Поиск души (джен)

Я вовсе этого не желал. Совсем не хотел.

Я помню их лица. Запах домашнего хлеба, смешанный с запахом крови и... чем-то другим, новым, ужасным. Запахом смерти, исходившим от моих собственных рук.

Я убил их. Свою жену Алёну. Старшего сына Тимофея. Младшую дочь Киру. Они были так молоды... Их смех ещё висел в воздухе, когда моё прикосновение обратило его в тишину. В тот злополучный день во мне проснулось это. Не сила. Проклятие.

Способности есть лишь у 55% населения. Я надеялся быть среди большинства — серым, обычным, безопасным. Как же я ошибался. Как это было глупо и жестоко.

Я помню голос жены. Её пальцы, уже теряющие силу, сжали мою ладонь. Она улыбалась, сквозь боль и ужас — улыбалась мне. И прошептала хрипло, выдавливая из себя каждое слово:

— Живи... Пока ты жив... будет надежда... на свет... Иди вперёд... Не забывай... нас...

Я пытался верить. Пытался закопать тот день под тоннами будней, работой, которая не приносила облегчения. Почти убедил себя, что это был кошмар. Пока не спас девочку.

Был обвал...Она стояла под шаткой балкой, испуганная. Я не думал, я рванул вперёд, оттолкнул её, укрыл собой... И почувствовал под ладонью тонкую ткань её платья, тёплое плечо.

Я отнёс её тело в безопасное место. Оно было уже холодным. Сердце не билось. Зрачки, широкие от испуга, теперь смотрели в никуда. Я не спас её. Я убил её. Своими же руками, в порыве ложного героизма.

Очередного невинного. Меня с самого начала не должно было существовать.

В тот вечер лил ледяной ливень. Я стоял посреди пустынной улицы, промокший до костей, и не чувствовал холода. Внутри была только абсолютная, всепоглощающая пустота. Я завернул в тёмный переулок, где ничто не могло меня остановить. Лезвие ножа блеснуло под одиноким фонарём, отразив моё искажённое лицо.

Я поднёс его к груди, туда, где должно было стучать сердце, а чувствовалась лишь мёртвая тяжесть.

«Простите...» — прошептал я тем, кого больше нет.

И услышал шаги.

— Не стоит.

Я не обернулся. Голос был женским, спокойным, без тени паники.

— Отойдите, — мои собственные руки тряслись так, что лезвие танцевало у моей кожи. — Я решил. Я причинил слишком много боли.

— Понимаю, — сказала она, и в её голосе послышалось не сочувствие, а... любопытство? — Вы хотите ощутить смерть. Я могу рассказать вам, что это такое.

Я медленно повернул голову. В конце переулка, в ореоле тусклого света, стояла девушка. Без зонта, капли дождя стекали по её лицу, но она, казалось, не замечала этого.

— Смерть — это когда дыхание перехватывает, будто лёгкие забыли, как работать. Сердце замирает на последнем, растянутом ударе. В глазах темнеет, свет гаснет кольцом, сжимаясь в точку. А потом... погружение. Глубокий, беспробудный сон. В нём нет ничего. Ни радости, ни боли, ни печали. Вы даже не ощущаешь, что у тебя было тело. Всё просто... уходит. Как вам такое описание? Впечатляет?

Я уставился на неё. В её словах не было поэзии, только холодная, почти техническая точность.

— Столь подробно... — мои губы с трудом сложились в подобие улыбки. — Словно вы там уже бывали.

Она сделала шаг вперёд, и свет упал на её странно безмятежные глаза.

— Я бывала — просто сказала она

— И мне нужна ваша помощь, — её голос был ровным, как поверхность мёртвого озера.

Я отшатнулся, будто её слова были физическим ударом. Помощь? От меня?

— Простите... — моё горло сжалось. — Я не тот человек, который может помогать. Я лишь... убиваю. Вам лучше не подходить ближе, а то и вы умрёте.

Я сжал рукоять ножа так, что кости побелели. Угроза прозвучала жалко. Как будто я мог испугать того, кто только что описал смерть с интонацией бухгалтера.

Она сделала ещё шаг. Дождь стекал с её тёмных волос, но её глаза не моргали.

— Я знаю, что вы делаете, — сказала она. — Но знаете ли вы, что я... умерла, но до сих пор хожу?

Мозг отказался понимать. Я смотрел на её грудь, ожидая увидеть рану, кровь. Ничего. Только мокрая ткань рубашки да спокойное, бледное лицо.

— Если меня пырнуть ножом, — она говорила монотонно, как заученный урок, — то я ничего не почувствую. Лезвие войдёт, выйдет, а плоть срастётся, как глина. Я не ощущаю боль. Не ощущаю голод. Не чувствую тепло или холод. Я как... кукла, которая забыла, зачем её завели.Я медленно опустил лезвие. В глазах потемнело от отчаяния и усталости.

— Думаете, я поверю в эту чушь? Бессмертных не существует... Пожалуйста. Уходите.

Я снова глянул на свои ладони, эти орудия тихой смерти. — Я вам не помогу.

— Я вас прекрасно понимаю, — её голос не изменился. — Но я докажу.

Она двинулась вперёд не шагом, а каким-то плавным скольжением, будто её несли порывы ветра, которых не было в переулке. Я не успел отпрянуть. Её рука — холодная, как мрамор в подвале — схватила мою кисть и с неженской силой прижала её к своей груди, прямо над местом, где должно биться сердце.

Контакт.

Паника, острая и слепая, ударила в виски.

— Дура! Ты что творишь?! Ты умрёшь!!!

Я рванул руку назад, отшвырнув её, сам отлетая к стене. Спина ударилась о кирпич. Я зажмурился, ожидая услышать звук падающего тела. Хрип. Тишину.

Ничего не произошло.

Я открыл глаза. Она стояла на том же месте, чуть наклонив голову, рассматривая то место на груди, где секунду назад была моя ладонь.

— Я должна была что-то почувствовать? — спросила она с искренним, почти научным любопытством.

Её кожа осталась бледной, но целой. Ни пятен, ни признаков распада. Её глаза — всё те же пустые колодцы — смотрели на меня, а не в никуда. Она дышала. — Вы живы... — мои слова прозвучали как выдох. Дрожь в руках отступила, её сменила ледяная, неподвижная ясность. — Но как? Неужели вы и вправду... бессмертная?

Она смотрела на меня своими пустыми глазами, и уголок её губ дрогнул в чём-то, что должно было быть усмешкой, но выглядело как трещина на фарфоре.

— Я же уже говорила. Я мертва. — Она сделала паузу, подбирая слова с той же точностью, с какой описывала смерть. — Это не бессмертие. Это... отсрочка. Медленный распад. С каждым годом краски тускнеют. Звуки приглушаются. Радость, печаль, ненависть — всё утекает сквозь пальцы, как песок. Скоро я не смогу пошевелиться. Потом — говорить. А потом... я снова провалюсь в ту пустоту, из которой выбралась, и окончательно рассыплюсь. Забуду всё. Даже то, что хотела вспомнить.

Она подошла ближе, и теперь в её глазах, в самой их бездонной глубине, я увидел нечто, похожее на отчаянную решимость.

— Я нашла лазейку, чтобы вернуться в своё тело. Но вернулась... сломанной. Я не могу нормально смеяться. Не могу заплакать. Любить. Даже еда... она на вкус как пепел. Мне нужны осколки моей души. Их семь. Собрав их воедино, я снова стану... смертной. Настоящей. И смогу жить.

Её слова висели в воздухе. Логичное предложение. Цель. Но из самой глубины моего израненного нутра поднялся протест, тихий и окончательный.

— Я отказываюсь.

Она не выглядела удивлённой. Только чуть склонила голову.

— Хочу спросить... почему?

Почему? Потому что мир сжался до размеров лезвия ножа и грязной лужи. Потому что каждый новый день — это вес, под которым трещат кости. Потому что...

— Потому что... я не знаю, — голос мой сорвался, выдавая усталость, которой были пропитаны все мои клетки. — Слишком много навалилось. Сначала эта сила... потом моя семья... а теперь ты... со своей душой, которую нужно собрать, как пазл. Я не вытяну.

Тишина. Только дождь, монотонный, как счётчик.

— У меня есть предложение, — наконец сказала она. Её голос приобрёл странный, почти деловой оттенок. — Соберём мою душу — и я исполню твоё желание. Любое.

Я поднял на неё взгляд.

— При жизни у меня была сила — «Исполнение желания». Многие пытались меня заполучить. Я всё время убегала. Пока в один день... меня не подстрелили. Прямо в сердце. — Она машинально прикоснулась к груди. — И за моими осколками уже охотятся. Эти люди... опасные. Так что? — Она выдержала паузу, давая словам просочиться сквозь мою апатию. — Ты со мной?

Исполнение желания. Эти два слова прозвучали как колокол в тишине моей смерти. В голове вспыхнули образы. Алёна, смеющаяся на кухне. Тим с новым ранцем. Кира с бантом. Не их холодные тела. А живые, тёплые, шумные...

— А я... — я сглотну ком в горле. — А я смогу пожелать вернуть свою жену? И детей?

В её пустых глазах мелькнуло что-то сложное. Не обман. Скорее... тяжесть ответственности.

— Думаю... возможно. Я никогда не воскрешала мёртвых. Это будет... мой первый опыт. — Она замолчала, а потом произнесла с такой твёрдостью, что это прозвучало как клятва, высеченная в камне: — Но я постараюсь. Клянусь.

Клянётся девушка, которая не чувствует, не боится и уже отчасти не жива. Но в этой клятве была странная, искажённая честность. У неё не было причин лгать. Ей нужен был я. Я нуждался... в чуде.

Я посмотрел на свои руки. На оружие, которое стало ключом. На свои ноги, что привели меня в переулок умирать, а теперь должны были вести куда-то вперёд.

И медленно, как будто делая первый шаг по тонкому льду, я кивнул.

— Тогда я с тобой.