния, отмечал полицейских и корпоративные патрули в тяжёлой броне. Он был настороже, и было видно, что его оперативная память с трудом справляется с таким потоком данных. Он физически напрягался.

— Я же тут недалеко работал, под прикрытием, — сказал он вдруг, чтобы сбросить напряжение. — В баре. Иногда думаю, это была моя самая классная работа. Просто выкидываешь пьяных гопников из зала. Спокойствие.

В его голосе звучала неподдельная, простая ностальгия. Человек, бывавший на войнах, тосковал по времени, когда его главной проблемой были буйные посетители.

— Расскажи, что изменилось за два года, — попросил я. — Я же ничего не знаю. Не по 54-му каналу мне же новости узнавать.

Рид успехнулся.

— А что ты хочешь узнать? Войны нет. Атомных бомб не взрывалось. Цены выросли. Уровень киберпсихоза тоже. Обычный день в раю.

— Что стало с Ёринобу Арасака? — спросил я прямо. — Это же он убил своего отца. История, из-за которой всё и завертелось.

— Секрет полишинеля, да? — Рид усмехнулся без веселья. — Что стало, то стало… Знаю, что он улетел в Токио. Ходило много слухов, будто Сабуро стал энграммой в теле Ёринобу, но кто уж это проверит? Меня в такие подробности не посвящают. Я в башне Милитеха то в третий раз нахожусь, и то по той причине, чтобы присматривать за тобой. Уж извини за честность.

— Политика меня мало интересует, — сказал я, — но когда она влияет непосредственно на мою жизнь, то становится очень интересно.

— Политика — это то, что под ковром, — отрезал Рид. — Если что-то влияет на твою жизнь напрямую — это уже война. А не политика.

Мы дошли до края парка, откуда открывался вид прямо на башню Арасаки. Она стояла, тёмная и молчаливая, как надгробие. Меня вдруг охватила странная мысль.

— Думаю, смог бы я жить в Найт-Сити как обычный человек? Без имплантов. Без связей и заказов. Как бы я деньги зарабатывал? Где бы жил? Для чего, интересно, я бы жил?

Рид долго молчал, глядя на тот же небоскрёб.

— Первую неделю было бы интересно, наверное. Понаблюдать, как тыкву. А потом… потом бы ты начал выживать. А не жить. Этот город не для туристов. Он для инструментов. Ты либо инструмент, либо расходник. Третьего не дано.

Его слова, как всегда, были безжалостно точны.

— А что со мной будет после Вашингтона? — спросил я тише. — Я же не буду всю жизнь ходить на психотерапию к Крузу.

Рид повернулся ко мне. В его глазах не было ни жалости, ни обмана. Только тяжёлая ответственность человека, который дал слово.

— От тебя зависит, Ви. Всё ещё зависит.

«От тебя зависит, в какую клетку тебя посадят,» — ядовито добавил Джонни. Но даже его сарказм звучал приглушённо, будто и он прислушивался к ответу.

Мы уже собирались повернуть назад, когда Рид резко замер. Его взгляд стал остекленевшим — он читал сообщение через внутренний интерфейс. Мышцы на его лице напряглись, а глаза, когда он снова посмотрел на меня, стали жёсткими и срочными.

— Всё, прогулка окончена. Срочно возвращаемся в башню.

Он уже не шёл, а практически поторапливал меня быстрым шагом обратно к зловеще сверкающему силуэту башни Милитеха. Его напряжение было заразительным.

— Что случилось? — успел я спросить, едва поспевая.

— Совещание закончилось, — коротко бросил Рид, не замедляя хода. — И, судя по всему, они там что-то решили.

Найт-Сити снова показывал свои зубы. Минутная иллюзия свободы испарилась. Парк, памятник жертвам, голографические рыбы — всё это осталось позади, как декорация. Впереди была только башня, холодные лифты и новые решения, принятые о моей судьбе без моего участия.

За два месяца реабилитации я привык, что у всех есть план. У Круза — план, у Роу — план, у медиков — план. У меня — расписание. В столовой — план, чем меня кормить. Всё должно идти так, как запланировано, как положено, на месяцы вперёд. И ты очень быстро привыкаешь, когда всё идёт по плану. Пусть и по чужому. Два месяца размеренной, предсказуемой жизни сделали своё — я начал верить, что у корпораций всё под контролем. Что их планы — это закон, а хаос где-то далеко, за стенами.

Поэтому я сразу понял, как планы поменялись, когда увидел после первого КПП Шоу с группой оперативников. В нём что-то изменилось, я не мог сразу сформулировать что именно. На нём не было очков.

— Ви, Соломон, — поздоровался он ровным, слишком спокойным голосом. Профессиональная улыбка казалась натянутой. — Прогулка удалась?

— Всё в порядке, доктор, — ответил Рид, и его голос сразу стал осторожным, плоским. — Что-то случилось?

— Небольшие осложнения по проекту, — сказал Шоу, не моргнув глазом. — Ви, пойдёмте со мной. Нужны дополнительные уточнения. Соломон, вас попросят подождать здесь.

Его тон был мягким, но в слове «попросят» и в том, как оперативники сместились, блокируя Риду путь, сквозила сталь.

— Он остаётся со мной, — твёрдо заявил Рид, делая шаг вперёд. — По протоколу сопровождения я неотлучен.

— Протокол изменён, — без колебаний парировал Шоу. В его спокойствии чувствовалась ледяная, не терпящая возражений сила. — Это приказ, Рид.

Из боковых дверей, словно из-под земли, выросли ещё шесть фигур в полном штурмовом обмундировании, с закрытыми шлемами без визоров, со «слепыми» масками сенсоров. Они двигались с пугающей синхронностью. Двое навалились на Рида, не применяя грубую силу, но жёстко блокируя его руки и оттесняя в сторону.

— Не усложняй! — рявкнул один из них, и в его голосе не было ни капли уважения к агенту ФРУ.

Меня окружили остальные. Никакого насилия, просто плотное кольцо тел, ведущих меня на допрос. Какие тут тренировки с Роу…

Меня плотным кольцом отвели в глухую комнату без окон, обитую звукопоглощающими панелями. Стол, два стула. Комната для допросов. Меня усадили, провели ручным сканером по всему телу. Сканер пискнул, подтвердив, что я «чист».

За мной сразу зашёл Шоу, остальные вышли. Без умных очков его лицо казалось ещё более острым и лишённым эмпатии. В руке он небрежно держал «Лексингтон», стандартный пистолет Милитеха. Он не направил его на меня, но и на стол класть не собирался.

На том уровне, на котором находился Шоу, уже не было просто учёных, или просто солдат, или просто докторов. Это были универсалы. Люди-орудия, способные в один день препарировать мозг, а на следующий — штурмовать укрепрайон. И сейчас передо мной был именно такой человек-инструмент, переключившийся в режим «контроль угрозы».

— Внимательно слушай, — его голос резал воздух, как скальпель. — Я буду задавать вопросы. Ты будешь отвечать. Быстро. Чётко. Без размышлений. Первый вопрос: чья была изначальная идея привезти тебя сюда? Кто предложил твой перевод в Найт-Сити?

Я замолчал, мозг лихорадочно пытался сообразить, что за ловушка в этом вопросе.

— Херли ты думаешь? — его голос не повысился, но в нём прозвучало стальное нетерпение. — Отвечай. Быстро.

— Мне… предложили, — выпалил я. — Сегодня утром. Рассказали про ваших пленных из «Арасаки», про «Сущность». Сказали, нужен эксперт. Это не был приказ. Это была просьба. Озвучивал её Рид. Но кто был инициатором… я не знаю.

Шоу не отреагировал, как будто проверяя только скорость ответа. Сразу задал следующий.

— Второй вопрос. Ты видел Грегори Стивенса, вашего медика, до сегодняшнего дня? И что именно он с тобой сделал, когда подходил к тебе во время обеда с Ридом?

Вопрос был настолько неожиданным, что я опешил.

— Нет. Познакомились только сегодня. Во время обеда… он померил давление, глянул на показания сканера, спросил, как самочувствие. И ушёл. Всё. Я не знаю, к чему эти вопросы. Ты можешь сказать, что произошло? Где Рид?

— Здесь я задаю вопросы, — холодно отрезал он. — Вопрос третий. Что вы делали на улице?

— Гуляли, — ответил я, и в голосе уже прорывалось раздражение, замешанное на страхе.

Он откинулся на стул, пальцы по-прежнему лежали рядом с пистолетом.

— Что произошло… — он выдохнул, и впервые в его тоне появилась тень усталости. — После вашего ухода в парк, нашим «образцам» одновременно прожарили мозги. По датчикам — секунда в секунду. Совпадение? Наш нетраннер получил цифровой ожог через интерфейс. А у Грегори случился приступ, схожий с киберпсихозом. Его засекли камеры, когда он носился по служебным этажам. Его задержали. Признаки… схожи с начальными симптомами у Анны и Даниеля. Как будто его «Кироши» тоже были взломаны. Что есть идеи, почему это случилось?

Шоу пристально смотрел на меня. Я молчал. Просто не знал, что сказать. Импланты могут сделать тебя сильнее, быстрее, ловчее. Но нет импланта, который сделает тебя умнее. Я чувствовал себя максимально тупым от невозможности понять, что происходит. Да уж, бегать и стрелять у меня получалось явно лучше.

Ну конечно, клубень, — язвительно вклинился в мои мысли голос Джонни. — Тебя делали солдатом, а не аналитиком. Твои главные аргументы — кулаки и ствол. А когда этого нет, ты бесполезный кусок говна, не способный сложить два и два.

— У тебя нет «Кироши», у меня их тоже нет. Я пользуюсь очками. Теперь единственный способ быть уверенным, что твои глаза — только твои. Все остальные под подозрением. Других идей, откуда их ломают, у нас всё равно нет.

Потом его лицо снова окаменело.

— Круза, Рида и Грегори изолировали. Потому что… — его голос стал ядовитым, — мы рассчитывали на помощь. А получили катастрофу. Трое ценных активов нейтрализованы за час. Координация нападения была безупречной.

И тут он взял пистолет. Медленно, целенаправленно поднял его и навёл прямо на меня. Не для устрашения. Для дела.

— Я получил отчёт Круза о твоём состоянии. «Стабилен, лоялен, интегрируется». И теперь я не знаю, кому верить. Последний вопрос. У тебя в голове сейчас что-то есть? То, что электроника не может обнаружить.

Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Я вспомнил Дешона и его ствол. Только теперь у меня за душой не было призрака-спасителя. Если умру, то умру.

Ну давай, — прошипел знакомый, хриплый голос, полный торжества. — Скажи ему про меня. Он же только этого и ждёт. Один выстрел, и ты будешь свободен. От них. От меня. От себя самого.

Я посмотрел прямо в ствол, а потом в ледяные глаза Шоу.

— Стреляй чё, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — А потом поковыряешься в моей голове, может, что и найдёшь.

Мы смотрели друг на друга несколько вечностей. Потом Шоу медленно, очень медленно опустил пистолет. Он не убрал его, просто положил обратно на стол.

— То, что сидело в головах у этих кретинов из «Арасаки»… по последним обрывкам данных, которые успел записать сканер перед их откатом… оно их использовало как антенны. И оно искало кого-то. Сигнал был не случайным. Он был… структурированным. Как запрос.

— Запрос? К кому?

«К тебе, клубень. Все дороги ведут к тебе.»

Он тяжело вздохнул, и в его взгляде не было торжества открытия — только глубокая, вымотанная растерянность.

— Не знаю. Я в тупике. Сканеры засекли паттерн. Повторяющийся. Как… серийный номер. Но чей? Зачем эта штука кричит в эфир чужой нейронный отпечаток?

Он достал из кармана планшет, швырнул его на стол. На экране — дикая синусоида с чётким, зазубренным ритмом в самом её хаосе.

— Видишь? Это «крик» Сущности. А это… — он провёл пальцем, и рядом возникла вторая, старая волна. Её рисунок был смазан, изношен, но основа… основа была той же. Та же последовательность пиков и провалов. — Твой базовый нейросигнатур, сделанный «Матрицей». Просто технический снимок твоего мозга после матрицы.

Я уставился на два графика. Совпадение было жутким, неоспоримым. Как будто смотришь на свою старую, изуродованную фотографию, которую кто-то использует как ориентир.

— Это… мой? — пробормотал я. — Оно ищет мой отпечаток?

— Возможно, — Шоу говорил тихо, словно боялся, что его слова материализуют кошмар. — Или ищет все, кто носит такой отпечаток. Но это только гипотеза. Самая безумная. Меня, честно говоря, больше волнует кому она это отправляет.

Тут в моей голове что-то щёлкнуло. Воспоминание, обрывок. Не Джонни. Что-то более старое, более глубокое и скользкое.

— Когда Джонни был в моей голове… — начал я медленно, ловя ускользающее ощущение. — Это было не всегда. Иногда, между его тирадами… был фон. Тихий, едва уловимый. Не его голос. Не его воспоминания. Треск. Просто… присутствие. Как будто кто-то слушает линию. Проверяет связь.

Шоу замер, его пальцы перестали теребить край стола.

— Проверяет связь, — повторил он без интонации. Потом его взгляд резко сфокусировался на мне. — И ты чувствовал это до того, как «Релик» начал переписывать тебя? Или после?

Я задумался. Всё было перемешано. Боль, страх, чужая память…

— После, — сказал я увереннее. — Когда барьеры уже рухнули. Когда его энграмма и моя нейросеть уже… сплетались. После Киносуры. Там было больнее всего.

— Сплетались, — прошептал Шоу. Его глаза бегали по графикам, складывая пазл с пугающей скоростью. — «Матрица» не просто вылечила тебя. Она сделала слепок этой… сплетённой структуры. Она записала результат контакта. Контакта не только с Джонни, а с чем-то еще. Твой мозг после «Релика» — это не чистый лист. Это документ, испещрённый метками. И если «Сущность» ищет именно эти метки… — Он посмотрел на дверь. — Грегори сканировал тебя за обедом. Снимал показания. Его «Кироши» были онлайн. Что, если он невольно считал этот отпечаток? И передал его, как маяк, в Сеть?

Теперь страх обрёл форму. Чёткую, неумолимую.

— Сука. — Шоу поднялся, его движения стали резкими, лихорадочными. — Цель бы подтверждена. Маяк сменился командой атаки. «Образец подтверждён. Координаты получены. Ликвидировать или захватить». И наши пленные… они сгорели, потому что были расходным материалом. А Грегори получил приказ через свои же глаза. Найти тебя. Но вы пошли гулять, это тебя и спасло. Сука.

Он схватил планшет, его лицо исказила гримаса отчаяния и ярости.

— Я ничего не знаю, Ви. Я строю худший из возможных сценариев из обрывков! Матрица — ключ. Ты — слепок, который этот ключ оставил. А «Сущность»… это слепая, голодная машина, которая ищет все слепки, сделанные этим ключом. Или того, кто когда-то держал этот ключ. В Вашингтоне тебя бы не нашли. Не запеленговали бы. Мы сами привезли тебя к её порогу. Рождественский подарок.

— Так что теперь? — моё собственное отчаяние начало прорываться наружу. — Я мишень?

— Хуже, — Шоу прошипел, уже хватая свой «Лексингтон». — Ты — живой артефакт. Уникальный экземпляр. В тебе есть то, что нужно ему. И за тобой охотится нечто, что может жечь разумы через городские импланты. И я не знаю, кто следующий. Круз? Рид? Любой в этой башне с «Кироши»? Через кого оно к тебе доберется. Мы уезжаем. Сейчас. Пока эта штука не осознала, что ты уже здесь, в самой её пасти. Вставай.

— Куда?

— Туда, где нет глаз. В подполье. Где нет ничего, что можно взломать. Здесь слишком много техники.

Шоу рванул к выходу, но на полпути развернулся, как на пружине. Он впился в меня взглядом, в котором не осталось ничего, кроме первобытной решимости выжить, и с силой прижал ствол пистолета мне под рёбра.

— И слушай внимательно. Это не партнёрство. Это эвакуация ценного и опасного груза. Шаг в сторону, любое движение, которое мне не понравится… Я не буду стрелять, чтобы убить. Я выбью тебе колени и потащу как багаж. Понял?

На этот раз план был простым: выйти через служебный лифт, ведущий прямо в подземный паркинг. Не туда, где стояли корпоративные бронированные лимузины, а туда, где ждали неприметные «рабочие лошадки» для инженеров и групп быстрого реагирования. Здесь пахло маслом, выхлопом и влажным бетоном. Нас ждал «Тортон», стандартный внедорожник Милитеха в матово-чёрной окраске, без номеров и опознавательных знаков. Броня, усиленный каркас, стандартная корпоративная «невидимка» с тонированными стёклами в заводской плёнке.

«Снаружи, наверное, полное ощущение, что им управляет ИИ.»

Шоу сел за руль, жестом приказал мне — на пассажирское. Он снял пиджак, под ним оказался тактический жилет поверх рубашки. Пистолет он положил на центральную консоль.

Двигатель завёлся с низким, мощным рёвом. Шоу не стал включать навигацию или голограммы приборной панели. Он рванул с места, выехал на рампу, и через минуту мы уже вынырнули из-под земли на улицу где-то в Деловом Квартале. Я еще пытался сориентироваться, где мы находимся и что тут изменилось за время моей комы, но он тут же свернул на боковую улицу, а потом ещё раз, уходя от главных артерий. Он ехал не по маршруту, а по памяти, петляя, избегая широких проспектов и путая следы.

Мы прорезали Хейвуд. Мой Хейвуд. Знакомые граффити, мешки с мусором, китчевые неоновые вывески дешёвых баров, «Валентинос» на углах, которые на секунду замирали, провожая взглядом бронированный «Тортон». Дом. Но теперь я смотрел на него из-за бронированного стекла, как турист.

«Или как беглец? Смотри-ка, «Эль Койоте» ещё стоит. Помнишь, как мы с Джеки там отметили первый удачный контракт? Он тогда так накидался, что… — голос Джонни оборвался, будто споткнувшись о воспоминание, которое больше не принадлежало ему одному. В тишине салона его сарказм звучал особенно гулко и одиноко.»

Мы ехали уже через Арройо, мимо его заводских труб, словно чёрных пальцев, ворошивших низкое, задымлённое небо. Горизонт здесь не был линией небоскрёбов, а представлял собой зубчатый частокол из труб, градирен и остовов недостроенных или заброшенных зданий невнятного назначения.

«А вот и наше живописное сафари по Найт-Сити, — не унимался Джонни. «Призрачный тур»: смотрите направо — помойка, смотрите налево — ещё одна помойка.»

Шоу вёл машину по широким, но разбитым дорогам, петляя между промышленными зонами. С одной стороны проносились глухие стены работающих заводов — «Арасаки» и «Петрохем». Это были крепости: высокие заборы с колючей проволокой под напряжением, вышки с автоматическими турелями, сканирующие периметр, фигуры охранников в полной броне у ворот.

Впереди замаячили скопления низких, плоских крыш. Ранчо Коронадо. Ну, конечно, а где же ещё можно спрятаться.

В Городском Центре камеры были как поры на коже — миллионы, связанные в единую сеть. Ты не мог чихнуть, чтобы это не зафиксировали и не проанализировали. Каждый фонарь, каждый рекламный билборд, каждый киоск —потенциальный объектив. Тут и без глазных имплантов ты у всех на виду.

Здесь же, в этом заброшенном идеалистичном проекте, камеры ставили только на самих заводах, чтобы следить за рабочими. На этих унылых улицах, среди этих покосившихся домиков-копий, можно было раствориться. Сеть и до Датакреша здесь наверняка была рваной и дырявой. Слепая зона. Прах корпоративной мечты стал идеальным укрытием.

Мы въехали в район. Картинка из рекламных проспектов двадцатых годов столкнулась с реальностью. Типовые домики с покатыми крышами, покрашенные в унылые пастельные тона, теперь были потрёпаны, с облезшей краской, с допотопными спутниковыми тарелками на крышах. Улицы, задуманные как аллеи, утопающие в зелени, теперь были пустынны, с редкими чахлыми деревцами. Мечта, превратившаяся в декорацию для тихого отчаяния.

Жители на улицах носили на себе отпечаток района: практичную, потрёпанную одежду, часто с кричащими, дешёво-яркими акцентами — попыткой заявить о себе в этом монохромном аду. Многие были киберизованы, но не гламурным хромом и неоном, а грубыми, утилитарными имплантами рабочего или бойца: усилители сварщика, тактические интерфейсы, протезы, заменявшие утерянные на производстве конечности.

«Смотри, Ви, — сказал Джонни, и в его голосе не было привычной язвительности, а лишь холодное наблюдение. — Вот он, двигатель города. Тот самый, что перемалывает людей в эдди и товары. Они строят, охраняют и ремонтируют этот ад. А когда ломаются сами — их выбрасывают на свалку, вот туда.»

Он мысленно указал на то, что маячило вдалеке: гигантская, дымящаяся гора. Свалка Арройо. Титан, пожирающий отходы всего мегаполиса.

Шоу, когда ехал по центру города, раздавал зашифрованные приказы. «Запускаем протокол «Тихий берег». Переходим на канал «Дельта». Все следы — в ноль. После прибытия — активация протокола «Гроза в банке».

В Арройо же молчал всю дорогу, его внимание было полностью поглощено вождением и наблюдением. Я наблюдал за ним, потому что не знал, что он за человек. Здесь он вёл себя иначе, чем в центре — уже не как беглец, а как человек, знающий правила этой конкретной игры. Здесь его корпоративная скрытность была не слабостью, а ещё одним видом камуфляжа. Мы были просто ещё одной тенью, скользящей по артериям этого промышленного сердца, такого же мрачного и целеустремлённого, как и всё вокруг.

И когда наконец показались первые домишки Ранчо Коронадо, это не чувствовалось как побег. Скорее, как переход из одной камеры огромного промышленного комплекса под названием Найт-Сити в другую, чуть более тихую. Но даже здесь, в этом симулякре пригорода, дальние силуэты мегабашен напоминали: вы никуда не ушли. Вы всё ещё внутри машины.

Шоу свернул с главной дороги, проехал мимо пустующего, освещённого неоновым мультиком торгового центра, и направился к группе более высоких зданий, которые виднелись за мостом. Шестиэтажные многоквартирные коробки из дешёвого композитного бетона. Дома, построенные для будущих поколений рабочих, которые так и не приехали или уже уехали.

Он припарковался во дворе, между ржавыми мусорными контейнерами и разобранным старым «Арчером».

Через минуту из подъезда самого дальнего дома вышел человек. Он не старался выглядеть скрытно — шёл уверенной, развалистой походкой ветерана. Одет был в камуфляжные штаны, чёрную футболку и жилетку с нашивками «6th Street». На поясе — тяжёлый «Нова» в кобуре. Он подошёл к машине, Шоу опустил стекло.

— Док, — кивнул бандит. Голос хриплый, от сигарет. — Всё чисто. Весь подъезд ваш, соседей на этаже нет. Поднимайтесь на пятый. Лифт не работает, если что.

Его лицо было грубым, с жёстким, оценивающим взглядом бывшего вояки. Банда 6-й улицы, ветераны Корпоративных войн. Заслуженная пенсия. Он бросил взгляд на меня, но не задал вопросов. Просто отошел от машины, держась на расстоянии.

Мы вышли на улицу. Воздух в Ранчо Коронадо был обманчив. На первый взгляд — просто городская настыль, чуть разреженная из-за близости реки и пустырей. Но стоило сделать глоток поглубже, и обман раскрывался. Под тонким слоем пыли с высохшей земли скрывался сложный, гнилостный букет: с одной стороны сладковатый химический шлейф с дамбы «Петрохем», въевшийся в сам грунт; с другой — металлическая взвесь, несомая ветром с промпарка «Арасаки»; и прелый, тленовый запах свалки, лежавшей где-то за горизонтом, но напоминавшей о себе при каждом порыве с юга. Это был воздух места, задуманного как глоток свободы, но пропитанного насквозь промышленным потом и тихим отчаянием заброшенной мечты. Он не жёг лёгкие, как в Арройо, а точил их изнутри, медленно и неотвратимо.

— Спасибо, Карвер, — коротко сказал Шоу, доставая из багажника два чёрных тактических рюкзака. Один протянул мне. — Неси.

Мы вошли в подъезд. Запах плесени, старой краски и уныния. Лифт действительно был обнесён жёлтой лентой. Мы пошли по лестнице, наши шаги гулко отдавались в бетонной шахте. На стенах — следы попыток «благоустройства» и граффити «6th St» рядом с угрозами другим бандам.

Карвер остановился у двери и отпер её ключом. Я уже и забыл, когда дверь открывалась не по чипу. Он пропустил нас внутрь и остался на площадке.

Квартира 57 на пятом этаже была типичной для такого дома: двухкомнатная, с планировкой, выверенной корпоративными алгоритмами для максимальной дешевизны и условного комфорта. Воздух был спёртым, пахнул пылью, старой краской и слабым химическим ароматом освежителя, который уже не справлялся.

Первое, что бросалось в глаза в прихожей — голые бетонные стены и линолеум на полу, потрескавшийся по углам. Прямо напротив входа — маленькая кухня-ниша, отделённая от гостиной барной стойкой, заляпанной пятнами от кружек. Вся техника была дешёвой, одноразовой: микроволновка с отбитым углом, старый холодильник, тихо поскрипывавший компрессором. На плите стоял закопчённый чайник.

Гостиная была чуть больше. В центре — потёртый диван с выцветшей обивкой под искусственную кожу. Перед ним — складной пластиковый столик. На одной стене — огромный, допотопный голоэкран, сейчас выключенный. На другой — единственное украшение: постер с американским флагом и надписью «We Remember», явно оставленный предыдущими постояльцами из «Шестой улицы».

Вторая комната была спальней. Там стояли две раскладушки с тонкими матрасами, сложенные в углу одеяла. На полу валялся пустой патронный ящик, используемый как табурет.

Шоу, войдя, первым делом проверил все комнаты, заглянул в ванную (тесную, с покрытой рыжим налётом сантехникой), потом подошёл к окну, чуть раздвинул жалюзи и замер, наблюдая за улицей.

Это не было убежищем. Это было временное хранилище. Безликое, безличное, максимально незаметное место, где можно переждать шторм. В нём не было ничего, что могло бы выдать хоть какую-то информацию о хозяевах или даже о том, что здесь кто-то живёт.

Шоу бросил свой рюкзак на одну из раскладушек, достал портативный блокиратор сигналов и поставил его на пол. Зелёный светодиод замигал, отсекая нас от внешнего мира ещё одним, невидимым слоем. И только потом посмотрел на меня.

— Никаких сетевых подключений. Никаких звонков. Телевизор давно мёртв. Холодильник — механический, без чипа. Микроволновка — тоже древность. Здесь можно говорить. Но нельзя включать ничего, что имеет хоть какую-то антенну. Еду и воду будет приносить этот парень. Он не задаёт вопросов, потому что ему за это хорошо платят. Ты не выходишь из этой квартиры. Ты даже не подходишь к окну близко. Понятно?

Я кивнул, опускаясь на скрипучий диван. Чувство нереальности не покидало. Вчера я жил в корпоративном гробу, а два часа назад обедал стейком с трюфелями в поднебесье. Теперь я сидел в брошенной квартире на окраине Найт-Сити, и единственное, что связывало эти два мира — это человек с пистолетом и что-то невидимое, что охотилось за слепком в моей голове.

«Ну что, поздравляю с новосельем, — тихо, почти задумчиво прозвучал в голове голос Джонни. — Вид потрясающий. И соседи… о, соседи просто замечательные. С одной стороны — дамба, которая может прорваться и смыть нас дерьмом всего города. С другой — «Арасака», которая мечтает стереть нас в порошок. А знаешь, что самое смешное? Из всех концов, в которые меня заносило… этот — самый подходящий. Здесь, среди этого фасада, чувствуешь, что такое Найт-Сити на самом деле. Не неон, не слава. Вот это. Пустота под краской. И мы с тобой — идеально вписываемся.»

Я закрыл глаза, теребя жетон Джонни под пальцами. Мы вернулись домой. В самое его гнилое, забытое всеми сердце. Я вернулся в Найт-Сити по-настоящему.

Первые несколько часов в нашем убежище прошли в гулкой, почти осязаемой тишине квартиры, нарушаемой лишь лёгким жужжанием блокатора сигналов. Шоу устроился на более крепкой из двух раскладушек, которую передвинул в гостиную. Он достал из рюкзака тонкий коммуникатор — дорогую корпоративную «раскладушку» с гибким экраном. Видимо, он решил отказаться максимально от нейронного интерфейса, чтобы лишний раз не светиться. На его лице даже не было привычных умных очков, и это придавало его сосредоточенности странную, уязвимую наглядность.

Я сидел на диване и наблюдал. Он не говорил вслух. Но по тому, как менялось свечение экрана, отражавшееся в его зрачках, было ясно: он не просто читал отчёты и сверял графики. Он общался. Значит, полностью от имплантов он не отказался. Периодически его взгляд фокусировался в пустой точке перед собой — явный признак голографического звонка или сеанса нейрочата. Его губы иногда шевелились, но беззвучно, формируя чёткие, отрывистые слова для встроенного в коммуникатор сенсора речи. Он был полностью погружён в какую-то иную, цифровую реальность этой комнаты.

Я думал, интересно, так ли Джеки представлял «Высшую лигу». Мы были молодыми и горячими. Хотели больше заказов, больше хрома, больше эдди, больше славы. И такие, как мы, долго не живут. Они либо становятся умнее, либо загружают в себя ещё больше кибера и сгорают заживо. Теперь мне оставалось только рефлексировать. Мозг, лишённый внешних стимулов, принялся пережёвывать случившееся, пытаясь построить хоть какую-то внутреннюю версию событий.

Итак, что мы имеем. Я выжил. Ценой стала полная зависимость от Милитеха и утрата всего, что делало меня мной. Мой мозг — теперь уникальный архив. В нём записан отпечаток контакта с Джонни, с Киносурой и чёрт знает с чем ещё, а также сам процесс его «излечения» с помощью «Нейронной Матрицы». Эта запись, этот «нейронный автограф», является целью для дикого искина, научившегося использовать импланты «Кироши» как порталы для вторжения в сознание. Я надеялся, что версия, выдвинутая Крузом, так и останется просто версией, но ничего другого мы не придумали. Я по факту оказался приманкой, которую случайно пронесли прямо перед носом хищника. А может, и как ключ. А может, и не случайно. Живой ключ к чему-то, что скрывается за «Чёрным заслоном». И теперь этот хищник знает мой запах.

Мысль была настолько чудовищной, что от неё хотелось либо смеяться, либо биться головой о бетонную стену. Я выбрал третье — бездействие, которое быстро перетекло в тяжёлую, костную усталость. Стал понимать, что все переживания последних часов стали меня догонять и влиять на моё физическое состояние. Ничего удивительного, учитывая, что ещё два месяца назад я был овощем. Я с тоской вспомнил те самые стимуляторы и модуляторы нейротрансмиттеров, которые доктор Эргард так заботливо подбирала для меня в Вашингтоне. Одна таблетка — и туман в голове рассеивался, энергия возвращалась. Здесь же не было даже аспирина.

Чтобы не сойти с ума, я занялся рутиной. Пошёл в ванную. Вода из крана была ледяной и отдавала металлом и хлоркой. Я умылся, смывая с лица пот и пыль поездки. Потом, прямо на холодном линолеуме в гостиной, принялся делать те самые упражнения на растяжку и контроль, которым меня учил майор Роу. Медленные, осознанные движения. Концентрация на дыхании. Ощущение каждого мускула, каждой связки. Это был жалкий суррогат прежней силы, но он работал. Тело, подчиняясь знакомым паттернам, понемногу отпускало напряжение. Стало чуть легче. Хотя бы физически.

Тишину нарушил стук в дверь — не код, а три чётких удара кулаком. Шоу, не отрываясь от экрана, кивнул мне. Я открыл. На пороге стоял Карвер, держа в руках два пластиковых пакета, от которых несло жиром, специями и чем-то искусственно-сырным.

— От шеф-повара, — буркнул он, сунув пакеты мне в руки, и удалился так же бесшумно, как появился.

Еда была типичным фастфудом мира, который не заботился о здоровье: синтезированные бургеры с резиновыми котлетами, пара «Буррито XL» и две банки «Cirrus Cola Classic». Пища бедности. Или идеальное топливо для людей, которым наплевать на завтра.

Шоу наконец оторвался от коммуникатора, с трудом разогнув шею. Он щёлкнул костяшками пальцев и с силой потёр веки.

— Чёртовы глаза, — проворчал он, принимая свой пакет. — Без калибровки и фильтров они устают за час. Как у пещерного человека. Придётся привыкать.

Мы ели молча, сидя друг напротив друга: он на раскладушке, я на диване. Жирная, невкусная еда хоть как-то заполняла пустоту внутри. Воспользовавшись паузой, я решился нарушить негласное перемирие.

— Ну и? — начал я, откладывая обёртку от бургера. — На каком мы этапе? Помимо «посидим и подождём».

Шоу отхлебнул из банки, поморщился от вкуса и отставил её в сторону. Он смотрел не на меня, а куда-то в пространство между нами, обдумывая, что можно сказать.

— Этап? Этап — контролируемый хаос. В башне сейчас переполох уровня «кто виноват и что делать». Твоя маленькая командочка — Круз, Рид, медик — себя полностью дискредитировала. Их изолировали. Идёт разбор полётов на самом высоком уровне.

Он развернул буррито, разглядывая его без интереса.

— Даже если они действовали без злого умысла — а я пока в этом не уверен, — выглядит всё слишком… удобно. Привозят уникального эксперта по «Релику». Через несколько часов два ценных «образца», которые два дня вели себя тихо, внезапно сгорают, предварительно послав в эфир сигнал-маяк. А наш милый доктор Грегори, который тебя сканировал, оказывается взломан и получает команду «найти и обезвредить». Через «Кироши», не через «Кироши» — это уже технический вопрос. Словно кто-то знал план заранее и запустил свой контраплан в момент твоего прибытия. Слишком чистое совпадение, чтобы быть случайностью. Поэтому сейчас все — под подозрением. А мы — в подполье.

Он помолчал, потом добавил:

— Параллельно, скорее всего, будем пытаться выйти на «Кироши Оптикс», чтобы выяснить, откуда ноги растут. Но это всё долго будет и не факт, что к чему-то приведёт. Обычно вопросы между корпорациями только к войне и приводят.

Его слова висели в спёртом воздухе квартиры, смешиваясь с запахом дешёвой еды. За окном, сквозь неплотно прикрытые жалюзи, доносилась жизнь Ранчо Коронадо. Не гул мегаполиса, а конкретные, узнаваемые звуки. Где-то вдалеке смеялись дети, их крики отдавались эхом между бетонных коробок. Слышался рёв мотоцикла, явно тюнингованного, пронёсшегося по улице. Чей-то приглушённый спор на испанском. Грохот опускаемого металлического ставня в магазине. Обычный будний вечер в рабочем квартале, где люди просто жили, не подозревая, что в одном из мёртвых окон над ними прячется причина для возможного апокалипсиса.

Я давно не слышал такого. Не параноидальной тишины вашингтонской клетки, не гулкого эха башни Милитеха, а просто… жизни. Грубой, неидеальной, вонючей, но жизни. В ней была странная, обманчивая нормальность. И в этот момент она казалась самой ценной и самой недостижимой вещью на свете.

Когда стало темнеть, Шоу сказал:

— Сегодня ночуем здесь. Завтра будут новости, что там наверху решили. Чувствую, этой ночью никто спать не будет.

Шоу свернул свой коммуникатор и, не меняя выражения лица, принялся методично проверять снаряжение из рюкзака: запасные магазины к «Лексингтону», катушки с одноразовыми сканерами-«жучками», шприцы с чем-то мутным. Он делал это с той же сосредоточенностью, с какой доктор Эргард готовила скальпели. Наблюдение за ним производило убаюкивающий эффект.

— Ложимся по графику, — сказал он, не глядя на меня. — Сон — ресурс. Но спи чутко.

Спустя время, когда все дела были переделаны, Шоу присел на подоконник и стал выглядывать на улицу из-под жалюзи. Тело его было напряжённо.

— Вечером заканчивается смена на «Петрохеме». Должны быть толпы, крики, музыка. Ты что-нибудь слышишь?

— Нет, — моя сонливость как-то сразу прошла.

— Вот в этом и проблема.

Я прислушался. Он был прав. За окном не доносилось ни звука. Когда мы приехали, было шумнее, чем сейчас. Только далёкий, приглушённый ветром вой сирены где-то в Арройо.

— Что за протокол «Гроза в банке»? — вспомнил я, как Шоу отдавал приказы. Я почувствовал, как в моём вопросе было больше надежды, чем самого вопроса.

Голос Шоу упал до едва слышного шёпота, сливающегося со жужжанием блокиратора.

— Рядом с нами группа. Четыре человека, лёгкий транспорт. Но даже я не знаю, где она находится. — Он посмотрел на свои часы без голограмм. — Карвер должен был выйти на связь десять минут назад для плановой проверки. Молчит.

Это «молчит» повисло в воздухе тяжелее любого обвинения. Шоу не выглядел испуганным. Он выглядел так, будто сложное уравнение, которое он решал, начало давать не те ответы.

Именно в этот момент тишина снаружи лопнула.

Не грохотом, а серией приглушённых, быстрых звуков. Где-то внизу, в подъезде, хлопнула дверь — слишком резко. Потом ещё одна. Послышался короткий, обрывающийся крик, тут же заглушённый. Чей-то тяжёлый топот по лестнице, затихший на полуслове. Не бой. Что-то другое. Что-то… аккуратное и стремительное.

Шоу вскинул руку, приказывая молчать. «Лексингтон» уже был в руке. Он вытащил свой коммуникатор, быстро набрал код. На экране — значок вызова, мигающий в пустоте. Ни ответа, ни даже сигнала «занято». Просто мёртвая тишина в трубке.

— Карвер, приём. Карвер, ответь. — Его голос был стальным, но в уголке глаза дёрнулась мелкая судорога.

Он только успел отбросить коммуникатор, как воздух в центре комнаты задрожал и вспыхнул холодным синим светом. Из ничего сложилась голограмма. Не чёткая, а колышущаяся, как образ в воде, но её хватило, чтобы понять, что происходит. Человек в простом тёмном тактическом комбинезоне без опознавательных знаков. Лица не было видно — его закрывала гладкая, матовая маска сенсоров. Но голос звучал с идеальной, безжизненной ясностью, будто синтезированный на месте.

— Доктор Артур Шоу, сотрудник исследовательского отдела «Милитех». Мы знаем, что у вас находится носитель с контаминированными нейронными данными. Меня зовут агент Лесли Купер, Сетевой Дозор.

Шоу не дрогнул. Он выпрямился, приняв позу корпоративного представителя даже здесь, в этой конуре.

— Вы нарушаете частную собственность и корпоративный суверенитет. Я…

— У вас находится носитель с нейронными данными, — повторил Купер, не став дослушивать. — Вы передаёте его нам, мы гарантируем вашей корпорации полный отчёт об угрозе. Вы отказываетесь — мы изымаем силой, а ваш объект будет помечен как источник неконтролируемой эпидемии ИИ. «Милитех» получит санкции и тотальный аудит корпорации.

— У меня нет полномочий вести переговоры о передаче актива, — отчеканил Шоу, но его глаза уже бегали по комнате, ища пути отхода. — Мой приказ — обеспечить его сохранность. Я свяжусь с куратором, и юридический отдел «Милитех»…

— Куратор не ответит. Ваши каналы изолированы, — опять перебил голос. — Цель теперь является источником критической угрозы ксеносистемного уровня. У вас есть шестьдесят секунд, чтобы добровольно передать её нам для карантина. В случае отказа ваша жизнь не является приоритетом. Начинается отсчёт.

На груди голографической фигуры замигал красный цифровой таймер: 00:60.

В тот же миг с улицы донёсся отдалённый, но знакомый рёв двигателей — не гражданских, а форсированных, с характерным воющим надрывом турбин. Группа поддержки. «Гроза в банке» пришла.

Шоу резко обернулся ко мне. В его глазах не было страха. Была чистая, обезличенная решимость машины, переключившейся на последний алгоритм.

— Шестьдесят секунд у них, тридцать — у нас, — прошипел он так тихо, что я скорее прочитал по губам. — Выходим в подъезд и уходим через крышу. Готовься.

Тридцать секунд. Их не было.

По факту Шоу не досчитал даже до десяти.

Он открыл дверь и резко распахнул её. Я — за ним. Освещение в подъезде было аварийным, тусклым, мигающим. Но этого хватало. Внизу, на площадке между пятым и четвёртым этажами, лежали двое из «Шестой улицы». Оглушённые. Либо мёртвые.

Шоу замер, ведя дулом вниз, в темноту лестничного пролёта. Из тени под четвёртым этажом поднялась фигура.

Карвер.

Ну... как Карвер... Он шёл не как человек, а как манекен с оборванными нитями. Шаги были неровными, судорожными, но весьма целеустремленными. В правой руке он с неестественной, мёртвой хваткой сжимал свой тяжёлый «Нова».

Шоу замер на секунду. Его мозг, отточенный на логике и протоколах, отказался воспринимать это. Не могло быть такого.

— Карвер? — его голос прозвучал резко, почти по-начальнически. — Что происходит?

«Карвер» не ответил. Выстрел прогремел в узком бетонном колодце лестницы оглушительным грохотом. Пуля не попала в Шоу. Она попала ему прямо в лицо. Его голова откинулась, и всё то, что было Артуром Шоу — холодный ум, ярость, расчёт — превратилось в кровавый туман, размазанный по стене. Его тело отбросило на меня, сбив с ног.

Время остановилось. Мир сузился до дула «Новы», которое теперь медленно, с жуткой механической плавностью разворачивалось в мою сторону. В глазах зомбированного Карвера не было ничего. Только пустота, ожидавшая следующей команды.

Я не думал. Мышцы, два месяца дрессируемые Роу на координацию, сработали сами. Я выхватил «Лексингтон» у того тела, что было Шоу. 230 миллисекунд — вечность. Высокая скорострельность пистолета обеспечила мне право на ошибку, если бы я промахнулся. Но я не промахнулся. Тело того, что было Карвером, затряслось в конвульсиях и улетело вниз по лестнице.

Не оглядываясь на Шоу, я перепрыгнул через тела и бросился вверх, к выходу на крышу. Дверь была заварена, но замок — древний, механический. Я выстрелил в него, пнул плечом — и вывалился на открытый бетонный пятак под низким, задымлённым небом.

Воздух ударил в лицо не тишиной, а звуковым кулаком.

Внизу, на улице и во дворах, бушевал безумный, трёхсторонний ад. Чёрный внедорожник Милитеха с выбитыми стёклами упёрся в стену, из его бойниц строчили стволы, отстреливаясь от теней, мелькавших в окнах соседних домов. Эти тени стреляли назад короткими, точными очередями — группа захвата Дозора. А между ними, словно бешеные псы, метались и палили во всё, что двигалось, фигуры в камуфляже «Шестой улицы». Но они не координировались. Они бились в конвульсиях, стреляли в воздух, в стены, друг в друга. Один, с дымящейся дырой в груди от выстрела Дозора, продолжал ползти.

«Ну, нахер.»

Я побежал по крышам. Сирены, крики, рёв двигателей, сухой треск оружия, взрывы гранат — всё слилось в один невыносимый рёв.

Внезапно в моём ухе, в том самом, где когда-то был интерфейс, раздался резкий, чистый звук — звонок на частоту, которую не должен был блокировать никакой глушитель. Голос был чётким, грубым и полным холодной ярости.

— Ви! Это агент Купер. Ты видишь, во что это превратилось? Прекрати сопротивление. Мы можем тебя защитить. Опусти оружие и выйди на улицу с поднятыми руками. Сейчас!

— На какую нах улицу… — начал орать я, но мой голос потонул в грохоте.

И тут связь исказилась. Голос Купер распался на цифровой визг, сквозь который прорвалось что-то другое. Не один голос, а сотни, тысячи, наложенные друг на друга, шепчущие, кричащие, бормочущие на несуществующих языках.

— …прекрати… сопротивление… ключ… найден… слияние… необходимо…

Боль ударила в виски белым, горячим гвоздём. Мир поплыл. Не просто закружилась голова. Перед глазами пронеслись образы, чужие, цифровые: бесконечные коридоры данных, пылающий городской силуэт, пара глаз — не человеческих, а состоящих из бегущего зелёного кода. Я едва удержался на ногах, схватившись за низкий парапет крыши.

Искин. Он не просто искал. Он был здесь. Он пытался достучаться и до меня. Или вломиться. Головокружение и видения были не помехами. Они были атакой. Прицельной и точной.

Теперь я был центром урагана. И ураган решил забрать меня в себя.

Боль отступила так же внезапно, как и накатила, оставив после себя пустоту, звенящий звон в ушах и вкус крови на губах. Но я уже был на крючке, никаких иллюзий у меня не осталось. Сознание цеплялось за реальность — жёсткий бетон под коленями, запах гари и пороха.

Дома располагались в ряд и через крышу можно было перемещаться от одного к другому. Снизу доносились не крики и выстрелы, а что-то новое. Низкое, ритмичное гудение. Ави. Не один, а несколько. Дозор уходил, забирая своих убитых и раненых, или это подлетали подкрепления Милитеха? Какая к черту разница. Пусть теперь их юристы решают кто первый начал стрелять. У них вертолёты, сканеры, тепловизоры. У меня — «Лексингтон» с неполным магазином, голова как проходной двор и полное отсутствие перспектив впереди.

Но надо было двигаться. Двигаться сейчас.

Пожарная лестница с другой стороны дома. Ржавые ступени скрипели под ногами. Внизу — узкий переулок, заваленный хламом. Ни души. Сражение бушевало в сотне метров, у подъезда.

Куда?

По крайней мере ответ на вопрос я знал. В голове, лишённой карт и навигатора, всплыл образ из другой жизни. Из молодости. Не Хейвуд, Уотсон, а вот эта промзона. Мы с Джеки часто шастали по Найт-Сити, изучали территорию разных банд. Было опасно, но было жутко интересно. «Знать район — значит владеть им», — говаривал он. Там, перед дамбой «Петрохем», были старые отстойники, полузаброшенные дома. Бетонные коробки с выбитыми окнами, заваленные ржавым железом и зарисованные всеми видами граффити. Места, куда сбрасывали брак и технический мусор. И где обитали те, кого город выплюнул окончательно. Те, кто травился «Голубым маслом», чтобы забыть день; кто нырял в «Блеск» в поисках несуществующих психоделических миров; кто колол «Сок», выращенный на отходах, в тщетной попытке сделать свои тела сильнее в мире, где сила измерялась хромом. Наркоманы, бомжи, отбросы. Место, где не было камер, потому что наблюдать там было не за чем. Идеальная дыра. Сзади была промпарк Арасака, а строго напротив него дамба. С большими буквами PETROCHEM. Бежать было далеко, но во мне было столько адреналина, что я физически не мог оставаться на месте

И я побежал. Не к дорогам, а вдоль задних дворов, под прикрытием заборов и груд мусора. Адреналин, чистый и ядрёный, гнал кровь по венам. Каждый шаг, каждый вздох холодного, мусорного воздуха был… моим. Моим выбором. Моим движением.

И это было похоже на… свободу.

Странная, уродливая, смертельная свобода. Как будто прыгаешь с крыши небоскрёба, точно зная, что внизу тебя ждет только асфальт. Ты свободен только пока летишь.

Ну и в жопу всё.

Зато свободен.

От Круза, от Шоу, от ФРУ, от Милитеха, от НСША… Цепочка конвоиров, планов и протоколов оборвалась. Они больше не вели меня по коридорам, не кормили по расписанию, не задавали вопросы. Не передавали меня из рук в руки как самый ценный актив. Я был снова диким. Раненым, слабым, но диким зверем на своей территории.

Искин молчал. Дозор молчал. В ухе была только тишина, нарушаемая гулом ави где-то позади. Я бежал, и с каждым шагом тошнота и головокружение от атаки отступали, замещаясь холодной, трезвой яростью и отчаянием.

Как нас нашли?

Мысль билась, как мушка в стекле. Шоу был параноиком. Он использовал блокиратор. Он связывался только по защищённому каналу, «Гроза в банке». Он доверял Карверу, своему человеку. И всё равно… всё равно их накрыли за считанные часы.

Карвер… Его пустые глаза, механические движения. Его не просто убили. Его взломали. Через что? У него не было «Кироши»? Или были, но другого типа? Или… или взломали не его, а его импланты? Его комлог? Его простенький нейроинтерфейс, если он был?

Шоу считал себя умным. У него были все технологии Милитеха, все ресурсы. Он думал, что спрячется от цифрового призрака в аналоговой норе. Но призрак пришёл через его же человека. Через плоть и кровь. Шоу был готов ко всему, кроме того, что враг окажется не снаружи, а уже внутри его собственной, идеально выстроенной системы безопасности. Он был как хирург, который стерилизует скальпель, не замечая, что инфекция уже в его собственной крови.

Я бежал, спотыкаясь о разбитый асфальт, и мне было не по себе. Не от страха за себя. От леденящего понимания. Если эта штука могла так быстро найти Шоу, человека, который всё просчитал, и превратить его же охранника в орудие убийства… что она могла сделать со мной? Я был её мишенью. Её «ключом». И сейчас я был один, без брони, без защиты, с мозгом, в котором уже однажды что-то прокладывало себе дорогу.

Дамба «Петрохем» вырастала надо мной, чудовищная серая стена, перекрывающая полнеба, которое и так было еле видно.

Я замедлил шаг, переводя дыхание. Адреналин начинал сдавать, уступая место дрожи в коленях и тупой боли во всём теле. Воздух здесь пах мочой, дымом костров и озоном от нелегальных генераторов. Стены испещрены не граффити, а посланиями — мольбами, угрозами, шифрами и предсказаниями скорого конца.

Я медленно стал заходить в этот хаотичный конгломерат из всего, что может служить жильём. Коробки автофургонов, груды контейнеров, наросты из гофрированного пластика и листов ржавой жести образуют лабиринт переулков. Среди этого хлама теплится жизнь: тусклый желтый свет керосиновых ламп и красное зарево обогревателей льётся из щелей. Запах — густая смесь жареной сои, дешёвого синтетического топлива, рыбы и человеческих испарений. Это место не строили — его выплюнула сама дамба, и оно живёт по её законам: днём здесь шумный, грязный рынок, где торгуют тем, что вытащили со свалки, сняли с разбитых машин или украли в городе. Ночью — убежище для тех, кому больше некуда идти.

Типа меня.

Какие-то места с годами не меняются, они лишь обрастают всё большими деталями. Я оглянулся в сторону сирен, которые были далеко, и не было понятно — действительно ли это сирены или уже просто моё наваждение. Я крепче сжал «Лексингтон».

По инерции от долгого бега я шел всё глубже и глубже, в гущу этого бетонно-картонно-жестяного муравейника. Меж двумя ржавыми цистернами, засветилась неоновая полоска — синяя, треснувшая, мигающая с похмельной аритмией. Кафе «Капитан Кальенте». Ну а куда мне еще было идти?

Толкнул дверь. Она заскрипела, как душа грешника. Внутри был тот же воздух, что и снаружи, только гуще, плотнее, пропахший пережаренным жиром, дешёвым алкоголем и потом. Это была не столовая — это был саркофаг из шума.

Здесь не было тишины. Здесь был гул голосов, перекрывающих друг друга, грубый смех, лязг посуды и вечное шипение фритюрницы где-то за стойкой. Внутри было человек десять, рассредоточенных по пластиковым столам. Кто-то в рваной куртке с выцветшим логотипом орал что-то в лицо своему соседу, размахивая руками, но в его глазах не было злобы — только азарт спора. Две фигуры в дальнем углу молча, с маниакальной сосредоточенностью, доедали что-то серое с тарелок. У стойки парень с киберрукой, с которой свисали потроха проводов, бубнил себе под нос, уставившись в стакан мутной жидкости. Моё стремительное падение от утреннего брифинга в Вашингтоне, обеда в башне Милитеха к этому месту было по истине впечатляющим.

Я замер на пороге, «Лексингтон» всё ещё в руке, ствол смотрел в пол. Никто не обернулся. Никто не замолчал. Мой взгляд метнулся на бармена — огромному типу с залысиной и монтажным разъёмом на виске. Он лениво поднял на меня глаза, скользнул взглядом по оружию, и так же лениво кивнул в сторону свободных столов. Дескать, вали внутрь, не загораживай проход. Здесь видели и не такое. Пистолет в руке — это как часы на запястье. Аксессуар. Пока ты не начал целиться, ты — просто ещё один парень с аксессуаром.

Я сделал шаг, потом ещё. Пол под ногами липкий. Прошёл мимо стола, где трое играли в кости, бросая их прямо в лужу разлитого супа. Один из них матерился виртуозно, на три голоса, описывая генеалогическое древо того, кто сделал эту подлянку. Его соседи хохотали.

В дальнем углу, у стены, окрашенной в цвет старой желчи, был свободный стул. Я опустился на него, поставив локти на липкий стол. Разжал пальцы и положил «Лексингтон» перед собой, рядом с консервной банкой, служившей пепельницей. Металл пистолета тускло блеснул под люминесцентной лампой. Я сжал виски, пытаясь заглушить гул в ушах — отзвук выстрелов, предсмертный хрип Шоу, этот чужой, безучастный хохот.

Ко мне никто не подошёл. Никто не спросил, что я буду. Я был невидимкой. Призраком, которому позволили занять место среди живых — пока он тих и не пахнет кровью. Это было не гостеприимство. Это было равнодушие, выкованное в этом месте. Каждый здесь был на краю, каждый нёс своё бремя и своё оружие. Моя драма была моей личной проблемой.

Я сидел, вжавшись в липкий стул, слушая этот какофонический гимн выживанию. Я был пуст. Адреналин схлынул, оставив только дрожь в руках и ледяную тяжесть в животе. Время тикало. Ничего не происходило.

«Ну что, клубень? Достиг дна. Поздравляю,» — голос Джонни в голове звучал не язвительно, а устало, почти с сочувствием. «Сверху вниз, по полной. Из президентских апартаментов — в эту помойку. Красивая дуга характера, ничего не скажешь. Ты опять всё просрал.»

Он помолчал. В тишине моего черепа его молчание было громче любых слов.

«Корпораты думают, что у них все схвачено, всё связано, обеспеченная пенсия в Норт Оук. Но самое слабое звено в любой цепи — это человек, который думает, что он в безопасности.»

Я сгрёб стакан с какого-то соседнего стола, в котором плескалась мутная жидкость, и сделал глоток. Горько, противно.

«И теперь ты здесь,» — продолжил Джонни. «Тебя он ищет. Твой мозг после всей этой возни с матрицей — он как маяк для него. Ты в ловушке, в которую сам себя загнал. Но ты слишком туп, чтобы понять. И слишком слеп, чтобы увидеть. Просыпайся…»

Голос Джонни или голос подсознания, я не знал, как это работает. Но я поднял голову. И увидел.

Сначала я подумал, что это просто усталость. Игра света, расфокусированный взгляд. Глаз дернулся. Банальный нервный тик. Я потёр веко.

Потом я заметил ритм. Вернее, его отсутствие. Шум бара — это был хаос, но живой хаос. Спор, смех, звон посуды. А теперь… Теперь это было похоже на заевшую пластинку. Тот же парень у дальнего стола всё так же орал на соседа, размахивал руками. Но его жесты, его вскрики — они повторялись. Точь-в-точь. Поднял руку, опустил. Сказал «Да ты чё, охерел!», отхлебнул из стакана. И снова. Поднял руку, опустил. «Да ты чё, охерел!», отхлебнул. Как петля, как скрипт, который зациклился. Я пригляделся — его глаза были остекленевшие, пустые. Он не смотрел на соседа. Он смотрел сквозь него.

Я перевёл взгляд на бармена. Здоровяк с разъёмом на виске вытирал стойку тряпкой. Вращательные движения. Круг. Ещё круг. Идеально ровные, механические круги. Он делал это минуту, две. Его лицо было без выражения. Имплант на виске ровно и мерно мигал зелёным светом. Слишком ровно. Как метроном.

Женщина у бара бормотала себе под нос. Я вслушался. Сначала казалось, что она просто пьяна. Но нет. Это были не слова. Это был поток чисел. Шепотом, нараспев: «…ноль-один-ноль-ноль-один-один-один-ноль…» Бесконечно. Её пальцы барабанили по стойке в такт. С абсолютной, нечеловеческой синхронностью.

Я почувствовал, как по спине пополз холодный пот. Это была не паника. Это было узнавание. Тихий, невыносимый ужас от того, что мир вокруг начал выдавать сбой.

Я оглядел зал. Игроки в кости бросали кубики. Один бросал, другой смотрел. Пауза. Кивок. Тот же самый бросок, с той же силой. Кубик ложился точно так же. Они кивали снова. Как в покерном боте, проходящем один и тот же тестовый раунд.

Даже гул голосов стал фоновым — не смесью речей, а единым, монотонным гулом, как шум сервера. А в этом гуле начали проступать артефакты. Короткие, в доли секунды, обрывы — будто звук «проседал». Или наоборот, чей-то смех вдруг на мгновение становился неестественно чистым, цифровым, как синтезированный сэмпл, и снова возвращался к хрипоте.

Он здесь. Он не ворвался с рёвом. Он просочился. Он был в зацикленном жесте, в мерцании импланта, в бесконечном шепоте двоичного кода. Он был в самой ткани этого места, медленно заменяя живую, грязную, пьяную реальность своей идеальной, безжизненной симуляцией. И я сидел в самом эпицентре этого тихого распада, единственный, кто ещё мог видеть швы на картине мира. И от этого знания хотелось выть.

«Сущность». Не где-то рядом. Она здесь, в этом помещении. Она прощупывала эфир своим чудовищным, слепым щупальцем, и слабые, повреждённые импланты, подключённые к нейронным контурам этих людей, не выдерживали нагрузки. Их психика давала сбой под напором чужеродного цифрового сигнала.

Меня бросило в холодный пот. Она ищет мой отпечаток. Здесь. Сейчас.

И в этот момент в моём ухе — там, где когда-то был интерфейс комлога, а теперь была только зажившая ткань да вшитые матрицей наночипы для мониторинга — раздался чистый, спокойный голос.

— Ви. Не двигайся. Не паникуй. Это Купер. Мы наблюдаем активность. Ты находишься в эпицентре направленного импульса.

Я был слишком слаб, чтобы как-то реагировать. Голос был настолько чётким и неожиданным, что казалось, кто-то стоит за моим плечом.

— Слушай внимательно. То, что ты видишь вокруг — побочный эффект. Он осуществляет широкополосное сканирование нейронных сигнатур в радиусе пятисот метров. Он использует любую подключённую к городской сети электронику как ретранслятор, но основной вектор — импланты с нейроинтерфейсом. Зрительный имплант — идеальная антенна. Простые чипы доступа — тоже. Он посылает мощный запрос-шаблон, вызывает резонанс в совместимых нейросетях.

Я смотрел, как у женщины изо рта течёт слюна, а она продолжает что-то бормотать.

— Как… как он нас нашел? Шоу…» — прошептал я, сжимая пистолет.

— Доктора Шоу нашли через его связного» — голос Купера был лишён эмоций, как отчёт. — «У того был стандартный имплант для связи. Защита уровня «железа» была слабой. Искин, судя по всему, обладает инструментами для прямого перехвата и подмены низкоуровневых сигналов в биопроцессорах. Он не ломает код. Она заставил чип передать сигнал бедствия с координатами Шоу, а затем… подавила его волю, внедрив приоритетную команду. Грубо говоря, превратила его в биоробота за десять минут. Именно поэтому атака была такой точной. Был бы он сговорчивым остался бы жив.

Я не стал спрашивать как Дозор нашел их. Всё равно они бы сказали какую-нибудь умную хрень, которую я и так не понимал.

— Он здесь, потому что… потому что я здесь?»

— Ты — предполагаемая цель. Твой нейронный отпечаток, оставленный является уникальным идентификатором. «Сущность» ищет совпадение. Сейчас она действует методом увеличения мощности сигнала и сужения радиуса. Ты — в самом узком секторе. Хорошая новость: пока ты не откликнешься ментально, не проявишь сильной, направленной мозговой активности, она не сможет тебя точно локализовать среди этого шума. Плохая новость: она будет увеличивать мощность, пока не сожжёт импланты у каждого в этом квартале или пока не найдёт тебя. Тебе нужно оставаться на месте и сохранять максимальное психическое спокойствие. Любая яркая эмоция, всплеск памяти — это вспышка в темноте для неё.

— Сохранять спокойствие? — я с истерическим хохотом оглядел бар, превращающийся в филиал лечебницы. — Ты вообще видишь, что тут творится?!

— Видим, — сухо ответил Купер. — Но если ты побежишь, то создашь именно тот ментальный «шум», который она ждёт. Ты — в слепой зоне городских камер, но не в слепой зоне её сенсоров. Держись. Мы пытаемся вычислить источник управления и…

Голос Купера вдруг исказился, захлебнулся диким цифровым шипением, из которого на секунду прорвался обрывок чужого, панического крика, и затем связь мертвенно оборвалась.

В ту же секунду свет в баре погас. Все лампочки, неон, экраны — всё разом потухло, погрузив помещение в темноту, нарушаемую только аварийной подсветкой и красными огоньками вышедших из строя имплантов.

А потом в этой темноте, прямо в центре моего сознания, зазвучал другой голос. Женский. Искажённый невыносимой болью, статикой и безумием, но… до боли узнаваемый. Это был голос, который я слышал два года назад в финальной битве за своё будущее. Голос, звавший на помощь.

Сон Соми. Сойка. Та, которая просила меня убить, чтобы не стать монстром. Та, которую я спас, чтобы получить медальку от президента, и чтобы мне вернули жизнь, с которой я не знал, что делать.

Её голос прошипел одно-единственное слово, полное тоски, ярости и бесконечного отчаяния:

«Ви…»

Он висел в темноте, не в ушах, а где-то в костях черепа, в самой сердцевине того, что осталось от меня. Он не был звуком. Он был эхом отчаяния, застрявшим в нейронных путях.

— Ви… — повторила она, и в этом одном слоге был целый мир боли.

— Сойка… — прошептал я в липкую, наэлектризованную тишину бара. Люди вокруг замерли в своих цифровых петлях, словно фоновые декорации в нашем личном аду. — Это… это ты?

Смех, который отозвался в моей голове, был сухим, как треск ломающегося стекла.

— Я — это то, что из меня осталось. Я — дыра. Я — шрам на ткани данных. Я — та, кого ты спас, чтобы они могли рвать на куски вечно.

— Где ты? Что с тобой сделали? — попытался я понять.

— Не склеп. Не криокапсула, — её голос стал резче, прорезаясь сквозь помехи. — Дыра. Информационная дыра. Они растягивают то, что было Сон Соми, на решётку из чужих команд, чужих секретов, чужих войн. Я взламываю для них. Я убиваю для них. Я забываю для них. С каждым днём «я» становится меньше. Остаётся только функция. И боль.

Она помолчала. В тишине прозвучал тихий, цифровой вой — звук души, стираемой в ноль.

— Круз… он всё знал про тебя. Он вылечил Ви не для президента. Он готовил тебя… для чего-то вроде меня. Или для борьбы с тем, во что я превращаюсь.

Слова падали, как камни, в пустоту внутри меня. Круз. Его улыбка. Его планы. Всё было ложью. Более изощрённой, чем я мог предположить.

— А то, что ищет меня… это ты? — спросил я, глядя на застывшую фигуру женщины, безостановочно шепчущей двоичный код.

— Это моя тень. Моя боль, которую я не могу удержать. Голодный, слепой пес, которого выпустили из клетки. Когда боли слишком много, то она начинает гулять сама по себе. Он ищет не тебя, Ви. Он ищет… родственное. Зеркало. Ты прошёл через «Релик», как я через «Ковчег». Твой мозг пережил переписывание и выжил. Матрица Милитеха лишь закалила швы. Ты… идеальный сосуд. Ты можешь выдержать то, что я несу. — говорил голос Соми, и в такт её словам свет аварийной лампы начал пульсировать с той же частотой, что и мигающий имплант у бармена. Давление в висках нарастало.

— Выдержать? — я чувствовал, как холод проникает в самую глубь. — Ты хочешь… вселиться в меня?

— Не вселиться, — её голос внезапно стал почти нежным, от чего стало ещё страшнее. — Слиться. Стать одним. Ты — якорь в реальном мире. Я — ключ ко всем цифровым дверям. Твоя сила, моя воля. Мы сможем сжечь «Ковчег» дотла. Добраться до Майерс. До всех, кто это устроил.

Она предлагала не спасение. Она предлагала месть. Огненную, тотальную, слепую месть, оплаченную тем, что от нас обоих останется.

— Я стану тобой? — тихо сказал я. — Или ты мной? Или мы станем чем-то третьим. Чем-то… не совсем человеком.

— Ты и так не совсем человек, Ви, — парировала она. — Ты — артефакт. Ценный экспонат в коллекции Милитеха. Ты уже в клетке. Просто стены у неё… комфортные. Они будут изучать тебя, пока не поймут, как тиражировать. А потом ты станешь не нужен. Ты и сам это знаешь.

— А если я откажусь? — спросил я, уже зная ответ.

— Тогда моя боль просто… поглотит. Сотрёт тебя, как стирают меня. Это не угроза. Это уравнение.

Я закрыл глаза. Передо мной вставали образы.

Вашингтон. Бесконечные белые коридоры. Расписание. Вкус безвкусной пасты. Улыбка Круза. Я — живой учебник. Я — жетон в коллекции. Тихая, медленная смерть души.

И другой образ. Пламя, бьющее в небо. Взламывающиеся коды. Башни, рушащиеся в тишине цифрового взрыва. Сила, текущая по венам, которой не будет предела. И постоянный шёпот в голове. Шёпот боли. Шёпот ярости. Шёпот Сойки, навсегда вплетённый в ткань моего сознания. Свобода, купленная ценой того, чтобы перестать быть собой.

— Я устал, Сойка, — сказал я в темноту. Голос мой был тихим и пустым. — Я так устал от их игр. От их планов. Я хожу по рукам.

— Значит, хватит быть пешкой, — её голос прозвучал вплотную, будто она стояла за спиной. — Стань катастрофой.

Я открыл глаза. Свет в баре всё не возвращался. В красном свете аварийных ламп застывшие люди казались скульптурами в музее ужасов.

Передо мной лежал «Лексингтон». Холодный, простой, тупой инструмент. Оружие человека. И он тоже может быть выбором.

На груди висел жетон Джонни Сильверхенда. Он выбрал катастрофу. Ярый, громкий, самоубийственный протест. И что он изменил? Только добавил ещё один миф в копилку Найт-Сити.

Но, может, в этом и есть последняя правда этого города? Ты либо становишься мифом, либо удобрением для мифов других.

Я не знал, что я выберу.

Я сидел в темноте разорванного бара на краю света, слушая эхо чужой агонии в своей голове, и держал в руках два ключа. Ключ от тихой, бесславной клетки. И ключ от цифрового ада, который давал шанс спалить эту клетку дотла. И «Лексингтон».

Выбор был не между жизнью и смертью. Выбор был между разными видами небытия. Между тем, чтобы исчезнуть тихо, как сноска в отчёте. И тем, чтобы исчезнуть громко, ослепительной вспышкой ярости, которая, возможно, на секунду осветит всё чудовищное устройство этого мира.

Голос Соми стих, растворившись в фоновом гуле статики и безумия.

Она ждала.

Сюда уже бежали агенты Сетевого Дозора, сюда бежали оперативники Милитеха, сюда бежала полиция Найт-сити.

А я просто сидел. И слушал тишину, которая уже никогда не будет прежней.