Гарри Поттер: Тени предков (джен)

(1 ноября 1981 года, поздний вечер)

Туманный ноябрьский вечер окутал Тисовую улицу. Фонари пробивались сквозь пелену, отбрасывая дрожащие блики на мокрые тротуары. В доме № 4 все окна были тёмными — Дурсли давно легли спать. Петуния проснулась от странного звука — негромкого, но настойчивого стука в стекло. Она села в постели, прислушиваясь. Сердце билось чаще обычного.

— Вернон? — тихо позвала она, но муж спал крепко.

Она встала, накинула халат и подошла к окну. Прижалась лбом к прохладному стеклу, всматриваясь в сумрак. Сначала она ничего не разглядела — только размытые очертания чего‑то на крыльце. Туман сгущался, превращая предметы в призрачные силуэты. Но потом она заметила: у самой двери что‑то стояло. Что‑то… не вписывающееся в привычный порядок.

— Вернон! — голос дрожал. — Там… там что‑то есть!

Вернон, ворча, поднялся. В халате, накинутом наспех, подошёл к окну.

— Что «что‑то»? — пробурчал он, протирая глаза.

— Посмотри! — она указала на крыльцо. — У двери.

Он прищурился, вглядываясь. Взгляд метнулся к соседским окнам — не подглядывают ли? Затем остановился на неясном силуэте у порога.

— Что ещё за… — начал он, но замолчал, пытаясь осмыслить увиденное.

Петуния бросилась к входной двери, распахнула её — и замерла на пороге. На ступеньках стояла корзина. Потрёпанная, с облезлыми резными узорами. Внутри, на скомканном одеяльце, лежал ребёнок. Его чёрные волосы прилипли ко лбу, а чуть выше переносицы темнел шрам, напоминавший молнию.

Ребёнок приоткрыл глаза — ярко‑зелёные, как у…

— Лили… — прошептала Петуния.

Колени подкосились. Она едва не упала, но Вернон уже был рядом. Он подхватил её, прижал к себе, закрывая от вида корзины. Второй рукой мягко прикрыл ей глаза.

— Не смотри, — прошептал он. — Давай сначала поймём, что это.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Его тепло и тяжесть рук на мгновение вернули ощущение безопасности.

— Там… ребёнок, — прошептала она, всё ещё пытаясь разглядеть сквозь его ладонь. — В корзине. И… что‑то ещё.

Вернон медленно опустил руку, но не отпустил жену. Вместе они снова посмотрели на корзину. Теперь, при более внимательном взгляде, они разглядели: рядом с ребёнком лежал конверт — плотный, с едва заметными тиснёными знаками, которые при внимательном взгляде словно перетекали, меняя очертания. Поверх конверта — бледно‑белая вырезка из газеты. Края её были неровными, будто её торопливо вырвали из листа. На бумаге проступали тусклые буквы, но в тусклом свете фонаря они не могли разобрать, что именно там написано. Петуния, всё ещё прижатая к груди Вернона, медленно высвободилась. Наклонилась, дрожащими пальцами подняла газетную вырезку. Бумага была неровно оторвана, края замяты, будто кто‑то торопливо вырвал её из газеты. Она поднесла вырезку ближе к тусклому свету фонаря. Буквы поначалу расплывались перед глазами, но постепенно сложились в чёткие строки:

"ТРАГЕДИЯ В ГОДРИКОВОЙ ВПАДИНЕ

31 октября — 1 ноября 1981 года

В ночь с 31 октября на 1 ноября мир потрясла страшная весть: погибли Джеймс и Лили Поттер — выдающиеся маги, члены Ордена Феникса.

По данным Министерства магии, нападение произошло в их доме в Годриковой впадине. Величайший тёмный маг столетия, известный как Лорд Волан‑де‑Морт, проник в жилище Поттеров, намереваясь уничтожить их сына — годовалого Гарри Поттера.

Однако случилось нечто невероятное: смертельное заклятие, направленное на ребёнка, отразилось и уничтожило самого мага. Гарри Поттер остался жив — единственный в истории случай, когда человек выдержал прямое попадание заклятия «Авада Кедавра».

Сейчас местонахождение мальчика неизвестно. Министерство магии и Орден Феникса ведут поиски, но пока безрезультатно.

Друзья и соратники Поттеров выражают глубочайшие соболезнования и надеются, что Гарри будет найден в безопасности".

Петуния замерла. Буквы расплывались перед глазами, но смысл уже вонзился в сознание, как острый осколок стекла. Лили… Джеймс… погибли. А Гарри… их сын… он здесь. На её пороге. Она медленно опустила вырезку, словно та обжигала пальцы. Взгляд упал на конверт — плотный, с едва заметными тиснёными знаками. На лицевой стороне чётким, изящным почерком было выведено:

«Миссис Петунии Дурсль,

дом № 4, Тисовая улица»

Дрожащими руками она взяла конверт. Бумага оказалась тёплой на ощупь, почти живой. Она осторожно разорвала край, достала сложенный вчетверо лист пергамента. Развернула. Почерк был тот же — аккуратный, уверенный, но в нём чувствовалась какая‑то особая мягкость, будто автор старался говорить не только словами, но и интонацией.

"Дорогая Петуния,

Я пишу вам в час, когда мир переживает великую утрату. Джеймс и Лили Поттер пали, но их сын выжил — чудом, которое мы пока не можем объяснить. Гарри сейчас лежит на вашем пороге. Я знаю, что это может показаться вам невероятным, пугающим, возможно, даже несправедливым. Но я прошу вас — примите его. Он ваш родственник. Ваш племянник. Кровь Лили течёт в его жилах, и это значит, что часть её живёт в нём.

Я понимаю, что между вами и Лили были разногласия. Я знаю, что вы не всегда понимали её мир, её выбор. Но сейчас не время для обид. Сейчас время для милосердия.

Гарри нуждается в доме. В семье. В любви. Вы — его единственная надежда на нормальную жизнь. Если вы откажетесь, его ждёт неизвестность: приюты, опека Министерства, бесконечные вопросы и любопытство со стороны тех, кто не поймёт, что он всего лишь ребёнок.

Позвольте ему расти в тепле, в безопасности, вдали от той славы и страха, которые неизбежно последуют, если мир узнает, где он находится. Я не прошу вас любить его как волшебника. Я прошу вас любить его как мальчика, которому нужна семья. Верю, что в вашем сердце найдётся место для него.

С уважением,

Альбус Дамблдор"

Петуния дочитала письмо и медленно опустила пергамент. Руки дрожали так сильно, что бумага чуть не выпала.

— Что там? — тихо спросил Вернон, глядя на её лицо.

Она не ответила сразу. Взгляд снова упал на корзину, на спящего ребёнка. Его чёрные волосы, его шрам, его ярко‑зелёные глаза… глаза Лили.

— Это… Лили, — наконец прошептала она. — Это её сын. И она… её больше нет.

Вернон молча сжал её плечо. Он не знал, что сказать. Всё, что происходило, выходило за рамки его понимания.

— Он просит нас… взять его, — продолжила Петуния, снова глядя на письмо. — Говорит, что он наш родственник. Что ему нужен дом.

— Дом? — Вернон нахмурился. — Но мы… мы не можем просто взять и…

— Можем, — перебила она. Голос звучал твёрже, чем она ожидала. — Потому что если не мы, то кто?

Она снова посмотрела на Гарри. На этот раз не как на непонятное явление, не как на угрозу — а как на ребёнка. Мальчика, который потерял всё.

— Мы не обязаны любить его мир, — тихо сказала она, словно убеждая саму себя. — Но мы можем дать ему крышу над головой.

Вернон молчал. Он смотрел на корзину, на письмо, на жену. В его глазах читалась борьба: страх перед неизвестным, сомнение, но и что‑то ещё — слабая искра сострадания.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Но если он начнёт… ну, ты понимаешь… делать странные вещи…

— Тогда мы будем решать, — оборвала его Петуния. — Но не сегодня. Сегодня он просто ребёнок. И он останется с нами.

Туман снова сгущался, но теперь они знали: там, на пороге, — не шутка, не случайность. Это было начало чего‑то, чему они пока не находили названия.

* * *

(Десять лет назад)

Комната Лили в родительском доме была маленькой, но наполненной светом. Солнечные лучи пробивались сквозь лёгкие занавески, рассыпаясь по стенам, украшенным рисунками полевых цветов. На столе — стопка книг по ботанике и естествознанию, рядом — горшок с растением, чьи лепестки чуть подрагивали, будто в такт невидимой мелодии. Лили сидела у зеркала, расчёсывая длинные рыжие волосы, и смеялась:

— Петуния, ты просто не понимаешь! Это не «странности», это… настоящее!

Петуния, стоя в дверях, скрестила руки. В её позе читалась непримиримость, а в глазах — тревога.

— Настоящее — это порядок. Работа. Семья. А не… это.

Она кивнула на цветок, чьи листья вновь шевельнулись, словно отвечая на безмолвный зов. Лили вздохнула, отложила гребень:

— Ты снова за своё.

— Я забочусь о тебе! — голос Петунии дрогнул. — Если ты уйдёшь туда… ты потеряешь всё.

— Всё — это что? — Лили встала, глаза её вспыхнули. — Дом, где мне нельзя задавать вопросы? Где любое моё любопытство называют «чудачеством»?

— Ты можешь стать учительницей! — воскликнула Петуния. — Или библиотекарем. Нормальной, уважаемой профессией!

— А если я хочу знать, почему цветок двигается? Почему вода иногда поднимается по стеблю быстрее? Почему…

— Потому что так устроен мир! — перебила Петуния. — Не надо искать в нём магию!

Молчание. Воздух между сёстрами сгустился, как перед грозой.

Потом Лили подошла к сестре, взяла её за руки:

— Я не хочу терять тебя, Петуния. Но я не могу жить, притворяясь, что не вижу того, что вижу.

Петуния отдёрнула руки:

— Тогда уходи!

Дверь за Лили с силой захлопнулась.

Через несколько месяцев, когда Лили исполнилось одиннадцать, в дом пришла женщина. Высокая, в длинной изумрудной мантии, с собранными в строгий пучок тёмными волосами и в квадратных очках. Она постучала в дверь ровно три раза. Петуния, открывшая дверь, вздрогнула:

— Вы кто?

— Профессор Минерва Макгонагалл, — женщина слегка склонила голову. — Я пришла поговорить о вашей сестре Лили.

В гостиной, под настороженным взглядом родителей, профессор объяснила:

— У Лили есть дар. Она волшебница. В одиннадцать лет дети с такими способностями поступают в школу Хогвартс. Мы обучаем их управлять магией, понимать её законы.

Отец нахмурился:

— Это… серьёзно?

— Более чем, — профессор достала из внутреннего кармана письмо. — Вот официальное приглашение. Если вы согласны, Лили начнёт обучение через месяц. Я также готова ответить на любые ваши вопросы и разъяснить особенности магического мира.

Петуния молчала. Она смотрела на сестру — ту самую Лили, которая часами возилась с растениями, шептала что‑то цветам, улыбалась, когда листья шевелились в ответ.

— Мы… подумаем, — сказала мать.

Профессор кивнула:

— Понимаю. Но прошу вас: не затягивайте с решением. Магия не ждёт. И чем раньше Лили окажется в среде, где её способности примут, тем легче ей будет адаптироваться.

Когда она ушла, в доме воцарилась тишина.

— Это безумие, — прошептала Петуния.

Лили повернулась к ней:

— Это правда. И я пойду.

— Ты не можешь! — голос старшей сестры дрогнул. — Ты оставишь нас!

— Я останусь собой, — ответила Лили. — Разве это не важнее?

Спустя неделю Лили стояла на пороге дома с чемоданом. На ней была новая мантия, а в руках — письмо из Хогвартса.

— Я буду писать, — сказала она. — И вернусь на каникулы.

— Не возвращайся, — прошептала Петуния.

Но Лили улыбнулась:

— Ты моя сестра. Я всегда буду возвращаться.

(Настоящее время. 1 ноября 1981 года)

Теперь, глядя на корзину у порога, Петуния чувствовала, как прошлое возвращается — холодное, неумолимое. Она вспомнила тот день, когда Лили уезжала: ветер трепал её рыжие волосы, а глаза сияли от предвкушения. «Гарри Поттер». Имя эхом отдавалось в голове Петунии. Лили. Джеймс. Их сын. Она посмотрела на Вернона, который всё ещё стоял у окна, сжимая кулаки.

— Мы не можем… — начала она.

— Можем, — отрезал он. — Это не наш ребёнок.

— Но… — Петуния запнулась, мысли метались.

Что скажут соседи? Она представила, как миссис Фигг из дома напротив увидит корзину с младенцем под дождём. Как пойдут слухи: «Петуния Дурсль бросила ребёнка на крыльце!» Репутация, которую она выстраивала годами, рассыплется в один день. А если он заболеет? Ребёнок всхлипнул, и что‑то дрогнуло внутри. Он был крошечным, беспомощным — и он был сыном Лили. Её сестры. Той самой Лили, с которой они делили комнату, секреты, мечты…

— Он ребёнок, Вернон, — голос Петунии звучал тише, но твёрже. — И он родственник.

— Родственник? — Вернон фыркнул. — Этот… этот сын фокусника?

— Он младенец, — повторила Петуния. — Ему нужна крыша над головой. Еда. Тепло.

Вернон шагнул к двери, будто собираясь вышвырнуть корзину на улицу. Но Петуния встала на пути:

— Нет.

Её решение родилось не из любви к магии и не из ностальгии по сестре. Оно родилось из смеси страха, долга и упрямой уверенности в том, что нельзя оставить ребёнка умирать под дождём.

— Мы возьмём его, — сказала она. — Но всё будет по‑моему. Никаких послаблений. Никаких… чудачеств.

Вернон посмотрел на неё, хотел возразить, но увидел в её глазах ту же непреклонность, с которой она отстаивала каждый элемент их «нормальной» жизни. За окном шёл дождь, размывая очертания сада. В корзине тихо всхлипнул ребёнок. Петуния медленно подошла к двери. Прикоснулась к ручке. «Лили. Я не обещаю любить его как сына. Но я не дам ему погибнуть. Этого ты хотела?»

Дождь стучал по стёклам, размывая очертания мира за окном. Петуния всё ещё стояла у двери, рука на холодной металлической ручке. В корзине тихо поскуливал ребёнок — едва слышный звук, будто шёпот ветра. Вернон тяжело опустился на стул рядом, сжал его край так, что побелели пальцы.

— Ты всерьёз? — его голос звучал глухо. — Взять его? После всего?

Петуния не ответила сразу. Она смотрела на корзину, на край одеяльца, на крохотную ручку, высунувшуюся наружу. Лили бы так не оставила. Лили бы боролась.

— Мы не можем просто… выбросить его, — наконец произнесла она. — Он не вещь. Он ребёнок.

— Он сын этих… — Вернон запнулся, подбирая слово, — этих чудаков. Ты что, забыла, как твоя сестра разорвала семью? Как она выбрала их вместо нас?

Молчание. Только дождь, только стук капель по подоконнику.

— Она выбрала свой путь, — тихо сказала Петуния. — И мы выбрали свой.

— А если он начнёт… это? — Вернон кивнул на корзину. — Если он будет как они?

— Тогда мы поможем ему вернуться к норме, — сказала Петуния спокойно. — Для его же блага. Мы не дадим ему заблудиться в этих… фантазиях.

Она наконец отпустила ручку двери и повернулась к мужу. В её глазах не было ни страха, ни сомнения — только холодная решимость.

— Это не просьба, Вернон. Это решение.

Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Он знал этот взгляд. Так Петуния смотрела, когда настаивала на строгом распорядке дня, когда запрещала Дадли смотреть «неподобающие» передачи, когда убирала со стола любую вещь, казавшуюся ей «не такой». Это был взгляд женщины, которая не отступит.

— Где он будет жить? — спросил Вернон, сдаваясь.

— В чулане, — ответила Петуния. — Там есть место. Там тихо. Там его не будет видно. Там он не сможет… нарушить порядок.

Она не сказала «не сможет колдовать» — слова казались слишком громкими, слишком реальными. Но оба понимали: речь именно об этом. О том, чтобы удержать магию за порогом.

— А если он начнёт задавать вопросы? — Вернон посмотрел на корзину. — О родителях. О том, кто он.

— Тогда мы скажем то, что нужно, — голос Петунии стал ровным, лишённым эмоций. — Что его родители были… непутёвыми людьми. Пьянствовали, не заботились о нём. А потом — авария. Они погибли. Он выжил чудом, вот и шрам на лбу.

Она коснулась пальцами своего лба, словно примеряя этот шрам на себя.

— Это будет проще всего объяснить, — добавила она. — Никаких загадок. Никаких «особенностей». Просто печальная история, каких много.

— Ладно, — резко бросил Вернон. — Так и скажем. Чем меньше он будет вспоминать о них, тем лучше.

Он резко встал, шагнул к корзине и посмотрел на ребёнка с откровенной неприязнью.

— И чтобы никаких «маменьких сынков», — продолжил он. — Пусть сразу поймёт: здесь ему не курорт. Будет делать, что велено. Есть, что дадут. Молчать, когда скажут.

— Вернон… — начала Петуния.

— Я серьёзно! — он хлопнул ладонью по стене рядом с дверью. — Мы не для того строили нормальную жизнь, чтобы теперь терпеть у себя под боком… этого.

Петуния промолчала. Она знала: спорить бесполезно. Вернон уже принял решение — не по милосердию, не по долгу, а по принципу. Гарри Поттер должен быть невидим и послушен.

— Он будет есть на кухне, — продолжила она, возвращаясь к инструкциям. — Спать в чулане. Играть… где‑нибудь вне дома. И ни слова о том мире. Если он начнёт вести себя необычно, мы сразу примем меры. Здесь есть правила, и их нужно соблюдать.

— Примем меры, — повторил Вернон с холодной уверенностью. — Сразу и жёстко. Никаких поблажек. Никаких слёз. Если он думает, что тут ему будут сюсюкать, как волшебному принцу, то очень ошибается.

В корзине снова раздался тихий звук — не плач, не крик, а что‑то среднее между вздохом и всхлипом. Будто ребёнок уже понимал: его имя, его прошлое, его суть — всё это больше не имеет значения. Петуния сделала шаг назад, потом ещё один. Она не взяла корзину в руки — не сейчас. Сначала нужно было подготовить дом. Подготовить правила.

— Завтра я куплю ему одежду, — сказала она. — Обычную. И кроватку. И…

Её голос дрогнул. Она не сказала «и любовь». Потому что это было бы ложью. Но она сказала то, что могла:

— Он не будет голодать. Он не будет брошен. Этого достаточно.

За окном шёл дождь, размывая границы между прошлым и будущим. Где‑то там, в темноте, оставались Лили, Джеймс, Хогвартс — весь мир, который теперь не имел значения. Потому что здесь, в доме № 4 по Тисовой улице, начиналось нечто новое. Что‑то, что не было ни волшебством, ни обыденностью. Что‑то, что было только их выбором.