Поиск души (джен)

Я вовсе этого не желал. Совсем не хотел.

Я помню их лица. Запах домашнего хлеба, смешанный с запахом крови и... чем-то другим, новым, ужасным. Запахом смерти, исходившим от моих собственных рук.

Я убил их. Свою жену Алёну. Старшего сына Тимофея. Младшую дочь Киру. Они были так молоды... Их смех ещё висел в воздухе, когда моё прикосновение обратило его в тишину. В тот злополучный день во мне проснулось это. Не сила. Проклятие.

Способности есть лишь у 55% населения. Я надеялся быть среди большинства — серым, обычным, безопасным. Как же я ошибался. Как это было глупо и жестоко.

Я помню голос жены. Её пальцы, уже теряющие силу, сжали мою ладонь. Она улыбалась, сквозь боль и ужас — улыбалась мне. И прошептала хрипло, выдавливая из себя каждое слово:

— Живи... Пока ты жив... будет надежда... на свет... Иди вперёд... Не забывай... нас...

Я пытался верить. Пытался закопать тот день под тоннами будней, работой, которая не приносила облегчения. Почти убедил себя, что это был кошмар. Пока не спас девочку.

Был обвал...Она стояла под шаткой балкой, испуганная. Я не думал, я рванул вперёд, оттолкнул её, укрыл собой... И почувствовал под ладонью тонкую ткань её платья, тёплое плечо.

Я отнёс её тело в безопасное место. Оно было уже холодным. Сердце не билось. Зрачки, широкие от испуга, теперь смотрели в никуда. Я не спас её. Я убил её. Своими же руками, в порыве ложного героизма.

Очередного невинного. Меня с самого начала не должно было существовать.

В тот вечер лил ледяной ливень. Я стоял посреди пустынной улицы, промокший до костей, и не чувствовал холода. Внутри была только абсолютная, всепоглощающая пустота. Я завернул в тёмный переулок, где ничто не могло меня остановить. Лезвие ножа блеснуло под одиноким фонарём, отразив моё искажённое лицо.

Я поднёс его к груди, туда, где должно было стучать сердце, а чувствовалась лишь мёртвая тяжесть.

«Простите...» — прошептал я тем, кого больше нет.

И услышал шаги.

— Не стоит.

Я не обернулся. Голос был женским, спокойным, без тени паники.

— Отойдите, — мои собственные руки тряслись так, что лезвие танцевало у моей кожи. — Я решил. Я причинил слишком много боли.

— Понимаю, — сказала она, и в её голосе послышалось не сочувствие, а... любопытство? — Вы хотите ощутить смерть. Я могу рассказать вам, что это такое.

Я медленно повернул голову. В конце переулка, в ореоле тусклого света, стояла девушка. Без зонта, капли дождя стекали по её лицу, но она, казалось, не замечала этого.

— Смерть — это когда дыхание перехватывает, будто лёгкие забыли, как работать. Сердце замирает на последнем, растянутом ударе. В глазах темнеет, свет гаснет кольцом, сжимаясь в точку. А потом... погружение. Глубокий, беспробудный сон. В нём нет ничего. Ни радости, ни боли, ни печали. Вы даже не ощущаешь, что у тебя было тело. Всё просто... уходит. Как вам такое описание? Впечатляет?

Я уставился на неё. В её словах не было поэзии, только холодная, почти техническая точность.

— Столь подробно... — мои губы с трудом сложились в подобие улыбки. — Словно вы там уже бывали.

Она сделала шаг вперёд, и свет упал на её странно безмятежные глаза.

— Я бывала — просто сказала она

— И мне нужна ваша помощь, — её голос был ровным, как поверхность мёртвого озера.

Я отшатнулся, будто её слова были физическим ударом. Помощь? От меня?

— Простите... — моё горло сжалось. — Я не тот человек, который может помогать. Я лишь... убиваю. Вам лучше не подходить ближе, а то и вы умрёте.

Я сжал рукоять ножа так, что кости побелели. Угроза прозвучала жалко. Как будто я мог испугать того, кто только что описал смерть с интонацией бухгалтера.

Она сделала ещё шаг. Дождь стекал с её тёмных волос, но её глаза не моргали.

— Я знаю, что вы делаете, — сказала она. — Но знаете ли вы, что я... умерла, но до сих пор хожу?

Мозг отказался понимать. Я смотрел на её грудь, ожидая увидеть рану, кровь. Ничего. Только мокрая ткань рубашки да спокойное, бледное лицо.

— Если меня пырнуть ножом, — она говорила монотонно, как заученный урок, — то я ничего не почувствую. Лезвие войдёт, выйдет, а плоть срастётся, как глина. Я не ощущаю боль. Не ощущаю голод. Не чувствую тепло или холод. Я как... кукла, которая забыла, зачем её завели.Я медленно опустил лезвие. В глазах потемнело от отчаяния и усталости.

— Думаете, я поверю в эту чушь? Бессмертных не существует... Пожалуйста. Уходите.

Я снова глянул на свои ладони, эти орудия тихой смерти. — Я вам не помогу.

— Я вас прекрасно понимаю, — её голос не изменился. — Но я докажу.

Она двинулась вперёд не шагом, а каким-то плавным скольжением, будто её несли порывы ветра, которых не было в переулке. Я не успел отпрянуть. Её рука — холодная, как мрамор в подвале — схватила мою кисть и с неженской силой прижала её к своей груди, прямо над местом, где должно биться сердце.

Контакт.

Паника, острая и слепая, ударила в виски.

— Дура! Ты что творишь?! Ты умрёшь!!!

Я рванул руку назад, отшвырнув её, сам отлетая к стене. Спина ударилась о кирпич. Я зажмурился, ожидая услышать звук падающего тела. Хрип. Тишину.

Ничего не произошло.

Я открыл глаза. Она стояла на том же месте, чуть наклонив голову, рассматривая то место на груди, где секунду назад была моя ладонь.

— Я должна была что-то почувствовать? — спросила она с искренним, почти научным любопытством.

Её кожа осталась бледной, но целой. Ни пятен, ни признаков распада. Её глаза — всё те же пустые колодцы — смотрели на меня, а не в никуда. Она дышала. — Вы живы... — мои слова прозвучали как выдох. Дрожь в руках отступила, её сменила ледяная, неподвижная ясность. — Но как? Неужели вы и вправду... бессмертная?

Она смотрела на меня своими пустыми глазами, и уголок её губ дрогнул в чём-то, что должно было быть усмешкой, но выглядело как трещина на фарфоре.

— Я же уже говорила. Я мертва. — Она сделала паузу, подбирая слова с той же точностью, с какой описывала смерть. — Это не бессмертие. Это... отсрочка. Медленный распад. С каждым годом краски тускнеют. Звуки приглушаются. Радость, печаль, ненависть — всё утекает сквозь пальцы, как песок. Скоро я не смогу пошевелиться. Потом — говорить. А потом... я снова провалюсь в ту пустоту, из которой выбралась, и окончательно рассыплюсь. Забуду всё. Даже то, что хотела вспомнить.

Она подошла ближе, и теперь в её глазах, в самой их бездонной глубине, я увидел нечто, похожее на отчаянную решимость.

— Я нашла лазейку, чтобы вернуться в своё тело. Но вернулась... сломанной. Я не могу нормально смеяться. Не могу заплакать. Любить. Даже еда... она на вкус как пепел. Мне нужны осколки моей души. Их семь. Собрав их воедино, я снова стану... смертной. Настоящей. И смогу жить.

Её слова висели в воздухе. Логичное предложение. Цель. Но из самой глубины моего израненного нутра поднялся протест, тихий и окончательный.

— Я отказываюсь.

Она не выглядела удивлённой. Только чуть склонила голову.

— Хочу спросить... почему?

Почему? Потому что мир сжался до размеров лезвия ножа и грязной лужи. Потому что каждый новый день — это вес, под которым трещат кости. Потому что...

— Потому что... я не знаю, — голос мой сорвался, выдавая усталость, которой были пропитаны все мои клетки. — Слишком много навалилось. Сначала эта сила... потом моя семья... а теперь ты... со своей душой, которую нужно собрать, как пазл. Я не вытяну.

Тишина. Только дождь, монотонный, как счётчик.

— У меня есть предложение, — наконец сказала она. Её голос приобрёл странный, почти деловой оттенок. — Соберём мою душу — и я исполню твоё желание. Любое.

Я поднял на неё взгляд.

— При жизни у меня была сила — «Исполнение желания». Многие пытались меня заполучить. Я всё время убегала. Пока в один день... меня не подстрелили. Прямо в сердце. — Она машинально прикоснулась к груди. — И за моими осколками уже охотятся. Эти люди... опасные. Так что? — Она выдержала паузу, давая словам просочиться сквозь мою апатию. — Ты со мной?

Исполнение желания. Эти два слова прозвучали как колокол в тишине моей смерти. В голове вспыхнули образы. Алёна, смеющаяся на кухне. Тим с новым ранцем. Кира с бантом. Не их холодные тела. А живые, тёплые, шумные...

— А я... — я сглотну ком в горле. — А я смогу пожелать вернуть свою жену? И детей?

В её пустых глазах мелькнуло что-то сложное. Не обман. Скорее... тяжесть ответственности.

— Думаю... возможно. Я никогда не воскрешала мёртвых. Это будет... мой первый опыт. — Она замолчала, а потом произнесла с такой твёрдостью, что это прозвучало как клятва, высеченная в камне: — Но я постараюсь. Клянусь.

Клянётся девушка, которая не чувствует, не боится и уже отчасти не жива. Но в этой клятве была странная, искажённая честность. У неё не было причин лгать. Ей нужен был я. Я нуждался... в чуде.

Я посмотрел на свои руки. На оружие, которое стало ключом. На свои ноги, что привели меня в переулок умирать, а теперь должны были вести куда-то вперёд.

И медленно, как будто делая первый шаг по тонкому льду, я кивнул.

— Тогда я с тобой.

Мы шли по бездорожью, вдали от городских огней. Земля под ногами была сырой, нехоженой, будто мы ступали по спине какого-то спящего гиганта. Туман сгущался, превращая деревья в призрачные силуэты. Я шёл, автоматически сканируя пространство: секторы обзора, возможные укрытия, точки угрозы. Старая военная привычка — тело помнило то, что разуму уже было безразлично.

Мы вышли на окраину деревни. Вернее, на то, что от неё осталось. Поселение было не просто бедным — оно было выжженным изнутри. Покосившиеся избы с заколоченными ставнями, пустынные огороды, тяжёлая тишина, в которой наш каждый шаг отдавался гулко, как похоронный барабан.

И на нас смотрели. Сначала из-за заборов, потом из-за углов. Взрослые, с лицами, искажёнными не злостью, а животным страхом. Бабки, шаркая валенками, загоняли тощих кур в сараи и с треском захлопывали ставни. Дети прильнули к материнским подолам, глядя на нас огромными, непонимающими глазами.

Тишину разорвал пронзительный, детский крик:

— Ведьма! Ведьма пришла! Убирайся прочь, ведьма!

Из-за поленницы выскочил мальчишка в рваной серой майке. Его лицо было искажено ненавистью, выученной с чужих слов. Он швырнул в Лилию камень. Она даже не уклонилась. Камень пролетел в сантиметре от её виска и со стуком ударился о бревенчатую стену.

— Стой! Молчи! — Женщина, его мать, выскочила из избы, схватила мальчишку в охапку и, не глядя на нас, умчалась внутрь, захлопнув дверь на щеколду.

Но страх уже вырвался наружу. Из толпы вышел мужчина, лет пятидесяти, с седыми щетиной и трясущимися руками.

— Зачем ты сюда пришла? — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный такой старой боли, что её было почти физически ощутимо. — Хочешь на нас снова беду навлечь? Мы и так... мы уже всё отдали. Уходи. Пожалуйста...

Лилия остановилась. Медленно, как механизм, повернула голову в его сторону. Её лицо было безжизненной маской.

— Так вот... как вы встречаете меня, — её голос был тихим, ледяным, и от этого в десять раз страшнее любого крика. — «Убираться»? Хорошо. Я уйду. Мне здесь нужен только мой старый друг.

Она сделала шаг к мужчине. Тот отпрянул, будто от раскалённого железа.

— А может... — её губы растянулись в улыбку, лишённую тепла, улыбку хищника, играющего с добычей. — Может, ты хочешь, чтобы я прямо сейчас сломала тебе руку? Или... выколола эти жалкие, трусливые глазки? Ах, нет, — она сделала вид, что задумалась, постучав пальцем по подбородку. — Лучше давай-ка я отрежу этот длинный, ядовитый язык. Чтобы больше никогда не смел шептать слово «ведьма».

Мужчина вжался в стену, его лицо побелело. Лилия, казалось, получила всё, что хотела. Она фыркнула и резко развернулась.

— Идём, Анди. Чего застыл? Нечего время терять на это... отродье.

Последнее слово она произнесла с таким холодным презрением, что у меня по спине пробежали мурашки. Я кивнул, не в силах оторвать взгляд от того мужчины, который теперь сидел на земле, сжав голову руками и тихо, безнадёжно рыдая.

Мы шли дальше. Взгляды, полные ненависти и ужаса, провожали нас. Я сжимал кулаки в перчатках. Хотел спросить. «Что ты здесь натворила? Почему они тебя так...» Но я смотрел на её профиль. На хмурое, окаменевшее лицо, на глаза, в которых не было ни капли сожаления. Только ледяная, застарелая ярость. И я молчал. Боялся? Возможно. Но больше — понимал, что мой спутник был гораздо сложнее и опаснее, чем я мог предположить в том переулке.

Мы дошли до крайней избы, чуть менее обшарпанной, с трубой, из которой вился дымок. И тут произошло чудо.

Только Лилия переступила порог двора, её лицо преобразилось. Каменная маска растаяла, злоба испарилась. Глаза, бывшие пустыми и мёртвыми, вдруг засверкали — не метафорой, а буквально, в них вспыхнули золотистые искорки. Она помолодела на глазах.

Не постучав, она распахнула дверь и впорхнула внутрь, как девчонка.

— Эй-эй! Угадай, кто пожаловал? — запела она, оглядывая уютную, заставленную книгами и странными приборами комнату. — Это я! Непоколебимая и прекрасная Лилия!

Тишина. Она принюхалась, будто лиса, и её взгляд упал на камин. Широкая, настоящая улыбка озарила её лицо. Она подкралась на цыпочках и нагнулась, заглядывая в тёмную нишу.

— А куда же спрятался мой любимый Эрик? — её голос стал тёплым, игривым. — Думал, от меня спрячешься? А вот и нет! Нашла!

— Я тебя нашла! — Лилия заглянула в тёмную нишу камина, и на её лице вспыхнула улыбка — не та, зловещая маска для деревни, а что-то настоящее, почти детское.

— Давай, вылезай! Не заставляй себя ждать.

Из глубины, с недовольным шорохом, послышалось:

— Ах... Всё-таки нашла. А я уж думал, спрятался идеально.

На свет выполз парень. Лет семнадцати, не больше. В запылённой тёмной майке и выцветших джинсах. На голове — странные, громоздкие очки с множеством линз и крошечных экранов, явно самодельные. Его рыжие волосы были испачканы сажей. Он отряхнулся, поднимая облачко пыли.

— Так ты и вправду... жива, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Столько времени... Я уже начал верить, что ты и вправду умерла тогда.

— Как видишь, — Лилия покружилась на месте, и подол её тёмного платья взметнулся. — Я хожу. И разговариваю.

— Жива... — парень выдохнул это слово, будто сбросил с плеч неподъёмную ношу. — Слава... Богу. Я так переживал. Ты не представляешь... — Его голос оборвался. По щекам, оставляя чистые полосы на засаленной коже, потекли слёзы. — Каждый день ждал. Каждый.

Он не сдержался — резко шагнул вперёд и схватил её в объятия, прижав с силой, от которой у Лилии хрустнули кости.

— Ты такая холодная... — прошептал он в её волосы. — Значит, без потерь не обошлось. Но я рад... Чёрт, как же я рад, что ты сейчас здесь. Что ты не молчишь.

— Я тоже рада, — её голос прозвучал тише, мягче, чем когда-либо. Она осторожно дотронулась до его мокрого лица. — Прости, что заставила ждать. Ты так хотел увидеть меня... живой. Радостной.

Она хотела заплакать. Всё её существо сжалось в тугой комок тоски и нежности. Но слёз не было. Только сухая, страшная пустота за глазами.

— Я сейчас плачу, — сказала она тихо, почти апологично. — Может, это и не видно... Прости. Но я... не живая, Эрик. Я мертва. Это лишь отсрочка. Через некоторое время... я окончательно уйду.

Она смотрела, как его лицо искажается от новой волны боли, и поспешила добавить, схватив его за руку:

— Но я хочу жить! И поэтому... в этом мире разбросаны семь частей моей души. Поможешь мне найти их?

Эрик всхлипнул, затем кивнул, сжимая её руку так, будто она была якорем в бушующем море.

— Я помогу! — выдохнул он, и слёзы текли уже ручьями. — Сделаю всё, что в моих силах. Клянусь.

— Перестань так плакать, — она снова вытерла ему щёки, жестом почти материнским. — Ты же сильный.

Потом её взгляд скользнул в угол комнаты, и она словно вспомнила о чём-то постороннем.

— А, это... мой помощник. Анди. Он тоже поможет.

Тень у двери шевельнулась. Анди вышел на свет, выходя из своей привычной роли немого наблюдателя. Его лицо было каменным.

— Я Анди, — сказал он просто, но его голос навис в комнате, как туча.

Он подошёл к Эрику неспешно, изучающе. Осмотрел его с ног до головы — этого взъерошенного, рыдающего мальчишку, в чьих глазах горела вся боль мира. И в глазах Анди что-то дрогнуло. Не сочувствие. Нечто более тёмное, более личное — узнавание. Узнавание той самой беспомощности, что когда-то съедала и его.

— Не стоит себя так мучить, — проговорил Анди, и его голос звучал странно: не как утешение, а как приговор. — Я представляю, как тебе было плохо.

И, почти небрежным, но точным движением, он ударил Эрика по лицу.

Хлюпающий звук, короткий вздох непонимания — и мальчик рухнул на пол, прижав ладонь к распухающей щеке. Слёзы брызнули из его глаз с новой силой, но теперь уже от шока и боли.

— Анди! — крик Лилии был резким, как удар хлыста. Она метнулась вперёд, но остановилась, увидев его лицо. Оно не выражало злости. Только ледяную, беспощадную ясность.

Анди не обратил на неё внимания. Он наклонился над распластанным Эриком.

— Успокойся, — сказал он тихо, наступив ногой ему на грудь. Не с силой, чтобы сломать. С точным, давящим весом, пригвождающим к полу. — У неё хотя бы есть шанс. А некоторые уже сдохли. Навсегда.

Он надавил чуть сильнее, и Эрик зашёлся тихим, прерывистым всхлипом.

— Так что хватит нюни распускать. Ты мужчина или нет? Возьми себя в руки.

Он убрал ногу, затем протянул Эрику руку — тот же жест, что предлагала Лилия, но теперь это был не жест помощи, а испытания. Вызов. Встань. Или сломайся окончательно.

Комната замерла. Пламя в камине потрескивало. Лилия смотрела на Анди с новым, смешанным чувством — ужасом, пониманием и чем-то, похожим на уважение. Он только что показал свою истинную природу: он был не просто носителем смерти. Он был тем, кто прошёл через ад и теперь считал слёзы — любой ценой — непозволительной роскошью.

Эрик, дрожа, посмотрел на протянутую руку. Потом на Анди. В его мокрых глазах что-то сломалось, а что-то — закалилось. Медленно, с трудом, он поднял свою руку и схватил Анди за запястье и с неожиданной лёгкостью поднялся — Вот это.. По мужски, молодец! — Анди похлопал Эрика по плечу, как тогда ,он хлопал своего боевого товарища, чтоб успокоить его.