Влад. Истоки агонии (джен)

Солнечный луч, тёплый и густой, как мёд, падал из огромного окна прямо на пол, разбиваясь на тысячу золотых зайчиков на светлом паркете. Воздух в гостиной пах летом, рекой и свежезаваренным чаем с мятой.

Я сидел на широком подоконнике, прислонившись спиной к прохладному стеклу, и перебирал струны гитары. Звук выходил чистым, бархатным, наполняя комнату ленивой, никуда не спешащей мелодией. Под пальцами сами складывались аккорды — что-то лиричное, немного грустное, о чём-то далёком и прекрасном, чего я на самом деле никогда не видел, но о чём мог мечтать.

Напротив, развалившись в огромном кожаном кресле, сидел Андрей. Он был весь в ярких красках — кислотно-зелёная футболка, разноцветные носки, — и что-то быстро и азартно рисовал в своём скетчбуке, изредка поглядывая на меня и подпевая мотиву под нос. Мы не говорили. Не нужно было. Музыка и тихое шуршание карандаша по бумаге были самым естественным языком в этом мире, полном покоя.

За дверью на кухне слышался равномерный стук ножа по разделочной доске — мама резала что-то к ужину. Пахло ванилью и корицей — она, наверное, пекла пирог. Яркое пятно её желтого фартука мелькало в дверном проёме.

Это была картина. Идиллическая, законченная, как самая дорогая открытка. Наша большая светлая квартира в самом центре Омска, с панорамными окнами, из которых был виден широкий, неторопливый Иртыш, окрашенный в золото заката. Мир за стеклом был большим, добрым и полным возможностей. Я знал это. Мы все это знали.

Ключ щёлкнул в замке. Дверь открылась, и в квартиру вошёл отец. Не просто вошёл — вплыл, заполняя собой пространство. Он был в хорошем, слегка помятом после рабочего дня костюме, в одной руке — дипломат, в другой — увесистый пакет из дорогого супермаркета.

— Всем привет, мои таланты! — его голос, громкий и раскатистый, разнёсся по квартире, сметая тишину. — Влад, опять засёк? Андрюха, что это у тебя за радуга на носках, а? Лена, я купил ту самую колбасу, и вина красного, хорошего!

Он поставил пакет на пол, скинул пиджак, и его лицо, обычно немного уставшее к вечеру, сейчас светилось удовлетворением. Он подошёл ко мне, потрепал по волосам.

— Мелодия что-то грустная, сынок. Спой что-нибудь бодрее! Жизнь-то удалась!

Мама вышла из кухни, улыбаясь, вытирая руки о фартук.

— Ужин через полчаса. Саша, не разбрасывай вещи.

— Да ладно, сейчас приберу! — отец махнул рукой, но пиджак так и остался лежать на спинке стула. Он достал из пакета бутылку вина, покрутил её в руках, любуясь играющим в стекле светом. — Вот это — жизнь. Своя квартира. Вид на реку. Семья. Человек должен уметь ценить такие моменты.

Он говорил это с такой непоколебимой уверенностью, словно заказывал погоду. И мы верили. Как же не верить? Перед нами было живое доказательство — он добился. Работал. Строил. И построил вот это. Наш маленький, идеальный мир в золотой рамке из заката.

Андрей фыркнул, дорисовывая какую-то закорючку.

— Дядя Саша, вы прям как из рекламы банка.

— А что, правильно в рекламе говорят! — рассмеялся отец. — Будешь много и хорошо работать — будет тебе и квартира с видом, и колбаса самая лучшая! — Он подмигнул мне. — Только вот гитара — это для души, сынок. А для жизни нужно что-то посерьёзнее. Но это ты ещё успеешь понять.

Он прошёл на кухню, обнял маму за талию, что-то сказал ей на ухо. Она рассмеялась, слегка оттолкнула его. В их смехе не было ни тени усталости или раздражения. Была лёгкость. Та самая, которая бывает только у людей, уверенных в завтрашнем дне.

Я снова взял аккорд. Мелодия потекла тише, задумчивее. Я смотрел в окно. На реку. На огни начинающего зажигаться города. И мне казалось, что этот момент, этот вечер, этот запах домашнего пирога и звук голосов родителей на кухне — это и есть та самая «настоящая жизнь». Крепкая, надёжная, как скала. На неё можно опереться. В ней можно спрятаться от любых бурь.

Я не знал тогда, что скалы бывают полыми внутри. Что их благополучие может держаться на песке. И что однажды, совсем скоро, этот идиллический вечер станет тем самым якорем памяти, о который будет разбиваться всё последующее отчаяние. Станет мерцающим миражом, к которому будет больно возвращаться даже в мыслях.

Но пока что я просто играл. Андрей рисовал. Мама готовила ужин. Отец наливал себе бокал вина, чтобы отпраздновать ещё один удачный день в цепи таких же удачных дней.

И никто из нас не слышал тихого, настойчивого скрежета, который уже начался где-то глубоко в фундаменте нашей идеальной жизни. Скрежета подходящей беды.