Отрава (гет)

I

1993

Впервые она снова увидела его в ночь Всех Святых, на празднике призраков.

Но он не был неуловимым серебристым туманом, как другие духи, беспечно движущиеся вокруг столов. Не был он и мерцающим фантомом, который появлялся из дневника в те смутно запомнившееся ей мгновения неминуемой смерти. Нет, это был мальчик из ее дневниковых грез, его поразительное лицо, каким оно было на тех страницах (тех страницах, которых она когда-то касалась губами). Это было нечто мимолетное, но достаточное, чтобы вновь напитать её фантазии, которые разрушали её душу. Темные пряди волос ниспадали на его бледный лоб так же, как в Тайной комнате, когда он склонялся над ней… («Просто закрой глаза, Джинни, скоро все закончится»). Холодная тьма все еще пробиралась в её ночные кошмары, погружая слабеющее тело в ледяную воду, и она лежала, оцепенелая, не здесь и не там, слыша только эхо под сводами комнаты — его смех. Чувствовала его руку с длинными пальцами в своей, когда он сидел рядом с ней. Позволяя просто лежать и истекать кровью, истекать, истекать…

Её кубок со звоном опрокинулся. Тыквенный сок стекал медленными ручейками, теплый и липкий, пачкая ее пальцы… («Дорогая, помнишь, каково это? Чувствовать горячую кровь, текущую по твоим рукам, слышать хруст костей под твоими невинными пальцами»). Она вскочила на ноги и пошатнулась.

— Что с тобой? — спросил Рон.

— Голова болит, — соврала она, хотя в голове у нее правда пульсировало, но брат не мог знать, что это от страха...

Прошлепав по каменному полу, Джинни пересекла Большой зал, не обращая внимания на обращенные к ней любопытные взгляды других учеников. Она протиснулась между тяжелых дверей и, ничего не видя, стала пробираться по коридорам, от жуткого узнавания которых ее тошнило. Они же победили, как это вообще было возможно?

(«И какова сейчас победа на вкус? Не подавилась ли ты ее прахом?»)

Этот внутренний голос всегда был голосом Тома, так же как ее кошмары носили его лицо («Но кошмары ли они, если доставляют тебе удовольствие?»)

Они победили, ей стало лучше и практически удалось снова стать собой. Большую часть времени Джинни даже не вспоминала ни о Тайной комнате, ни о дневнике. Удивительно, как быстро люди перестают задавать вопросы, если ты просто улыбаешься. Она заставила себя забыть о темноте школьных подземелий, перестать искать Тома в каждой тени. Приходилось подавлять инстинктивное желание взяться за перо всякий раз, о чем-то размышляя.

Она тяжело дышала и задержала дыхание. Коридор был пуст. Тьма и страх таились в каждой тени. Теперь она в полной мере осознала свою глупость. Почему она не осталась там, где были Гарри и Дамблдор?

Джинни резко обернулась…

— Уходишь так скоро? — тихо спросил Том.

Он стоял, прислонившись к стене, и его губы изгибались в той самой улыбке-не-улыбке. Бледная кожа и высокий лоб. Черные волосы и еще более черные глаза. Мерцание факелов в длинном коридоре делало его пространство бескрайним.

Джинни не убежала. Не закричала. Только стояла, уставившись на Тома.

— Ты настоящий?

— Хочешь этого?

Его голос был чистым и мягким. Таким, каким она его запомнила. Он был таким, каким она его видела во сне.

— Том…

Ей никогда больше не удастся произнести его имя без содрогания, без ощущения, как судорожно бьется сердце в ее груди. Это короткое имя стало символом всего, к чему она когда-либо стремилась и чего боялась. Символом всех ее разбитых мечтаний и безответной тоски, запятнанной невинности и пустого отчаяния, всех разбитых надежд и мрачных фантазий. Все из-за него. Том. Когда-то ей просто нравился квиддич, она мечтала о нежных поцелуях, каждое утро было таким светлым… Пока она не открыла дневник и не излила ему свою душу.

«Мне нравится, что ты мне доверяешь, Джинни… Я могу тебя называть Джинни?.. Считай этот дневник своим другом… Можешь рассказать мне все, что угодно… Ты такая яркая, такая хорошенькая… Этот Гарри Поттер сам не знает, что ему нужно… Друзья всегда помогут друзьям, Джинни. Не могла бы ты сделать кое-что для меня?..

Твое непослушание становится невыносимым… Ради всего святого… Опять плачешь, да?.. Какая глупая причина для детского страха… Бороться совершенно бессмысленно, Джиневра, так что не трать мое время, или я дам тебе настоящий повод для слез… Ты мелкая надоедливая девчонка, каким же удовольствием будет убить тебя...»

— Ты не собираешься сказать мне, чтобы я уходил? — он слегка улыбнулся.

— Мои слова никогда на тебя не влияли.

— Вот как? — Его темные брови удивленно приподнялись. — Это, вероятно, первая разумная мысль, которую ты когда-либо высказывала.

— Думаю, ты здесь, чтобы убить меня.

Это беспокоило ее меньше, чем должно было бы. Том кивнул так спокойно, как будто они обсуждали погоду.

— Ты действительно ускользнула от меня, Джиневра.

То, что он произнес ее имя, заставило ее вздрогнуть. Том смотрел на сцепленные руки, казалось, погруженный в свои мысли.

— Никто, — напряженно прошептал он и взглянул на нее почти с удивлением. — Никто никогда не ускользал от меня. Однако тебе, ребенку, это удалось. Ты и мальчишка Поттер заплатите за это.

— Только не Гарри, пожалуйста, только не Гарри... — испуганно прошептала она.

Вспотевшей рукой она принялась шарить в глубоких карманах слишком большой мантии, пытаясь нащупать волшебную палочку. Обертки от конфет, перо… Где же она?

Джинни подпрыгнула, когда Том рассмеялся. Его гулкий, леденящий смех, казалось, только усиливался, эхом отражаясь от стен, которые будто давили на нее…

— И что же делает твою заурядную жизнь стоящей, чтобы ее жить? Ты все еще тот же глупый ребенок, на которого никто не обращает внимания. Потому что для всех невыносима твоя погруженность в себя. — Его губы искривились. — Убить тебя было бы практически проявлением доброты.

Джинни ничего не ответила. Ее трясло от ненависти. Она медленно достала палочку, но что, черт возьми, она могла ему сделать? Знала ли она хоть какие-то заклинания?

Выражение его лица не теряло той леденящей невозмутимости, особенно остро заметной в косом свете факелов.

— Брось эту штуку, — презрительно сказал он.

Она послушалась. Или палочка просто выскользнула из ее ослабевших пальцев. Бесполезная, она теперь лежала у ее ног на каменном полу. Джинни ожидала, что Том возьмет и сломает её надвое, но он не обратил на палочку внимания, приблизившись. Он все еще был намного выше Джинни. Она действительно ребенок по сравнению с ним.

— Я закричу, — выдохнула она.

— Могла бы, — кивнул Том. — Но не станешь.

Он продолжал спокойно смотреть на нее. Серьезнее, спокойнее и сдержанное, чем любой из парней, которых она когда-либо встречала. Эти взрослые глаза на юном лице. Она видела подобные лица в египетских гробницах, высеченные из камня, неподвижные и нечитаемые, хранящие бесчисленные тайны веков. «Взгляни на труды мои, могущественный, и отчайся...», — прочитал Перси, но тогда Джинни не поняла, что значили эти слова.

Она подумала, что, может быть, поняла теперь.

Жестом изящной руки Том будто представил ей коридор. Факелы горели ярко и как будто жарко. Мерцающий золотистый свет заставлял чудовищные тени ползти по стенам.

— Скажи мне, Джиневра, тебе не кажется этот коридор… знакомым? Не имеет ли он для тебя особого значения?

— Нет, — ответила она, не понимая, что он хочет сказать.

— Жаль, — покачал головой Том. — Может, что-нибудь ты все же помнишь? Как насчет твоих последних лелеемых мгновений? Приятных воспоминаний? Не могу поверить, что ты так легко все забыла, особенно когда я был вынужден терпеть твое жалкое общество.

Воспоминания? Она не помнила эти серые, пустые дни, блуждая в забытьи, слыша лишь бесконечные перешептывания. Но помнила холодную темноту («И тьма тоже помнит тебя»).

— Я не помню, — почти ложь.

Он еще ближе, склонился над ней. Она ощутила запах чернил и старого пергамента, холодный пот выступил у нее на лбу. Она не могла двигаться.

— Тогда позволь мне просветить тебя, — его мягкий голос словно коснулся ее бледной щеки. — Ведь здесь все и началось.

Он провел по ее лицу прохладными кончиками пальцев, а потом схватил его, крепко, до боли. Джинни извивалась, пытаясь вырваться. Видения из прошлого нахлынули потоком.

Кошка, неподвижно зависшая в этом коридоре, ее жутковатое окаменевшее отражение в луже воды. Послание, написанное кровью — «Тайная комната снова открыта, берегитесь, враги Наследника». Другие образы, словно малахитовые волны, накрывают ее, такую уязвимую перед ними… Неподвижно лежащая Гермиона, ее глаза пустые, остекленевшие и невидящие. Окаменевшие тела на белых простынях. Потом Джинни падает в темноту, падает долго…

И снова оказывается там.

Холод и зеленый свет, повсюду. Гигантский зал, резные змеи перед ее взглядом, она видит их словно через тусклую завесу, нечетких и слегка размытых. Чернила запеклись в ее волосах, и она лежит, угасая, умирая. Кости ломит, повсюду вода. И все это время Том с лицом ангела рядом с ней. Его мерное дыхание и ее сердцебиение, постепенно становящееся все тише… Рядом с ней дневник, и ее тонкая, почти прозрачная рука тянется к нему, медленно обводя пальцем записи, страницу за страницей, одна и та же фраза, снова и снова…

«Дорогой Том, дорогой Том, дорогой Том, дорогой Том...»

Джинни рванулась, оказавшись снова в коридоре с тошнотворной быстротой. Том все еще держал ее лицо в своих руках. Его пристальное внимание нервировало.

— Получилось, верно? Я думал, что могу тебя заставить вспомнить, но никогда по-настоящему не пытался… — Его голос слегка дрожал от едва сдерживаемого волнения.

Джинни взглянула на Тома, мысли ускользали. Ледяной пот стекал по шее под школьную мантию.

Он ослабил хватку и отступил. Радуясь, что снова есть пространство и свежий воздух, Джинни обхватила руками лоб, чувствуя пульсацию крови в висках. Она прислонилась головой к холодному камню стены, чувствуя, пытаясь остановить вращение мира перед глазами. Она сглотнула, борясь с тошнотой.

— Как ты мог?

— Что?

— Поступить так. С этими людьми... («Со мной...»)

И снова это его прежнее выражение, высокомерное и презрительное.

— Хоть раз можешь не плакать, Джиневра? Ради разнообразия.

— Обещаю тебе, Риддл, — она вздернула подбородок, твердо взглянув на него. — Моих слез ты больше никогда не увидишь.

Он улыбнулся, как-то странно, и его улыбка напугала ее сильнее, чем его гнев.

— Джиневра, похоже, ты наконец-то повзрослела. Я это запомню.

II

1994

Рождественская ночь. Снег красиво кружится вокруг нее. Снежинки падают на ее золотисто-рыжие волосы, словно осколки чего-то хрустального. Джинни выглядит как никогда красивой. Вдалеке то появляются, то исчезают из вида танцующие пары, звуки музыки далеко разносятся в пронизывающем до костей морозе. Здесь тихо и спокойно. Джинни обняла себя, чувствуя частое биение сердца. Вдали от шума и праздничного возбуждения она могла прислушаться к своим мыслям.

Джинни поджала губы, вспоминая мальчишескую застенчивость и серьезное, встревоженное лицо. Она чувствовала возбуждение, нервозность, разочарование и восторг одновременно. В ее представлении все было иначе… но тогда что же это были за дни? Просто, причина этого была в… хватит.

Она вздохнула и огляделась, рассматривая окрестности, все вокруг было словно укрыто тонким снежным саваном. Последние осколки умирающего мира.

(«Ты знаешь, каково это… умереть?»)

— Почему ты не оставишь меня в покое? — спросила она вслух.

— Потому что ты меня не отпускаешь, Джиневра.

Она подняла взгляд и увидела его.

Он стоял перед ней, его бледная кожа была белее снега, кружившегося вокруг них. Она смотрела на его черные волосы, классические черты лица, и ненависть смешивалась с такой восторженностью, что она не могла отличить одно от другого. Джинни отряхнула снег со своих волос, его глаза жадно горели.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Конечно. Ты правда думала, что будет иначе?

«Нет, потому что ты никогда не оставишь меня». Но прежний острый ужас растворился в смутном, тревожном страхе у нее внутри (где жил он), и от этого её сердце билось чаще.

— Что тебе нужно? — задала она очевидный вопрос.

Том просто посмотрел на нее и улыбнулся.

— Тебе идет это платье, Джиневра.

Она тут же поклялась себе никогда больше его не надевать. Он легко двинулся к ней, и струящиеся линии его черной мантии развевались. Такой стремительный и неотразимый. Она отступила на несколько шагов, пока не уперлась спиной в ледяные перила балкона.

— Кто-то обязательно увидит.

— Что увидит? — он замолк, и его глаза сверкнули. — Или ты боишься, что тебя в этот вечер заметят сразу с двумя парнями?

Она могла только молча на него смотреть. Он знал… Откуда?

Вечер вспомнился ей особенно четко. Нервный смех, кружащаяся голова от танцев и стаканов с пуншем, ее маленькая ладошка в большой теплой руке… Майкл увел ее под омелу. Его бледное красивое лицо покрылось тенями, и на мгновение он стал почти похож на…

— Как тебе поцелуй, Джиневра? — жестко спросил Том. — Понравился? Он смотрел в твои глаза и шептал всякие нежности?

Джинни вздрогнула и снова обняла себя. Том не имел права спрашивать ее о таких вещах. Они были личными, сокровенными. Она не хотела, чтобы Том вторгался в ее жизнь, своими длинными жестокими пальцами разрушая привычную волшебную сказку (хотя Джинни давно уже перестала верить в сказки). Майкл был… милым. И симпатичным. Темноволосый и темноглазый. Джинни задумалась, что бы это могло значить. Но чего-то в нем ей не хватало (недостаточно высокий, недостаточно бледный, недостаточно жестокий). Джинни не призналась бы в этом и сама себе. Если она не могла быть с Гарри (Томом), Майкл, вероятно, был лучшим вариантом.

— Ты постоянно твердила мне, как тебе хочется поцеловать мальчика, — задумчиво произнес Том. — Ожидания оправдались?

— Тебе не все ли равно? — с горечью спросила она. — Для тебя неважно ничего из того, о чем я писала в дневнике.

— Нет, это важно. Я спал пятьдесят лет, а ты так заботливо рассказывала мне, как за это время изменился мир. Кажется, ты сообщила мне весьма существенные вещи.

Напоминание о собственной глупости заставило ее покраснеть от унижения. Она столько рассказала ему о Гарри, Волдеморте, Дамблдоре и волшебном мире…

— Но ты не ответила на мой вопрос.

Ледяной ветер касался ее обнаженных плеч. Он стоял перед ней, обманчиво теплый, обманчиво настоящий. Она ужасно боялась, что если он раскроет руки для объятия, она бросится к нему. И умрет, став добровольной жертвой ядовитой змеи.

— Тебе лучше уйти, Том, — попросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы должны здесь встретиться с Майклом, он скоро придет…

Его узкие плечи затряслись, так что можно было подумать, что дело в холоде, хотя на самом деле Том смеялся.

— Лгунья, — сказал он. — Думала, я поверю?

— Неважно. Здесь сегодня половина школы, кто-то обязательно появится.

— Ну и что? Ты правда думаешь, что я не способен направить твою руку с волшебной палочкой на любую помеху? Или даже заставить тебя… Джиневра, стой. Мы еще не закончили.

Она не посмела ослушаться. Какая-то ее часть еще хотела убежать, вернуться к грохоту голосов и дребезгу музыки. Не оставив за собой ничего, кроме ледяных слез и следов на снегу. Но часть была слишком слаба, чтобы заставить ее решиться. Внутри нее еще был страх, но он ее не трогал. Она почти оцепенела от холода.

В тихом голосе Тома слышалась едва уловимая жестокость.

— Ты так мило покраснела, Джиневра. Он считает, что ты так невинна… — мягкая улыбка сменилась жесткой. — Будет ли он так считать, когда захлебнется собственной кровью, а его глаза станут стеклянными и мертвыми? Потому что он осмелился считать своим то, что принадлежит мне.

— Звучит почти как ревность, — сказала она, потому что так скорее всего и было.

Темные глаза Тома, словно раны на бледном лице, впились в нее колким взглядом.

— Теперь ты это знаешь.

О, да, она знала. Он очень умело разрушил все ее иллюзии. Ослепительно белые звезды почти обжигали взгляд. Ничего не видя, она не пошевелилась, когда он подошел совсем близко, но внезапно оцепенение исчезло.

Снежный свет освещал их. Она была тонкой, как паутинка, и холодной, настолько, что даже Том по сравнению с ней казался более теплым. Но было ли хоть немного тепла в этой мраморной фигуре? Или что-то еще, что она внушила ему во сне? «Это все равно что целовать статую», — подумалось ей и она вздрогнула, потому что прошло слишком много времени (она тогда будто была другим человеком) с тех пор, как ей постоянно хотелось поцеловать его. Тома, который существовал только в ее голове.

— Посмотри на меня.

И она смотрела в его юное, надменное лицо, глаза с голубыми прожилками на веках (таких холодных). Бесчувственный, словно зимний лед. И все же она ощущала тепло, исходящее от его тела, прижавшегося к ней. Снег таял на ее волосах, стекая по ним, как прозрачные слезы.

— Однажды ты сказала, что я самый красивый парень, которого ты когда-либо встречала. — уголки его губ изогнулись в улыбке. — Это все еще так?

Джинни отвела взгляд.

— Буду считать это подтверждением.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее. Прохладные руки будто обожгли кожу. Это не было успокаивающее тепло, но лихорадочный жар, прожигающий ее насквозь подрагивающими изумрудными лучами нематериального огня. Она не отстранилась. Лучше сгореть, чем утонуть.

Джинни поняла, что никогда не целовала Майкла. То нежное, робкое прикосновение его губ к ее губам нельзя было считать поцелуем. Теперь она это понимала. Со всей ясностью, потому что Майкл никогда не прижимал ее к себе так жадно, никогда не поглощал и не разрушал настолько, что она почти забывала собственное имя. Для нее не оставалось ничего, кроме жестокой полноты его обладания ею.

С Томом было иначе.

Тепло, легко раскрывшее ее губы, таяло в горле. Жидкая отрава темными ручейками проникала в ее вены, без усилий подталкивая Джинни к Тому, заставляя упасть в эти до тошноты желанные объятия. «Вот что чувствовал Гарри, когда его укусил василиск», — смутно подумалось ей, будто тонущей в чем-то вязком. Этот поцелуй Тома означал смерть, но вместе с тем был и сладок. Смертоносное зелье, которое приготовила она для себя. Неторопливое, дурманящее, парализующее… Полусонное состояние, как при лунатизме. Хотя при лунатизме не бывает так больно...

Его руки запутались в ее волосах, которые огненными змеями струились в его длинных пальцах. Он потянул ее за локоны, и острая боль на мгновение прорезала сгущающуюся тьму. Его острые зубы впились в ее приоткрытые губы. Дернувшись в его объятиях, она услышала, как он тихо рассмеялся ей в губы.

Том почти оттолкнул ее. Джинни споткнулась, больно ударившись поясницей о перила. Она медленно выпрямилась. Это было все равно, что снова сделать вздох после того, как почти утонул...

Зимний воздух словно ножом резал легкие, когда она пыталась дышать, думать…

Она облизнула пересохшие губы и почувствовала вкус…

Крови? Смахнув снег с волос, Джинни нервно взглянула на Тома.

Его пронзительные глаза были полны тьмы и злобы. Лишенные человечности, они никогда не оставались пустыми. В их глубине она разглядела кое-что еще. Триумф.

Она пыталась отойти, но холодная рука снова скользнула по ее волосам, притянула ее обратно к нему. Если бы настолько ее личные границы нарушил любой мальчишка в Хогвартсе, ее вспыльчивый характер мгновенно проявился бы со всем жаром. Сейчас же Джинни пыталась собраться с силами, чтобы разозлиться, проклясть его, но поцелуй опустошил ее и больно ранил. Теперь будто какая-то темная часть ее души грустила, что все закончилось. Остались только пустота и бездна.

— Почему? — спросила она вместо этого.

Том задумчиво посмотрел на нее.

— Я просто хотел убедиться, что ты по-прежнему моя. И это так, Джиневра, — тихо произнес он. — Никогда не забывай об этом.

III

1995

Это случалось после того, как она засыпала.

Над ней склонялось его узкое лицо в обрамлении черных волос, темные глаза, в которых она видела и живые тени, и более темные. Легким плавным движением Том проводил пальцами по ее плечам, на мгновение задерживаясь, чтобы ощутить биение пульса на ее шее. Губами касался волос, разметавшихся по подушке. Его холодный лоб наклонялся, чтобы прижаться к ее лбу. («Ты думала, я когда-нибудь смогу… оставить тебя? Ту, кто знает меня лучше всех других?»)

Простыни были холодны, как вода (бурлящая) в темноте, окутавшая ее. Она подавила рыдание (или это был стон?) Но она никогда не сопротивлялась ему здесь, во снах. Бледные ладони скользили по ее узкой талии, поцелуи забирали слезы, обживавшие щеки. Она смотрела на него блестящими, влажными глазами, ресницы подрагивали от отвращения. Скованная вечным параличом, она будто тонула в воде, светящейся зеленым светом. Все осталось позади, кроме воспоминаний.

Иногда змеи обвивались вокруг ее ног. И она раздирала подушки в чертовы клочья. «Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу»... Том шикал на нее, проводил рукой по дрожащим плечам. Прижимался губами к ее губам.

И вот так она погружалась во тьму, в смерть.

(«Я — голос, который шепчет тебе во тьме, я — голод, который ты никогда не утолишь»)

Ночь за ночью она впитывала этот яд, чувствуя, как он разливается по венам. Она бы предпочла сны о крови и сломанных костях. По крайней мере, она могла бы сказать, что они ей не нравились.

Проснувшись, она угрюмо смотрелась в зеркала и позолоченные поверхности, с трудом узнавая себя. И все же как ни странно, она с каждым днем становилась все красивее. Она больше не было той милой девочкой с ямочками на щеках и легким румянцем — это осталось в прошлом. В ее нездорово красивом лице появилась жесткость, оно приковывало к себе внимание острыми подбородком и скулами, темными глазами, смотревшими с вызовом. Иногда она задавалась вопросом, как бы выглядела, если бы никогда не знала Тома.

Но она всегда его знала. По ее венам текла его черная кровь. Порезать их, и потекут чернила.

(«Я сделал тебя той, кто ты есть, Джиневра. Ты не знаешь себя без меня»)

Возможно, именно поэтому в часы бодрствования она так сильно старалась. Осознанно приняла решение оставить ту Джинни в прошлом. Слабого податливого ребенка, которым так легко управлять, которого так легко сломить. Краснеющую и неловкую девчонку, которая не способна даже на пару фраз в присутствии Гарри.

Она стала громкой. Смеялась и дразнилась, стала резкой и несносной. Рон был любимой ее мишенью, чувствительный, как она сама («когда-то, давным-давно») и не могла себе отказать в определенном едком удовольствии наблюдать, как алеют его уши от стыда за нее. Он не мог привыкнуть, что ей так легко давалась ранить других. С уходом Перси стало легче. Он был единственным, кто действительно присматривал за ней и кому, возможно, было не все равно. Что же — скатертью дорога. Если он так легко ушел из ее жизни, она обойдется без него. Он ей не нужен.

Иногда она вспоминала о том, что нужно быть милой. Заступалась за других, проклинала тех, кто задевал ее друзей. Хранила их секреты (в хранении секретов она была хороша). Ее страсть к квиддичу, о которой она позабыла лет с девяти или десяти, снова овладела ею. Когда она летала на метле, внутри вскипал адреналин и легко было забыть… о другом.

Это стало почти игрой. Она отрабатывала перед зеркалом повороты головы, при которых красиво развевались ее длинные рыжие волосы. Оттачивала и свой смех, в котором сочетались заразительное веселье и язвительная насмешка. Кажется, такой она больше нравилась близнецам. Она отвечала на вопросы учителей, не замечая восхищенных взглядов одноклассников. Люди стали ее замечать, одаривали вниманием. Парни, которые всего несколько месяцев назад и не знали о ней, теперь провожали ее взглядами и придумывали предлоги, чтобы подойти и поговорить с ней.

У нее это так хорошо получалось. Она их всех одурачила.

Где-то неподалеку смеялся Том.

(«Удивительно легко, не так ли?»)

— Заткнись, — громко сказала она пустой спальне. — Я никогда не хотела ничего такого.

(«Нет? Разве не этого ты всегда хотела?»)

— Я… мне хотелось лишь... — она замолчала, хотела, чтобы... («холод, туман и непроглядная тьма, возьми меня за руку и люби меня всегда») Нет, не этого же. Никогда ничего такого. Не с Томом.

Она ненавидела его до безумия. Недавние события только подпитывали ее ненависть. Орден Феникса собрался, и она услышала шепот и смутные намеки на то, что Волдеморт скрывается в тени. Тайны, исчезновения и секретные миссии. «Пророк» публиковал ложь о Гарри, от которой у нее закипала кровь. Министерство, возможно, намеренно закрывало глаза на возвращение Волдеморта, но...

(«Но тебя это не удивляет, Джиневра? Ты знала, что я никогда не смогу остаться в стороне».)

Путаница, извращенная дихотомия преследовали ее, не давали покоя. Где заканчивался Волдеморт и начинался Том? Создание дневника? Или еще раньше?

Однажды она снова обнаружила себя в том самом женском туалете и, держась за неглубокую раковину, завороженно разглядывала крошечную выгравированную змейку, блестящую серебром в неуловимом зеленом свете. Не здесь ли началась трансформация, когда староста стоял в комнате со светящейся водой и тихо произносил несколько слов на змеином языке?

«Я все еще не понимаю. Как ты можешь быть им?»

Джинни отбросила волосы с лица, прижала холодные ладони к щекам. В зеркале она увидела, что он стоит за ее спиной, слегка освещенный влажным светом, дрожащим в растекшейся по гладкому каменному полу воде. Ее пронзил страх. Как давно он за ней наблюдает?

Ее глаза сузились, когда она, осознав двусмысленность этого вопроса, вгляделась в изящные линии его угловатой фигуры. Ноги небрежно скрещены. В его стройном теле было нечто мальчишеское, ужасно похожее на Гарри. Но если Гарри буквально излучал хаотичную энергию и юношеский задор, то каждое движение Тома было плавным, грациозным, обдуманным.

Оттолкнувшись от стены, он неторопливо направился к ней, с легким интересом осматриваясь.

— Я удивлен, что ты сюда вернулась. Ты либо храбрее, либо глупее, чем я думал.

— Он вернулся, — ответила она, сразу перейдя к сути. — Ты, я имею в виду, который старше.

Том пожал плечами, видимо, безразличный к новостям.

— Неудивительно. Я принял меры, чтобы меня не убили. Очевидно, мой план сработал.

Эти меры сделали его отвратительным и изуродовали до неузнаваемости. Джинни обернулась и с любопытством взглянула на него.

— То есть таким ты и собирался стать?

Губы Тома скривились от отвращения, но через мгновение оно исчезло.

Она покачала головой, чувствуя, что ей дурно.

— Это ужасно. Зачем ты это с собой сделал? — отвращения в голосе ей скрыть не удалось.

Она тут же обнаружила себя прижатой спиной к раковине с выщербленными краями, его руки обхватили ее с двух сторон, когда он наклонился над ней и заговорил, тихо произнося каждое слово:

— Я и не ждал, что ты поймешь. Твой невежественный ум неспособен постичь моих целей. Если бы ты знала, чего я лишился на долгие годы, какую жизнь мне пришлось вытерпеть… — последнюю фразу он прошипел совсем едва слышно и замолк.

Это следовало понимать как предупреждение. Но она уже не боялась всего, как прежде.

— Если бы ты знал… тогда… то все равно?..

Он взглянул на нее сверху вниз с плохо скрываемым презрением.

— В тебе слишком много прямоты, Джиневра. Неужели это тебя саму никогда не утомляет?

«Нет, этим я отличаюсь от тебя», — подумала она. Вероятно, Том считал, что Гарри тоже слишком прям. А может, и нет. Но Гарри был героем, обладал и другими, более важными качествами — храбростью, верностью, любовью. Он был полон любви. Возможно, однажды (если ей очень повезет) часть этой любви распространится и на нее.

Том уставился на нее с мрачным выражением на своем резком, красивом лице. Ей стало интересно, что же творится в блестящем разуме этого опасного человека.

— Знаешь, я не думаю, что ты так уж сильно изменилась. Ты все еще цепляешься за то, что не существенно.

— Ты заблуждаешься, — усмехнулась она.

— Правда? — он взглянул на нее с чем-то близким к презрению. — Не думаю, что ты бы очутилась здесь, если бы усвоила урок.

Она вздернула подбородок.

— Дело в тебе. Ты продолжаешь преследовать меня.

— Даже теперь, Джиневра? — рассмеялся он. — Ты еще думаешь, что твое жалкое существование хоть немного для меня важно?

— Ты еще не убил меня, — она провоцировала его и понимала это.

Он задумчиво взглянул на нее, будто что-то раздумывая.

— Однажды ты умрешь, — сказал он наконец. — Я решил это, и умрешь от моей руки. Время и место будут моим выбором. Ты ведь знаешь это, не так ли?

Комок приторного воздуха проник в горло. «Дышать, дышать».

Она вздрогнула, когда он взял ее руку и запечатлел обжигающий поцелуй на ее холодной кисти. В темных глазах светилось легкое веселье.

— Ну а пока… приятных снов, любимая.

IV

1996

После Майкла она встречалась с Дином. Черноволосым и черноглазым, как и Майкл. И ему тоже кое-чего не хватало.

Но все же он был лучше Майкла. Майкл был рейвекловцем до мозга костей — тихим, серьезным и начитанным, но при этом таким милым. Дин же — шумный и напористый, ему нравился квиддич. И он нравился ей, чего было достаточно.

Конечно, достаточно не было.

Но она никогда не говорила ему о том, что с того года она боялась утонуть, или что от запаха чернил у нее сердце бьется чаще, а ее разум кое-кем отравлен.

Однако ей нравилось быть с Дином, потому что, находясь рядом с ним, она не забывала дышать. Хотя в это время ловила себя на мысли, что думает не о Дине…

Она нравилась Гарри.

Джинни поймала его взгляд, когда он думал, что она не смотрит. Эта смесь раздражения и нетипичной ревности появлялась на его лице всякий раз, когда он видел ее с Дином. Он тоже искал ее, задерживаясь после тренировок по квиддич, чтобы они вместе могли вернуться в гриффиндорскую башню. И она позволяла ему.

За год в нем что-то неуловимо изменилось, возможно, с тех пор, как погиб Сириус. Знакомое лицо стало бледнее и суровее, юношеские черты сделались более резкими и асимметричными. Таким он ей нравился. Ещё он вырос на несколько дюймов, и это тоже было весьма привлекательно. Зеленые глаза утратили часть наивной искренности, былую открытость, появилась загадочность, чего прежде не было. У нее имелись свои секреты, так что Джинни казалось справедливым, что и у Гарри они тоже были.

И все же это была еще одна мелкая деталь, которая делала его похожим на… Та необычная схожесть, от которой она вздрагивала, когда изредка удавалось увидеть его без очков. Бледное угловатое лицо, черные волосы, падающие на лоб под определенным углом. В глазах двоилось. Он тоже часто увлекался книгой по зельеварению, и это наполняло ее необъяснимым страхом. Возможно, потому, что она перестала доверять черноволосым парням и книгам.

Ни один из них не мог жить, пока жив другой, и иногда Джинни думала, что причина этого могла быть в ней. Оба сражались в ее душе за главенство. Но она пыталась оттолкнуть Тома, а Гарри была готова принять с раскрытыми объятиями.

В этом и была разница между ними. Она была влюблена в Гарри и ненавидела Тома. С этим внутренним конфликтом для Дина просто не оставалось места. Он не задел ее израненное сердце, в то время как Гарри и Том ранили его так глубоко, что она легко могла умереть от кровопотери. Меч с рубинами и клык василиска. Кровь, чернила и отрава.

И все же она радовалась каждому болезненному толчку в сердце, когда Гарри входил в комнату. Каждому его даже случайному прикосновению. Потому что это был Гарри, которого она любила и ради которого была готова на все.

Но в глубине души какая-то ее часть была возмущена. Потому что Гарри она была нужна только недоступная, недосягаемая.

(«Но мы ему покажем, не так ли, дорогая?»)

Она старалась не обращать внимания на этот голос. Она никогда бы не причинила Гарри боль, никогда…

(«Покажи ему то, чего он лишен, и когда он увидит, как тесно мы с тобой сплелись в вечных объятиях. Увидит, сколько удовольствия тебе доставляют мои прикосновения, когда мы с тобой вдвоем под покровом темноты»).

— Прекрати это!

(«Пока ты не перестанешь дышать и не сможешь думать ни о чем, кроме моего имени, слетающего с твоих окровавленных губ. Разве ты не хочешь увидеть, как он заплатит за это?»)

Этот голос всегда звучал в глубине ее сознания. Каждую ночь это жестокое обещание того, что ей достанется. Украшенные драгоценными камнями змеи крепко сжимали ее, удерживая в зеленой темнице (дворце). Трепещущие, сверкающие, смертоносные. Она беспокойно дергалась под одеялом, но знакомый липкий холод окутывал разум, увлекая все глубже, а змеи не позволяли пошевелиться. Возвращаясь в Тайную комнату, Джинни слышала, как вода капает на каменный пол. Холодный камень под ней («но не такой холодный, как его кожа»). Ничто уже никогда больше не будет теплым. Бледное лицо Тома в изумрудном тумане. Черные, словно чернила, глаза. Водоворот. Мерцающие искры, когда он наклоняет к ней голову.

(«Теперь ты попробовала, любимая. И эта горечь тебе по вкусу»).

Утопление, грезы, восхитительный танец смерти. Некоторые яды никогда не покидают тело. Раз или два она ловила себя на том, что даже ждет наступления сумерек, предвкушая эти сны с болезненным отчаянием. Темнота любила ее, и иногда она начинала задумываться, сможет ли она полюбить ее в ответ.

Эти ночные часы не проходили бесследно. Лицо заливалось краской. В глазах появлялся лихорадочный блеск, смех иногда был каким-то диким. Ей казалось, что она пылает, словно больной в горячке. На уроках и тренировках по квиддичу она смеялась громче, чем когда-либо, беззаботно болтала обо всем на свете. Дин с каждым днем раздражал ее все сильнее, его скучная болтовня и постоянные попытки помочь ей доводили Джинни едва ли не до крика.

— Выглядишь усталой, Джиневра, — как-то в разговоре заметил Том, когда она возвращалась с урока по Уходу за волшебными существами. Он шел рядом с ней, будто это было самым обычным делом. — Плохо спала?

(«Предполагалось, что ты будешь спать вечно»).

Она вздрогнула, но расправила плечи и пристально взглянула на него.

— Ненавижу тебя, — сказала она.

— Это так, да. — Он разглядывал ее лицо с бесстрастным любопытством. Спокойная уверенность змеи, готовой укусить. — Но думаю, ты нуждаешься во мне сильнее, чем в этой ненависти.

«Ты мне не нужен. Оставь меня одну».

Джинни отвела взгляд и продолжила свой путь. Послеполуденное солнце клонилось к закату, по траве стелилась ее длинная тень. Вдалеке Джинни увидела хижину Хагрида и поняла, почему Том решил прийти к ней именно сюда. Еще одно напоминание, воспоминание и не воспоминание. Он находится с ней, в то время как глубоко внутри, будучи пленницей в своем собственном теле, она пытается избавиться от него, пытается бороться с его властными голосом, с тихим, вкрадчивым приказом…

«Проследи, чтобы никто не видел, как ты покидаешь замок. Иди на петушиный голос и сворачивай шею каждой птице, которую увидишь. Если кто-то попытается тебя остановить, направь на него свою волшебную палочку».

Темная безоблачная ночь. Хруст костей. Теплая струйка крови, пропитавшая ее одежду. На следующее утро она убеждала себя, что кровь — это красная краска или чернила, но этот горький металлический запах невозможно было скрыть…

Ярость на мгновение ослепила ее, лишив дара речи.

— Я могла бы убить тебя, — наконец выдавила она со злобой.

Глаза Тома были холодными и темными.

— С тем же успехом ты могла бы попробовать убить свою собственную тень.

— Я найду способ. Не знаю, как, но однажды я это сделаю. И буду смеяться, когда у меня получится.

— Верю, ты настроена серьезно, — почему-то он выглядел довольным. — Ты не такая, как прежде.

— Я больше не ребенок, — ожесточенно воскликнула она. — Тебе ли не знать.

— Я не это имел ввиду.

В лучах кроваво-красного заходящего солнца он протянул свои тонкие бледные руки, которые убивали ее и будут убивать снова.

— Подумать только, — пробормотал он. — Я создал тебя этими рукам, по своему образу и подобию. Вижу себя в твоей ненависти.

Джинни ничего не ответила, замерев от ужаса.

— Ты так легко очаровываешь людей, — Том легонько коснулся ее волос. — Не задумывалась, откуда у тебя это? В одиннадцать лет таким талантом ты не обладала.

Его губы безжалостно коснулись ее губ, оставляя мимолетный привкус старой магии, чернил и яда.

— Думаю, такая ты мне по вкусу.

V

1997

Близился конец света, а ей не с кем даже поговорить. Не в Хогвартсе. Она, Луна и Невилл были сильными, на них все смотрели, как на пример. Она не осмелилась написать своим родителям, когда враги проверяли и читали их почту. Перси давно ушел («Мертв для меня теперь»), а Рон… Она не знала, где сейчас Рон.

Не было никого. Даже…

Том тоже затих. Настолько тихим он не был уже много месяцев, с тех пор как они с Гарри стали встречаться (и расстались). Когда Гарри был рядом, он подавлял Тома. Возможно, потому, что Гарри обладал собственной силой, и когда дело касалось владения ее сердцем и душой, к магии это не имело никакого отношения. Она любила его почти шесть лет и впервые была почти счастлива из-за этого. Когда Гарри был рядом, ей казалось, что она наконец-то освободилась от Тома.

Но потом Гарри ушел.

Гарри ушел, и тьма с отчаяньем проникли в ее душу, а он вернулся. Это не было удивительно. Тьма и отчаяние питали его, давали ему силу. Усилиливали действие его яда, которым он травил ее, используя правду для лжи так талантливо, что ее единственным выбором становилось поверить ему.

(«Они всегда бросают тебя, Джиневра. Никогда не задумывалась, почему?»)

— Гарри меня любит.

(«Это ничего не значит. Он все равно бросил тебя. Ради умной грязнокрвоки. Может, именно ее он все время и желал?»)

Прохладные губы касались ее лба.

(«Я — все, что у тебя осталось»).

Том был всем, что она видела, когда закрывала глаза. Все, чем она дышала. Этот спокойный, осуждающий голос шептал ей, чтобы она сдалась. Спрашивал, за что она борется и почему беспокоится. Он показал ей, что в темноте нет света, только более глубокие оттенки черного. И всегда — вода. Нечто тянуло ее, дергало за одежду, за волосы, пытаясь утянуть под воду («в холод и темноту, со мной навсегда, потому что это то, чего ты всегда хотела, не так ли?») Нельзя было отрицать, что в последние дни Джинни все чаще приходила к озеру и смотрела на рябь на его поверхности, напоминающую мазки акварели, нанесенные черной кистью. Был серый унылый декабрьский день. Она плотнее запахнула полы своей мантии, сгорбив свои маленькие плечи от пронизывающего холода.

«Ты здесь, Том?»

(«Я всегда здесь»).

«Я не могу так больше. Все полетело к чертям, скатилось в безумие, и мы проигрываем. Мы проигрываем». — Она никогда раньше не признавалась в этом, даже самой себе. Она пнула камешек, наблюдая, как он проскользнул по поверхности, прежде чем беззвучно исчезнуть. Вглядываясь в черные глубины, она задавалась вопросом, каково это — затеряться там. Когда маслянистая рябь смыкается у нее над головой, собирается вокруг нее, и она погружается в забытье, утопая все глубже и глубже…

Тишина звенела в ее ушах, застилала ей глаза. Ей показалось, что она падает вперед… Вздрогнув, она отшатнулась.

«Я тону. Помоги, Том, я тону».

Холодный ветер пошевелил покрытую инеем траву, и она инстинктивно обернулась.

Он спокойно наблюдал за ней. Его высокие плечи слегка изогнулись, когда он выпрямил спину, склонив голову набок.

— Мне было интересно, собираешься ли ты еще когда-нибудь искать встречи со мной, — сказал он. — Я решил, что в конце концов все же да, и оказался прав.

— Ты провокатор, — прорычала она, но с усталостью в голосе. Она поняла, что все это время неосознанно искала его.

Грациозно и легко он спустился по склону и остановился рядом с ней. Она взглянула в воду и увидела их отражения. Сливаются вместе. Неотделимы.

— Я жаждал твоей смерти, — задумчиво произнес он. — Мое сердце пело бы, пока я тебя убивал… Но мне кажется, что такой способ намного приятнее. Ты не согласна? Все что мне нужно — это в бездействии наблюдать, как твой мир рушится вместе со всем, что тебе дорого.

— Ну что же, тогда тебе это наверняка нравится, — процедила она сквозь стиснутые зубы.

— Смерть в Тайной комнате была единственным покоем, который ты когда-либо знала, — его отражение расплылось, улыбаясь. — Скажи мне, это того стоило? Цепляться за жизнь йвсе эти годы? Ты всего лишь оттягивала неизбежное.

Неизбежное. Она кричала, она боролась, она сопротивлялась. И все же она всегда возвращалась к нему.

— Я устала бороться, — глухо произнесла она. — Я просто хочу, чтобы это закончилось.

— Я мог бы сказать тебе это давным-давно.

— Если мое поражение предопределено, — сказала она. — Я бы предпочла разделить этот момент с тобой.

— Иного и не ждал, — он улыбнулся, и в его глазах промелькнуло прежнее высокомерие.

Он провел пальцем по ее щеке. Медленно. Сознательно. Лениво поигрывал локоном рыжих волос.

— Пойдем со мной, — прошептал он. — И я смогу это прекратить.

Он уже говорил ей это однажды. Когда от нее остались только кости и призраки старых слов, когда она была больше Томом, чем собой.

«Я могу остановить это, Джиневра. Ты ведь хочешь, чтобы это прекратилось, не так ли?»

«Да, Том».

«Просто закрой глаза, позволь своему телу расслабиться, пока не покажется, что ты паришь над всем этим… ты так устала… ты едва способна держать перо в руках… почувствуй, как оно выскальзывает из твоих пальцев… твои веки опускаются... да, вот так… расслабься… впусти меня…»

— Хорошо, Том, — сказала она.

Ей бы хотелось не видеть его лица, озаренного тем безумным счастьем, которого она не видела с тех пор, как он восстал из дневника. Это было одновременно прекрасно и ужасно. Мысль о том, что она будет смотреть на это вечно…

Бледная рука мягко коснулась ее плеча, и она застыла от удивления... но тогда зачем ему прибегать к силе, если она согласилась пойти добровольно?

— Мне страшно, — сказала она с дрогнувшей усмешкой. Слишком пронзительный и высокий голос, не похожий на ее собственный.

Кажется, его это не удивило.

— Страх тебе к лицу, Джиневра. Он делает тебя гораздо более... — он притянул ее к себе, и в этот раз она не сопротивлялась, — податливой.

Он быстро, обжигающе поцеловал ее в губы, и на мгновение Джинни показалось, что она уже утонула. В глазах у нее была тьма, и знакомая усыпляющая ожесточенность разлилась по жилам. Длинные руки обвились вокруг ее талии, прижимая к себе, и она почувствовала быстрое, лихорадочное биение его сердца рядом со своим. Если бы это был кто угодно, только не Том…

Он отстранился, и потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Она видела, что его бледные щеки необычайно сильно раскраснелись, а в темных глазах светилось странное возбуждение. Он с самого начала знал, что она подчинится. Его высокомерие, всегда это высокомерие, единственная слабость, которая в конечном итоге его погубила.…

— Дай мне свою палочку, — сказал он.

Джинни послушно протянула ее Тому. Его длинные пальцы потянулись вперед…

И в этот момент она нанесла удар.

— Petrificus Totalus!

Глаза Тома озарились ошеломленным удивлением, и он начал падать, все глубже и глубже погружаясь в воду. Ей пришлось приложить всю силу, чтобы помочь ему, ее руки дрожали от напряжения. И все же его вес вынудил ее опуститься на колени, нижний край мантии намок, когда она опускала его голову на поверхность воды, удерживая его. Длинные руки бешено дергались, несмотря на парализованное тело, конвульсивные движения почти увлекли ее за ним. Ее дыхание было тяжелым, прерывистым…

— Не дай мне уйти… не смотря ни на что, не дай…

Его тело дернулось, словно в смертельной судороге. Болезненный янтарный свет озарил темную воду, которая внезапно раскалилась добела, пузырилась под ее руками... «Беспалочковая магия... как возможно?» — но она стиснула зубы и, превозмогая боль, все же не отпускала его…

Она смеялась или плакала — от любви, безумия, страсти и ненависти. Ненависти, ненависти, ненависти... «Ты научил меня всему, что я знаю. Ты научил меня быть безжалостной...»

Движения затихли, стали вялыми…

Затем его не стало.

Ее руки не сжимали ничего, кроме воды. Она взглянула вниз, но там не было ничего, кроме темных волн, мягко набегающих на замерзший берег (как чернила). В застывшем воздухе чувствовалось слабое дуновение магии.

Джинни стояла неподвижно, тяжело дыша.

«Неужели все оказалось так легко?»

Никакого нашептывания, осуждения.

Впервые за пять с лишним лет воцарилась тишина. Появилась уверенность. Она победила Тома. И теперь могла победить кого угодно.

Поверхность озера мерцала, как будто обладая каким-то тайным знанием.

Она опустилась на колени, чтобы поднять свою волшебную палочку…

И ощутила, как по ее венам побежала сила, ослепительная и смертоносная, опьяняющая трепещущая, заставившая воспарить ее дух, сделавшая ее легкой, словно воздух, сияющей. Она больше не тонула в приторном тумане, все вокруг стало четким и возвышенным. Ясность. Джинни познала силу, голод, безграничные амбиции. Они смешивались, проникая сквозь ее кожу, и она светилась, становясь полупрозрачной. Каждый вздох обжигал ее грудь, но в этой боли чувствовалось странное возбуждение. Связанность. Пылание. И она была бессмертна. Она протянула свои бледные руки — «создана по моему образу и подобию» — на мгновение, казалось, она могла бы изменить мир так, как ей хотелось…

Мгновение прошло.

Быстро, словно облако, закрывшее солнце, она снова стала шестнадцатилетней девушкой, невысокой для своего возраста, с мокрой одеждой, прилипшей к ногам, пока она карабкалась по скользкому берегу. Земля была влажной, превратилась в предательский черный лед. Она дрожала от холода.

Джинни отвернулась от озера, ее рыжие волосы взметнулись, она взглянула на темную гладь и медленно направилась обратно к замку.

Но осталось воспоминание об этом тайном могуществе глубоко внутри, о том мгновении бессмертия. Она не забыла.