Гарри Наследник Крови (гет)

### **Глава 1: Мальчик в шкафу и письмо, которого не ждали**

Шум дождя по жестяной крыше был самой постоянной вещью в жизни Гарри Поттера. Стук капель по металлу, глухие удары по асфальту двора, монотонное журчание в водосточной трубе — этот звук означал дом. Вернее, то, что ему полагалось считать домом: узкую каморку под лестницей в доме номер четыре по Тисовой улице.

Гарри лежал на жестком матрасе, укрытый старым, пропахшим нафталином одеялом, и смотрел в потолок, утыканный ржавыми гвоздями, торчавшими из пола гостиной. Ему исполнилось одиннадцать. Никто, кроме него самого, об этом не вспомнил. Даже тётка Петунья, обычно столь щепетильная в вопросах порядка и приличий, ограничилась сегодня утром сухим: «Не болтайся под ногами, мальчик. Дамси собирается на день рождения к мальчику Пирсу, и нам нужно его как следует подготовить».

Подготовить. Как будто Дадли, его двоюродный брат, был не розовощёким поросёнком в мешковатых спортивных штанах, а космическим кораблём, требующим предстартовой проверки. Гарри усмехнулся про себя. У него была богатая внутренняя жизнь, полная таких тихих, язвительных комментариев, которые он никогда не произносил вслух. Говорить вслух здесь было небезопасно. Лучше наблюдать, делать выводы и хранить их при себе.

Он перевернулся на бок, и его взгляд упал на маленькую полку, прибитую к стене. Там лежали его сокровища: сломанная ручка, которую он тайком починил, используя клей и обрезок проволоки; несколько гладких камешков, подобранных в школьном дворе; и потрёпанный учебник по естествознанию, выброшенный кем-то из старших классов. Гарри любил этот учебник. Он любил логику в нём, чёткие схемы, объясняющие, почему листья зелёные, а вода мокрая. Здесь, в этом мире, всё имело причину и следствие. Всё можно было понять, если как следует разобраться.

Его собственный мир причин и следствий был куда проще: он был обузой. Причина: его родители, «эти безответственные алкоголики», как их называла тётя Петунья, погибли в автокатастрофе. Следствие: он, Гарри, должен быть безмерно благодарен семье Дурслей за то, что они его приютили, и стараться быть как можно меньше заметным. Он и старался. Он был мастером быть незаметным.

Внезапно ритм дождя изменился. К шуму капель добавилось что-то другое — лёгкое, настойчивое постукивание. *Тук-тук. Тук-тук.* Гарри нахмурился. Звук шёл не сверху, а со стороны маленького, забранного решёткой окошка, выходившего прямо под крыльцо. Он приподнялся на локте.

За мутным стеклом, по которому струились потоки воды, мелькнуло что-то коричневое. Что-то живое. *Тук-тук-тук.*

Сердце Гарри забилось чуть чаще — не от страха, а от острого любопытства. Он бесшумно сполз с кровати, подкрался к окну и, затаив дыхание, приподнял его на пару дюймов. В щель тут же ворвалась струя холодного влажного воздуха и влетела… сова.

Гарри отшатнулся, споткнулся о ящик с игрушками Дадли и сел на пол, не отрывая широко раскрытых глаз от птицы. Большая, красивая коричневая сова с огромными жёлтыми глазами невозмутимо устроилась на его столе, отряхивая крылья от капель. В её клюве был конверт из плотного, желтоватого пергамента.

Сова посмотрела на него, как будто ожидая чего-то.

Гарри медленно поднялся с пола. Его ум, уже привыкший искать логику даже в самых странных вещах, лихорадочно работал. *Дикая сова. В пригороде Литтл Уингинга. С письмом. На меня.*

Он осторожно протянул руку. Сова наклонила голову и выпустила конверт ему в ладонь. Бумага была необычайно приятной на ощупь, чуть шершавой, живой. На конверте, зелёными чернилами, был выведен изящным, старомодным почерком адрес:

*Мистеру Г. Поттеру*

*Каморка под лестницей*

*Тисовая улица, дом 4*

*Литтл Уингинг*

*Суррей*

Гарри замер. Он перечитал строчки ещё раз. Поттер. Это была его фамилия. Той, что он почти никогда не слышал от Дурслей. И… «каморка под лестницей». Как отправитель мог это знать?

Он перевернул конверт. На обратной стороне была большая печать из тёмно-красного воска. На ней был изображён герб: щит, а на нём… олень? Лев? Гарри не мог разобрать. Вокруг щита была лента с девизом, написанным на незнакомом языке.

Сердце колотилось уже не на шутку. Он сломал печать.

Внутри лежал лист того же пергамента. Чернила были теми же зелёными, почерк — таким же изящным.

*Школа Чародейства и Волшебства «Хогвартс»*

*Директор: Альбус Дамблдор*

*(Кавалер Ордена Мерлина первой степени, Верховный чародей Визенгамота, и прочая, и прочая)*

*Уважаемый мистер Поттер,*

*Имеем честь сообщить Вам, что Вы зачислены в Школу Чародейства и Волшебства «Хогвартс».*

*Занятия начинаются первого сентября.*

*Просим Вас подтвердить своё согласие не позднее 31 июля.*

*К письму прилагается список необходимых книг и снаряжения.*

*Искренне Ваша,*

*Минерва Макгонагалл,*

*заместитель директора*

Гарри опустил руку с письмом. Он сел на кровать, не чувствуя её жёсткости. В голове стоял гул. Чародейство? Волшебство? Хогвартс?

Это была шутка. Должна была быть шутка. Но… сова. Настоящая, живая сова, которая сейчас чистила перья на его столе, как ни в чём не бывало. И пергамент. И печать. Слишком… настоящее.

Он машинально развернул второй лист. «Первокурсникам понадобится: 1. Три простых рабочих одеяния (чёрных)… 2. Одна простая остроконечная шляпа (чёрная) для дневного ношения… 3. Одна пара защитных перчаток (драконья кожа или аналогичная)… 4. Один зимний плащ (чёрный, серебряные застёжки)…»

Драконья кожа. Волшебные палочки. Котлы. Зелья.

Мир, который до этого момента умещался в стенах каморки, дворе школы и язвительных мыслях, вдруг треснул по всем швам. И в трещине забрезжил совершенно иной, невероятный свет.

Он просидел так, наверное, с полчаса, пока сова, наконец, не издала нетерпеливый щелкающий звук и не протянула к нему лапку. На ней была привязана маленькая трубочка для ответа. Гарри очнулся. Шутка или нет, он должен был ответить. Да. Он тысячу раз да.

Он нашёл обломок карандаша и на обороте списка снаряжения, в самом низу, вывел: *«Согласен. Г. Поттер.»* Аккуратно сложил письмо, сунул в трубочку и привязал к лапке совы. Та ткнулась клювом в его палец — не больно, а как будто в знак одобрения — и, распахнув крылья, выпорхнула в приоткрытое окно, растворившись в серой пелене дождя.

Гарри закрыл окно. В каморке снова стало тихо, но тишина эта была теперь иной. Она была заряжена ожиданием. Он снова взял в руки письмо, перечитал его, водил пальцами по печати. *Школа Чародейства и Волшебства.*

И тут до него дошла вторая часть адреса. «Наследнику Дома Поттер».

Наследник. Дом.

Он не просто Гарри. Он — наследник.

Дверь в каморку с треском распахнулась.

— Мальчик! — пронзительно крикнула тётя Петунья. — Что это за шум? И… что это у тебя? — Её острый взгляд упал на пергамент в его руках.

Гарри инстинктивно прижал письмо к груди. «Хранить при себе. Не говорить. Наблюдать». Его внутренний алгоритм безопасности сработал мгновенно.

— Ничего, тётя Петунья, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… старая бумажка.

— Выбрасывай мусор, а не таскай его сюда! — фыркнула она. — И марш на кухню, чистить картошку! Дадли вернётся с праздника голодным!

— Сейчас, тётя, — кивнул Гарри.

Он дождался, когда её шаги стихли на лестнице, и быстрым, ловким движением спрятал письмо и список под матрас, в самое дальнее, тёмное углубление пружин. Там же, где он хранил те несколько монет, что иногда находил на улице, и свою самую ценную находку — маленький, изящный медный компас с треснутым стеклом, стрелка которого всегда, неизменно, указывала на северо-запад.

Затем он вышел в коридор, приняв привычное выражение покорной незаметности. Но внутри, за этим фасадом, бушевал ураган. В его голове уже строились планы, роились вопросы. *Наследник. Дом. Драконья кожа. Зелья.*

Картошку он чистил механически, пальцы двигались сами собой, отточенные годами практики. Мысли же были далеко. Он думал о том, как выглядит дракон. О том, что такое волшебная палочка. О том, что значит «Дом Поттер». И о том, куда указывала стрелка его медного компаса — туда, где, возможно, и находились ответы.

А на улице, за окном, дождь уже почти стих, и сквозь разорванные облака пробился первый луч солнца, упав золотой заплатой на мокрый асфальт. Для всего мира это был обычный летний день. Для Гарри Поттера он стал днём, когда перевернулась первая страница его настоящей жизни.

### **Глава 2: Двери в иной мир**

На следующий день Гарри проснулся с одним чётким ощущением: вчерашнее письмо было не сном. Его первым движением было засунуть руку под матрас. Шершавая бумага встретила его пальцы, и что-то твёрдое, маленькое — медный компас. Он вытащил и то, и другое. Письмо, уже замусоленное вчерашними прикосновениями, он спрятал за пазуху. Компас положил в карман потрёпанных джинсов. Его стрелка, как всегда, упрямо показывала на северо-запад.

Весь день он провёл в состоянии напряжённой внутренней сосредоточенности. Он мыл полы, слушая, как Вернон Дурсль на всю гостиную вещает о важности «нормальности» и о том, как он не потерпит «никаких странностей под своей крышей». Гарри кивал в нужных местах, мысленно перебирая строки из списка снаряжения. «Один волшебный котёл (оловянный, стандартный размер 2)». Как выглядит стандартный размер для волшебного котла?

После обеда, когда Дурсли устроились перед телевизором, Гарри украдкой выскользнул в сад, якобы выносить мусор. Он прислонился к кирпичной стене гаража, на которую никогда не падало солнце, и снова достал письмо. Теперь он мог рассмотреть его детали. Герб на печати: на щите действительно был олень, гордо стоящий на задних лапах. Вокруг — какие-то символы, похожие на руны. Девиз: «**Fide et Arte**». Латынь? «Верой и искусством»? Или «Верностью и мастерством»? Он не знал, но фраза отозвалась в нём смутным одобрением.

«Наследнику Дома Поттер».

Он повторил это про себя. Звучало… весомо. Как ключ от запертой двери. Но где эта дверь?

Его мысли прервал грохот мотоцикла. Нет, это был не мотоцикл. Это был грохот, словно кто-то сбросил на асфальт целый склад металлолома. Гарри вздрогнул и сунул письмо обратно. Из-за угла улицы, раскачиваясь на ходу и с громким треском цепляя колёсами бордюр, выехал… человек. Огромный, бородатый, закутанный в пальто, слишком большое даже для его гигантских размеров. Он вёл мотоцикл, который выглядел так, будто его собрали из обломков дирижабля и парового котла. Мотоцикл заглох прямо напротив дома номер четыре.

Незнакомец грузно спешился, поправил на носу крошечные, как бусинки, очки и устремил взгляд прямо на Гарри, стоявшего у гаража. Затем он широко улыбнулся, обнажив редкие, но здоровые зубы.

— Ну вот и ты, Гарри! — прогремел он таким голосом, что, казалось, задрожали стёкла в окнах. — Вылитая Лили! Точь-в-точь! Ну, кроме волос, разумеется. Рыжие, как угольки! Я — Хагрид. Рубеус Хагрид. Хранитель ключей и лесничий в Хогвартсе. Приехал за тобой.

Дверь дома с треском распахнулась. На пороге, багровея, стоял Вернон Дурсль.

— Убирайся с моего газона! — зарычал он, размахивая в воздухе свернутой газетой, как дубинкой.

Хагрид даже не взглянул на него. Он вытащил из глубины своего пальца что-то похожее на розовый зонтик и ткнул им в сторону Дурсля. Тот вдруг издал странный булькающий звук и схватился за горло. Его крик оборвался, превратившись в беззвучное шевеление губ.

— Так-то лучше, — буркнул Хагрид. — Надоели ты мне, Вернон. — Он повернулся к Гарри, и его лицо снова озарилось добродушной улыбкой. — Не бойся, мальчик. Просто на время прикрутил его аудио. Надолго нельзя — не по правилам. Но поговорить надо. Я привёз тебе твоё письмо лично. Да и вообще… пора тебе узнать правду.

Гарри не боялся. Он изучал Хагрида с холодноватым, аналитическим интересом. Гигант. Волшебник. Явно не из мира «никаких странностей». И он знал его маму. Лили.

— Правду? — тихо переспросил Гарри, делая шаг вперёд.

— Про Хогвартс. Про магию. Про то, кто ты есть, — Хагрид опустился на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне. Его пальто пахло дымом, лесом и чем-то сладким. — И про то, как погибли твои родители.

В этот момент тётя Петунья, бледная как полотно, высунулась из-за спины мужа.

— Не смей ему говорить! — выкрикнула она, и в её голосе сквозила не столько злоба, сколько панический ужас. — Мы клялись! Мы клялись ничего не говорить!

— Ваша клятва истекла, как только мальчику стукнуло одиннадцать, Петунья Эванс, — сурово сказал Хагрид, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Он имеет право знать. А вы… вы должны были бы ему рассказать. Сами.

Он протянул Гарри руку, размером с лопату. — Поедем, Гарри. Покажу тебе твой мир.

Гарри посмотрел на багровеющее лицо дяди Вернона, на искажённое страхом лицо тёти Петуньи, на тёмную щель открытой двери, ведущей в каморку под лестницей. Потом посмотрел на грубую, но открытую ладонь Хагрида. Выбора, по сути, не было. Но даже если бы он был, Гарри знал бы, что выберет.

Он взял протянутую руку.

— Мне нужно кое-что взять, — сказал он твёрдо.

Хагрид кивнул. — Живо.

Гарри юркнул в дом, влетел в свою каморку и, не тратя ни секунды, вытащил из-под матраса письмо и список. Захватил старый рюкзак, в который положил учебник по естествознанию, компас, сломанную ручку и камешки. Он оглядел своё бывшее жилище на мгновение — не с сожалением, а с холодной констатацией факта. Глава закрыта.

Через минуту он уже сидел на мотоцикле позади Хагрида, вцепившись в его пальто. Мотоцикл рванул с места с ревом, от которого, как показалось Гарри, содрогнулся весь Литтл Уингинг.

Они ехали в Лондон. Хагрид, перекрикивая ветер, рассказывал. О Хогвартсе. О четырёх факультетах. О магии. И о Волан-де-Морте, Тёмном Лорде, который убил его родителей, но не смог убить его, Гарри, оставив лишь шрам в виде молнии на лбу. Гарри слушал, не перебивая, впитывая информацию. Его родители были не алкоголиками. Они были героями. Волшебниками. Его мать умерла, защищая его. Эта мысль была одновременно ужасной и… освобождающей. Он не был обузой по чьей-то вине. Он был тем, кого попытались уничтожить, но не смогли. Это меняло всё.

— А почему… почему я остался жив? — спросил он наконец, когда Хагрид сделал паузу.

— Любовь, Гарри, — сказал Хагрид, и его голос стал тихим и благоговейным. — Сильнейшая магия на свете. Твоя мама умерла, защищая тебя. Её жертва оставила на тебе защиту. Старая, как мир, магия. Тёмный Лорд не мог её одолеть.

Любовь как магия. Гарри обдумывал это. Это не укладывалось в логические схемы, но звучало… правдиво. Как аксиома, которую нужно принять, чтобы двигаться дальше.

Лондон встретил их серым небом и суетой. Хагрид уверенно вёл мотоцикл по задворкам, пока наконец не остановился перед неприметным, обшарпанным пабом «Дырявый котёл».

— Здесь, — объявил он. — Первая остановка.

Он провёл Гарри через паб, кивнув бородатому бармену — Тому, — и остановился перед глухой кирпичной стеной двора.

— Теперь смотри внимательно, — сказал Хагрид и постучал кончиком зонтика по определённым кирпичам. Три вверх… два в сторону…

Кирпичи задрожали и поползли в стороны, открывая арку, ведущую в оживлённую, извилистую улицу, вымощенную булыжником. Над аркой висела вывеска: «Косой переулок».

Гарри замер на пороге. Его аналитический ум на секунду отказался обрабатывать информацию. Магазины с метлами в витринах. Окна, в которых переливались все цвета радуги в стеклянных шарах. Люди в длинных, развевающихся одеждах. Над улицей летали совы. В клетке у лавки с хищным хохотом прыгали синие попугаи с двумя головами.

Это был не сон. Это было… настоящее.

— Добро пожаловать, Гарри, — сказал Хагрид, и его голос прозвучал торжественно. — Добро пожаловать в мир магии.

Первым делом они направились в Гринготтс, банк волшебного мира. Белоснежное здание, взмывающее вверх между кривыми лавками, внушало трепет. Гарри читал надпись на бронзовых дверях: «Входите, о чужеземец, но берёгись…» Дальше шли стихи, обещавшие гибель ворам. Внутри их встретили гоблины — низкорослые, смуглые существа с длинными пальцами и умными, пронзительными глазами. Они смотрели на людей с холодным, оценивающим безразличием.

— Мне нужно попасть в хранилище Поттеров, — сказал Хагрид высокому гоблину по имени Грипхук, показывая какой-то ключ. — И… наследнику нужно оформить доступ.

Грипхук скользнул взглядом с Хагрида на Гарри. Его чёрные глаза-бусинки сузились.

— Наследник Поттер, — произнёс он, и в его голосе прозвучало уважение, лишённое тепла. — Ожидаемо. Следуйте за мной.

Они спустились вглубь земли на тележке, которая мчалась по рельсам с головокружительной скоростью, ныряя в туннели и проносясь мимо подземных водопадов лавы. Гарри, стиснув зубы, держался за поручень, но его глаза жадно впитывали всё вокруг. Система. Организация. Здесь был свой порядок, своя логика, хоть и безумная с точки зрения физики.

Наконец, тележка остановилась перед небольшой дверью. Грипхук вставил ключ, и дверь бесшумно отворилась.

Гарри зашёл внутрь. Это было не огромное помещение, заваленное горами золота, как он почему-то ожидал. Комната была просторной, упорядоченной. Стеллажи с аккуратными мешками, на которых были вытеснены руны. Несколько сундуков. На полках стояли не только монеты, но и странные предметы: свёртки пергамента, шкатулки, фигурки из тёмного дерева.

— Состояние Дома Поттер, — отрывисто сказал Грипхук. — Управляется согласно воле последнего лорда, Джеймса Поттера. Доступ наследника ограничен до момента принятия титула. Однако полагающееся ежегодное содержание для обучения и жизни — доступно.

Хагрид подошёл к одному из мешков и набрал пригоршню золотых монет. — Вот, Гарри, галеоны. Ещё есть сикли — серебряные, и кнаты — бронзовые. Семнадцать сиклей в галеоне, двадцать девять кнатов в сикле. Запомни.

Гарри кивнул, уже рассчитывая в уме. Система счисления. Хорошо.

— А что значит… «принять титул»? — спросил он гоблина.

Грипхук повернул к нему голову. — Наследник, достигший одиннадцати лет, волен пройти Ритуал Признания Крови в Родовом Гнезде. Магия Рода признает его истинным продолжателем. Тогда все ограничения снимаются. Он становится Лордом Поттером и получает полный доступ к наследию, обязанностям и правам в Визенгамоте.

— Родовое Гнездо? — переспросил Гарри. Сердце забилось чаще. Та самая дверь.

— Поттер Мэнор, — сказал Хагрид, и в его голосе прозвучала нотка неуверенности. — Но, Гарри, может, не стоит торопиться? Дамблдор говорил…

— Где он? — прервал его Гарри. Он смотрел на гоблина. — Как мне туда попасть?

Грипхук что-то пробормотал себе под нос, затем достал из складок своего мундира тонкий кинжал с причудливой рукоятью. — Капля крови наследника на карте Гнезда откроет путь. У вас есть карта?

Гарри покачал головой. Грипхук вздохнул, словно ему было в тягость объяснять очевидное.

— Карта в главном хранилище. Но для наследника… — Он провёл длинным пальцем по воздуху перед одним из стеллажей. В воздухе вспыхнули серебристые линии, сложившиеся в очертания острова Британия. На нём светилась одна яркая точка в графстве Йоркшир. — Координаты. Портключ — кровь Поттера. Произнесите координаты вслух и дайте каплю. Магия доставит вас к порогу.

Гарри посмотрел на Хагрида. Тот выглядел озадаченным и беспокойным. — Гарри, мальчик, может, сначала в Хогвартс? Дамблдор хотел…

— Я хочу увидеть свой дом, — сказал Гарри тихо, но так, что перекрыть его было невозможно. В его зелёных глазах горела та же решимость, что когда-то была у Лили Эванс. — Прежде чем куда-то идти, я должен знать, откуда я.

Хагрид открыл рот, чтобы возразить, но потом махнул рукой. — Ладно. Но быстро! И… будь осторожен.

Грипхук протянул Гарри кинжал. — Кровь на кончик. Одной капли достаточно.

Гарри взял лезвие. Оно было холодным и неожиданно лёгким. Он быстро уколол кончик большого пальца. Алая капля выступила и повисла на коже. Он поднёс палец к светящейся точке на карте.

— Йоркшир, Узкая Долина, Поттер Мэнор, — чётко произнёс он.

Капля крови сорвалась с пальца и упала прямо на светящуюся точку. Карта вспыхнула ослепительным золотым светом.

И мир провалился у Гарри из-под ног.

Это было не падение. Это было стремительное движение без движения, как будто его выдернули из одной точки пространства и вставили в другую. Его вывернуло наизнанку, просквозило ледяным ветром, и он с глухим стуком приземлился на колени на что-то твёрдое и холодное.

Головокружение отступило. Гарри поднял голову.

Он стоял на каменной плитке перед большими дубовыми воротами, увитыми живым плющом. За воротами виднелась длинная подъездная аллея, ведущая к… дому.

Это не был замок. Это был большой, очень старый дом из тёмного камня и тёмного дерева, с крутой крышей, множеством труб и высокими узкими окнами. Он выглядел солидно, уютно и… живым. Плющ на стенах шевелился, хотя ветра не было. В одном из окон на втором этаже горел тёплый, золотистый свет, будто его ждали.

Гарри поднялся, отряхнул колени и сделал шаг к воротам. Они бесшумно распахнулись перед ним, словно приветствуя.

Он шагнул внутрь, на территорию своего наследия.

Воздух здесь пах по-другому: сырой землёй, хвоей и чем-то сладковатым, как мёд и старое дерево. Он пошёл по аллее, его шаги глухо отдавались в тишине. Он чувствовал на себе чей-то взгляд, но не пугающий — наблюдающий.

Когда он подошёл к тяжелой дубовой двери дома, она тоже открылась сама собой.

В небольшом, но высоком холле горели факелы в железных бра. На стенах висели гобелены с лесными сценами и портреты — не неподвижные картины, а живые. На одном мужчина в охотничьем плаще что-то писал в книгу, на другой женщина с рыжими волосами, собранными в строгий пучок, внимательно смотрела на Гарри.

И тут из-за угла лестницы, с легким шуршанием, появились три маленькие фигурки.

Домовые эльфы.

Один, самый старший, с огромными, как блюдца, зеленоватыми глазами и одетый в аккуратную наволочку с вышитым гербом Поттеров, сделал низкий, почтительный поклон.

— Мастер Гарри пришёл домой, — произнёс он тонким, но твёрдым голосом. — Тинки и семья слуг Поттеров приветствуют истинного наследника. Дом ждал. Дом рад.

Два других эльфа, один пухлый и с вибрирующими ушами от волнения, другой — худощавый и застенчивый, с большими пальцами, переплетёнными в нервном жесте, последовали его примеру.

— Пузырь тоже рад! Очень-очень! — пискнул пухлый эльф.

— Торри… приветствует мастера, — прошептал худощавый.

Гарри стоял, не зная, что сказать. Он никогда не был в центре такого внимания. И никогда — желанным.

— Спасибо, — наконец выдавил он. — Я… Гарри.

— Мастер Гарри, — поправила Тинки, но в её голосе не было подобострастия, а лишь твёрдое следование порядку. — Дом пробудился для вас. Магия течёт в стенах снова. Вы должны пройти в Зал Предков для Признания.

Она повернулась и засеменила вглубь дома. Гарри последовал за ней, а Пузырь и Торри замыкали шествие, перешёптываясь.

Зал Предков оказался круглой комнатой под куполом. Вокруг, по стенам, в тяжёлых рамах висели десятки портретов. И все они были живыми. И все смотрели на него.

В центре комнаты на небольшом каменном постаменте лежала толстая книга в кожаном переплёте с тем же оленем на обложке. Рядом стоял простой деревянный стул.

— Сядьте, мастер Гарри, — сказала Тинки. — Коснитесь книги. Дом и Кровь сделают остальное.

Гарри медленно подошёл и сел. Он протянул руку и положил ладонь на прохладную кожу переплёта.

В тот же миг книга сама раскрылась на первой странице. Чернила на ней засветились мягким золотым светом. Из всех портретов полился тихий, многоголосый шёпот, который слился в единый поток. Гарри почувствовал лёгкое покалывание в кончиках пальцев, в шраме на лбу, и глубже — в самой груди, будто что-то отозвалось на зов.

Над книгой возникло золотистое марево, и в нём проступили очертания. Он увидел мужчину и женщину с размытыми лицами, но он *знал*, кто это. Джеймс и Лили. Они смотрели на него с невыразимой нежностью и грустью. А потом образы начали меняться, уходя вглубь веков: воины в доспехах, учёные в мантиях, женщины с гордыми лицами… все с рыжими или тёмными волосами, все с зелёными или карими глазами, в которых мелькали искорки того же упрямства, что было и в его.

Шёпот стих. Книга захлопнулась. На её обложке ярко вспыхнула и затем угасла руна — та самая, что была на кольце в описании.

Тишина в зале стала другой. Полной и глубокой.

Потом один из портретов — мужчина с острым, умным лицом и седыми усами, одетый в строгие одежды викторианской эпохи — откашлялся.

— Ну, наконец-то, — сказал он сухим, но не недобрым голосом. — Дождались. Я — Хардкастл Поттер, твой прадед. Добро пожаловать домой, мальчик. У нас с тобой многое предстоит обсудить.

И тогда Гарри понял, что значит «дом». Это не место, где тебя терпят. Это место, где тебя ждали.

### **Глава 3: Кровь, чернила и первое зелье**

Тишину в Зале Предков нарушила не Хардкастл. Из портрета рядом, где была изображена женщина с лицом, словно высеченным из слоновой кости, и чёрными, закрученными в строгую причёску волосами, послышался лёгкий, язвительный смешок.

— О, перестань, Хардкастл, ты напугаешь ребёнка своей важностью. Добро пожаловать, мальчик. Я — Дорея Поттер, урождённая Блэк. Твоя прабабушка. И судя по этой дикой гриве, — она критически окинула взглядом рыжие вихры Гарри, — ты унаследовал не только упрямство Поттеров, но и необузданность Блэков. Хаггинс, — она обратилась к невидимому слуге за рамой, — принеси мне чаю. Всё это церемониальное ожидание иссушило горло.

Третий портрет, изображавший женщину помоложе, с мягкими чертами лица, добрыми карими глазами и улыбкой в уголках губ, покачала головой.

— Не слушай её, Гарри. Она просто рада тебя видеть. Я — Лилиан. Лилиан Поттер, твоя бабушка. Урождённая Эванс. — Её голос был тёплым, как летнее утро. — Ты… у тебя глаза твоей мамы. Моей маленькой Лили.

В её словах прозвучала такая глубокая, сдержанная печаль, что у Гарри комом подкатило к горлу. Он никогда не думал о том, что у его матери тоже была мама.

Хардкастл фыркнул, но не стал спорить. — Ладно, ладно. Сентиментальности потом. Дело, мальчик. Ты прошёл Признание. Магия Рода тебя приняла. Теперь ты — Лорд Поттер, пусть и несовершеннолетний по светским меркам. Но для Дома — Глава. Это накладывает обязанности. Первая из них — принять Кольцо.

Тинки, стоявшая всё это время в почтительной позе, выступила вперёд. В её вытянутых ладонях лежала небольшая бархатная подушечка тёмно-синего цвета. На ней покоилось кольцо.

Оно не было массивным или ослепительно ярким. Это было кольцо из тёмного, почти чёрного дерева, вероятно, морёного дуба. Верхняя часть была шире и украшена искусной резьбой: в центре — та самая руна Альгиз (ᛉ), символ защиты и связи с предками, а по краям — извилистый узор, напоминающий то ли ветви, то ли оленьи рога. Камень или металл в нём отсутствовали. Оно выглядело древним, строгим и невероятно живым.

— Кольцо Главы Дома Поттер, — торжественно произнесла Тинки. — Носится на указательном пальце правой руки. Защищает разум от вторжения, тело — от яда, душу — от тьмы. Оно связано с самой сердцевиной магии Рода.

Гарри взял кольцо. Оно было на удивление тёплым. Он медленно надел его на указательный палец правой руки. Кольцо само подстроилось под его размер, слегка сжавшись. По пальцу пробежала волна приятного, едва заметного тепла, которая разлилась по руке, а затем утихла, оставив после себя чувство… устойчивости. Как будто он только что обрёл точку опоры в центре самого себя.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул Хардкастл. — Теперь о практическом. Тинки, отдай мальчику ключи и книгу учёта.

Тинки снова исчезла в тени и вернулась с небольшим железнымstrong ключом на простой цепочке и толстым фолиантом в кожаном переплёте.

— Ключ от Главного Хранилища в Гринготтсе. Книга текущих активов и обязательств Дома, — объяснила она. — Гоблин Грипхук является управляющим. Он будет присылать ежемесячные отчёты. Вам надлежит их изучать.

Гарри взял ключ и книгу. Они тоже казались невероятно весомыми, но на этот раз — в переносном смысле.

— И что теперь? — спросил он, оглядывая портреты. — Я должен здесь жить?

— Ты *можешь* здесь жить, — поправила Дорея, отхлёбывая из тонкой фарфоровой чашки, которую ей подал невидимый слуга. — Это твой дом. И, на мой взгляд, куда более подходящее место, чем эта… конура у магловских родственников. Хагрид сообщил, что привезёт твои вещи. Небогатое наследство, судя по всему.

— Дорея, — мягко, но упрекнула её Лилиан.

— Что? Я просто констатирую факт. Мальчику нужна достойная одежда, книги, всё необходимое для учёбы. Тинки, составь список. И закажи вызов портного из «Ниток и Напева» на завтра.

— Слушаюсь, госпожа, — поклонилась Тинки, и в её глазах мелькнула решимость.

Гарри чувствовал себя так, будто его подхватил мощный поток и несёт, не спрашивая направления. Но в этом потоке не было хаоса. Был порядок. Порядок, установленный поколениями до него. Это было пугающе и… невероятно увлекательно.

— А как же… Хогвартс? Дамблдор? — осторожно спросил он.

На лицах предков промелькнули разные эмоции. Хардкастл нахмурился. Дорея презрительно поджала губы. Лилиан выглядела озабоченной.

— Альбус Дамблдор, — произнёс Хардкастл, отчеканивая каждое слово, — великий волшебник. Но у великих волшебников, мальчик, часто бывают великие планы, в которых обычные люди — лишь пешки. Он желал контролировать твоё воспитание. Видел в тебе инструмент. Теперь, когда ты принял наследие, его планам конец. Он этого не ожидал. Будь готов к тому, что он попытается… скорректировать ситуацию.

— Он будет мил, обходителен и будет сыпать леденцами и мудрыми советами, — добавила Дорея. — Не верь сладостям. Следи за тем, что он делает, а не говорит. И помни: ты — Лорд Древнего Дома. Ты ему не обязан. Ты не его солдат.

Эти слова отозвались в Гарри глубоким внутренним согласием. У него уже был опыт с взрослыми, которые пытались определять его жизнь. Дурсли делали это через принуждение и презрение. Дамблдор, судя по всему, действовал иначе. Но цель, возможно, была схожей — лишить его выбора.

— Я понял, — сказал Гарри. В его голосе не было подобострастия. Было принятие к сведению.

Лилиан улыбнулась ему с портрета. — Ты умный мальчик, Гарри. Как твоя мама. И как твой отец, когда он того хотел. Теперь иди. Осмотри свой дом. Тинки покажет тебе твои комнаты. А мы… мы всегда здесь. Спросишь — ответим.

Комнаты Гарри находились на втором этаже, в восточном крыле. Это была не одна комната, а целая анфилада: спальня с огромной кроватью под балдахином цвета тёмного изумруда, кабинет с письменным столом у окна, выходящего в сад, и полками, пока что пустыми, и даже небольшая лаборатория — чистая, светлая комната с каменной столешницей, вытяжным колпаком и полками для склянок.

— Для зельеварения и начертания рун, мастер Гарри, — пояснила Тинки, заметив его заинтересованный взгляд. — Мастер Флимонт, твой прапрадед, был искусным артефактором. Он много работал здесь.

Артефактором. Гарри вспомнил о своём интересе к починке вещей, о странном компасе. Может, это было не просто совпадение?

Спальня была обставлена со сдержанным достоинством. Всё было качественно, дорого, но без вычурности. На прикроватном столике лежала стопка свежего пергамента и несколько новых ручек. Рядом стояла небольшая шкатулка. Гарри открыл её. Внутри лежали сверкающие галеоны, сикли и кнаты — видимо, его первые карманные деньги.

Он подошёл к окну. Сад Поттер Мэнора утопал в зелени. Он видел причудливо подстриженные кусты, дорожки, усыпанные гравием, и вдали — озерцо, над которым кружили стрекозы с крыльями, переливающимися, как нефть. Было тихо, мирно и невероятно красиво.

Вечером Хагрид действительно привёз его жалкий рюкзак из дома Дурслей. Увидев Мэнор, он протрубил в ус от впечатления.

— Вот это да, Гарри! Вот это дом! Я и не знал, что у Поттеров такое… солидное гнездо.

Он выглядел одновременно восхищённым и смущённым. Видимо, план Дамблдора, в котором Гарри должен был прибыть в Хогвартс бедным, незнающим сиротой, трещал по швам, и Хагрид это чувствовал.

— Дамблдор просил передать, что ждёт тебя в Хогвартсе для личной беседы перед началом семестра, — сказал он, откашлявшись. — И… он надеется, что ты не станешь торопиться с решениями. Что у тебя будет время побыть просто мальчиком.

«Просто мальчиком». Фраза прозвучала как упрёк. Как будто принятие наследства было чем-то неправильным.

— Передайте профессору Дамблдору, что я благодарен за заботу, — вежливо, но без энтузиазма ответил Гарри. — И что я с нетерпением жду начала учёбы.

После отъезда Хагрида жизнь в Мэноре вошла в своё русло. На следующий день действительно приехал портной, щеголеватый волшебник с измерительной лентой, которая сама обвивалась вокруг Гарри, записывая мерки. Дорея с портрета командовала парадом, требуя «сдержанной элегантности, ничего кричащего, но только лучшие ткани».

Лилиан тихонько советовала Гарри, какие цвета ему подойдут. Хардкастл настаивал на том, чтобы в гардеробе были не только повседневные, но и церемониальные мантии для возможных визитов в Визенгамот.

Гарри слушал, кивал и потихоньку осваивался. Он проводил часы в библиотеке Мэнора — тёмной, пахнущей старым деревом и знанием комнате, где книги сами подскакивали на полки, если на них смотрели слишком долго. Он читал всё подряд: историю магической Британии, основы трансфигурации, трактаты по защитной магии. Особенно его заинтересовал фолиант под названием «Основы Артефакторства: Связь Мастера и Материи». В нём говорилось о том, что настоящий артефактор не просто вкладывает чары в предмет, а устанавливает с ним симбиотическую связь, чувствует «сердце» материала — дерева, камня, металла. Гарри думал о своём медном компасе. Он никогда не вкладывал в него магию, но он *чувствовал* его. Починил, можно сказать, интуитивно.

Однажды вечером, разбирая вещи из рюкзака, он снова взял компас в руки. Стрелка, как всегда, указывала на северо-запад. Но теперь Гарри понимал, что это не просто направление. Это было направление *сюда*, в Поттер Мэнор. Компас всё это время вёл его домой. Но как? Кто его создал? Возможно, тот самый мастер Флимонт?

Он положил компас на стол в своей новой лаборатории. Рядом с ним — учебник по естествознанию, как мост между двумя мирами.

1 сентября наступило быстро. Гарри был одет в новые, отлично сидящие простые чёрные мантии поверх удобных брюк и рубашки. В кармане у него лежало кольцо на цепи (носить его открыто в школе было бы слишком вызывающе), кошелёк с деньгами, список покупок и старый медный компас. За спиной — дорогая, но не кричащая кожаная сумка, куда Тинки, Пузырь и Торри упаковали всё необходимое, включая несколько домашних пирогов «на дорожку» и термос с горячим какао.

Прощание с портретами было недолгим, но тёплым.

— Учись хорошо, мальчик, — сказал Хардкастл. — Не посрамь имя.

— И не давай этим гриффиндорским хвастунам себя затмить, — добавила Дорея.

— Будь счастлив, Гарри, — прошептала Лилиан. — Заводи друзей. Живи.

Тинки, сжавшись от волнения, щёлкнула пальцами. С негромким хлопком Гарри оказался на переполненном вокзале Кингс-Кросс, прямо у колонны между платформами девять и десять. Времени на раздумья не было. Он видел, как рыжеволосое семейство Уизли (он узнал их по описанию Хагрида) прошло сквозь стену. Мать, полная женщина, пыталась собрать толпу детей, старший — долговязый и веснушчатый — нёс клетку с совой. За ними шли двое мальчиков-близнецов, девочка и… Рон. Гарри присмотрелся. Да, тот самый рыжий, нескладный парень, который, по словам Хагрида, должен был стать его «лучшим другом по плану Дамблдора». Гарри почувствовал лёгкое сопротивление внутри. Дружба по плану… это звучало как ещё одна форма контроля.

Он дождался, когда толпа схлынет, подошёл к колонне и, не замедляя шага, уверенно двинулся вперёд, думая о платформе девять и три четверти. Камень растворился, как вода.

Платформа была забита людьми, дымом и суетой. Алый паровоз «Хогвартс-экспресс» пыхтел, готовый к отправлению. Гарри почувствовал прилив возбуждения, совсем не похожий на тот холодный интерес, с которым он изучал магический мир. Это было настоящее, живое предвкушение.

Он зашёл в вагон, прошёл по коридору, заглядывая в купе. Большинство были заполнены. В одном купе девочка с пышными каштановыми волосами что-то доказывала взлохмаченному мальчику, в другом — компания слизеринцев на первый взгляд уже хвасталась друг перед другом.

Наконец Гарри нашёл пустое купе почти в конце поезда. Он вздохнул с облегчением, зашёл, поставил сумку на багажную полку и сел у окна, глядя на проносящиеся мимо платформы.

Он пробыл в одиночестве недолго. Дверь купе плавно отъехала.

В проёме стояла девочка. Очень бледная, с длинными волосами цвета пшеничного льна, которые казались почти белыми, и огромными, светло-серебристыми глазами. Она смотрела на него не как на диковинку, а с мягким, рассеянным интересом, словно изучала не его самого, а что-то вокруг него. На ней было простое голубое платье, поверх которого была накинута школьная мантия, и странные серьги — похоже, это были раскрашенные в радужные цвета ракушки или стёклышки.

— Здесь свободно? — спросила она. Её голос был тихим, мелодичным и немного отстранённым, как будто она говорила из другого измерения.

Гарри кивнул. — Да. Проходите.

Девочка вошла, села напротив и продолжила смотреть на него. Не на шрам, который он уже привык скрывать челкой, а куда-то в пространство над его левым плечом.

— Ты поёшь, — сказала она наконец, как констатируя погоду.

— Простите? — Гарри смутился.

— Не ты сам. Твоя молния. — Она указала пальцем на его лоб. — Она издаёт тихую песню. Очень упрямую. Как будто говорит «нет» на языке, который почти забыли. Это красиво.

Гарри замер. Никто и никогда… Он прикоснулся к челке. Шрам под ней иногда побаливал, но песня?

— Вы… слышите песни у людей? — осторожно спросил он.

— Не у людей. У вещей. У событий. У шрамов, — объяснила она просто, как будто говорила о чём-то очевидном. — Я — Луна Лавгуд. А ты — Гарри Поттер. Ты был в моих снах. Там ты был окружён лунными бликами.

Гарри не знал, что на это ответить. Его внутренний аналитик бессильно бубнил, что это бред, но что-то ещё, более глубокое, подсказывало, что это… истина. Просто истина, увиденная с такого ракурса, с которого на мир не смотрел никто другой.

— Я… рад встрече, — сказал он наконец, и это была чистая правда. — А что… что ещё вы видите?

Луна улыбнулась. Её улыбка была лучистой и совершенно искренней.

— Вижу, что ты не боишься. И что ты очень одинокий. Но это скоро пройдёт. Твоё одиночество уже трескается, как скорлупа.

Она вытащила из кармана мантии странный журнал и углубилась в чтение. На обложке было написано «The Quibbler» и изображён странный рогатый creature. Гарри видел, как она иногда поднимала глаза и снова смотрела на то место над его плечом, слегка кивая, как будто продолжала слушать ту самую песню.

Он не чувствовал неловкости. Напротив, в её присутствии было спокойно. Она не требовала от него ничего. Не ожидала, что он будет каким-то особенным. Она просто… видела его. Таким, какой он есть. Со шрамом, который поёт, и одиночеством, которое трескается.

Поезд тронулся, унося их на север, к школе, о которой Гарри столько читал. И впервые за всю свою жизнь он ехал не просто в новое место. Он ехал не один.

Дверь купе снова отъехала. На пороге стоял тот самый рыжий мальчик — Рон Уизли. Он выглядел растерянным и немного раздражённым.

— Все купе заняты, — буркнул он, не глядя ни на кого конкретно. — Можно тут…

Его взгляд упал на Гарри, и его глаза расширились. Он уставился на его лоб, где из-под пряди рыжих волос проглядывал кончик шрама.

— Ты… — выдохнул он. — Ты Гарри Поттер?

Гарри почувствовал, как внутри всё сжалось. Он кивнул, коротко и без энтузиазма. — Да.

— Вау! — Рон вошёл в купе и плюхнулся на сиденье рядом с Луной, не обращая на неё внимания. — Я Рон. Рон Уизли. Мы… нам сказали, что ты будешь в поезде. Мама думала, что ты… что тебе может понадобиться помощь.

«Нам сказали». Дамблдор. Семья Уизли. План приводился в действие.

— Я справлюсь, — сухо ответил Гарри. — Но спасибо.

— У тебя действительно… он там? — Рон не сводил глаз со лба Гарри.

Гарри нехотя откинул чёлку. Изогнутая молния бледно выделялась на коже. Рон ахнул.

— Это легендарно! Ты — Тот-Кто-Выжил! Ты собираешься на Гриффиндор, да? Все Поттеры были гриффиндорцами. Там лучший факультет! Мы с братьями — все гриффиндорцы. Хотя Перси — зануда, — Рон говорил быстро, с энтузиазмом. — У меня даже есть карточка с тобой. Хочешь посмотреть?

Он полез в карман и вытащил потрёпанную шоколадную карточку. На ней было изображено улыбающееся лицо Гарри (совершенно на него не похожее) с надписью «Гарри Поттер. Победитель Тёмного Лорда». Гарри почувствовал тошнотворный приступ неловкости. Луна, оторвавшись от журнала, посмотрела на карточку с лёгким любопытством, как на редкий вид гриба.

— Это не я, — тихо сказал Гарри, отдавая карточку обратно. — И я не знаю, куда меня распределят.

— Конечно, на Гриффиндор! — уверенно заявил Рон. — Куда же ещё? Ты же герой! Ты собирался покупать всё в Косом? Я всё брал из рук вон плохо, — он с обидой указал на свой потёртый сундучок и старую, облезлую крысу, спавшую у него на коленях. — Крохотного Скабберса даже чары не берут. И палочка — папина старая.

Он говорил, жалуясь и восхищаясь одновременно, явно пытаясь наладить контакт по сценарию, который ему, видимо, нарисовали дома. Гарри слушал, изредка кивая, но чувствовал лишь нарастающую усталость. Этот мальчик был как открытая книга, и эта книга была проста и предсказуема. С Луной, которая снова уткнулась в «The Quibbler», общение было тихим, но в нём была глубина. Здесь же была лишь поверхностная суета.

Разговор (скорее, монолог Рона) прервала тётка с тележкой. Гарри купил понемногу всего, что было, и выложил на столик. Рон смотрел на эту гору сладостей с плохо скрываемой завистью.

— Ух ты! Ты можешь купить всё, что захочешь?

— У меня есть деньги на учёбу, — уклончиво ответил Гарри. Он не собирался обсуждать своё наследство с незнакомцем. — Угощайся, если хочешь.

Рон с жадностью набросился на пирожные. Луна взяла один «Берти Боттс со всеми вкусами» и осторожно развернула его, изучая цвет.

— Синий, — прошептала она. — Это либо черника, либо ушная сера. Интересный выбор.

Рон фыркнул. — Ты что, веришь в эту ерунду? Цвет ничего не значит.

— Цвет значит всё, — спокойно ответила Луна, не отрывая глаз от боба. — Он говорит о намерениях фасоли в момент зачатия. — Она положила боб в рот и задумалась. — Черника. Но с налётом печали.

Рон покачал головой, явно считая её странной, и продолжил жевать. Гарри же смотрел на Луну с возрастающим интересом. Она не просто говорила странные вещи. Она строила целую внутреннюю логику, параллельную общепринятой, но от этого не менее стройную.

Поезд нёсся на север, пейзаж за окном становился всё более угрюмым и холмистым. Разговор постепенно угас. Рон, наевшись, задремал, посапывая. Луна дочитывала журнал, изредка что-то помечая на полях серебристым карандашом.

Гарри достал из сумки книгу «Сто основ зельеварения для начинающих» и принялся читать. Он уже прочёл введение и теперь углублялся в свойства базовых ингредиентов. Корень мандрагоры… его крик смертелен для взрослых, но для подростков только оглушает? Интересно. Значит, есть зависимость от жизненной силы. А сок пустоцвета, будучи инертным сам по себе, катализирует реакцию при контакте с…

— Ты любишь зелья? — тихий голос Луны вывел его из раздумий.

Гарри вздрогнул и поднял голову. Она смотрела на книгу, а не на него.

— Да. Это… похоже на химию. Только с магией. Всё логично, если понять принципы.

— Моя мама любила экспериментировать, — сказала Луна, и её голос оставался ровным, но в нём появилась тонкая, хрустальная нота. — Она была блестящей. Она верила, что в каждом ингредиенте скрыта песня, и если подобрать правильную мелодию, они споют вместе и создадут чудо. Однажды песни разошлись во времени. — Она помолчала. — Теперь её нет. Но песни остались. Я иногда их слышу.

Гарри замер. Он понял, о чём она. Эксперимент. Авария. Смерть. Её мать погибла, занимаясь магией, которую любила. Как и его родители, в каком-то смысле.

— Мне жаль, — тихо сказал он. Этого было мало. Гораздо меньше, чем требовалось. Но больше он сказать ничего не мог.

Луна кивнула, как будто приняла его слова именно в той мере, в какой они были искренними.

— Твоя мама тоже пела, — сказала она. — Её песня — та, что в твоей молнии. Она очень сильная. Она не даёт тёмным песням подобраться слишком близко.

Гарри снова прикоснулся ко лбу. Защита матери. Любовь как магия. Луна говорила об этом на своём языке, но суть была та же. И этот язык почему-то казался ему ближе и понятнее высокопарных слов Хагрида.

Они больше не разговаривали, но тишина в купе теперь была не неловкой, а общей. Разделённой.

Позже, когда Рон проснулся и начал снова говорить о квиддиче и о том, как ему не терпится попасть в гриффиндорскую команду, Гарри лишь вежливо улыбался, а сам думал о другом. О том, что Шляпа будет учитывать его выбор. И его выбор уже медленно кристаллизовался внутри. Ему нужен был факультет, где ценят ум, а не просто браваду. Где можно учиться, а не соответствовать ожиданиям.

Наконец поезд замедлил ход и остановился на маленькой тёмной платформе у подножия крутого склона. В воздухе висела ледяная мгла.

— Первокурсники! Сюда! — прогремел знакомый голос Хагрида, мелькая фонарём над головами толпы.

Гарри, Луна и Рон вышли из вагона и присоединились к потоку испуганных и возбуждённых одиннадцатилеток. Они шли по узкой тропе, петлявшей вниз к озеру, на той стороне которого, на высокой скале, вздымался в ночное небо Хогвартс.

Замок был великолепен. Башни и шпили взмывали вверх, окна светились тёплым жёлтым светом, отражаясь в чёрной воде озера. Гарри смотрел на него, и на мгновение даже его практичный ум затмило благоговейное изумление. Это была не просто школа. Это была крепость магии.

— Не больше четырёх в лодку! — командовал Хагрид.

Гарри автоматически шагнул к одной из лодок. Он обернулся. Луна стояла рядом, глядя на отражение замка в воде, как будто видела там что-то ещё. Рон толкался рядом, пытаясь сесть с ним же.

— Плывите! — крикнул Хагрид, и флотилия маленьких лодок тронулась, скользя по гладкой, как чёрное стекло, воде.

Они проплывали под крутой скалой, и замок нависал над ними, огромный и немой. Наконец лодки пристали к подножию скалы, и первокурсники, спотыкаясь, выбрались на галечный берег. Хагрид повёл их по туннелю в скале и наконец остановился перед огромными дубовыми дверями.

Он трижды громко постучал.

Двери отворились. На пороге стояла высокая, строгая женщина в изумрудных мантиях и с тугой шиньон на голове. Профессор Минерва Макгонагалл.

— Добро пожаловать в Хогвартс, — сказала она чётким, звонким голосом. — Церемония распределения начнётся через несколько минут. Пока вы ждёте, прошу вести себя прилично и подготовиться.

Она провела их в маленькую комнатку рядом с огромными дверьми, ведущими в Большой Зал, и оставила одних, уйдя организовывать что-то.

В комнате стало неловко тихо. Рон нервно поправлял мантии. Луна, казалось, наблюдала за пылинками, танцующими в луче света из-под двери. Гарри стоял, слушая гул голосов из-за стены. Весь замок гудел, как гигантский улей.

Вдруг кто-то прошептал рядом:

— Это правда? То, что они говорят в поезде? Гарри Поттер здесь?

Гарри обернулся. К нему протискивалась девочка с очень пышными каштановыми волосами и умными, но сейчас слегка испуганными карими глазами.

— Я Гермиона Грейнджер. Вы… вы Гарри Поттер? — спросила она, понизив голос.

— Да, — вздохнул Гарри.

— О, я прочитала о вас всё, что смогла найти! — воскликнула она, и её страх мгновенно сменился академическим интересом. — «Современная история магии», «Великие события волшебного века», даже «Жизнеописания знаменитых волшебников»! Вы упомянуты повсюду, конечно, довольно поверхностно… Вы знаете, что вас ждёт распределение? Я выучила все заклинания для первокурсников, конечно, теоретически, но я надеюсь, что это поможет. Вы уже решили, на какой факультет хотите? Я читала, что самый лучший для учёбы — это Когтевран, но Гриффиндор, конечно, самый славный…

Она говорила быстро, захлёбываясь, и Гарри ловил себя на том, что сравнивает её с Луной. Обе умны. Но ум Гермионы был как отточенный клинок — ясный, быстрый, логичный. Ум Луны был как рассеянный свет — он освещал неожиданные углы и связи.

— Я ещё не решил, — перебил он её вежливо, но твёрдо. — Шляпа, как я понимаю, учтёт и моё мнение.

— О, да, конечно! — кивнула Гермиона. — Я прочла и об этом. «Распределяющая Шляпа: история и методология». Надеюсь, она не сочтёт меня наглой… Я просто очень хочу учиться!

В этот момент в комнату вернулась профессор Макгонагалл.

— Выстраивайтесь в ряд, пожалуйста, — сказала она. — И следуйте за мной.

Они выстроились и, дрожа от волнения, прошли за ней через огромные двери.

Гарри замер на пороге.

Большой Зал Хогвартса был огромным, гораздо больше, чем он представлял. Высокий потолок был заколдован так, что отражал ночное небо с плывущими по нему облаками и яркими звёздами. Тысячи свечей парили в воздухе, освещая четыре длинных стола, за которыми сидели ученики. Их лица, обращённые к входящим первокурсникам, были любопытными, оценивающими, иногда насмешливыми. На возвышении в конце зала стоял ещё один стол, за которым сидели учителя.

Взгляд Гарри автоматически нашёл Дамблдора. Он сидел в центре стола преподавателей в ярких фиолетовых мантиях, с длинной серебряной бородой. Его глаза, полуприкрытые очками в форме полумесяца, встретились со взглядом Гарри. В них промелькнуло что-то — удивление? Интерес? Расчёт? — и тут же скрылось за добродушной улыбкой. Гарри почувствовал лёгкое давление на свои мысли, как щуп, пытающийся найти лазейку. Кольцо на его груди, спрятанное под одеждой, отозвалось едва заметным теплом, и давление исчезло. Дамблдор чуть заметно приподнял бровь.

Профессор Макгонагалл поставила перед первокурсниками трёхногий табурет, а на него — старую, заплатанную, грязную шляпу. Все замерли.

И вдруг шляпа пошевелилась. Над ней открылся широкий рот, и она запела.

Песня была о четырёх факультетах, об их ценностях. Гарри слушал, сверяя услышанное с тем, что читал и чувствовал сам.

*…И для пытливых умов Когтеврана,*

*Где ценится мудрость превыше похвал,*

*Где ищут ответы в глубине океана*

*И знанья, как птицу, из сети достал…*

Да. Вот это. Искатели. Мыслители. Здесь не было пафоса о храбрости или хитрости. Была жажда знаний. Его сердце отозвалось уверенным стуком.

Песня закончилась. Зал разразился аплодисментами. Макгонагалл развернула длинный свиток.

— Когда я назову вашу фамилию, подходите, садитесь на табурет и надевайте шляпу для распределения, — объявила она. — Аббот, Ханна!

Девочка с румяными щеками и двумя светлыми хвостиками поплелась вперёд. Шляпа крикнула: «Хаффлпафф!»

Аплодисменты от правого стола. Гарри видел, как там сидела девочка, похожая на Сьюзан Боунс, и тепло улыбалась новенькой.

Шло распределение. «Боунс, Сьюзан» — «Хаффлпафф!». «Браун, Лаванда» — «Гриффиндор!». Рон рядом с ним нервно переминался с ноги на ногу.

«Грейнджер, Гермиона!»

Гермиона почти побежала к табурету, надела шляпу, которая погрузилась в раздумье на добрых четыре минуты. Наконец она выкрикнула: «Когтевран!»

Лицо Гермионы озарилось такой радостью и облегчением, что она даже забыла смущаться. Она побежала к столу Когтеврана, где её встретили одобрительными кивками. Гарри заметил, как Дамблдор слегка нахмурился, но тут же сделал вид, что поправляет носовые очки.

«Лавгуд, Луна!»

Луна подошла к шляпе с тем же рассеянным видом, как будто шла посмотреть на редкое растение. Она надела её. Шляпа коснулась её светлых волос и мгновенно, без колебаний, крикнула:

«КОГТЕВРАН!»

Луна, казалось, и не ожидала другого исхода. Она сняла шляпу, аккуратно положила её на табурет и поплыла к столу в синих и бронзовых тонах. Её серебристые волосы выделялись, как лунный луч.

«Малфой, Драко!»

Бледный мальчик с платиновыми волосами и надменным выражением лица вышагнул вперёд с таким видом, будто делал всем одолжение. Шляпа коснулась его головы и почти моментально выдохнула: «Слизерин!» Драко самодовольно направился к зелёно-серебряному столу.

Наконец…

«Поттер, Гарри!»

Шёпот пробежал по залу, как лесной пожар. «Поттер, он сказал Поттер?» «Где? Который?» «С рыжими волосами?»

Гарри сделал шаг вперёд. Он чувствовал на себе тысячи взглядов. Он шёл спокойно, не торопясь. Сесть на табурет. Шляпа оказалась огромной, она сползла ему на глаза, скрыв весь мир.

«Хм… — тихий голосок прозвучал прямо у него в ухе. — Очень интересно. Очень-очень интересно. Много храбрости, да… решимости хоть отбавляй. Острый ум, жаждущий знаний… но и хитрость, да, много скрытности. И чувство собственного достоинства, которое и не снилось большинству в твоём возрасте… Лорд, значит? Уже? Да, я чувствую печать Рода…»

Гарри подумал, сосредоточившись: *Не Гриффиндор. Мне нужны знания. Мне нужна правда. Мне нужен Когтевран.*

«А! Ты уже решил. И решение это не спонтанное, а взвешенное. Не из страха славы или бремени, а из понимания себя. Редкая мудрость для одиннадцати лет. И раз уж ты так уверен… что ж, лучше КОГТЕВРАНА тебе не найти!»

Последнее слово Шляпа выкрикнула на весь зал.

На секунду воцарилась гробовая тишина. Затем стол Когтеврана взорвался аплодисментами, криками и удивлёнными возгласами. Гриффиндорский стол замер в недоумении. Рон Уизли смотрел на Гарри с откровенным шоком и обидой. За учительским столом профессор Макгонагалл выглядела потрясённой. А Дамблдор… на лице Дамблдора на мгновение исчезла всякая добродушность. Он смотрел на Гарри холодными, пронзительными голубыми глазами, в которых бушевала буря пересчётов и перепланировок. Потом маска вернулась, и он тоже начал хлопать, но аплодисменты его были медленными, задумчивыми.

Гарри снял шляпу, положил её на табурет и пошёл к столу Когтеврана. Ему уступили место между Луной, которая смотрела на него с мягким одобрением, и Гермионой, сиявшей от восторга, что они на одном факультете. Через несколько скамеек он видел Неввила Долгопупса, который, получив свой «Когтевран!», с облегчением устроился рядом со Сьюзан Боунс.

— Поттер на Когтевране! — прошептал кто-то дальше по столу. — Этого ещё не было!

— Поздравляю, Гарри, — тихо сказала Луна. — Твоя песня теперь будет звучать среди звёзд, а не среди львиного рёва.

Гарри позволил себе слабую улыбку. Он посмотрел на гриффиндорский стол, где Рон, покраснев, отворачивался. Посмотрел на учительский стол, где Снейп наблюдал за ним с невыразимым, сложным выражением — в нём была и неприязнь, и любопытство, и тень уважения. И, наконец, он встретился взглядом с Дамблдором.

Старый волшебник поднял свой бокал в его сторону с лёгкой, почти незаметной иронией в глазах, словно говорил: «Хорошо сыграно, мальчик. Но игра только начинается».

Гарри держал его взгляд секунду, а затем так же вежливо кивнул и отвернулся. Игра действительно начиналась. Но теперь у него были свои фигуры на доске. Свой дом за спиной. Свой факультет. И тихое, лунное сияние рядом, которое, как он начинал понимать, могло освещать дорогу куда лучше, чем самые яркие факелы.

### **Глава 4: Первые уроки и синий дым**

Гарри проснулся от мягкого, голубоватого света, лившегося через высокие стрельчатые окна когтевранской гостиной. Он лежал на кровати с балдахином из тёмно-синего бархата в небольшой, уютной спальне, которую делил с двумя другими первокурсниками — Терри Бутом и Энтони Голдштейном. Оба мальчика были тихими и учтивыми; за завтраком они больше обсуждали сравнительные достоинства разных изданий «Теории заклинаний», чем квиддич.

Он выбрался из-под одеяла. Компас лежал на тумбочке рядом с кольцом на цепи. Стрелка по-прежнему указывала на северо-запад, но теперь это ощущалось не как тяга к чему-то далёкому, а как тёплый шёпот дома где-то там, за стенами замка. Он надел кольцо на цепь и спрятал под рубашку. Металл был тёплым от соприкосновения с кожей.

Большой Зал на завтраке гудел как гигантский улей. Над каждым из четырёх столов парили облака запахов: тостов, яичницы, сосисок, оладий. Гарри сел рядом с Луной, которая медленно помешивала ложкой в миске с кашей, глядя не на неё, а на то, как солнечный свет преломляется в хрустальном кувшине с апельсиновым соком, создавая на столе маленькую радугу.

— Сегодня зельеварение и заклинания, — сказала Гермиона, которая сидела напротив и изучала своё свежее расписание с таким видом, будто это была военная карта. — Зелья — со Слизерином. Ужас. Но профессор Снейп — гений в своей области, это признают все.

— Говорят, он ненавидит всех, кто не из Слизерина, — заметил Неввил, нервно перебирая салфетку. — Особенно гриффиндорцев.

— А мы не гриффиндорцы, — логично заметил Энтони Голдштейн. — Так что, возможно, нам повезёт.

Гарри слушал, намазывая маслом тост. Он думал о том, что читал о Снеепе. Гениальный зельевар, мастер окклюменции и легилименции. И человек, который ненавидел его отца. Интересно, как он отреагирует на сына, который не похож на Джеймса Поттера ни внешностью, ни, как надеялся Гарри, поведением.

После завтрака они спустились в подземелья, где располагался класс зельеварения. Комната была прохладной, освещённой зелёным светом от ламп, свисавших с каменного потолка. Вдоль стен стояли полки с банками и склянками, в которых плавало нечто мерзкое и пульсирующее. В воздухе витал сложный коктейль запахов: горьких трав, земли, металла и чего-то кислого.

За учительским столом, неподвижный, как тень, сидел Северус Снейп. Когда все расселись — когтевранцы с одной стороны, слизеринцы с другой — он поднялся. Его чёрные, как смоль, глаза медленно обвели класс, и разговоры мгновенно стихли. Его взгляд скользнул по лицам, задержался на рыжих волосах Гарри на долю секунды дольше, чем на других, и в них мелькнуло что-то неуловимое — не ненависть, а скорее острая, болезненная настороженность.

— Зельеварение, — начал он тихим, но чётким голосом, который заполнил каждый угол холодной комнаты, — это не дурацкое колдовство. Это точная наука. Искусство. Здесь нет места импровизации или глупой храбрости. Капля не туда, ложка не в ту сторону — и вместо лекарства для фурункулов вы получите кислоту, разъедающую котёл и, возможно, ваши конечности.

Он прошёлся между рядами парт, его длинные чёрные мантии развевались за ним, как крылья.

— Многие из вас, несомненно, считают себя способными. Вы ошибаетесь. Большинство из вас едва ли способно следовать простым указаниям. Сегодня мы начнём с простого, но коварного зелья — «Лекарство от простуды». Рецепт на доске. Ингредиенты — в кладовой. Я не ожидаю шедевров. Я ожидаю, что вы не взорвёте себя и не отравите соседа. Приступайте.

На доске появились изящные, чёткие буквы. Гарри быстро переписал рецепт в свою тетрадь, отмечая про себя ключевые этапы: температура, последовательность, время помешивания.

— Партнёры выбираются произвольно, — добавил Снейп, возвращаясь к своему столу. — По два человека на котёл. Не важно, с какого вы факультета.

Наступила неловкая пауза. Слизеринцы уже начали сбиваться в свои пары. Когтевранцы переглядывались. Луна, сидевшая рядом с Гарри, посмотрела на него своими большими глазами.

— Мы можем быть партнёрами? — спросила она. — Я хорошо чувствую, когда зелье счастливо, а когда оно злится.

Гарри кивнул. — Да. Думаю, это поможет.

Они подошли к свободному котлу. Драко Малфой, устроившийся с бледным, пухлым слизеринцем по имени Крэбб, бросил на их пару пренебрежительный взгляд, но ничего не сказал. Его внимание, казалось, тоже было приковано к Гарри — не с враждебностью, а с холодным, аналитическим интересом.

Гарри и Луна распределили обязанности. Луна отправилась в кладовую за ингредиентами, а Гарри занялся подготовкой котла — очистил его особым скребком, как было описано в книге, и поставил на средний огонь.

— Четыре сушёных сосновых иголки, измельчённых, но не в пыль, — прошептала Луна, возвращаясь с охапкой склянок. — Они пахнут… одиночеством. Но хорошим. Как одинокое дерево на вершине холма.

Гарри взял иголки и начал аккуратно измельчать их в ступке, следя за текстурой. Луна между тем измеряла воду серебряным мерным стаканчиком.

— Стакан должен быть полон до звёздочки, выгравированной на ручке, — сказала она. — Иначе баланс лунного отражения в воде нарушится.

Гарри не стал спрашивать, какое отношение звёздочка на мерном стаканчике имеет к луне. Он просто кивнул и залил воду в котёл, доведя её до нужной температуры — чуть ниже точки кипения, когда на поверхности только начинают появляться мелкие пузырьки.

Они работали в почти полной тишине, изредка перебрасываясь короткими фразами. Луна добавляла ингредиенты с удивительной ловкостью, её длинные пальцы двигались точно и бережно. Гарри следил за временем и помешивал, соблюдая направление и количество оборотов, указанных в рецепте. Он заметил, что Снейп несколько раз проходил мимо их котла, но не останавливался и не делал замечаний. Его тёмный взгляд скользил по их работе, и в нём читалось… не одобрение, но отсутствие немедленного презрения.

Не у всех дела шли так гладко. У пары гриффиндорцев (они забежали в класс позже всех) в котле что-то громко булькало и выделяло едкий розовый дым. У Неввила, работавшего со Сьюзан Боунс, зелье получилось слишком густым и мутным.

— Долгопупс! — раздался ледяной голос Снейпа, заставивший Неввила вздрогнуть и чуть не уронить ложку. — Ты что, решил сварить кисель, а не зелье? Слишком рано добавил корень имбиря. Ноль баллов за неспособность читать. Исправляй. И Боунс, — он повернулся к Сьюзан, — в следующий раз контролируй своего партнёра, если он не в состоянии контролировать себя.

Сьюзан покраснела, но кивнула, взяв ситуацию в свои руки. Она велела Неввилу подлить воды и осторожно подогреть смесь, сама же занялась приготовлением новой порции имбиря.

Гарри и Луна тем временем дошли до финального этапа — добавления щепотки порошка жабьих бородавок и семи против часовой стрелки помешиваний. Луна сыпала порошок, а Гарри помешивал, считая про себя. На счёт «семь» зелье в их оловянном котле №2 изменило цвет с мутно-зелёного на прозрачный, нежно-голубой, словно кусочек ясного неба. От него исходил лёгкий аромат мяты и свежего снега.

— Время, — тихо сказал Гарри, убирая огонь.

Они отступили от котла и посмотрели на свою работу. Зелье было идеальным, как на иллюстрации в учебнике.

Снейп, делая обход, остановился перед их котлом. Он молча смотрел на голубую жидкость секунд десять. Потом наклонился, взял чистую ложку, зачерпнул немного и поднёс к носу. Понюхал. Его тонкие губы дрогнули.

— Адекватно, — произнёс он наконец, и это прозвучало почти как похвала. Его глаза встретились с глазами Гарри. — Поттер. Почему именно семь помешиваний против часовой стрелки? В учебнике просто сказано «семь раз».

Гарри, почувствовав на себе внимание всего класса, не смутился. Он ответил ровным, спокойным голосом:

— Потому что порошок жабьих бородавок имеет отрицательную магическую полярность. Помешивание по часовой стрелке усиливает положительные связи, что в данном рецепте привело бы к перенасыщению и горькому послевкусию у зелья. Против часовой — нейтрализует избыток, оставляя только лечебные свойства. Это объясняется в «Принципах полярности в зельях» Гамберта Гамбла, глава третья.

В классе воцарилась тишина. Даже слизеринцы перестали перешёптываться. Снейп смотрел на Гарри так, будто видел его впервые. В его чёрных глазах бушевала буря эмоций: недоверие, удивление, и что-то ещё, глубоко спрятанное и болезненное.

— Гамбла, — медленно повторил он. — Вы читали Гамбла, мистер Поттер.

— Да, профессор. В библиотеке моего дома.

Снейп кивнул, отводя взгляд. Казалось, этот простой ответ что-то прояснил для него. Он повернулся и направился к своему столу, бросив на ходу:

— Поттер и Лавгуд. Пятнадцать баллов Когтеврану. За адекватное зелье и… нестандартный источник.

Когда он отошёл, Луна посмотрела на Гарри и улыбнулась своей тихой, лучистой улыбкой.

— Ты говорил со зельем на его языке, — сказала она. — Оно довольно. Слышишь? Оно тихо жужжит.

Гарри прислушался. Котёл действительно издавал едва слышное, успокаивающее бульканье. Может, она и права.

Урок закончился. Слизеринцы выходили первыми, толкаясь. Драко Малфой на мгновение задержался у выхода, его бледные глаза встретились с взглядом Гарри. Он кивнул — коротко, почти незаметно — и скрылся в тёмном коридоре. Это был не дружеский жест. Это было признание: «Ты не тот, кого я ожидал. Интересно».

Следующим уроком были заклинания с профессором Флитвиком. Крошечный волшебник, стоявший на стопке книг за кафедрой, был полной противоположностью Снейпу — весёлым, энергичным, ободряющим. Он учил их простому заклинанию «Вингардиум Левиоса» для левитации перьев.

Гермиона, разумеется, справилась с первой попытки, и её перо грациозно взмыло к потолку, закружившись. Флитвик пищал от восторга и начислил Когтеврану десять баллов.

Гарри сосредоточился. Заклинание требовало чёткого движения палочкой (он купил палочку из остролиста с пером феникса в магазине Олливандера — палочка, как сказал старый мастер, «выбрала его с необычайной решительностью») и правильного произношения. С третьей попытки его перо дрогнуло, оторвалось от стола и зависло в воздухе на высоте фута, слегка покачиваясь.

— Браво, мистер Поттер! Ещё пять баллов! — протрубил Флитвик.

Луна подошла к заклинанию с другой стороны. Она не бормотала заклинание с натугой. Она прошептала его, глядя на перо, как на маленькую птичку, и сделала плавное, круговое движение палочкой. Перо не взлетело. Оно просто… потеряло вес и поплыло в воздухе, как пузырь в воде, описывая причудливые, нелогичные петли.

— О-о-о! — воскликнул Флитвик, подпрыгивая на своих книгах. — Оригинальный подход, мисс Лавгуд! Левитация через убеждение, а не принуждение! Ещё пять баллов Когтеврану за творчество!

Гермиона смотрела на парящее перо Луны с научным интересом, записывая что-то в блокнот. «Воздействие на квантово-магическое поле объекта через персуазивную, а не императивную манеру каста…»

К концу урока почти у всех когтевранцев перья так или иначе отрывались от стола. У гриффиндорцев, с которыми они делили этот урок, дела шли хуже. Рон Уизли, красный от напряжения, так и не смог сдвинуть своё перо с места. Увидев успех Гарри, он насупился и отвернулся.

После ужина Гарри отправился в когтевранскую гостиную. Чтобы попасть внутрь, нужно было ответить на вопрос бронзового орла на дверном молотке. Сегодня вопрос был: «Что всегда идёт, но никогда не приходит?»

Гермиона уже ждала у двери, ёрзая от нетерпения. «Время! Или тень! Или горизонт!» — говорила она.

Луна, стоявшая рядом, покачиваясь на носках, тихо сказала: «Завтра».

Орёл на дверном молотке ожил и кивнул именно ей. — Завтра всегда в будущем, но никогда не наступает, потому что, становясь сегодня, перестаёт быть завтра. Достаточно логично. Проходите.

Дверь отворилась.

Гостиная Когтеврана была не такой пышной, как гриффиндорская, описанная в книжках, но невероятно уютной. Круглая комната с высокими арочными окнами, выходившими на горы и озеро. Стены были отделаны светло-голубым шёлком и украшены астрономическими картами и подвижными звёздными схемами. Вместо огня в камине мерцало голубое холодное пламя, не дававшее жара, но освещавшее всё мягким, лунным светом. Кресла и диваны были глубокими и удобными, заваленными подушками. Повсюду стояли книжные шкафы, и в воздухе витал запах старой бумаги, воска и чего-то, похожего на озоновый запах после грозы.

Гарри нашёл свободное кресло у окна. Луна устроилась на подоконнике рядом, свернувшись калачиком и глядя на звёзды. Гермиона уселась за один из общих столов и немедленно утонула в учебниках. Неввил и Сьюзан играли в магические шахматы, фигуры которых время от времени вступали в тихие, учтивые споры о ходе.

Было тихо, спокойно и… правильно. Никто не ждал от него подвигов. Никто не пялился на шрам. Здесь ценили то, что у тебя в голове, а не на лбу.

Он достал учебник по истории магии и начал читать о восстании гоблинов XVII века, но мысли возвращались к уроку зельеварения. К взгляду Снейпа. К тому, как тёплое кольцо на груди отогнало щупальца легилименции Дамблдора. К кивку Малфоя.

Он вытащил из кармана медный компас. Стрелка, как всегда, указывала на северо-запад. На Поттер Мэнор. Но теперь он был не там. Он был здесь. И всё же компас показывал туда. Значит ли это, что «дом» был не просто местом, а чем-то большим? Состоянием? Связью?

Луна посмотрела на компас.

— Он показывает на твоё сердце, — сказала она просто. — Не на место. На то, где твоё сердце живёт.

Гарри взглянул на неё. — А где живёт твоё?

Луна улыбнулась и указала пальцем на небо, на бледный серп молодой луны, висевший над тёмными горами.

— Там. И здесь, — она положила руку себе на грудь. — И в голубом дыме правильно сваренного зелья. И в вопросе, на который нет правильного ответа. Оно не живёт в одном месте. Оно… путешествует.

Гарри смотрел на неё, и вдруг его осенило. Она не была странной. Она была свободной. Свободной от ожиданий, от шаблонов, от необходимости быть «нормальной». И в её присутствии он тоже начинал чувствовать эту свободу. Возможность быть просто Гарри. Не Поттером-героем, не наследником, не пешкой в чьей-то игре. Просто мальчиком, который любит зелья, книги и тихие разговоры под звёздами.

Он спрятал компас и снова взялся за книгу, но уже не читал. Он слушал тихие звуки гостиной: шелест страниц, потрескивание холодного пламени, тихий смех Сьюзан, когда её ладья вежливо попросила коня уступить ей место. И тихое, ровное дыхание Луны рядом.

За окном Хогвартса бушевала осенняя ночь, ветер гнал по небу рваные облака. Но здесь, в Синей Башне, было тепло, светло и безопасно. Впервые в жизни Гарри Поттер ложился спать, не чувствуя себя одиноким. Он был среди своих.

Не тех, кто был ему назначен. А тех, кого он начал находить сам.

### **Глава 5: Соперничество и сияющий жук**

Следующие недели пролетели в водовороте учёбы. Гарри погрузился в мир магии с жадностью голодного учёного. Трансфигурация Макгонагалл требовала безупречной визуализации и точности жеста — он практиковался по вечерам, превращая спички в иголки, пока у него не начало получаться с десятой попытки. Защита от Тёмных искусств с профессором Квирреллом оказалась… странной. Лекции были сухими, сбивчивыми, а сам профессор, вечно дёргающийся и пахнущий чесноком, вызывал у Гарри необъяснимое чувство тревоги. Особенно когда тот заикался о вампирах и не смотрел ему в глаза. Кольцо на груди в его присутствии оставалось холодным, но Гарри всё равно держался настороже.

Астрономия, Гербология, История магии… Каждый предмет открывал новые грани этого невероятного мира. Но главным откровением оставалось зельеварение. Снейп не был добрым учителем. Он был безжалостным, саркастичным и требовательным. Но он был и блестящим. Его замечания, даже самые язвительные, всегда попадали в точку, заставляя думать, анализировать, а не просто следовать рецепту. Гарри ловил себя на том, что ждёт этих уроков с особым, почти спортивным азартом.

Он не был любимчиком. Снейп относился к нему с ледяной, отстранённой вежливостью, которой не удостаивал даже большинство слизеринцев. Но в этой вежливости не было ненависти. Была проверка. Испытание. И Гарри отвечал на него единственным способом, который знал — безупречной работой.

Однажды, ближе к концу сентября, они варили «Зелье прыщавости». Особо сложного в нём ничего не было, но требовалась ювелирная точность в добавлении толчёных рогов единорога. Гарри работал один (Луна в тот день была на дополнительном занятии по уходу за магическими существами, куда записалась, чтобы «лучше понять язык гиппогрифов»). Его зелье уже приобрело нужный перламутрово-розовый оттенок. Рядом, за соседним котлом, пыхтел и краснел Рон Уизли, который, кажется, перепутал последовательность и добавил змеиные клыки до того, как закипела вода. Его зелье булькало угрожающе и пахло тухлыми яйцами.

Снейп, скользя между рядами, как огромная летучая мышь, остановился позади Рона.

— Уизли, — прошипел он так тихо, что услышали только ближайшие парты. — Ты, как обычно, демонстрируешь потрясающую способность превращать простейшие ингредиенты в токсичные отходы. Объясни этот феномен. Или твой котёл сейчас выполнит самую полезную функцию в своей жизни — взорвётся и избавит мир от ещё одной партии твоего… творчества.

Рон покраснел ещё сильнее, бормоча что-то невнятное про «глупый рецепт». Его взгляд, полный злобы и унижения, метнулся к Гарри, чей котёл издавал лишь тихое, довольное шипение. Гарри, почувствовав этот взгляд, не поднял глаз от своего тигля. Он не хотел усугублять. Но Рон, видимо, воспринял это как презрение.

После урока, когда они выходили из подземелья, Рон нарочно толкнул Гарри плечом, проходя мимо.

— Думаешь, ты самый умный, да, Поттер? — прошипел он. — Сидишь со своей сумасшедшей подружкой, подлизываешься к Снейпу… Настоящий Поттер был бы в Гриффиндоре! Он был бы крутым! А ты… ты просто ботан.

Гарри остановился и медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но зелёные глаза сузились.

— Настоящий Поттер, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали чётко в каменном коридоре, — это тот, кем он является. А не тот, кем его хотят видеть другие. И мои друзья — моё дело, Уизли. Отстань.

Рон задохнулся от ярости, но в этот момент из-за угла появилась Гермиона с грудой книг.

— Рон! Ты опять! — воскликнула она. — Профессор Макгонагалл искала тебя насчёт твоего эссе по трансфигурации! Оно у тебя даже не начато!

Рон, побагровев, что-то буркнул и убежал, пнув по дороге брошенный кем-то рюкзак. Гермиона вздохнула и покачала головой.

— Он ужасно злится, что ты не оправдал его ожиданий, Гарри. И что его семья… ну, ты понял.

— Я понял, — сухо сказал Гарри. — Но это не моя проблема.

Он продолжил путь в библиотеку, куда договорился встретиться с Луной. Мысль о том, что кто-то злится на него за то, кем он *не* был, казалась ему абсурдной и утомительной.

В библиотеке, в их привычном уголке за полками с книгами по древним рунам, царила тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и скрипом пера. Луна что-то зарисовывала в блокнот — сложный, витиеватый узор, похожий на следы птичьих лапок на снегу.

— Это следы лунного кролика, — объяснила она, заметив его взгляд. — Он бегает между снами. Если правильно начертить его путь, можно поймать хороший сон в ловушку и сохранить на чёрный день.

Гарри не спрашивал, существует ли лунный кролик. Он просто кивнул и разложил свои книги. Они готовились к первому серьёзному тесту по зельеварению — «Эликсиру бодрости». Рецепт был сложным, включал редкий ингредиент — сияющую жужелицу.

— Профессор Спраут сказала, что их можно найти в теплице номер три, под корнями лунного папоротника после заката, — сказала Луна. — Они светятся, когда слышат правду.

— Правду? — переспросил Гарри, отрываясь от текста.

— Да. Поэтому их так трудно найти. Большинство людей рядом с ними говорят не совсем правду, даже самим себе. И жуки гаснут.

Это звучало безумно. Но в устах Луны — логично.

— Пойти посмотреть сегодня? — предложил Гарри. После заката, но до комендантского часа.

Луна кивнула, её глаза светились мягким серебром в полумраке библиотеки. — Они будут рады нас видеть. Ты говоришь много правды. Твои мысли… они прямые, как стрелы. Жуки это любят.

После ужина они тайком прокрались в теплицы. Ночь была холодной и ясной. Луна, почти полная, висела в небе, заливая серебристым светом стеклянные крыши оранжерей. В теплице номер три пахло влажной землёй, цветами и чем-то острым, пряным. Лунные папоротники, похожие на клубы серебристого дыма, росли в дальнем углу.

Они присели на корточки рядом, осторожно раздвигая крупные листья. Земля была прохладной и рыхлой.

— Нужно говорить правду, — прошептала Луна. — О чём-то важном.

Гарри задумался. Что было для него правдой сейчас? Он посмотрел на Луну, на её бледное в лунном свете лицо, на серьги-ракушки, тихо позванивавшие при каждом движении.

— Я рад, что попал в Когтевран, — сказал он тихо, но чётко. — Я боялся, что окажусь не на своём месте. Но я на своём.

Из-под корней папоротника, прямо у его ботинка, вспыхнул крошечный, голубовато-зелёный огонёк. Потом ещё один. И ещё. Сияющие жужелицы, размером с ноготь, с панцирями, переливающимися, как опал, выползали на поверхность. Их мягкий, холодный свет озарял небольшой круг земли. Их было штук десять.

Луна улыбнулась. — Видишь? Они вышли.

— Теперь ты, — сказал Гарри.

Луна наклонилась ближе к светящимся жукам. — Я знаю, что мама не ушла навсегда. Она стала частью ветра и лучей света. И иногда, когда я не сплю, она шепчет мне новые песни для зелий.

Свет жуков вспыхнул ярче, стал почти ослепительным. Они зашевелились, и их сияние окрасилось в тёплые, золотистые оттенки.

Они осторожно собрали несколько жуков в стеклянную банку с дырочками в крышке (Гарри предусмотрительно взял её из кабинета Снейпа после урока). Свет внутри банки пульсировал ровным, умиротворяющим ритмом.

Возвращаясь в замок, они шли по лужайке, освещённой луной. Было тихо, только их шаги шуршали по пожухлой траве.

— Спасибо, что пошёл со мной, — сказала Луна. — Большинство боятся говорить правду в слух. Даже жукам.

— С тобой… легче, — признался Гарри, подбирая слова. — Ты не ждёшь, что я буду кем-то другим.

— Ты и так другой, — ответила Луна просто. — Но это хорошая «другость». Как у северного сияния или у трёхголовой собаки. Непонятно, но красиво и честно.

Гарри засмеялся. Тихим, непривычным для самого себя смехом. Он редко смеялся вслух. Но с Луной это вышло само собой.

На следующем уроке зельеварения «Эликсир бодрости» удался у них почти идеально. Когда они добавили истолчённую в пыль сияющую жужелицу (свет в банке погас только в момент измельчения, будто выпуская на волю пойманную правду), их зелье забурлило и заискрилось внутренним, золотистым светом. Оно пахло утренним воздухом и кофе.

Снейп, подойдя, зачерпнул ложку, поднёс к свету и пробормотал: «Приемлемо». Но когда он отходил, Гарри уловил на его лице едва заметное, почти гримасоподобное подобие удовлетворения.

Драко Малфой, чьё зелье тоже получилось неплохо (хотя и без искрящегося эффекта), на этот раз заговорил с Гарри после урока. Он догнал его в коридоре, ведущем наверх.

— Поттер.

Гарри остановился, насторожившись. Луна, шедшая рядом, просто смотрела на Малфоя с тихим любопытством, как на новую породу совы.

— Малфой, — нейтрально кивнул Гарри.

— Твой эликсир, — сказал Драко, отчеканивая слова. — Он искрился. Почему?

Гарри пожал плечами. — Мы использовали качественных жуков. Собрали их в теплице.

Драко прищурился. — Отец говорит, сияющие жужелицы реагируют на чистоту намерений. Чушь, конечно. Но… твоё зелье действительно выглядело сильнее стандартного. — Он помолчал. — Ты не такой, как я ожидал. Не похож на отца. Слишком… тихий.

— Это плохо? — спросил Гарри.

Драко усмехнулся — не злобно, а скорее оценивающе. — Не обязательно. Отец тоже сказал, что ты… принял наследство. Стал лордом. Это меняет дело. — Он огляделся, но в каменном коридоре кроме них никого не было. — Уизли и его банда гриффиндорских идиотов тебе, я смотрю, не по нраву.

— У меня нет с ним проблем, пока он не лезет ко мне, — осторожно ответил Гарри.

— Разумно. Он нищий и завистливый. А ты… — Драко снова его оглядел. — Ты можешь быть полезным знакомством. Для начала. Отец велел присмотреться. Что ж, я присматриваюсь.

С этими словами он кивнул и ушёл, его зелёно-серебряные мантии развевались за ним.

— Он видит тебя как шахматную фигуру, — заметила Луна, когда Малфой скрылся за поворотом. — Но он тоже устал от своей доски. Он хочет, чтобы кто-то передвинул его на новое, интересное поле.

Гарри вздохнул. Всё было так сложно. Интриги, союзы, расчёты. Иногда ему хотелось просто зарыться в книги и забыть обо всём.

— А ты как меня видишь? — вдруг спросил он у Луны.

Она повернула к нему своё бледное лицо. Её серебристые глаза были бездонными.

— Я вижу мальчика, который нашёл свой ключ. И теперь осторожно, по одному, открывает двери в огромном доме под названием «мир». И иногда он пугается, какой большой дом. Но он не один. Рядом летает мотылёк. — Она указала на свою грудь. — Это я. Я не помогу открыть дверь. Но я могу показать, как выглядит свет из-под неё.

Гарри смотрел на неё, и ком в горле мешал что-то сказать. Он просто кивнул.

В тот вечер, сидя в когтевранской гостиной и слушая, как Гермиона спорит с однокурсником о точном значении древне-рунического символа «Эйваз», он поймал себя на мысли, что этот «огромный дом» уже не казался таким пугающим. Потому что в нём были свои маяки. Разумный, яростный свет Гермионы. Тихое, непостижимое сияние Луны. Даже холодный, отражённый свет Драко Малфоя был лучше, чем слепая, жадная темнота непонимания, которую излучал Рон Уизли.

Он достал компас. Стрелка качнулась и указала не строго на северо-запад, а чуть в сторону, туда, где сидела Луна, рисуя в своём блокноте звёздные карты с дополнительными, невидимыми обычному глазу созвездиями.

Возможно, «дом» действительно был не местом. А людьми, с которыми тебе не нужно было притворяться. И он только начинал понимать, как это ценно.

### **Глава 6: Полет совы и мраморный шар**

Хогвартс готовился к Хэллоуину. По коридорам уже витали призрачные гирлянды, летучие мыши из чёрной бумаги порхали под потолком, а профессор Флитвик с энтузиазмом тренировал хор первокурсников для праздничного концерта. Но у Гарри были другие заботы.

Однажды утром за завтраком его настигла огромная сова-неясыть, несшая тяжёлый пергаментный свёрток с печатью Гринготтса. Гарри, покраснев под любопытными взглядами соседей по столу (особенно под пристальным взглядом Дамблдора с преподавательского стола), сунул письмо в сумку.

— От гоблинов? — спокойно спросила Луна, откусывая кусок тоста с мармеладом, похожим на жидкое серебро.

— Кажется, — кивнул Гарри.

Он дождался перерыва между уроками и укрылся в укромной нише на седьмом этаже, откуда открывался вид на озеро. Развернув свёрток, он увидел аккуратный отчёт, составленный Грипхуком. Цифры, колонки, списки активов: проценты от владения частью аптечной сети «Слаго и Джиггс», дивиденды с доли в заводе по производству мётл «Чистый полёт», доходы от сдачи в аренду нескольких коммерческих помещений в Косом переулке. Состояние было более чем солидным, но не астрономическим. Поттеры были богаты, но не запредельно, как, судя по слухам, Малфои или Блэки. И это Гарри даже нравилось — это означало, что богатство было заработанным, а не просто унаследованным.

В конце отчёта была приписка: «По поручению Совета Портретов Поттер Мэнора переведены средства на личный счёт наследника для текущих расходов и праздничных нужд. Также прилагается список рекомендуемой литературы, одобренный господином Хардкастлом Поттером. В случае вопросов — обращайтесь. Грипхук, управляющий».

«Праздничные нужды». Гарри улыбнулся. Бабушка Лилиан, должно быть, настояла. Он сложил отчёт и достал вторую часть письма — список книг. Там были названия вроде «Основы управления магическим состоянием», «Этикет Визенгамота: от А до Я», но также и «Утраченное искусство домашнего артефакторства» и «Рунические защиты жилища: от теории к практике». Последние две заинтересовали его больше всего.

Вечером, отвечая на вопрос орла о том, «что можно сломать, даже не прикоснувшись» («Обещание», — сказала Луна, и дверь открылась), Гарри поделился мыслями с друзьями в гостиной.

— Нужно заказать эти книги, — сказал он. — И… я подумал. Хэллоуин. Может, устроить что-нибудь? Не здесь, в замке, а… у меня.

— В Поттер Мэноре? — Гермиона отложила перо, её глаза загорелись академическим интересом. — Это же историческое поместье! Я читала, что архитектура после-готического…

— Я имела в виду просто отдохнуть, — мягко прервал её Гарри. — Без учителей, без гриффиндорцев… Тинки, наверное, испечёт пирог. Можно посмотреть библиотеку.

— Там есть сад с ночными цветами, — задумчиво сказала Луна. — Они распускаются только при лунном свете и поют тихие песни о забытых снах. Я читала об этом в «Причудливом садоводстве».

Неввил, который с некоторым трепетом относился к богатству и статусу Гарри, робко спросил: — А… а мы можем? Нас же не выпустят из замка…

— Портключ, — просто сказал Гарри. — Я поговорю с Дамблдором. Скажу, что хочу провести традиционный семейный праздник в родовом гнезде. Как лорд. Он вряд ли сможет отказать без веской причины.

Он сказал это с такой уверенностью, что даже Гермиона выглядела впечатлённой. План был рискованным, но логичным. Дамблдор, выступающий против семейных традиций древнего рода, выглядел бы плохо.

На следующий день Гарри запросил встречу у директора. Кабинет Дамблдора был таким, каким он себе его и представлял: заставленным странными серебряными приборами, которые тихо позванивали и пускали дымок, полками с книгами и портретами бывших директоров, тихо посапывавшими в рамах. Сам Дамблдор сидел за большим дубовым столом, его пальцы были сложены домиком, а глаза светились тем же проницательным, оценивающим светом, что и в день распределения.

— Входи, мой мальчик, входи, — сказал он тепло. — Лимончная дропка? Нет? Что ж. Чем могу быть полезен юному лорду Поттеру?

Гарри сел на предложенный стул, держа спину прямо. — Я хочу попросить разрешения покинуть замок на ночь Хэллоуина, профессор. Чтобы отметить его в Поттер Мэноре, согласно семейной традиции.

Дамблдор слегка приподнял седую бровь. — Семейная традиция? Я не припоминаю, чтобы Джеймс или Лили упоминали о такой.

— Традиция восстановлена мной, как главой рода, — чётко сказал Гарри, глядя ему в глаза. — После возвращения наследия. Это важно для связи с предками. Я также хотел бы пригласить нескольких однокурсников — чтобы они разделили дух гостеприимства Дома Поттер.

Он видел, как в голубых глазах старика мелькают расчёты. Отказ означал бы открытое противостояние с восстановленными правами лорда. Согласие — признание автономии Гарри. И возможность… присмотреть.

— Я вижу, ты серьёзно относишься к своим новым обязанностям, — наконец сказал Дамблдор, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка. — Конечно, семейные узы священны. Ты получишь разрешение. Но, Гарри, — он наклонился вперёд, и его взгляд стал мягче, почти отеческим, — не забывай, что твоё самое важное наследие — не титул и не состояние. Это любовь твоей матери. И долг, который на тебя возложен. Долг перед всем нашим миром. Иногда личные желания должны уступать ему.

Это был тончайший упрёк. «Ты играешь в лорда, пока настоящая работа ждёт».

— Я помню о долге, профессор, — ответил Гарри, не опуская глаз. — Но я верю, что сильный, знающий свой корни человек сможет выполнить его лучше, чем запуганный мальчик, не знающий, кто он.

Молчание повисло в кабинете, наполненном тиканьем странных приборов. Дамблдор смотрел на него долго, и наконец откинулся на спинку кресла, улыбнувшись, но в улыбке этой не было прежней безмятежности.

— Мудро сказано. Что ж, получай своё разрешение. И передай привет портретам. Особенно Хардкастлу. Мы с ним когда-то… дискутировали на заседаниях Визенгамота.

Гарри понял, что это был намёк: «Я знаю твоих предков. И они знают меня». Он просто кивнул, поблагодарил и вышел.

Разрешение было получено. Новость о том, что Гарри устраивает «маленькую вечеринку» в своём поместье, быстро разнеслась по Когтеврану и Хаффлпаффу. Сьюзан Боунс, Элли Тамбер и ещё пара ребят из Хаффлпаффа, с которыми Гарри и Луна пересекались на гербологии, с радостью согласились. Неввил, после некоторых колебаний, тоже. Гермиона, конечно, была в восторге от возможности исследовать частную библиотеку. К удивлению Гарри, весть каким-то образом достигла и Драко Малфоя. Тот подошёл к нему после зельеварения.

— Праздник в Мэноре? — спросил он, ни к кому не обращаясь. — Отец сказал бы, что это хороший тон — укреплять связи с равными по статусу. Если, конечно, приглашение будет соответствующим.

Гарри посмотрел на него. Драко держался надменно, но в его глазах читалось любопытство — настоящее, а не напускное. Ему было интересно. Не только как потенциальному союзнику, но и как человеку.

— Приглашение распространяется на тех, с кем я хорошо общаюсь, — осторожно сказал Гарри. — И кто умеет себя вести. Если ты хочешь прийти — приходи. Но это будет не светский раут. Просто встреча друзей.

Драко кивнул, как будто получил ожидаемый ответ. — Приду. Любопытно посмотреть на гнездо Поттеров. Отец говорил, оно… не лишено своеобразия.

Хэллоуин в Хогвартсе прошёл шумно: пир, танцующие скелеты, тыквы-фонари. Но Гарри и его небольшая компания (Гермиона, Луна, Неввил, Сьюзан, Элли и, к всеобщему удивлению, Драко Малфой в простых, но безупречно сшитых тёмных мантиях) собрались у главных ворот после ужина. Гарри достал небольшой медный ключ-портключ, который Тинки передала ему с совой.

— Возьмитесь за ключ, — сказал он. Все протянули руки, образуя круг. Даже Драко после секундного колебания положил кончики пальцев на холодный металл.

Гарри повернул ключ в воображаемой скважине и мысленно произнёс координаты.

Знакомое ощущение вывернутости наизнанку, резкий рывок — и они стояли на той же каменной плитке перед воротами Поттер Мэнора. Но теперь дом был не безмолвным. Окна сияли тёплым золотым светом, из труб вился дымок, а сами ворота были украшены гирляндами из осенних листьев и светящихся тыкв, которые тихо напевали трёхголосую хоральную мелодию.

— Ого, — выдохнула Элли Тамбер, её практичный взгляд оценивал прочную кладку и ухоженные сады. — Это не дом. Это крепость.

— Приветствуем, мастер Гарри и гости! — Тинки, Пузырь и Торри появились перед ними с низкими поклонами. Тинки была в накрахмаленной салфетке с вышитой тыковкой, Пузырь — в шапочке в виде колпака ведьмы, а застенчивый Торри — просто с бантиком на ухе. — Всё готово!

Они вошли внутрь. Холл был украшен парящими призрачными огнями и живыми тенями, которые танцевали на стенах под тихую музыку, льющуюся откуда-то из стен. В гостиной горел настоящий камин, пахло корицей, яблоками и тёплым хлебом. На большом столе стояли тыквенный пирог, яблоки в карамели, печенье в виде летучих мышей и большой кувшин с тёплым сидром, который наливал сам себе в бокалы, когда к нему подходили.

Но главным сюрпризом были портреты. Они не молчали. Хардкастл Поттер, Дорея и Лилиан оживлённо беседовали между собой, а когда вошли гости, обратили на них внимание.

— А, вот и компания! — провозгласил Хардкастл. — Ну, показывай своих друзей, мальчик.

Гарри, немного смущённо, представил всех. Хардкастл кивнул каждому, оценивающе, но без высокомерия. Дорея, увидев Драко, прищурилась.

— Малфой, а? Похож на своего деда Абраксаса. У того тоже был этот взгляд — будто мир ему должен, и он только решает, в какой валюте требовать выплату.

Драко, к своему удивлению, не обиделся, а лишь слегка покраснел и кивнул. — Леди Дорея. Отец вспоминает вас с… большим уважением.

— Ещё бы, — фыркнула Дорея, но в голосе её прозвучало удовлетворение.

Лилиан улыбалась всем, особенно Неввилу, который казался совершенно ошеломлённым, и Луне, на которой её взгляд задержался с особой теплотой.

— Ты видишь многое, милая, — мягко сказала она. — Не теряй этот дар.

Гермиона, конечно, первым делом устремилась к полкам с книгами в гостиной, испуская восхищённые вздохи. Элли и Сьюзан помогали Тинки накрывать на стол, расспрашивая эльфа о саде. Неввил робко подошёл к портрету Лилиан и спросил что-то о магических свойствах осеннего клёна за окном.

А Гарри и Луна вышли в сад. Ночь была холодной и звёздной. Лунные цветы, предсказанные Луной, и правда распустились — это были крупные, серебристо-белые бутоны, которые тихо звенели, как хрустальные колокольчики, когда мимо них проходили.

— Они поют о снах, которые видели сегодня, — сказала Луна, присев на корточки рядом с цветком. — Этот видел сон о полёте над облаками. А этот — о тёплом камине и книге.

Гарри смотрел на неё, на её профиль, освещённый лунным светом и мягким свечением цветов. В её странности была такая искренняя, чистая красота, что у него перехватило дыхание.

— Спасибо, что пришла, — сказал он тихо.

Луна подняла на него глаза. — Спасибо, что позвал. Твой дом… он тебя любит. Стены здесь шепчут тебе имя, когда думают, что ты не слышишь.

Они сидели так некоторое время в тишине, нарушаемой лишь звоном цветов и далёким смехом из дома. Потом Гарри вспомнил.

— У меня есть кое-что для тебя. Не подарок, просто… нашёл и подумал о тебе. — Он достал из кармана маленькую шкатулку из тёмного дерева.

Луна открыла её. Внутри, на бархатной подкладке, лежал камень. Не драгоценный. Просто гладкий, отполированный временем и водой кусок мрамора с причудливыми прожилками, которые в лунном свете переливались серебром и синим. Но в центре камня была естественная полость, и в ней, будто в крошечном гнезде, лежал шарик чистого хрусталя, который светился изнутри собственным, холодным светом.

— Это лунный шар, — прошептала Луна, беря камень в ладони. — Настоящий. Они образуются в пещерах, куда сто лет не заглядывает солнце, только отражённый лунный свет. Они хранят лунный свет, как память. — Она посмотрела на Гарри, и в её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. — Это самый прекрасный подарок.

— Я нашёл его в старой кладовой, — сказал Гарри, смущённо отводя взгляд. — Там было много всякого хлама. Но этот камень… он казался особенным.

— Он и есть, — кивнула Луна, прижимая шар к груди. — Теперь у меня есть кусочек ночи, который всегда со мной.

Когда они вернулись в дом, вечеринка была в разгаре. Драко, к всеобщему удивлению, довольно оживлённо обсуждал с Гермионей достоинства разных систем классификации магических существ (он настаивал на чистоте крови, она — на интеллектуальных способностях, но спор был почти дружеским). Неввил, воодушевлённый разговором с Лилиан, рассказывал Сьюзан и Элли о том, как его бабушка выращивала мандрагору. Пузырь носился с подносом, предлагая всем новые порции пирога.

Было тепло, шумно и по-настоящему уютно. Гарри смотрел на эту сцену, и в груди у него распускалось странное, тёплое чувство. Он создал это. Не Дамблдор, не план, не случай. Он пригласил этих людей, и они пришли. И они были здесь, в его доме, и им было хорошо.

Позже, когда гости разошлись по комнатам (Тинки подготовила для всех уютные спальни), Гарри остался в гостиной у потухающего камина. К нему подошла Лилиан с портрета.

— Хорошие друзья, Гарри, — тихо сказала она. — Разные. Но верные, я чувствую. И девочка… Луна. У неё глаза, как у моей сестры. Та тоже видела мир не так, как все. Цени её.

— Я ценю, — честно ответил Гарри.

— И не бойся того, что ты начинаешь чувствовать, — добавила бабушка, и в её глазах мелькнула лукавая искорка. — Сердце — не враг разуму. Оно его проводник в самых тёмных лабиринтах.

Утром они вернулись в Хогвартс, пронизанные холодным осенним воздухом, но с тёплыми воспоминаниями. Даже Драко выглядел менее надменным, а больше… задумчивым.

— У вас хорошее место, Поттер, — сказал он на прощание, прежде чем отправиться в подземелья Слизерина. — Не вычурное. Настоящее.

Рон Уизли, конечно, прознал про вечеринку. Его зависть и злоба достигли новых высот. Он начал распускать слухи о том, что Гарри «задирает нос» и «собирает свою касту избранных». Но эти слухи в основном застревали в Гриффиндоре. В Когтевране и Хаффлпаффе, где ценили ум и доброжелательность Гарри, на них не обращали внимания.

Прошла ещё одна неделя. Однажды после урока травологии Гарри задержался в теплице, помогая профессору Спраут пересаживать скребущие кусты. Возвращаясь в замок, он решил срезать путь через заброшенный коридор на третьем этаже. Он знал, что ученикам туда ходить запрещено, но он спешил на встречу с Луной в библиотеке.

Коридор был пуст и пылен. В конце его виднелась неприметная дверь. И вдруг Гарри почувствовал это — острое, леденящее чувство тревоги. Воздух стал холоднее. Кольцо на его груди дрогнуло и послало вверх волну тепла, как предупреждение.

И он услышал голос. Не внешний. Внутренний. Шипящий, холодный, полный древней злобы.

*«…кровь… пахнет страхом… так близко…»*

Гарри замер. Это был не его мысли. Это было что-то иное. Что-то, что скреблось по краям его сознания. И это что-то было *голодным*.

Он отступил на шаг. И в этот момент из-за угла, ведомый своим огромным псом, появился Аргус Филч. Смотритель сверкнул на него мутными глазами.

— Ага! Нарушитель! — просипел он. — Запретный коридор! Пятнадцать баллов с Когтеврана! И вечером ко мне на работу!

Гарри не стал спорить. Чувство ужаса ещё не отпускало его. Он кивнул и почти побежал прочь, от того места, от того голоса.

Только в безопасности библиотеки, среди знакомых запахов пергамента и пыли, рядом с Луной, которая подняла на него встревоженный взгляд, он смог перевести дух.

— Что-то не так, — сказала она без всяких предисловий. — Твоя песня… она дрожит. Как струна, которую задело что-то холодное и скользкое.

Гарри опустился на стул. — Я слышал голос. В заброшенном коридоре на третьем этаже. Не человеческий. Он… хотел крови.

Луна положила на его руку свою — холодную и лёгкую, как крыло мотылька.

— В Хогвартсе много старых голосов, — сказала она. — Некоторые спят. Некоторые бодрствуют. Некоторые… охотятся. Ты должен быть осторожен. Охотники чувствуют тех, кто носит шрамы от другой охоты.

Он посмотрел на неё. Она знала. Чувствовала. И не спрашивала лишнего. Просто предупреждала.

— Я буду осторожен, — пообещал он.

И впервые с тех пор, как он приехал в Хогвартс, Гарри почувствовал настоящую, леденящую опасность. Не ту, что исходила от злых взглядов или школьных распрей. А ту, что дремала в самом сердце этого волшебного замка. И она только что приоткрыла один глаз. И увидела его.

### **Глава 7: Тень в библиотеке и немой договор**

Тот холодный, шипящий голос преследовал Гарри ещё несколько дней. Он звучал в самых неожиданных местах — отдалённым эхом, когда он проходил мимо тёмных арок, слабым шёпотом, когда ветер завывал в трубах. Кольцо на его груди больше не нагревалось, но оставалось настороженно тёплым, как живой страж. Гарри рассказал о случившемся Хардкастлу через зеркало связи (небольшое ручное зеркальце, которое Тинки передала ему с очередной посылкой из Мэнора).

Старый портрет нахмурился, его седые усы задрожали.

— Запретный коридор на третьем этаже… — пробормотал он. — Дамблдор что-то прячет. И судя по описанию голоса — ничего хорошего. Ты правильно сделал, что ушёл. Не лезь туда больше, мальчик. Любопытство — добродетель Когтеврана, но не до глупости. Твоя задача сейчас — учиться и крепнуть. Не ввязывайся в старые войны, пока не обзавёлся своей броней.

Гарри послушался. Но знание о том, что в замке есть нечто… голодное, меняло его восприятие. Хогвартс больше не казался лишь уютной крепостью знаний. В его стенах были трещины, и из них сочилась тьма.

Он с головой ушёл в учёбу, особенно в зельеварение и древние руны. Последние преподавала профессор Баббл, маленькая, похожая на птичку женщина, которая говорила, что руны — это не просто буквы, а «застывшие песни мироздания». Гарри обнаружил, что ему нравится их строгая геометрия, их связь с фундаментальными силами. Он даже начал делать небольшие наброски в блокноте — простые схемы защиты или усиления, вдохновлённые узорами на своём кольце.

Однажды, роясь в библиотеке в поисках трактата о рунических завязках, он наткнулся на очень старую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте без названия на корешке. Из любопытства он открыл её. Страницы были из плотного пергамента, испещрённые выцветшими чернилами и схемами, которые… двигались. Медленно, едва заметно, линии на схемах перетекали, как ртуть. Это были чертежи. Чертежи артефактов. Один из них привлёк его внимание: «Стабилизатор эфирного резонанса». Устройство, судя по описанию, способное усиливать связь между волшебником и его палочкой, делая заклинания более точными и требующими меньше сил. Внизу стояла подпись: «Ф.П.» Флимонт Поттер.

Его прапрадед. Артефактор.

Гарри замер, вглядываясь в схему. Это было не просто описание. Это было *руководство*. Список материалов, этапы сборки, даже предупреждения о возможных «резонансных обратных связях». Его пальцы сами потянулись к пергаменту в его сумке. Он сделал копию схемы и краткого описания, сердце колотясь от возбуждения. Это было то, что он искал. Не просто теория. Практика. Наследие его семьи, обращённое прямо к нему.

Вернувшись в гостиную Когтеврана, он показал копию Луне. Она изучала её, склонив голову.

— Звуки, застывшие в металле и дереве, — прошептала она. — Он хотел поймать эхо магии и заставить его петь в унисон. Это красиво. Но сложно. Здесь, — она ткнула пальцем в часть схемы, где линии сходились в особенно сложный узел, — есть диссонанс. Как будто нота пропущена.

Гарри присмотрелся. Она была права. В логичной, математически выверенной схеме Флимонта был крошечный изъян — лишняя соединительная линия, которая, если следовать логике потоков энергии, создавала бы короткое замыкание. Оплошность гения? Или… намеренный недочёт? Проверка для того, кто будет читать?

— Нужно будет проверить, — сказал он, убирая копию. — В Мэноре, на каникулах. В лаборатории.

Мысль о том, что у него есть не только наследие, но и *работа*, конкретная и захватывающая, грела его изнутри сильнее любого камина.

Отношения с Драко Малфoy медленно, но верно переставали быть просто нейтральными. Они не стали друзьями в обычном смысле. Скорее, признанными соперниками и потенциальными союзниками. На уроке зельеварения они теперь часто обменивались взглядами, когда Снейп задавал каверзный вопрос, или незаметно помогали друг другу, если у кого-то не хватало редкого ингредиента (Драко приносил отборный сушёный папоротник с семейных оранжерей, Гарри делился кристально чистой росой, собранной в садах Мэнора). Это было немое соглашение: мы конкурируем, но на равных. И против остального мира — мы на одной стороне.

Однажды после урока Драко задержал Гарри.

— Поттер. Отец передал. Он… впечатлён твоими успехами. Особенно тем, что ты не даёшь втянуть себя в дешёвые склоки с Уизли и его братишкой.

Гарри промолчал, ожидая продолжения.

— Он также говорит, что Дамблдор недоволен. Что ты выходишь из-под контроля. Будь осторожен. Старик не любит, когда фигуры на доске ходят сами.

— Я не фигура на его доске, — спокойно ответил Гарри.

— Для него все фигуры, — парировал Драко. — Даже мой отец. Просто фигуры побольше. — Он помолчал. — На рождественских каникулах у нас будет сбор. Некоторые… влиятельные семьи. Отец спросил, не хочешь ли ты заглянуть. Как лорд Поттер. Не как друг. Как… наблюдатель.

Это было предложение. И испытание. Войти в круг старых pure-blood семей. Увидеть изнутри тот мир, от которого Дамблдор, видимо, хотел его оградить.

— Я подумаю, — сказал Гарри. — И передай отцу, что я благодарен за приглашение.

Драко кивнул, довольно, что его послание принято всерьёз, и удалился.

Тем временем Рон Уизли, не сумев победить Гарри в открытом противостоянии, избрал тактику мелких пакостей. То чернильная клякса «случайно» появлялась на пергаменте Гарри в библиотеке, то его сумка оказывалась «забытой» на самом верхнем ярусе пустующей классной. Гарри реагировал на это с холодным презрением, просто исправляя повреждения или находя свои вещи с помощью простого заклинания «Аккио», которому научился одним из первых. Его невозмутимость, похоже, бесила Рона ещё больше.

Конфликт вышел на новый уровень в середине ноября, на уроке полётов на метле у мадам Трюк. Гарри не был прирождённым летуном, как его отец, судя по рассказам. Но он был собранным и внимательным учеником. Когда мадам Трюк скомандовала: «Руки вверх!», его метла послушно подскочила в ладонь с первой попытки. Рону потребовалось три. Уже одно это заставило того скрипеть зубами.

Затем начались упражнения на простой подъём и зависание. Гарри, следуя инструкциям, поднялся на пару футов и уверенно завис. Рон, пытаясь сделать то же самое, дёрнул метлу слишком резко, та взмыла вверх, а затем, когда он в панике отклонился назад, рванула вниз, едва не стукнув его о землю.

— Уизли! Плавнее! — крикнула мадам Трюк. — Не дёргай её, как дикого гиппогрифа!

Рон, красный от злости и унижения, едва удержался в седле. Его взгляд упал на Гарри, который аккуратно приземлился рядом. И тут, видимо, ненависть пересилила осторожность. Когда мадам Трюк отвернулась, чтобы отчитать ещё одного гриффиндорца, Рон шепнул заклинание и резко ткнул палочкой в сторону метлы Гарри.

«Флиппендо!»

Заклятие Опрокидывания ударило в ручку метлы. Та дёрнулась, будто её ударили, и Гарри, не ожидавший этого, потерял равновесие. Он не упал, но метла вырвалась из-под контроля и понесла его в сторону, прямо на группу хаффлпаффских первокурсниц. Гарри судорожно уцепился, пытаясь перенаправить полёт, но было поздно. Столкновение казалось неминуемым.

И тут случилось нечто странное. Метла вдруг резко замерла в воздухе, будто врезалась в невидимую стену. Затем так же резко, но уже плавно, развернулась и опустила Гарри на землю в двух шагах от перепуганных девочек. Всё это заняло секунды.

Мадам Трюк подлетела, её лицо было грозным.

— Что это было?! Кто колдовал?! Поттер, ты в порядке?

Гарри, всё ещё цепляясь за метлу, кивнул. Он был бледен, но не от страха, а от ярости. Он знал, откуда пришло заклятие. Его взгляд нашёл Рона, который пытался сделать вид, что ничего не произошло, но его бледное лицо выдавало его.

— Это была… авария, мадам, — сказал Гарри, вынуждая голос звучать ровно. — Метла дёрнулась.

— Дёрнулась сама по себе? Вздор! — фыркнула Трюк. Она окинула взглядом учеников. Никто не признавался. — Ладно. Но я за тобой слежу, Уизли, — бросила она в сторону Рона, который вздрогнул. — Урок окончен! Сдавайте метлы!

Пока все расходились, к Гарри подошла Луна. Она смотрела не на него, а куда-то в пространство рядом с его плечом.

— Твоя метла, — сказала она задумчиво. — Она рассердилась. За то, что на неё напали. И потом… её кто-то успокоил.

— Успокоил? — переспросил Гарри.

— Да. Кто-то с тёплыми, медленными мыслями. Как у дерева. Он сказал ей «стоп» и «тихо». И она послушалась.

Гарри огляделся. Никто из преподавателей рядом не стоял. Ученики уже расходились. Кто мог? И как? Мысленно успокоить разъярённую метлу?

Тайна осталась неразгаданной. Но этот инцидент стал последней каплей. Пассивное противостояние с Роном закончилось. Теперь это была тихая война. И Гарри знал, что в войне нужно знать врага лучше, чем он знает тебя.

Он стал наблюдать. За Роном, за его связями, за его слабостями. И быстро понял главное: Рон был зол не только на него. Он был зол на весь мир. На свою бедность, на своих успешных братьев, на давление семьи, которая видела в нём лишь очередного «друга Гарри Поттера». И эта ярость делала его глупым и предсказуемым.

Гарри не стал мстить тем же. Он выбрал более изощрённый путь. Он стал ещё лучше учиться. Его успехи на уроках, одобрительные кивки Снейпа (которые, хоть и редкие, были заметны), его растущий авторитет среди когтевранцев и хаффлпаффцев — всё это било по Рону куда больнее, чем любое ответное заклятие. Каждый новый балл, заработанный Гарри, был пощёчиной его зависти.

Однажды в библиотеке Гермиона, раздражённая тем, что Рон снова не сделал домашнее задание, в сердцах бросила:

— Хоть бы ты взял пример с Гарри! Он всё делает вовремя и идеально!

Рон, багровея, выкрикнул так, что слышала пол-библиотеки:

— Да он просто выскочка! Вообразил себя лордом! Настоящие волшебники не задирают нос из-за каких-то титулов!

В этот момент из-за стеллажа вышел Драко Малфой с книгой в руках. Он холодно посмотрел на Рона.

— Настоящие волшебники, Уизли, — сказал он ледяным тоном, — хотя бы знают, как вести себя в приличном обществе. И не орут, как тролли, в библиотеке. Пять баллов с Гриффиндора за нарушение тишины. О, и за глупость — ещё пять.

Он повернулся и ушёл, оставив Рона в немой ярости. Гарри, наблюдавший за сценой из своего угла, даже не пошевелился. Помощь Малфоя была нежеланной, но она подтверждала его расчёты: Рон настолько потерял лицо, что даже слизеринцы считали возможным публично унижать его.

После этого случая Рон будто сдулся. Его пакости стали реже и мельче. Он просто начал избегать Гарри и всего, что было с ним связано. И в этом было странное облегчение.

А у Гарри тем временем созрел новый план. Схема «Стабилизатора» не давала ему покоя. Но для работы нужны были материалы, инструменты и спокойная обстановка. Он написал Тинки, попросив подготовить лабораторию и найти в хранилищах Мэнора кристаллы горного хрусталя, серебряную проволоку и древесину остролиста. Эльф ответил почти мгновенно: «Всё есть, мастер Гарри. Ждём.»

Оставалось дождаться рождественских каникул. И решить — принимать ли приглашение Малфоев. Сидеть в уютной лаборатории и разгадывать тайну схемы предка… или пойти в пасть ко львам, чтобы узнать, как они охотятся.

Однажды поздно вечером, возвращаясь после дополнительных занятий по древним рунам, Гарри снова проходил мимо того самого заброшенного коридора. Он не собирался заходить. Но на краю сознания снова шевельнулся тот холодный шёпот. Слабый, будто из-за толстой двери.

*«…мальчик… с запахом смерти на лбу… и силой в крови…»*

Гарри замер. Голос был направленным. Он обращался к *нему*.

Он сжал руку на груди, где под одеждой лежало кольцо. Тепло от него pulsed, как сердцебиение.

*Уходи*, — приказал он себе мысленно.

И ушёл. Не оглядываясь.

Но в ту ночь ему приснился сон. Не кошмар про зелёный свет, который иногда посещал его. Другой. Он стоял в огромной, тёмной комнате, уставленной зеркалами. И в каждом зеркале отражался он — но разный. В одном — рыжий мальчик в очках, с книгой в руках. В другом — юноша в мантиях лорда, с холодными глазами. В третьем — тень с горящим зелёным шрамом. И со всех сторон, из всех зеркал, на него смотрел один и тот же старик с хитрыми голубыми глазами и бородой, заправленной за пояс. Дамблдор. И он улыбался. И говорил, не шевеля губами:

*«Какой ты выберешь, Гарри? Ты ещё не решил. А время… идёт.»*

Гарри проснулся в холодном поту. Луна в соседней кровати (девочки и мальчики в Когтевране спали в разных комнатах, но их спальни соединял общий гостиный зал) тихо переворачивалась во сне.

Он подошёл к окну. Над чёрными горами вставала бледная луна. В её свете он видел отражение своего лица — испуганного, неуверенного. Того мальчика из шкафа.

*«Какой ты выберешь?»*

Он взял со стола медный компас. Стрелка, как всегда, указывала на северо-запад. На дом. На предков. На лабораторию и неразгаданную схему.

— Я выберу тот, который настоящий, — прошептал он в ночную тишину. — Не твой. Мой.

И стрелка компаса дрогнула и качнулась на волосок, как будто соглашаясь.

### **Глава 8: Зимний бал и нить серебра**

Декабрь накрыл Хогвартс ледяным одеялом. Горы вокруг почернели, озеро схватилось хрустальным льдом, а по коридорам гуляли сквозняки, от которых даже магические факелы порой мерцали тревожно. Но внутри замка кипела жизнь, полная предпраздничной суеты и учёбы — приближались зимние зачёты.

Гарри погрузился в подготовку с привычной методичностью. Его дни были расписаны по минутам: утренние занятия, библиотека с Гермионой и Луной (и иногда с Драко, который стал всё чаще появляться в их углу, якобы «из-за тишины»), вечерние тренировки в пустом классе заклинаний. Он чувствовал, как знания укладываются в голове прочным фундаментом — уже не обрывочными сведениями, а системой.

Но в этой системе была одна тревожная нестыковка — профессор Квиррелл. Его «Защита от Тёмных искусств» превратилась в фарс. Лекции были бессвязными, практические занятия сводились к чтению вслух устаревших учебников, а сам профессор, вечно дёргающийся и пахнущий всё более сильным чесноком, вызывал у Гарри почти физическое отторжение. Особенно после того случая в запретном коридоре. Теперь каждый взгляд Квиррелла, каждый его нервный тик казались Гарри маской, под которой скрывалось нечто иное.

Однажды после особенно бестолкового урока, на котором Квиррелл заикаясь рассказывал о румынских вампирах, Гарри задержался, якобы чтобы спросить о дополнительной литературе. Когда класс опустел, он подошёл к кафедре.

— Профессор, вы упомянули об амулетах от энергетического вампиризма. Не могли бы вы порекомендовать что-то конкретное? — спросил он, внимательно глядя на учителя.

Квиррелл вздрогнул, как от удара. Его глаза, обычно бегающие, на мгновение остановились на Гарри, и в них мелькнула не просто нервозность, а животный, немой ужас. Потом он закашлялся в руку.

— Д-да, к-конечно, м-мистер П-поттер. Я… я п-подберу л-литературу. П-приходите з-завтра.

— Спасибо, — кивнул Гарри и вышел.

В коридоре он прислонился к прохладной каменной стене, давая отдышаться сердцу, которое колотилось как бешеное. Он не видел ужаса. Он его *почувствовал*. Исходящим не от Квиррелла, а от чего-то *за* ним. И кольцо на его груди в тот миг стало ледяным, будто предупреждая об опасности куда более близкой, чем румынские вампиры.

Он поделился своими подозрениями только с Луной. Сидя в их укромном уголке библиотеки, он тихо описал ощущения.

— Он носит на затылке другую голову, — без тени сомнения заявила Луна, не отрываясь от зарисовки какого-то многоногого существа с крыльями летучей мыши. — Не настоящую. Теневую. Она шепчет ему, что делать. И она боится тебя. Твоя песня жжёт её, как солнечный свет.

Гарри не спросил, реальна ли теневая голова. В мире Луны это было так же вероятно, как и всё остальное.

— Что мне делать? — спросил он.

— Не смотреть ей прямо в лицо, — посоветовала Луна. — Смотреть чуть левее. Теневые головы ненавидят, когда их не замечают. Они питаются вниманием. И носи своё кольцо. Оно поёт громче, чем твоя молния. Громче, чем её шёпот.

С этого дня Гарри стал избегать Квиррелла, но не явно. Он просто перестал задавать вопросы, сидел на задней парте и наблюдал. И заметил странную вещь: в присутствии Снейпа Квиррелл дёргался ещё сильнее, а его запах чеснока становился просто невыносимым. Как будто зельевар был для него… антидотом? Или угрозой?

Тем временем приближался Зимний Бал — традиционное событие для учеников с третьего курса и старше, но первокурсникам тоже разрешалось присутствовать в качестве зрителей. Гермиона, уже поглощённая организацией своего графика на следующие семестры, лишь пожала плечами: «Развлекательная необязательная активность». Луна заинтересовалась: «Говорят, на балу иногда появляются призраки прежних празднеств. Они танцуют между живыми, забыв, что умерли».

Но больше всех волновался, как ни странно, Драко Малфой. Он нашёл Гарри после зельеварения.

— Поттер. Бал. Ты пойдёшь?

— В качестве зрителя, наверное, — ответил Гарри. — Танцевать я не умею.

— Глупости. Всему можно научиться, — отрезал Драко. — Отец настаивает, чтобы я «присутствовал и вёл себя соответственно». Это значит — нужно явиться, сделать несколько кругов по залу и уйти. Но являться в одиночестве… несолидно. Особенно если кто-то из нашего круга придёт парой.

Гарри уловил намёк. «Наш круг» — это он, лорд Поттер, и Драко, наследник Малфоя. Появление вместе на публичном мероприятии — политическое заявление.

— А у тебя есть пара? — спросил Гарри.

Драко поморщился. — Отец предлагал несколько… вариантов. Из подходящих семей. Все глупы как пробки. Я отказался. Лучше уж один, чем с дурой на руке.

И тут Драко посмотрел на Гарри оценивающе.

— А у тебя? Лавгуд?

Гарри почувствовал, как уши наливаются жаром. — Мы… мы друзья. Я не спрашивал.

— Так спроси, — пожал плечами Драко. — Она хоть и странная, но из древнего рода. И, кажется, тебя не боится. Для первого бала — сойдёт. А потом, если что, всегда можно сказать, что это была светская любезность.

В его словах не было насмешки. Была холодная, аристократическая прагматика. И в этой прагматике был свой смысл.

Мысль пригласить Луну не отпускала Гарри. Не из-за политики Малфоев. А потому, что мысль танцевать с кем-то ещё казалась… неправильной. Неловкой. С Луной было бы не неловко. Было бы странно, но по-своему правильно.

Он долго вынашивал вопрос, репетируя его в голове, пока однажды вечером они не остались вдвоём в гостиной Когтеврана. Большинство разошлись по спальням, готовиться к зачётам. Луна сидела на подоконнике, глядя, как снежинки танцуют за стеклом.

— Луна, — начал Гарри, подходя ближе. — На следующей неделе Зимний Бал. Я… я не очень хочу идти один. И не очень хочу идти с кем-то, кого не знаю. Так что… может, пойдём вместе? Как друзья.

Луна повернула к нему голову. Её серебристые глаза отражали мерцание снега.

— На балу играет музыка сфер, — сказала она. — Её редко кто слышит. Но если прислушаться, можно танцевать в ритм вселенной. — Она помолчала. — Да, Гарри. Пойдём. Мне будет интересно послушать музыку с тобой.

Гарри выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание.

— Мне нужно будет научиться танцевать, — пробормотал он.

— Танец — это просто совместное падение в такт, — успокоила его Луна. — Ты не упадёшь. Я тебя поймаю.

На следующий день Гарри, поколебавшись, обратился за помощью к неожиданному союзнику — профессору Макгонагалл. После урока трансфигурации он подошёл к её кафедре.

— Профессор, я… мне нужна помощь. Я пригласил девушку на Зимний Бал, но я не умею танцевать.

Макгонагалл посмотрела на него поверх очков. В её строгом взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Мисс Лавгуд, я полагаю?

Гарри кивнул, снова чувствуя жар в ушах.

— Разумный выбор, мистер Поттер. Она обладает… уникальным складом ума. Что ж. Приходите сегодня вечером в восьмом часу в зал для занятий на втором этаже. Я дам вам несколько базовых уроков. И, пожалуйста, не рассказывайте об этом всем подряд. Моя репутация строгого преподавателя может пострадать.

Вечером Гарри, краснея до корней волос, отбивал такт под сухие команды Макгонагалл («Раз-два-три, Поттер! Нет, левая нога! Плавно!»). К концу часа он уже более-менее уверенно делал основные шаги вальса.

— Прилично, — наконец сдалась профессор. — Главное — не смотреть на ноги. Смотрите партнёрше в глаза. Или, в случае мисс Лавгуд… куда она сама смотрит. И помните о дистанции. Вы не на поле для квиддича.

Гарри поблагодарил её и убежал, чувствуя себя одновременно глупо и подготовленно.

Новость о том, что Гарри Поттер идёт на бал с Луной Лавгуд, облетела школу со скоростью лесного пожара. В Гриффиндоре это вызвало новую волну насмешек и сплетен («Сумасшедшая и выскочка — идеальная пара!»). В Когтевране отнеслись с интересом и одобрением. В Слизерине — с расчётом. Драко, узнав, кивнул одобрительно: «Лавгуды — хоть и эксцентричны, но чистокровны. Старый род. Отец одобрит».

Сам бал оказался волшебным зрелищем. Большой Зал преобразился до неузнаваемости. Потолок был заколдован так, что с него мягко падал искрящийся снег, который таял, не долетая до голов гостей. Стены покрыли серебряные инеевые узоры, свет исходил от тысяч хрустальных гротесков в форме снежинок. Оркестр, состоявший из призраков, играл плавную, завораживающую музыку.

Гарри, в новых темно-синих мантиях, сшитых по меркам из Мэнора, стоял у входа, нервно поправляя очки. Рядом с ним была Луна. Она надела простое платье цвета лунного света, которое переливалось серебром при каждом движении. В волосах у неё были вплетены живые, светящиеся голубым цветы, похожие на те, что росли в саду Поттер Мэнора. Она смотрела не на толпу, а на падающий с потолка снег, как будто читала в его траекториях тайные послания.

— Ты прекрасно выглядишь, — выдохнул Гарри, и это была чистая правда.

Луна повернула к нему лицо и улыбнулась. — Ты тоже. Твоя аура сегодня цвета тёплого серебра. Как у домашнего очага.

Они вошли. На них, конечно, смотрели. Шёпот прокатился по залу. Но Гарри, следуя совету Макгонагалл, не обращал внимания. Он предложил Луне руку, и они направились к краю танцпола.

Когда заиграл вальс, Гарри повернулся к ней.

— Готов?

— Всегда, — ответила Луна.

И они закружились. Гарри, сосредоточенный на счёте, сначала двигался несколько скованно. Но Луна… Луна танцевала так, будто её ноги едва касались пола. Она не следовала строго шагам. Она плыла, её движения были плавными, интуитивными, и Гарри, подчиняясь её лёгкому нажиму, неожиданно для себя влился в этот поток. Он перестал считать. Он просто двигался с ней, следуя за её плавными поворотами, и это было… легко. Как будто она вела его не по паркету, а по поверхности тихого озера.

— Видишь? — прошептала она, её голос был похож на звон тех самых цветов в её волосах. — Музыка сфер. Она звучит между нотами той, что играют призраки.

Гарри прислушался. И ему показалось, что он и правда слышит что-то ещё — тихий, высокий гул, вибрацию, которая шла сквозь пол, сквозь воздух, совпадая с биением его сердца и лёгким шагом Луны.

Они танцевали ещё несколько танцев. Никто не подходил к ним. Они были в своём собственном пузыре, в пространстве, где существовали только музыка, движение и тихое понимание между ними.

В перерыве они вышли на балкон, чтобы подышать холодным воздухом. Звёзды сверкали на чёрном небе ярче любых волшебных огней.

— Спасибо, что пригласил меня, Гарри, — сказала Луна, опираясь на каменные перила. — Это был самый настоящий бал из всех, что я когда-либо представляла.

— Спасибо, что согласилась, — ответил он. — Я… я не думал, что это может быть так… приятно.

Он посмотрел на неё. На её бледное, освещённое звёздами лицо. На серьги-ракушки, тихо позванивавшие на ветру. На её губы, тронутые лёгкой улыбкой. И что-то внутри него ёкнуло. Что-то тёплое и тревожное одновременно.

— Луна, я…

Он не успел закончить. Из зала донёсся внезапный, пронзительный крик. Не праздничный возглас, а крик ужаса.

Они бросились обратно. В центре зала столпились люди. На паркете, корчась в странных, неестественных позах, лежали несколько учеников. Среди них Гарри узнал Гермиону — она была бледна как смерть, её тело выгибалось дугой, а изо рта шла пена. Рядом с ней бился в конвульсиях Джастин Финч-Флетчли из Хаффлпаффа.

Над ними стоял профессор Квиррелл. Но это был не заикающийся, нервный Квиррелл. Он стоял прямо, его лицо было искажено гримасой, в которой смешались страх и какое-то ужасающее торжество. А из-под его тюрбана, обвивая шею, выползала… тень. Нечёткая, дымчатая, но с двумя горящими красными точками вместо глаз. И она шипела. Шипела тем самым голосом, который Гарри слышал в коридоре.

*«ПЛОТЬ… ГЛУПАЯ ПЛОТЬ… ОТКРОЙСЬ…»*

Дамблдор уже мчался через зал, его фиолетовые мантии развевались, лицо было суровым как гранит. Рядом с ним появился Снейп, его чёрная фигура скользила как тень, палочка уже была наготове.

— Северус! — крикнул Дамблдор.

Снейп взмахнул палочкой не в сторону тени, а в сторону упавших учеников. Из кончика его палочки вырвался золотистый дым, который обволок тела, и конвульсии тут же прекратились. Гермиона обмякла, её дыхание стало ровнее, но она оставалась без сознания.

Тем временем Дамблдор направил свою палочку на Квиррелла. Ярко-золотой луч ударил в тень. Та взревела — звук, от которого задрожали хрустальные снежинки на потолке, — и начала отступать, втягиваясь обратно под тюрбан. Лицо Квиррелла исказилось нечеловеческой мукой, и он рухнул на пол, бездыханный.

Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Дамблдора и тихими стонами очнувшихся учеников.

— Всем ученикам — немедленно в свои спальни! — прогремел голос профессора Макгонагалл. — Преподавателям — обеспечить порядок! Помощь пострадавшим!

Началась суматоха. Гарри стоял как вкопанный, не в силах оторвать глаз от тела Квиррелла и от лица Дамблдора, на котором читалась не просто тревога, а холодная, беспощадная ярость. Он поймал взгляд Снейпа. Тот смотрел на него через всю толпу, и в его чёрных глазах горело предупреждение: *«Видел? Вот оно. Теперь ты знаешь.»*

Луна коснулась его руки.

— Теневая голова ушла, — прошептала она. — Но не далеко. Она теперь знает твой запал вблизи.

Гарри кивнул. Его разум, обычно холодный и аналитический, лихорадочно работал. Квиррелл был одержим. Одержим тем, что боялось его, Гарри. Той силой, что оставила шрам на его лбу. Волан-де-Мортом. Он здесь. В Хогвартсе. Под маской жалкого профессора.

И Дамблдор знал. Должен был знать. Но ничего не сделал. До сегодняшнего дня.

Его руки сжались в кулаки. Страх уступил место гневу. Холодному, ясному гневу. Его использовали. Как приманку. Как щит. Бросили в школу, где скрывался Тёмный Лорд, даже не предупредив.

Он посмотрел на Луну. На её широко открытые, но не испуганные глаза.

— Пора уходить, — тихо сказал он.

Они вышли из опустевшего зала, оставляя за спиной шепот, суету и тяжёлый взгляд директора. По дороге в башню Когтеврана они молчали. Но руки их были сплетены — не в романтическом жесте, а в жесте союзников, столкнувшихся лицом к лицу с настоящим врагом.

Той ночью Гарри не спал. Он сидел у окна в своей спальне, глядя на тёмный замок. Где-то в его стенах скрывался призрак величайшего зла их времени. И Дамблдор играл в свои игры. А он, Гарри, был пешкой, которая внезапно осознала, что находится на шахматной доске.

Он достал компас. Стрелка дрожала, указывая не только на северо-запад, но и чуть вниз, вглубь замка. Туда, где, должно быть, скрывался источник того шипящего голоса.

Пешка, да. Но пешка, дошедшая до края доски, могла превратиться в любую фигуру. И Гарри Поттер твёрдо решил — он не станет королём по чужой указке. Он выберет свою трансформацию сам. И начнёт с того, что разберётся в схемах прадеда. Потому что в мире, где профессора носят на затылке теневых демонов, единственной надёжной защитой были не обещания стариков, а собственное умение и прочность стен родного дома.

### **Глава 9: Шепчущие портреты и первая скрипка**

На следующее утро Хогвартс был похож на растревоженный улей. Официальная версия, озвученная Дамблдором на экстренном собрании в Большом Зале, гласила: «Профессор Квиррелл стал жертвой редкого и опасного магического проклятья, связанного с одним из артефактов, который он изучал в частном порядке. Он госпитализирован в отделение неисцелимых болезней в больнице Св. Мунго. Пострадавшие ученики вне опасности и восстанавливаются».

Верили в это немногие. Слишком много людей видели тень и слышали шипящий голос. Слишком уж быстро Снейп сумел нейтрализовать «проклятье». Шёпот о «возвращении Тёмного Лорда» пополз по замку, обрастая дикими подробностями.

Гарри слушал речь Дамблдора, сидя между Луной и Гермионой. Гермиона, бледная, но уже не дрожащая, закусила губу. Она тоже видела. И её логичный ум отказывался принимать удобную ложь.

— Это была легилименция обратного действия, — прошептала она Гарри, когда они выходили из Зала. — Или… или что-то вроде possession. Я читала. Но такой силы… это должно оставлять следы. Ментальные шрамы.

— Они есть, — тихо сказала Луна. — Не у Гермионы. У неё сильный щит. А у того мальчика из Хаффлпаффа… его аура порвана. Как паутина после бури.

Гарри молчал. Его собственные «ментальные шрамы» в виде шрама на лбу тихо пульсировали, будто откликаясь на недавнюю близость родственной тьмы. Кольцо на груди было тёплым и тяжёлым, как доспех.

После собрания Дамблдор попросил Гарри зайти к нему в кабинет. Просьба звучала мягко, но в ней не было вопроса.

В кабинете директора пахло лимонными леденцами и напряжением. Дамблдор сил за столом, его пальцы медленно постукивали по дереву.

— Гарри, — начал он, и его голос был усталым, старым. — Я должен извиниться. Ты стал свидетелем того, чего ни один ученик, а уж тем более первокурсник, не должен был видеть.

— Что это было, профессор? — спросил Гарри прямо, глядя ему в глаза.

Дамблдор вздохнул. — Остаток. Тень прошлого. Профессор Квиррелл… был слаб. Он искал запретные знания, и они нашли его. То, что ты видел, была попытка этой… сущности… получить новый сосуд. К счастью, мы вмешались вовремя.

Ложь была искусной. В ней была доля правды, чтобы звучать убедительно. Но Гарри уже знал вкус настоящей правды — он был горьким и холодным.

— Почему она обратила внимание на Гермиону и других? — спросил он, делая вид, что принимает объяснение.

— Случайность, — покачал головой Дамблдор. — Или… возможно, они показались ей более уязвимыми. Ты, Гарри, защищён. Любовью твоей матери. Это сильнейший барьер.

«Защищён, чтобы быть хорошей приманкой», — подумал Гарри, но вслух сказал: — Я понял.

— Я прошу тебя, Гарри, — продолжил Дамблдор, и его голос стал проникновенным, — не рассказывай другим о том, что видел. Это может вызвать панику. Доверься мне. Я делаю всё, чтобы эта угроза была устранена навсегда.

«Доверься мне». После того, как он скрывал правду. После того, как позволил этому существу находиться в стенах школы.

— Я никому не скажу, профессор, — солгал Гарри.

Дамблдор смотрел на него долго, его проницательные глаза, казалось, пытались заглянуть под черепную коробку. Гарри почувствовал лёгкое давление на свои мысли — мягкое, осторожное, но настойчивое. Он представил себе стену из голубого, холодного огня, как описал в одной из книг по окклюменции, которую начал изучать по совету Хардкастла. Давление отступило.

— Хорошо, — наконец сказал Дамблдор, и в его голосе прозвучало что-то вроде разочарования. — Ты можешь идти.

Гарри вышел. Его руки в карманах сжались в кулаки. Игра в кошки-мышки только что перешла на новый уровень. Дамблдор проверял его. И, возможно, обнаружил, что мышонок начал отращивать когти.

Он отправился не в библиотеку, а в пустой класс на пятом этаже, где договорился встретиться с Луной. Она уже была там, сидела на подоконнике и кормила крошками какого-то трёхглазого воробья, который, судя по всему, забрёл в замок из Запретного леса.

— Он говорит, что в лесу сейчас беспокойно, — сообщила Луна, когда Гарри вошёл. — Твари чуют чужого. Того, кто пахнет смертью и старыми костями.

— Волан-де-Морт, — прошептал Гарри, прислонившись к стене. — Он был в Квиррелле. И Дамблдор знал.

Луна кивнула. — Директор носит много масок. Сегодня он надел маску скорбящего мудреца. Но под ней… там тоже тень. Не такая злая. Но холодная. Как лёд на глубине озера.

— Что нам делать? — спросил Гарри. Он сказал «нам», и это прозвучало естественно.

Луна задумалась, глядя, как трёхглазый воробей клюёт последнюю крошку.

— Учиться, — сказала она наконец. — Сила — в знании. Твоя сила — в твоём доме, в твоих книгах, в твоих руках, которые умеют делать вещи. Мы должны стать сильнее. Сильнее, чем тень. Сильнее, чем лёд.

Её слова совпали с его мыслями. Бежать было некуда. Оставаться пассивным — значит быть пешкой. Значит — действовать. Готовиться.

— Рождественские каникулы, — сказал Гарри. — Я еду в Мэнор. Буду работать над схемой прадеда. Тебе… ты поедешь домой?

Луна покачала головой. — Папа уезжает в экспедицию. Искать рога Шноркака в Швеции. Дом будет пуст. Я могу… — она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула редкая неуверенность, — я могу поехать с тобой? Если, конечно, твои предки не против.

Сердце Гарри ёкнуло от чего-то тёплого и острого.

— Конечно, — сказал он быстро. — Они будут рады. Особенно бабушка Лилиан. И… и я буду рад.

На этом и порешили. Остаток ноября и начало декабря пролетели в напряжённой учёбе. Гарри, Гермиона и Луна (а иногда и Драко, если ему нужно было «убежать от идиотов в общежитии») проводили вечера за книгами. Но теперь это было не просто изучение предметов. Это была подготовка. Гарри выискивал всё, что мог, о защите разума, о древних охранных заклятьях, о свойствах артефактов. Гермиона, одержимая идеей «ментальных шрамов», погрузилась в психомагию и целительские практики. Луна читала трактаты о существах из потусторонних измерений и о том, как с ними общаться (или избегать общения).

Даже Драко, видя их серьёзность, перестал строить из себя беззаботного аристократа. Он принёс из семейной библиотеки несколько мрачных фолиантов о тёмных метках и способах их отслеживания.

— Отец говорит, что если *Он* вернулся по-настоящему, а не как призрак в Квиррелле… то метки на слугах должны активироваться, — сказал он как-то раз, его голос был непривычно тихим. — Пока что тихо. Но это ничего не значит.

Отношения с Роном Уизли окончательно превратились в холодное перемирие. Рон теперь просто игнорировал Гарри и его компанию, проводя время с другими гриффиндорцами, которые разделяли его неприязнь к «зазнавшимся зубрилам». Его сестра Джинни, рыжеволосая первокурсница, иногда смотрела на Гарри с широко раскрытыми, полными обожания глазами, но стоило ему встретиться с ней взглядом, как она краснела и убегала. Гарри лишь качал головой — ещё одна нить, которой Дамблдор или его сторонники пытались привязать его к «нужной» семье.

Последний урок зельеварения перед каникулами был посвящён противоядиям. Снейп, мрачный как туча после истории с Квирреллом, водил между рядами, сыпля язвительными замечаниями. Но когда он подошёл к котлу Гарри и Луны, где булькало идеально прозрачное зелье цвета морской волны, он лишь кивнул.

— Приемлемо, — буркнул он. И, понизив голос так, что слышали только они, добавил: — Поттер. Оставайся после урока.

Когда класс опустел, Гарри остался один в холодном подземелье. Снейп сидел за своим столом, что-то писал, не глядя на него.

— Сядь, — сказал он наконец.

Гарри сел на стул перед кафедрой.

— Квиррелл, — без предисловий начал Снейп, откладывая перо. — Ты понял, что с ним было.

Это было не вопрос.

— Да, профессор.

— И ты понял, почему он обратил внимание на тебя.

— Потому что я — Гарри Поттер.

Снейп усмехнулся — коротко, беззвучно, скорее как гримаса.

— Остроумно. И правильно. Ты — символ. И мишень. Дамблдор верит, что сможет использовать тебя как щит и меч одновременно. Я… сомневаюсь в эффективности такой стратегии.

Гарри замер. Это был первый раз, когда взрослый в Хогвартсе говорил с ним начистоту.

— Что вы предлагаете, профессор?

— Предлагаю? Ничего. — Снейп откинулся на спинку стула, его чёрные глаза впивались в Гарри. — Я констатирую факт. Ты не похож на своего отца. Внешне. И, кажется, характером. У тебя есть ум. И осторожность. Используй их. Не лезь туда, куда тебя толкают. Учись. Сила в зельях, Поттер, не в громких заклинаниях. В тихом, незаметном знании, которое может спасти жизнь или незаметно её забрать. Ты показал способности. Не растеряй их, пытаясь играть в героя.

Это была не забота. Это было… предупреждение от профессионала. И в своём роде — признание.

— Я понял, — сказал Гарри. — Спасибо, профессор.

Снейп кивнул и снова взялся за перо, явно давая понять, что разговор окончен.

В день отъезда на каникулы Хогвартс-экспресс был полон возбуждённых учеников. Гарри, Луна, Гермиона и Неввил заняли купе. Гермиона и Неввил ехали к своим семьям, но договорились переписываться. Гермиона даже подарила Гарри список книг по артефакторству, которые она нашла в запретном отделе (как она туда пробралась, он предпочёл не спрашивать).

На перроне в Хогсмиде, пока они ждали, когда родные заберут Гермиону и Неввила, к ним подошёл Драко в сопровождении высокого, бледного мужчины с платиновыми волосами и холодными глазами — Люциуса Малфоя.

— Отец, — представил Драко, — это Гарри Поттер. Поттер, мой отец.

Люциус Малфой окинул Гарри оценивающим взглядом, который скользнул от его лица к одежде, задержался на простом, но качественном крое мантий, и наконец вернулся к глазам.

— Лорд Поттер, — произнёс он, и его голос был гладким, как шёлк, и холодным, как сталь. — Драко говорил о вас. Вы произвели впечатление.

— Господин Малфой, — кивнул Гарри, сохраняя вежливую нейтральность. — Ваш сын — достойный соперник.

Люциус чуть заметно улыбнулся.

— Скромность. Как и у вашего отца в редкие моменты трезвости ума. — Он помолчал. — Вы получили приглашение на наше скромное собрание?

— Получил. Благодарю. Я пока не дал ответа. Семейные дела.

— Разумеется, — кивнул Люциус. — Наследство требует внимания. Но помните — связи тоже часть наследия. Будем надеяться увидеть вас. До свидания.

Он повернулся и ушёл, его трость с серебряным набалдашником в виде головы змеи отстукивала чёткий ритм по камню. Драко кивнул Гарри на прощанье и последовал за отцом.

— Он пахнет змеёй, которая только что проглотила канарейку, но ещё не решила, понравился ли ей вкус, — заметила Луна, когда Малфои скрылись из виду.

Гарри фыркнул. Описание было на удивление точным.

Вскоре подъехала карета, запряжённая фестралами (Луна радостно помахала им, а Гарри, не видя ничего кроме пустой упряжи, почувствовал лишь леденящий холод), чтобы отвезти их в деревню, откуда они могли воспользоваться портключом до Мэнора. Прощаясь с Гермионой, Гарри пообещал написать. Неввил робко пожал ему руку и пожелал хороших каникул.

И вот они с Луной стояли на пустынной заснеженной дороге за пределами Хогсмида. Гарри достал ключ-портключ.

— Готовы? — спросил он.

Луна взяла его за руку, её пальцы были холодными, но твёрдыми.

— Всегда.

Поворот ключа — и знакомое ощущение вывернутости. Они приземлились прямо в холле Поттер Мэнора, где их уже ждали Тинки, Пузырь и Торри, а также оживлённые портреты.

— Мастер Гарри! Мисс Луна! — прочирикал Пузырь, прыгая на месте. — Пирог в печи! Комнаты готовы!

— О, вот и она! — раздался голос Лилиан с портрета. — Подойди ближе, дитя.

Луна, не смущаясь, подошла к портрету. Лилиан внимательно смотрела на неё.

— Да. В тебе есть свет. Не такой, как у других. Но настоящий. Добро пожаловать в наш дом, Луна.

Хардкастл фыркнул, но беззлобно.

— Лавгуд. Твой отец — чудак, но честный чудак. И журнал у него… своеобразный.

Дорея оценила платье Луны взглядом знатока.

— Платье могло бы быть и получше, но для первого визита сойдёт. Тинки, достань из гардероба тот голубой шёлк, что привезли на прошлой неделе. Девушке нужно что-то более соответствующее её статусу гостя.

Луна лишь улыбнулась.

— Спасибо. Но это платье сшила мне мама. Оно хранит её песни.

Дорея замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

После ужина (тыквенный суп, запечённая форель и тот самый пирог, от которого Пузырь чуть не лопнул от гордости) Гарри повёл Луну в лабораторию. Он уже попросил Тинки подготовить всё необходимое. На большом каменном столе лежали кристаллы горного хрусталя, катушки тончайшей серебряной проволоки, дощечки из тёмного, гладкого дерева остролиста, а также набор тонких резцов, пинцетов и других инструментов, некоторые из которых выглядели весьма странно.

— Вот, — сказал Гарри, разворачивая копию схемы Флимонта. — «Стабилизатор эфирного резонанса».

Луна склонилась над чертежом, её бледные волосы падали на пергамент.

— Диссонанс здесь, — она снова ткнула в тот самый узел. — Лишняя связь. Она создаёт петлю. Энергия будет бегать по кругу и гаснуть, как светлячок в банке.

Гарри кивнул. Он уже думал об этом.

— А если её убрать… но тогда нарушается симметрия схемы. И баланс.

— Симметрия — это иллюзия, — сказала Луна. — В природе нет идеальных кругов. Только спирали. Нужно не убрать связь, а… перенаправить. Сделать её мостом к другой части схемы. Смотри. — Она взяла серебряный карандаш и провела на пергаменте лёгкую, изогнутую линию, обходящую проблемный узел и соединяющую две другие точки. — Теперь энергия не бегает по кругу. Она течёт, как ручей, огибающий камень.

Гарри смотрел на новую схему. Она была… элегантна. И логична. Он почувствовал, как что-то щёлкает в его сознании. Не просто понимание исправления, а понимание *мышления* Флимонта. Он не ошибся. Он оставил головоломку. Проверку для того, кто сможет её увидеть.

— Ты гений, — выдохнул он.

Луна покачала головой.

— Нет. Я просто слышу, как должна течь музыка в этой штуке. Ты сделаешь её. Твои руки знают, как.

Они просидели в лаборатории допоздна, планируя первые шаги. Гарри решил начать с самого сердца устройства — кристаллического резонатора. Нужно было выгравировать на кристалле горного хрусталя микроскопические руны, которые бы фокусировали и усиливали магический поток. Работа требовала немыслимой точности и концентрации. Но Гарри чувствовал странную уверенность. Как будто пальцы помнили движения, которых он никогда не делал.

Позже, провожая Луну в её комнату (Тинки подготовила для неё уютную спальню с видом на лунный сад), Гарри задержался в дверях.

— Спасибо, что приехала, — снова сказал он.

Луна повернулась к нему. В свете ночника её лицо казалось высеченным из лунного камня.

— Спасибо, что позвал. Здесь… хорошо. Стены поют старые, добрые песни. И твоя песня здесь самая громкая. Она звучит… как дома.

Она встала на цыпочки и легонько, как пушинка, поцеловала его в щёку.

— Спокойной ночи, Гарри.

И скрылась за дверью.

Гарри стоял в пустом коридоре, прикасаясь к щеке, где осталось призрачное ощущение её губ. Его сердце стучало громко и беспорядочно. Это был не поцелуй влюблённой. Это было что-то другое. Знак доверия. Благодарность. Признание. Что-то тёплое и чистое, что растаяло на коже, но осталось греть изнутри.

Он пошёл в свою комнату, но спать не лёг. Он сел за стол, достал компас. Стрелка, как всегда, указывала на северо-запад. Но теперь, в стенах Мэнора, это направление ощущалось не как тяга, а как точка покоя. Центр.

Он посмотрел на схему стабилизатора, на изящную поправку Луны. И понял, что его мир, который ещё недавно казался таким хрупким и полным угроз, приобрёл новые оси. Дом. Друзья. Знания. И тихое, лунное сияние, которое помогало видеть не только то, что есть, но и то, что могло бы быть.

За окном падал снег, укутывая землю в белое безмолвие. А в сердце Гарри Поттера, впервые за долгие годы, царил мир. Не потому, что угрозы исчезли. А потому, что у него появилось, что защищать. И чем защищаться.

### **Глава 10: Яд в кубке и выбор пути**

Следующие дни в Поттер Мэноре были похожи на сон — спокойный, упорядоченный и невероятно плодотворный. Гарри просыпался под мерное тиканье старинных часов в холле, завтракал под неторопливые беседы портретов, а затем отправлялся в лабораторию. Луна часто составляла ему компанию. Она не помогала с тонкой работой резца по хрусталю — её руки были для этого слишком порывистыми, — но она стала его «резонатором». Сидя на высоком табурете, качаясь и напевая что-то без слов, она, казалось, чувствовала малейшие колебания в магическом поле лаборатории. Когда Гарри ошибался, делал слишком глубокий надрез или выбирал неверный угол, её напев обрывался, и она тихо говорила: «Здесь звук пошёл криво». И он проверял — и почти всегда находил ошибку.

Тинки, Пузырь и Торри относились к Луне с благоговейным почтением, как к нежному, чудесному существу. Они без спроса приносили ей чашки ароматного чая с мёдом и засахаренными фиалками, подкладывали тёплые пледы, когда она задумывалась у окна. Лилиан с портрета часто вела с ней тихие беседы о цветах, снах и памяти, которые хранят старые стены. Даже Хардкастл и Дорея смягчились. Хардкастл однажды прокомментировал её поправку к схеме: «Нестандартно, но логично. В этом есть дар. Береги его, девочка».

За неделю до Рождества работа над кристаллическим резонатором была почти завершена. На идеально отполированной поверхности горного хрусталя размером с голубиное яйцо теперь сияла сложная паутина микроскопических рун. Они не просто лежали на поверхности — они будто прорастали вглубь кристалла, переливаясь при свете внутренним, холодным сиянием. Гарри закончил гравировку последней, ключевой руны «Ансуз» (послание, связь) и отложил резец. Его пальцы дрожали от напряжения, но в груди бушевало чувство глубокого удовлетворения. Он сделал это.

Луна, наблюдавшая за ним, подошла и посмотла на кристалл.

— Он поёт, — прошептала она. — Тихий, чистый звук. Как камертон для магии.

— Осталось вставить его в оправу и соединить с контурами из серебряной проволоки, — сказал Гарри, протирая очки. — Но сегодня хватит. Руки не слушаются.

Они вышли из лаборатории в гостиную, где уже горел камин и пахло имбирным печеньем. Тинки немедленно появилась с подносом.

— Мастер Гарри должен отдохнуть! — заявила она, и в её больших глазах читалась суровая забота. — И мисс Луна тоже! Вы всё утро колдовали над блестящим камушком!

Гарри улыбнулся и опустился в кресло. Он чувствовал приятную усталость, как после долгой, но успешной тренировки.

Именно в этот момент в камин с зелёным всполохом влетело письмо. Оно было на дорогом пергаменте, запечатано тёмно-зелёным воском с оттиском змеи.

Гарри вздохнул. Он знал, от кого. Лениво протянул руку, сломал печать и развернул.

*Лорду Поттеру,*

*Напоминаем о приглашении на скромное рождественское собрание в Малфой-Мэнор, которое состоится 24 декабря в восемь вечера. Ожидаем вашего ответа и надеемся на ваше присутствие, дабы обсудить вопросы, представляющие взаимный интерес для древних родов.*

*Искренне ваш,*

*Люциус Малфой.*

— Они не отстают, — пробормотал Гарри, передавая письмо Луне.

Она прочитала, её брови чуть приподнялись.

— Он говорит «вопросы взаимного интереса». Это значит, он хочет что-то предложить. Или что-то узнать.

— Я знаю, — кивнул Гарри. — Но идти туда… Это как войти в пасть к дементору. Добровольно.

— Не обязательно в пасть, — сказала Луна. — Можно встать на пороге и посмотреть, что внутри. И всегда можно уйти, если пахнет серой и ложью.

Гарри задумался, глядя на языки пламени в камине. Хардкастл с портрета, который подслушивал (как обычно), откашлялся.

— Люциус Малфой — змея. Но умная змея. Он не станет кусать тебя на своей территории, если ты пришёл как гость и равный. Это против всех правил. Но он попытается завернуть тебя в свою паутину. Соблазнами. Страхами. Секретами. Ты готов?

— Нет, — честно признался Гарри. — Но если я не пойду, он будет считать меня слабым. Или трусом. И тогда он может стать опаснее.

— Верно, — кивнул Хардкастл. — Иди. Но иди не один.

— Я могу пойти с тобой, — предложила Луна. — Как твой гость. Меня они сочтут безобидной чудачкой. И будут меньше следить. А я… я хорошо вижу паутину.

Гарри посмотрел на неё. Идея была рискованной, но имела смысл. Луна в Малфой-Мэноре будет как камень в ботинке — неприятным сюрпризом, отвлекающим внимание.

— Хорошо, — согласился он. — Но если что-то пойдёт не так — мы уходим сразу. Без церемоний.

— Сразу, — кивнула Луна.

Он написал лаконичный ответ: «Лорд Поттер с гостьей, мисс Лавгуд, примут ваше приглашение. До встречи 24 декабря. Г.П.»

Он отправил письмо обратно через камин и почувствовал, как что-то тяжёлое опустилось ему на плечи. Праздники закончились. Начиналась политика.

Вечером 24 декабря они стояли перед огромными чёрными воротами Малфой-Мэнора. Поместье было полной противоположностью Поттер Мэнору — вычурное, холодное, готическое, с остроконечными шпилями и статуями хищных существ на фасаде. Воздух был морозным и неподвижным, будто даже природа замерла в почтительном страхе.

Ворота бесшумно распахнулись. Длинная аллея, обрамлённая подстриженными в форме драконов кустами, вела к зловещему особняку. Внутри было не лучше. Интерьеры сверкали холодным мрамором и тёмным деревом, портреты предков Малфоев смотрели на гостей с высокомерным презрением. В воздухе витал запах дорогих духов, воска и чего-то металлического.

Их встретил сам Люциус Малфой, безупречный в тёмно-зелёных мантиях.

— Лорд Поттер. Мисс Лавгуд. Добро пожаловать.

Его взгляд на Луну был быстрым и оценивающим, но он ничего не сказал. Он повёл их через анфиладу комнат в просторную гостиную, где уже собралось человек двадцать. Гарри узнал некоторых по портретам в книгах или по слухам: суровый-looking мужчина с шрамом — вероятно, Уолден Макнейр, палач; полная женщина с птичьими чертами лица — леди Умбридж из министерства; несколько аристократов с холодными глазами и надменными позами. Драко стоял рядом с отцом, одетый в тёмные, дорогие одежды, и кивнул Гарри почти незаметно.

Луна, казалось, была совершенно не впечатлена. Она смотрела не на людей, а на огромную люстру из хрусталя, в которой, как она позже сказала Гарри, «застряло несколько очень грустных призраков света».

Собрание началось с обмена любезностями и обсуждения нейтральных тем — новых налогов на торговлю зельями, последних событий в Визенгамоте. Гарри держался в стороне, внимательно слушая, изредка вставляя осторожные, нейтральные замечания. Луна молчала, изредка попивая что-то прозрачное из хрустального бокала.

Затем разговор постепенно сменился. Зашла речь о «чистоте крови» и «традиционных ценностях». О «пагубном влиянии маглорожденных» и о том, что «некоторые старые семьи забыли о своей ответственности». Взгляды всё чаще обращались к Гарри. Он был диковинкой — лорд древнего рода, воспитанный маглами, герой, который отвернулся от света Дамблдора.

Люциус наконец обратился к нему напрямую.

— Лорд Поттер, вы, как новый глава древнего рода, несомненно, размышляли о будущем нашего мира. О том, какие ценности должны определять его.

Все замолчали. Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была ловушка. Любой его ответ оттолкнёт одну из сторон.

— Я размышлял о том, что сила рода — не в чистоте крови, а в силе характера и ума, — сказал он осторожно. — Моя мать была маглорожденной. И её любовь спасла мою жизнь. Это самая сильная магия, которую я знаю.

В гостиной повисло напряжённое молчание. Некоторые аристократы скептически хмыкнули. Люциус сохранял невозмутимое выражение лица.

— Любовь, несомненно, важна. Но традиции… традиции это то, что скрепляет наш мир. И они основаны на крови. На наследии. На котором, я замечу, вы сейчас стоите.

Это был укол. «Ты пользуешься наследием чистокровных предков, но защищаешь маглов».

— Наследие — это не только кровь, — парировал Гарри, чувствуя, как нарастает раздражение. — Это знания. Ответственность. Умение видеть дальше предрассудков. Иначе мы просто станем музейными экспонатами, пока мир меняется без нас.

Драко, стоявший рядом с отцом, чуть заметно приподнял бровь, как будто удивлённо. Люциус же улыбнулся — тонко, без тепла.

— Интересная точка зрения. Наивная, но интересная. Возможно, со временем вы увидите… более полную картину.

Он сделал знак слуге, и тот начал обносить гостей напитками. Гарри взял бокал с тем же прозрачным напитком, что и Луна. Он собирался просто пригубить, как вдруг Луна, стоявшая рядом, резко дёрнула его за рукав.

— Не пей, — прошептала она, её глаза были широко раскрыты. — В нём грусть. И ложь. И что-то… липкое.

Гарри замер. Он посмотрел на бокал, потом на Люциуса, который наблюдал за ним с другого конца комнаты. Ничего необычного. Но он доверял Луне больше, чем своим глазам. Он сделал вид, что отхлёбывает, но не проглотил ни капли, незаметно вытирая губы платком.

Вечер тянулся мучительно долго. Гарри чувствовал себя как на минном поле. Каждая фраза, каждый взгляд могли таить угрозу. Луна же, казалось, нашла себе развлечение — она тихонько разговаривала с мраморной статуей саламандры у камина, уверяя Гарри позже, что та «рассказывала ужасно скучные истории о прошлых вечеринках».

Наконец гости начали расходиться. Прощаясь, Люциус снова подошёл к Гарри.

— Надеюсь, вечер был для вас… познавательным, лорд Поттер. Мы всегда рады видеть тех, кто ценит истинные ценности. Даже если их взгляды ещё не до конца сформированы. Драко проводит вас.

Драко молча проводил их до ворот. Когда они оказались вне пределов слышимости, он сказал:

— Отец доволен. Ты не нападал, но и не отступил. Для первого раза — хорошо.

— А напиток? — спросил Гарри напрямую.

Драко нахмурился.

— Какой напиток?

— Тот, что подали в конце. Прозрачный.

— Вермут? Он обычный. — Драко посмотрел на него внимательно. — Почему?

— Ничего, — сказал Гарри, но в его голове зазвучала тревога. Луна что-то почувствовала. А Драко — нет. Значит, это было направлено конкретно на него.

— Ладно, — Драко пожал плечами. — До встречи в Хогвартсе. И, Поттер… будь осторожнее с речами о маглорожденных. Не все здесь такие… терпимые, как я.

С этими словами он повернулся и ушёл обратно в дом.

Гарри и Луна молча шли по тёмной дороге к точке, где их должен был забрать портключ. Наконец Гарри не выдержал.

— Что было в том напитке?

— Не яд, — задумчиво сказала Луна. — Не совсем. Это было… намерение. Желание, растворённое в жидкости. Кто-то очень хотел, чтобы ты поверил во что-то. Чтобы твои мысли стали мягче, податливее. Чтобы ты начал сомневаться в том, что знаешь. Это как семя. Его сажают тихо, а прорастает оно потом, когда ты уже забыл о нём.

Гарри сглотнул. Промывка мозгов. Изящная, магическая, почти неуловимая. Если бы не Луна…

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что, — ответила она. — Ты бы и сам почувствовал. Просто твоё кольцо пело тревожно. Очень тихо. А я слышу тихие песни.

Они активировали портключ и оказались в уютной гостиной Поттер Мэнора. Тинки тут же появилась с тёплым молоком и пряниками, ворча, что они промёрзли.

Гарри сидел у камина, сжимая кружку в руках. Вечер в Малфой-Мэноре оставил после себя неприятный осадок. Он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя загнанным в угол. С одной стороны — Дамблдор с его играми и скрытыми угрозами. С другой — Малфои с их холодными соблазнами и отравленными напитками. И где-то в тени — призрак Волан-де-Морта, который уже протягивал к нему щупальца.

— Я не хочу выбирать между ними, — сказал он вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Тогда создай третий путь, — сказала Луна, сидящая на ковре у его ног и гладящая мурлыкающего Пузыря. — Тот, который будет твоим.

— Как? — спросил Гарри. — У меня есть дом. Друзья. Но этого мало против целых фракций.

— У тебя есть ум, — сказала Лилиан с портрета. — И доброе сердце. И люди, которые верят в тебя. Не все, кто был сегодня у Малфоев, злы. Многие просто боятся. Или слепы. Им можно показать другой путь. Но для этого нужно быть сильным. Очень сильным. Не только магически. Морально.

Хардкастл хмыкнул.

— Политика — грязное дело. Но если ты не хочешь в ней тонуть, тебе нужен свой корабль. И своя карта. Ты начал строить корабль — этот твой стабилизатор. Продолжай. Знание — лучшая карта. А друзья… — он посмотрел на Луну, — друзья — это ветер в паруса. Выбирай их мудро.

Гарри посмотрел на Луну. Она улыбалась ему, и в её глазах отражался огонь камина.

Он знал, что Хардкастл прав. Единственный способ не стать пешкой — стать игроком. А для игрока нужны ресурсы. Знания. Союзники. И своя, неприкосновенная территория.

«Стабилизатор» был только началом. Первым кирпичиком в его собственном арсенале. Нужно было продолжать. Узнавать больше о наследии Поттеров, о магии, о политике. И крепить связи с теми, кто был ему дорог. С Луной. С Гермионой. Даже с Драко, если тот сможет выбраться из-под крыла отца.

Он допил молоко и встал.

— Завтра возвращаемся к работе, — объявил он. — Нужно закончить стабилизатор до конца каникул.

Луна кивнула, её глаза сияли.

— Он будет прекрасен. Я слышу, как он хочет зазвенеть.

И Гарри поверил ей. Потому что в мире, где напитки несли в себе скрытые намерения, а тени цеплялись за затылки профессоров, вера в тихие песни устройств и в странную девочку с серебристыми глазами казалась самой надёжной опорой. У него не было выбора, кроме как строить свой собственный путь. Кирпичик за кирпичиком. Заклинание за заклинанием. И с каждым шагом он чувствовал, как тяжесть на плечах немного уменьшается, уступая место чёткой, холодной решимости.

Он не будет ничьим оружием. Ничьим щитом. Он будет Гарри Поттером. Лордом своего рода. Хранителем своего дома. И, возможно, со временем, тем, кто предложит испуганному миру иной выбор. Не между светом и тьмой. А между страхом и свободой. А пока что ему предстояло вставить хрустальное сердце в серебряную оправу и заставить его петь.

### **Глава 11: Серебряная нить и застывшая музыка**

Работа над стабилизатором стала для Гарри наваждением. Оставшиеся дни каникул он проводил в лаборатории по десять-двенадцать часов, забывая о еде и сне. Тинки ворчала, но приносила ему бутерброды и кружки крепкого чая, которые остывали нетронутыми, пока она не начинала сердито щёлкать пальцами, подогревая их.

Гравировка была завершена. Теперь наступала самая сложная часть — создание оправы и связывание компонентов в единое целое. По чертежу Флимонта, серебряная проволока должна была быть вплетена в деревянную основу из остролиста особым образом, создавая трёхмерную решётку, которая фокусировала бы магический поток на кристалле. Это была ювелирная работа, требующая не только магической точности, но и почти хирургической ловкости рук.

Гарри начал с основного контура. Он взял тончайшие серебряные нити, которые Тинки добыла из хранилищ — они были тоньше паутины, но невероятно прочные, отлитые по забытой технологии с добавлением лунного света. Каждую нить нужно было закрепить в микроскопических пазах, вырезанных на поверхности отполированной дощечки из тёмного остролиста. Луна сидела напротив, держа увеличительное стекло с зачарованным светом и направляя луч точно туда, куда нужно.

— Левее на волосок, — шептала она, её дыхание едва колыхало серебряную нить. — Там резонансная точка. Если пропустить, звук будет глухим.

Гарри, стиснув зубы от концентрации, передвигал пинцетом. Его руки не дрожали — странное спокойствие опустилось на него, как только он взялся за работу. Это было похоже на медитацию. Весь мир сузился до кончика пинцета, до блестящей нити, до тихого голоса Луны.

Они работали молча, изредка обмениваясь короткими репликами. Пузырь иногда заглядывал в лабораторию, но, увидев их сосредоточенные лица, исчезал со вздохом.

Через два дня основа была готова. На тёмном дереве лежал сложный серебряный узор, похожий на застывшую молнию или карту неизвестных созвездий. Он пульсировал слабым светом, будто дышал.

— Теперь кристалл, — сказал Гарри, вытирая лоб. Его глаза горели от усталости, но в них не было и тени сомнения.

Это был самый ответственный момент. Кристалл с выгравированными рунами нужно было точно установить в центр узла, где сходились все серебряные нити, и зафиксировать не клеем или зажимами, а магической связью — тончайшим потоком силы, который бы «припаял» его к сети без физического контакта, не нарушая резонанса.

Флимонт в своих заметках описал этот процесс как «напевание сердцу камня, чтобы оно открылось и приняло серебряные корни». Для Гарри это пока было поэтической метафорой. Но Луна, прочитав это место, кивнула, как будто всё поняла.

— Он должен петь в унисон с узором, — сказала она. — Сейчас его песня одна. А песня серебра — другая. Их нужно сплести.

— И как это сделать? — спросил Гарри.

Луна задумалась, покусывая кончик серебряного карандаша.

— Ты должен почувствовать ритм. И повести его. Как дирижёр. Дай мне палочку.

Гарри подал ей свою палочку из остролиста и пера феникса. Луна взяла её, но не нацелилась на кристалл. Она закрыла глаза и начала медленно, плавно двигать палочкой в воздухе, как будто рисуя невидимые линии. Она не произносила заклинаний. Она напевала. Тихую, странную мелодию без слов, состоящую из гласных звуков и лёгких свистов.

И случилось чудо. Серебряный узор на дереве отозвался. Он засветился ярче, и свет его заструился по нитям, пульсируя в такт напеванию Луны. Затем зажёгся и кристалл — изнутри, холодным, голубоватым сиянием. Два света — тёплый серебряный и холодный голубой — начали переливаться, приближаться друг к другу, искать гармонию.

— Теперь ты, — прошептала Луна, не открывая глаз. — Возьми палочку. Думай о связи. О том, как один поток вливается в другой. Не приказывай. Пригласи.

Гарри взял палочку из её дрожащих пальцев. Он посмотрел на два пульсирующих сердца света и попытался сделать то, что она сказала. Он отбросил все логические схемы, все инструкции. Он просто представил, как свет серебра и свет кристалла — не две разные вещи, а две части одного целого. Как ручей впадает в реку. Как голос сливается с хором.

И повёл палочкой. Не резко. Плавно, следуя тому ритму, что задала Луна.

Света дрогнули. Затем потянулись друг к другу. Серебряные нити будто ожили, поднялись над деревом микроскопическими дугами и коснулись граней кристалла. Не физически — магически. В точке контакта вспыхнула крошечная искра чистого белого света. И раздался звук. Нежный, высокий, как звон хрустального колокольчика, но с металлическим тембром. Он прозвенел один раз и затих, растворившись в воздухе.

Серебряный узор погас. Кристалл перестал светиться изнутри. На столе лежал законченный артефакт: тёмная деревянная пластина с причудливым серебряным узором, в центре которого покоился сияющий голубым внутренним светом кристалл. Он выглядел законченным. Цельным.

Гарри опустил палочку. Его руки дрожали, по спине струился пот. Он чувствовал себя так, будто только что пробежал марафон.

Луна открыла глаза. Она была бледнее обычного, но улыбалась.

— Получилось, — сказала она просто. — Они поют вместе. Слышишь? Тихий дуэт.

Гарри прислушался. Ничего. А потом… да, на самом краю восприятия, словно эхо после звона, вибрировал некий тон. Гармония.

— Как ты это сделала? — спросил он, поражённый.

— Я просто показала им дорогу, — пожала плечами Луна. — Они сами хотели встретиться. Ты их соединил.

Он взял готовый стабилизатор в руки. Дерево было тёплым, кристалл — прохладным. От артефакта исходила лёгкая вибрация, успокаивающая, как гул трансформатора. Согласно записям Флимонта, теперь его нужно было «привязать» к своей палочке — провести ею над узором, мысленно связав его резонансное поле с собственной магической сигнатурой.

Гарри взял свою палочку и медленно провёл ею в дюйме над серебряными линиями. Он почувствовал лёгкое сопротивление, как будто палочка погружалась в густой мёд, а затем — щелчок, который отдался не в ушах, а где-то глубоко в груди. Палочка в его руке будто стала… отзывчивее. Легче. Как будто до этого он носил её в чехле, а теперь снял его.

Он нацелился на пустую склянку на полке. «Вингардиум Левиоса».

Палочка дрогнула в его руке, почти незаметно, и склянка плавно, без малейшего усилия, взмыла к потолку и зависла там, абсолютно неподвижно. Обычно он чувствовал напряжение, тонкую нить магии, связывающую его с объектом. Сейчас этой нити почти не было — было ощущение, что склянка *сама* хочет летать, а он лишь указывает направление. И магии на это ушло… меньше. Наполовину? На треть?

— Удивительно, — прошептал он.

Луна наблюдала, кивая.

— Теперь твоя музыка и музыка палочки звучат в унисон. И стабилизатор их усиливает, как рупор.

Гарри осторожно положил артефакт на бархатную подушечку, которую предусмотрительно приготовил. Первый шаг был сделан. Он создал нечто реальное, полезное. Не теорию, не потенциал — инструмент. Это придавало уверенности.

На следующий день они вернулись в Хогвартс. После уютной тишины Мэнора замок показался шумным, холодным и полным скрытых напряжений. Гермиона и Неввил встретили их на перроне Хогсмида, засыпая вопросами о каникулах. Гермионе Гарри показал стабилизатор, и она чуть не задохнулась от восторга, засыпав его вопросами о принципах работы, которые он и сам до конца не понимал.

Неввил робко рассказал, что его бабушка подарила ему на Рождество новую книгу по гербологии и что он пересадил свой мандрагору, и та теперь «меньше плачет».

Драко Малфой, увидев Гарри в Слизеринском подземелье перед первым после каникул уроком зельеварения, кивнул ему с тем же холодным одобрением.

— Выжил, Поттер? — спросил он тихо.

— Пока что, — ответил Гарри.

— Отец всё ещё размышляет о вас. Говорит, вы «интересный проект». Будьте осторожнее. Для отца «интересный» часто означает «полезный, но с ограниченным сроком годности».

Уроки начались с новой силой. Профессор Защиты от Тёмных искусств теперь был новый — временно исполняющим обязанности назначили профессора Кеттлберна, старого, хромого волшебника с протезом вместо ноги, который обожал опасных существ и первое же занятие посвятил рассказу о том, как он лишился конечности, пытаясь погладить химеру. После Квиррелла его прямолинейная, грубоватая манера была почти освежающей.

Но тень от произошедшего на балу витала в воздухе. Ученики шептались, преподаватели были насторожены. Дамблдор, казалось, стал ещё более недоступным и задумчивым. Гарри несколько раз ловил на себе его взгляд в Большом Зале — старик смотрел на него не с отеческой заботой, а с оценивающим интересом учёного, наблюдающего за редким экземпляром.

Однажды в середине января Гарри вызвали в кабинет директора. На этот раз не для приватной беседы. Когда он вошёл, там уже были профессор Макгонагалл и… мадам Помфри.

— Садись, Гарри, — сказал Дамблдор без предисловий. — Мы должны обсудить твою безопасность.

Гарри сел, насторожившись.

— После печального инцидента с профессором Квирреллом, — продолжил Дамблдор, — стало ясно, что определённые… силы могут проявлять к тебе интерес. Поэтому мы решили усилить меры предосторожности. Мадам Помфри наложила на тебя диагностическое заклятье, которое будет отслеживать твоё состояние. Оно предупредит нас, если на тебя будет совершено магическое нападение или попытка влияния.

Гарри почувствовал, как холодок пробежал по спине. «Диагностическое заклятье» звучало как эвфемизм для слежки.

— Это обязательно, профессор? — спросил он как можно нейтральнее.

— К сожалению, да, — кивнула мадам Помфри, её лицо было серьёзным. — Это стандартная процедура для учеников, подвергшихся воздействию тёмной магии. Это для твоего же блага, мистер Поттер.

Гарри посмотрел на Дамблдора. Тот смотрел на него поверх сложенных пальцев.

— Ты не должен чувствовать себя как под наблюдением, мой мальчик. Это просто мера предосторожности. Как доспехи, которые ты не видишь, но которые защищают тебя.

Ложь. Красивая, удобная ложь. Это были кандалы. Или, в лучшем случае, ошейник с колокольчиком, чтобы они знали, куда он бежит.

— Я понимаю, — сказал Гарри, опуская глаза, чтобы скрыть вспыхнувшую в них ярость. — Спасибо за заботу.

Мадам Помфри подошла и провела палочкой перед его лицом, пробормотав сложное заклинание. Гарри почувствовал лёгкое покалывание на коже, которое быстро прошло.

— Готово, — сказала она. — Заклятье совершенно безвредно и неощутимо в обычном состоянии.

Гарри поблагодарил и вышел. В коридоре он остановился, прислонившись к холодной стене. Его разум лихорадочно работал. Диагностическое заклятье. Оно, скорее всего, будет реагировать на сильные всплески магии рядом с ним, на попытки внешнего влияния. Но что, если влияние уже было? Что, если заклятье посчитает его собственную растущую силу аномалией? Или активность его кольца? Или резонанс стабилизатора?

Он почти бегом отправился в библиотеку, найти Гермиону. Она сидела за своим обычным столом, заваленная книгами.

— Диагностическое заклятье? — переспросила она, нахмурившись, когда он вполголоса объяснил ситуацию. — Обычно это комплексная магия, привязанная к ауре. Она отслеживает изменения в магическом фоне, скачки жизненных показателей, следы чужеродных чар. Теоретически, её можно обмануть, если…

— Если? — нетерпеливо перебил Гарри.

— Если создать стабильный, контролируемый «шум» в собственной магической сигнатуре, — сказала Гермиона, её глаза загорелись азартом решаемой задачи. — Что-то, что будет маскировать мелкие колебания. Или если… если заклятье привязано не напрямую к тебе, а к посреднику. Но для этого нужен артефакт высокой сложности.

Артефакт. Гарри вспомнил о стабилизаторе. Он был создан для гармонизации и усиления магии. Мог ли он… стабилизировать и его собственную ауру до такого ровного фона, чтобы мелкие изменения, вроде работы над другим артефактом или активации защитных свойств кольца, стали незаметными на его фоне?

Он поделился этой мыслью с Гермионой. Та задумалась.

— Теоретически… если он действительно работает как резонансный стабилизатор, то да. Он может «сгладить» твоё магическое излучение, сделать его предсказуемым. Но для этого его нужно настроить очень точно. И носить постоянно, в непосредственной близости от тела.

— Я и так ношу его с собой, — сказал Гарри. Стабилизатор лежал у него во внутреннем кармане мантий, завёрнутый в шёлк. Он чувствовал его тихую вибрацию, как второе сердцебиение. — Но как его настроить?

Гермиона пожала плечами.

— Не знаю. Это уже твоя область, артефакторство. Но… возможно, тебе стоит поговорить со Снейпом. Он эксперт в тонкой магии и контроле над собственными эманациями. И, кажется, он к тебе… не равнодушен.

Гарри сомневался. Доверять Снейпу? Но у него не было выбора. И Снейп, по крайней мере, был честен в своей неприязни и прагматизме.

Он дождался конца уроков и снова остался после зельеварения. Когда класс опустел, он подошёл к кафедре.

— Профессор, мне нужен совет. По артефакторам.

Снейп поднял на него глаза, отложив перо.

— Поттер. Опять. И что на этот раз?

Гарри вытащил стабилизатор и положил его на стол. Снейп замер. Его чёрные глаза сузились, он наклонился, не прикасаясь, изучая серебряный узор и светящийся кристалл.

— Что это? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучало неподдельное любопытство.

— Стабилизатор эфирного резонанса. По чертежам Флимонта Поттера, — объяснил Гарри. — Он гармонизирует магический поток между волшебником и палочкой.

— И ты сделал это. Сам. — Это было не вопрос, а констатация, полная неверия и чего-то ещё, похожего на уважение.

— С небольшой помощью, — кивнул Гарри. — Но теперь проблема. На меня наложили диагностическое заклятье. Мадам Помфри. Я думаю… могу ли я настроить стабилизатор так, чтобы он сглаживал мою магическую сигнатуру? Чтобы заклятье не замечало… посторонней активности.

Снейп откинулся на спинку стула, сложив пальцы.

— Хитро. И опасно. Если ты ошибёшься, заклятье либо сработает ложно, либо, что хуже, замолчит, когда на тебя действительно нападут. А Дамблдор узнает, что ты пытался его обмануть.

— Я знаю риски. Но я не хочу, чтобы за мной следили как за подопытным кроликом.

Снейп смотрел на него долго.

— Твоё упрямство, должно быть, от матери, — пробормотал он наконец. — Ладно. Диагностические заклятья обычно настроены на отслеживание двух вещей: резких изменений в уровне магической энергии и следов внешнего магического воздействия. Стабилизатор… теоретически может решить первую задачу. Он будет поддерживать твой фон на постоянном, слегка повышенном уровне. Ровном. Как ровный гул. На его фоне мелкие всплески — работа над артефактом, тренировка сложного заклинания — могут затеряться. Но для этого нужно очень точно калибровать выходную мощность стабилизатора. Слишком слабо — и он ничего не скроет. Слишком сильно — и сам станет аномалией, которую засекут.

— Как это сделать? — спросил Гарри.

— Экспериментально, — пожал плечами Снейп. — Но тебе повезло. У меня есть прибор для измерения тонких магических полей. Принеси свой игрушку завтра после уроков. И, Поттер… никому ни слова. Если Дамблдор узнает, что я помогаю тебе водить его за нос, моя карьера закончится. А твоя свобода — тоже.

На следующее утро Гарри снова столкнулся с Роном Уизли. Тот, проходя мимо него в коридоре, нарочно толкнул его плечом и прошипел:

— Слышал, на тебя чары повесили. Правильно. Кто его знает, что ты там с Квирреллом вытворял.

Гарри даже не взглянул на него. Он просто поправил сумку и пошёл дальше, игнорируя злобный взгляд в спину. Рон стал для него не угрозой, а надоедливым фоновым шумом, вроде писка комара.

После уроков он отправился в кабинет Снейпа. Зельевар запер дверь сложными заклятьями, затем достал странный прибор, похожий на компас с множеством стрелок и светящихся циферблатов.

— Надень стабилизатор, — приказал он. — И сосредоточься. Попробуй вызвать небольшое заклинание. Без палочки. Просто выпусти магию.

Гарри положил стабилизатор на ладонь и закрыл глаза. Он представил, как из его руки вырывается крошечная искра света. На кольце он почувствовал привычный прилив тепла, но на этот раз поток прошёл через стабилизатор — и вышел наружу не искрой, а ровным, тусклым свечением, которое тут же погасло.

Стрелки на приборе Снейпа дёрнулись, но не резко. Они колебались вокруг определённого значения, затем вернулись на место.

— Интересно, — пробормотал Снейп. — Он действительно поглощает пики и распределяет энергию. Но твой базовый уровень… он вырос. Заклятье мадам Помфри настроено на твой старый уровень. Новый, ровный фон может его… озадачить. Не вызвать тревогу, но создать постоянный, слабый сигнал, который сочтут за особенность твоей магии после инцидента. Это… идеально.

Он провёл ещё несколько тестов, заставляя Гарри использовать палочку с разной силой, с разными заклинаниями. Стабилизатор справлялся. Он не делал магию сильнее — он делал её *эффективнее*. Меньше усилий, больший контроль, и всё это — в рамках ровного, предсказуемого поля.

— Теперь главное, — сказал Снейп, выключая прибор. — Никогда не снимай его. Спи с ним, мойся с ним. Привыкни, чтобы он стал частью тебя. Иначе фон будет прыгать, и заклятье сработает. И, Поттер… — он посмотрел на него сурово, — это не делает тебя неуязвимым. Это лишь маскировка. Не надейся на неё слишком сильно.

— Я понимаю, — кивнул Гарри. — Спасибо, профессор.

— Не за что, — буркнул Снейп. — Просто не хочу, чтобы меня отвлекали ложные тревоги из-за твоих экспериментов. Теперь убирайся.

Гарри ушёл, чувствуя странную смесь облегчения и новой ответственности. У него теперь был инструмент, который не только помогал в магии, но и скрывал его рост от глаз Дамблдора. Это была маленькая победа. Но победа в тени, которую нельзя было никому показывать.

Вернувшись в гостиную Когтеврана, он нашёл Луну. Она сидела у окна и что-то писала в свой блокнот.

— Всё получилось? — спросила она, не поднимая головы.

— Да, — сказал Гарри, садясь рядом. — Снейп помог. Теперь заклятье не должно мешать.

— Хорошо, — кивнула Луна. — Теперь твоя песня будет звучать ровно. Как гул далёкой звезды. Его труднее услышать, но он никуда не делся.

Она посмотрела на него, и в её глазах было что-то печальное.

— Но ты должен помнить, Гарри. Маскировка — это не защита. Тень, которая шептала из Квиррелла… она ищет не магическую сигнатуру. Она ищет душу. И твоя душа… она очень яркая. Её не спрячешь за ровным гудением.

Гарри вздохнул. Она была права, как всегда. Он выиграл небольшую техническую битву. Но война — за его душу, за его будущее — только начиналась. И на этой войне стабилизаторы и диагностические заклятья были всего лишь тактическими уловками. Настоящее оружие и настоящая защита были внутри него. И в людях, которые были рядом. Вроде этой странной девочки с серебристыми глазами, которая видела слишком много и принимала его таким, какой он есть.

— Я буду осторожен, — пообещал он ей и самому себе.

И впервые за долгое время эти слова не были просто пустой фразой. Они были планом. Стратегией. Он будет осторожен. Будет учиться. Будет крепчать. И когда тень снова протянет к нему щупальца, она обнаружит не испуганного мальчика, а лорда с холодным умом, верными друзьями и артефактом, тихо поющим у него в груди, готовым усилить его волю в решающий момент.

### **Глава 12: Двойной урок и звон стекла**

Зима сжала Хогвартс в ледяной кулак. Ветер выл в бойницах, срывая с крыш глыбы снега, а Чёрное озеро сковало стеклянной коркой, сквозь которую тускло просвечивали тени гигантских кальмаров. В замке, однако, жизнь била ключом — приближалась середина учебного года, а с ней и первые серьёзные контрольные работы.

Гарри погрузился в учёбу с новым рвением. Стабилизатор, спрятанный в специальном мешочке на груди, стал его постоянным спутником. Его эффект был не ярким, но ощутимым: заклинания получались с первого раза, магия тратилась экономнее, а главное — его собственное магическое поле теперь было таким ровным и предсказуемым, что даже Гермиона как-то заметила: «С тобой что-то изменилось, Гарри. Ты стал… спокойнее. Магически, я имею в виду».

Он и был спокоен. У него был план, инструменты и растущая уверенность в своих силах. Даже уроки Снейпа, которые для большинства были испытанием на прочность, превратились для Гарри в интеллектуальный поединок, который он начал иногда выигрывать. Он не боялся задавать сложные вопросы, с головой уходил в поиск альтернативных методов синтеза ингредиентов, и однажды даже осмелился предложить модификацию рецепта «Отвара бодрости», которая, по его расчётам, должна была снизить побочные эффекты. Снейп выслушал его с каменным лицом, а на следующем уроке, не говоря ни слова, написал на доске именно этот модифицированный рецепт. Для Гарри это было равносильно бурным аплодисментам.

Отношения с Драко Малфоем тоже эволюционировали. Они не стали друзьями в обычном смысле — слишком разными были их миры и воспитание. Но они стали уважаемыми противниками и, в некоторых вопросах, молчаливыми союзниками. Они обменивались редкими ингредиентами, предупреждали друг друга о особенно коварных заданиях профессоров (Драко узнавал от старшекурсников-слизеринцев, Гарри — через Гермиону и её сеть контактов среди книжных червей), а однажды даже вместе отработали дуэльное заклинание на уроке защиты, показывая почти синхронную работу, которая заставила даже профессора Кеттлберна хмыкнуть одобрительно.

Их странный альянс не остался незамеченным. В Гриффиндоре это лишь подливало масла в огонь ненависти Рона Уизли, который теперь открыто называл Гарри «предателем» и «слизеринским подлизой». Но в Когтевране и Хаффлпаффе к этому отнеслись с интересом или равнодушием. Слизеринцы же, видя, что их наследник признаёт в Поттере равного, стали относиться к Гарри с холодным, но заметным уважением — по крайней мере, в его присутствии.

Однажды в середине февраля профессор Макгонагалл объявила о «двойном уроке» — трансфигурации вместе со слизеринцами. Цель, как она объяснила, — «развить навыки сотрудничества и концентрации в условиях, приближенных к стрессовым». Гарри подозревал, что настоящая цель — столкнуть факультеты лбами и посмотреть, кто кого переупрямит.

Класс трансфигурации в день урока гудел, как растревоженный улей. Когтевранцы столпились с одной стороны, слизеринцы — с другой. В воздухе висело напряжение, густое, как смог.

— Тише! — раздался острый голос Макгонагалл. — Сегодня вы будете работать в парах. Один ученик от Когтеврана, один — от Слизерина. Задача — превратить сову в бинокль и обратно. Оценка ставится паре. Чем точнее превращение и обратный процесс, тем выше балл. Пары определяю я.

Она начала зачитывать список. «Грейндер и Булстроуд». «Долгопупс и Паркинсон». Лица вытягивались. Когда она произнесла: «Поттер и Малфой», в классе пронёсся сдавленный вздох. Гарри и Драко переглянулись. Драко чуть приподнял бровь, как бы говоря: «Ну что, посмотрим?»

Они встали рядом за одним столом. На столе в клетке сидела маленькая, серенькая сова, которая смотрела на них огромными жёлтыми глазами.

— Начинайте, — скомандовала Макгонагалл.

— Я беру превращение, ты — обратное, — быстро сказал Драко, не глядя на Гарри. — У меня лучше получается живое в неживое.

Гарри кивнул. Это было логично. Он чувствовал себя увереннее в возвращении предметам их исходной формы — тут требовалось чёткое представление изначальной сущности объекта.

Драко вытащил палочку, его лицо стало сосредоточенным и холодным. Он нацелился на сову и чётко произнёс: «Сова — спектаклус!»

Магия хлынула из его палочки серебристым потоком, ударила в птицу, и та… замерла. Её перья заструились, сливаясь, меняя форму. Крылья втянулись, тело вытянулось, клюв сжался. Через несколько секунд на месте совы лежал изящный, латунный бинокль с гравировкой в виде перьев.

— Неплохо, Малфой, — прокомментировала Макгонагалл, проходя мимо. — Но детализация оперения на корпусе могла бы быть чётче.

Драко кивнул, не отрывая глаз от бинокля. Теперь очередь Гарри. Он взял бинокль в руки. Металл был тёплым, почти живым. Он сосредоточился, представляя себе не просто абстрактную «сову», а именно эту маленькую серую птицу с жёлтыми глазами. Он почувствовал, как стабилизатор на груди отозвался лёгкой вибрацией, упорядочивая его магический поток.

— Спектаклус — сова! — произнёс он твёрдо.

Золотистый свет полился из его палочки, окутал бинокль. Латунь задрожала, начала течь, формируя голову, крылья, хвост. Перья проступили, стали пушистыми. Глаза открылись — жёлтые, умные. И через мгновение на столе сидела сова, слегка покачиваясь и сердито щёлкая клювом, как будто протестуя против такой вольности.

Макгонагалл подошла, изучая птицу.

— Идеально, Поттер. Ни единой погрешности. Десять баллов Когтеврану и десять — Слизерину. Отличная работа в паре.

Они были одной из немногих пар, кто получил высший балл. У большинства получалось либо кривобокое превращение, либо сова возвращалась с лишним пером или, в случае неудачника-гриффиндорца Симуса Финнигана, с биноклем вместо одной лапы, что заставило птицу жалобно чирикать и хромать.

После урока, когда они выходили из класса, Драко негромко сказал:

— Неплохо, Поттер. Для первого совместного превращения.

— Ты тоже, — ответил Гарри. — Серебряный поток был… чистым. Без лишних эмоций.

Драко усмехнулся — сухо, по-малфойски.

— Эмоции — слабость. В трансфигурации особенно. — Он помолчал. — Отец спросил, не передумал ли ты насчёт… нашего круга. Сказал, что есть интересные новости. Касающиеся неких… семейных реликвий, которые могут заинтересовать наследника Поттеров.

Гарри насторожился.

— Каких реликвий?

— Не знаю. Он не сказал. Но судя по тону — чего-то серьёзного. Возможно, связанного с тем, что ищет Дамблдор. — Драко бросил быстрый взгляд по сторонам. — Будь готов. Он может обратиться к тебе напрямую. Через официальное письмо.

С этими словами он кивнул и растворился в потоке слизеринцев, направлявшихся в подземелья.

Гарри остался в коридоре, размышляя. Семейные реликвии? Что могло связывать Поттеров и Малфоев? Кроме общей принадлежности к чистокровной аристократии, их семьи всегда были на разных полюсах — Поттеры известны своей лояльностью к Дамблдору (во всяком случае, Джеймс), Малфои — симпатиями к Тёмному Лорду. Разве что через дальние родственные связи… но нет, Поттеры не были в родстве с Малфоями.

Он отложил эту мысль, чтобы обдумать позже. Сейчас у него было другое дело — он договорился с Луной встретиться в Зале Трофеев. Она сказала, что нашла там «очень говорящий портрет, который всё время молчит, но его молчание очень громкое».

Зал Трофеев был длинной комнатой, заставленной витринами с кубками, медалями, статуэтками и прочими свидетельствами былых побед хогвартсцев. Пыль лежала на всём толстым слоем, и воздух пах стариной и замшелой кожей. Луна стояла перед огромным портретом какого-то важного на вид волшебника в парике и мантии, который смотрел куда-то поверх её головы с надменным выражением.

— Смотри, — сказала она, не оборачиваясь. — Он не просто молчит. Он заколдован на молчание. Кто-то зашил ему губы магическими нитями. Видишь? — Она указала на едва заметный серебристый шов вокруг рта персонажа на портрете.

Гарри присмотрелся. Да, был едва уловимый блеск, как от паутины.

— Кто и зачем?

— Не знаю. Но его глаза… они полны слов, которые не могут выйти. Он хочет что-то сказать. Что-то важное. Может, про старое предательство. Или про спрятанную правду.

Гарри почувствовал знакомый холодок. В Хогвартсе было слишком много секретов, и не все они были безобидными.

— Может, не стоит лезть? — осторожно предложил он.

— Возможно, — согласилась Луна. — Но иногда молчание опаснее слов. Оно гниёт изнутри и отравляет всё вокруг. Этот портрет… он отравляет эту комнату. Чувствуешь? Воздух здесь тяжёлый, как в склепе.

Она была права. По сравнению с другими залами, здесь было особенно душно и мрачно.

— Что ты предлагаешь?

— Я не знаю, — призналась Луна. — Но я буду приходить сюда иногда. Слушать его молчание. Может, оно начнёт говорить со мной на языке тишины.

Они вышли из Зала Трофеев. В коридоре их ждал сюрприз. Вернее, три сюрприза. Рон Уизли, окружённый двумя своими гриффиндорскими приятелями — Симусом Финниганом и Дином Томасом. Все трое выглядели разгорячёнными и злыми.

— Ну вот он, — прошипел Рон, перекрывая им дорогу. — Поттер со своей сумасшедшей подружкой. Что, Малфой уже наскучил? Или вы тут тайком от слизеринцев встречаетесь?

— Отстань, Уизли, — спокойно сказал Гарри. — Нечего тебе здесь делать.

— Мне есть что делать! — выкрикнул Рон, и его голос сорвался на визг. — Я устал смотреть, как ты похаживаешь тут, важничая! Ты думаешь, ты крутой, потому что у тебя деньги и титул? Ты никто! Ты должен был быть моим другом! А ты… ты выбрал их! Ублюдков из Слизерина и эту… эту психу!

Луна, казалось, не услышала оскорбления. Она смотрела на Рона с печальным любопытством, как на раненого зверька.

— Ты очень громко кричишь, Рон, — заметила она. — От этого у тебя аура становится колючей и красной. Как крапива. Это больно.

— Заткнись! — рявкнул на неё Рон. — Не смей со мной разговаривать! — Он вытащил палочку. Его друзья неуверенно последовали его примеру. — Я с тобой покончу, Поттер. Прямо здесь.

Гарри вздохнул. Он не хотел драки. Но отступать тоже не собирался. Он медленно вынул свою палочку.

— Ты совершаешь ошибку, Рон. Уходи.

— Ошибку?! — завопил Рон. — Это ты ошибся! Петрифникус тоталус!

Желтоватый луч рванулся из его палочки. Гарри даже не пошевелился. Он мысленно активировал стабилизатор, ощутив, как магия течёт через него ровным, контролируемым потоком. Он не стал контрить заклинание. Он просто поднял левую руку, где на пальце поверх перчатки было его кольцо Лорда Поттера.

Луч Петрифицирующего заклятья ударил в ладонь и… рассыпался на сотни мелких искр, словно разбилось о невидимый барьер. Кольцо едва потеплело.

Рон застыл с открытым ртом. Его друзья отступили на шаг.

— Ч-что?..

— Я сказал, уходи, — повторил Гарри, и в его голосе впервые зазвучала сталь, унаследованная от Хардкастла Поттера.

Но Рон, ослеплённый яростью и унижением, не отступил. Он замахнулся палочкой для следующего заклятья. И в этот момент Луна, стоявшая чуть сзади, мягко сказала:

— Стекло.

И все стёкла в ближайших окнах коридора — а их было много — звонко задребезжали. Не разбились. Просто задребезжали, как от мощного низкочастотного звука. Звук был настолько неожиданным и пронзительным, что Рон и его друзья вздрогнули и зажали уши.

И тут из-за угла появился Аргус Филч, ведомый своей кошкой миссис Норрис. Его жёлтые глаза сверкнули.

— Опять вы?! Драки?! Нарушение порядка! По двадцать баллов с Гриффиндора! И все трое — вечером ко мне, чистить горшки без волшебства!

Рон, бледный от ярости и страха, бросил на Гарри последний ненавидящий взгляд и, бормоча проклятия, побежал прочь, увлекая за собой приятелей.

Филч фыркнул, бросил на Гарри и Луну подозрительный взгляд, но, не найдя у них палочек наготове (Гарри уже спрятал свою), ушёл, бормоча что-то о «распущенной молодёжи».

Когда они остались одни, Гарри повернулся к Луне.

— Стекло? — переспросил он.

Она улыбнулась своей таинственной улыбкой.

— Они любят внимание. Стекла. Когда кто-то сильно злится, они начинают нервничать. Я просто попросила их успокоиться. А они… переволновались.

Гарри покачал головой. Иногда он даже не пытался понять логику Луны. Он просто принимал её как данность.

— Спасибо, — сказал он. — Хотя я и сам справился бы.

— Знаю, — кивнула Луна. — Но теперь он боится не только тебя. Он боится звонящих стёкол. Это лучше. Страх перед неизвестным сильнее страха перед палочкой.

Она была права. В следующие дни Рон Уизли не просто избегал Гарри — он обходил его стороной, бросая испуганные взгляды на окна, если они оказывались рядом. История о «заколдованных стеклярах Поттера и Лавгуд» (конечно, искажённая и гиперболизированная) поползла по школе, добавляя Гарри ореола не только умника и лорда, но и кого-то, кто владеет странной, тихой магией.

Этот инцидент имел ещё одно последствие. На следующий день после дуэли в коридоре Гарри снова вызвали к Дамблдору. На этот раз в кабинете был ещё и профессор Макгонагалл, а лицо директора было непривычно суровым.

— Гарри, — начал Дамблдор без предисловий. — До нас дошли слухи о стычке между тобой и мистером Уизли. Со слов свидетелей, ты использовал некое… защитное средство. Артефакт. Не мог бы ты объяснить?

Гарри почувствовал, как похолодели кончики пальцев. Дамблдор знал про кольцо? Или про стабилизатор? Он выбрал максимально правдивый, но урезанный ответ.

— Я использовал семейную реликвию, профессор. Кольцо Лорда Поттера. Оно имеет защитные свойства. Мистер Уизли атаковал меня без предупреждения, и я защищался. Я не применял наступательных заклинаний.

Дамблдор и Макгонагалл переглянулись.

— Кольцо, — повторил Дамблдор. — Да, я слышал, что Поттеры имеют такие реликвии. Но, Гарри, использование артефактов в школьных стычках… это недопустимо. Школа — место для обучения магии, а не для демонстрации силы древних артефактов.

— Он защищался, Альбус, — неожиданно вступилась Макгонагалл. — Уизли напал первым. И, судя по всему, не в одиночку. Кольцо — пассивная защита. Оно не причинило вреда.

Дамблдор посмотрел на неё, потом снова на Гарри.

— Возможно. Но это создаёт опасный прецедент. Другие ученики из древних семей могут решить, что их фамильные сокровища дают им право игнорировать школьные правила. Кольцо, Гарри, я попрошу тебя не носить его открыто в школе. И не использовать в конфликтах с другими учениками. Это моё условие.

Гарри понимал, что это была не просьба, а приказ. И приказ, за которым стояла угроза — конфискация. Он кивнул.

— Я понимаю, профессор. Я буду носить его под одеждой и использовать только в случае крайней необходимости.

— Хорошо, — смягчился Дамблдор. — И, Гарри… постарайся избегать конфликтов. Твоя судьба слишком важна, чтобы размениваться на школьные склоки.

«Моя судьба важна для твоих планов», — подумал Гарри, но вслух сказал: — Я постараюсь.

Выйдя из кабинета, он почувствовал смесь горечи и решимости. Дамблдор ограничивал его инструменты. Отнимал у него даже право на пассивную защиту. Значит, нужно было искать другие пути. И быть ещё осторожнее.

Вечером того же дня, когда он сидел в когтевранской гостиной и смотрел, как снег бьётся в окно, к нему подошла Луна. Она положила перед ним на стол кусочек чёрного, пористого камня.

— Это обсидиан, — сказала она. — Вулканическое стекло. Оно помнит огонь и ярость земли. И умеет поглощать направленную злобу. Если носить его с собой… он может стать тихим щитом. Не таким сильным, как твоё кольцо. Но менее заметным.

Гарри взял камень. Он был холодным и гладким.

— Спасибо, Луна.

— Не за что, — ответила она. — Мы должны защищать друг друга. Ты — от больших угроз. Я — от маленьких, но колючих.

Он посмотрел на неё, и в его сердце что-то ёкнуло — теплое и острое одновременно. Она была не просто странной подругой. Она была его союзником в самом настоящем смысле этого слова. Она видела угрозы, которые не видел он, и предлагала решения, которые не приходили ему в голову.

Положив обсидиановый камень в карман рядом со стабилизатором, Гарри почувствовал, что его маленький, личный арсенал пополнился ещё одним скромным, но верным оружием. В мире, где директор мог запретить ему использовать семейные реликвии, а однокурсники — нападать из-за угла, такие маленькие, незаметные защиты становились бесценными.

И глядя на снежную метель за окном, он понял, что зима — не только время холода и темноты. Это ещё и время, когда под снегом копятся силы для будущего роста. Его рост. Медленный, упорный, неуклонный. Незаметный для тех, кто смотрел только на поверхность.

### **Глава 13: Кристалл во тьме и корни остролиста**

Наступил март — время слякоти, пронизывающего ветра и всеобщего томления по весне. Но в Хогвартсе томление было иного рода: приближался финал года с его экзаменами, а вместе с ним — и неизбежный отъезд. Для Гарри это означало не просто конец учебного года. Это означало возвращение в Поттер Мэнор, но уже не как в убежище, а как в штаб-квартиру. Место, где он сможет продолжить работу над артефактами, углубиться в изучение наследия и, возможно, начать планировать свои следующие шаги.

Но перед этим предстояло выдержать последний рывок. Уроки стали ещё интенсивнее. Профессор Снейп, словно желая выжать из них всё до капли, задавал на дом сложнейшие эссе по теории зельеварения и практические задания, требовавшие часов в лаборатории. Профессор Флитвик готовил их к финальному экзамену по заклинаниям — сложному комплексному испытанию, где нужно было продемонстрировать не только силу, но и тонкость контроля. Макгонагалл гоняла их по трансфигурации до седьмого пота, требуя идеальной точности.

Гарри справлялся. Стабилизатор делал своё дело, позволяя ему сохранять ясность ума даже после многочасовых занятий. Но была и обратная сторона: ровный, контролируемый магический фон, который он теперь излучал, привлекал внимание. Не Дамблдора — тот, казалось, удовлетворился «диагностическим заклятьем» и не лез больше. Но других.

Однажды после ужина, когда Гарри возвращался из библиотеки в башню Когтеврана, его остановил в полутемном коридоре седьмого этажа высокий, худощавый призрак в очках и с вечным выражением скорби на лице — Кровавый Барон. Призрак Слизерина редко появлялся в других частях замка, и его визит никогда не сулил добра.

— Мальчик, — проскрипел Барон, его прозрачная фигура колыхалась в воздухе. — Ты носишь на себе старую магию. Очень старую. Она пахнет лесом и звёздной пылью.

Гарри замер, почувствовав холодок от близости призрака. Кольцо на его пальце под перчаткой отозвалось лёгким теплом.

— Я не понимаю, о чём вы, сэр.

— Не лги, — прошептал Барон, и его голос стал ещё тише, почти неразличимым. — Я знаю запах крови Поттеров. Знаю запах их защиты. И знаю… другую магию на тебе. Новую, но сотканную по древним лекалам. Осторожнее, мальчик. Тени любят такие огоньки. Они думают, что это звёзды, упавшие на землю. И хотят их погасить.

С этими словами призрак растаял, оставив Гарри в холодном, пустом коридоре с колотящимся сердцем. Барон видел. И чувствовал. Значит, стабилизатор был не такой уж и невидимой. По крайней мере, для тех, кто существовал на тонкой грани между мирами.

Он поделился этим с Луной на следующий день. Они сидели у озера, несмотря на холодный ветер, наблюдая, как подо льдом мелькают тени гигантского кальмара.

— Кровавый Барон мёртв, но он видит нити судьбы, — задумчиво сказала Луна. — Он не опасен. Он предупреждает. Тени… он говорит о тех, что в стенах. И о тех, что придут.

— Волан-де-Морт, — прошептал Гарри. Барон знал о возвращении Тёмного Лорда? Возможно. Призраки знали многое, но редко делились с живыми.

— Он ищет источники силы, — продолжила Луна. — Старые артефакты. Родовую магию. Тебя. Твой стабилизатор… он может привлечь внимание. Как фонарь в тумане.

— Что же делать? Снять его?

— Нет. Тогда ты станешь слабее. И твоя собственная магия будет кричать ещё громче. Ты должен… сделать его частью себя. Настолько, чтобы его свечение стало неотличимо от твоего собственного.

Гарри не совсем понял, но кивнул. Ему нужно было лучше изучить принципы сокрытия магических артефактов. Возможно, в библиотеке Мэнора что-то было.

Мысль о Мэноре напомнила ему о другом. Весна означала не только экзамены. 21 марта было днём весеннего равноденствия — важной датой в многих древних магических традициях. По словам Хардкастла, в этот день магия земли и неба находилась в особом балансе, что делало его идеальным для определённых ритуалов, особенно связанных с укреплением связей и пробуждением спящей силы.

«Если ты хочешь по-настоящему оживить своё гнездо, — писал Хардкастл в одном из писем, переданных через Тинки, — проведи ритуал Пробуждения Корней в равноденствие. Он стар, как сами холмы Йоркшира, и требует крови хозяина. Но если ты сделаешь всё верно, дом ответит тебе. И, возможно, покажет то, что скрывал».

Гарри решил провести этот ритуал. Он попросил Тинки подготовить всё необходимое в старом ритуальном кругу в саду Мэнора — круг, выложенный из камней, который, по словам эльфов, не использовался со времён прапрадеда Флимонта.

И вот, в день весеннего равноденствия, сразу после окончания экзаменов по зельеварению и травологии, Гарри и Луна (она настояла на том, чтобы присутствовать, «чтобы слышать, как просыпается земля») снова оказались в Поттер Мэноре. Вечер был ясным и холодным. На востоке уже поднималась огромная, почти полная луна, заливая серебристым светом сады, ещё покрытые остатками снега.

Ритуальный круг находился в самой старой части сада, среди древних, причудливо изогнутых дубов. Камни, из которых он был сложен, были тёмными, гладкими и испещрёнными выцветшими рунами. В центре круга лежала плоская каменная плита.

Тинки, Пузырь и Торри уже подготовили всё: небольшую серебряную чашу, наполненную чистой родниковой водой, пучок сушёных трав (полынь, тысячелистник, остролист) и острый кинжал из того же тёмного металла, что и кольцо Гарри.

Портреты тоже были настороже. Через открытое окно библиотеки на втором этаже доносились их приглушённые голоса. Даже Дорея, обычно язвительная, наблюдала молча.

— Ты уверен, что хочешь это сделать, мальчик? — спросил Хардкастл, его лицо на портрете было серьёзным. — Ритуал требует не просто крови. Он требует искренности. Если в твоём сердце есть фальшь, дом её почувствует и… не ответит. Или ответит не так.

— Я уверен, — сказал Гарри. Он не был уверен. Но чувствовал, что должен. Дом ждал этого. Он чувствовал это в тихом гуле стен, в ожидании, витавшем в воздухе.

Луна стояла на краю круга, её белые волосы и светлое платье сливались с лунным светом. Она кивнула ему, и в её глазах была полная уверенность.

Гарри вошёл в круг. Камни под его ногами были ледяными. Он подошёл к плите, взял кинжал. Лезвие блеснуло в лунном свете.

Он начал с того, что окропил травы водой из чаши, произнося слова, которые нашёл в старом фолианте из библиотеки Мэнора: «Земля, что кормит. Небо, что дарит свет. Остролист, что защищает. Пусть ваши силы соединятся здесь, в этом кругу, по зову крови Поттеров».

Травы зашипели, и от них потянулся лёгкий дымок, пахнущий полынью и мокрой землёй.

Затем Гарри поднёс кинжал к ладони. Он глубоко вздохнул и сделал неглубокий надрез. Кровь, тёмная в лунном свете, выступила и закапала на центральный камень плиты.

— Кровь моя — связь моя. Кровь предков — память моя. Дом мой, услышь меня. Проснись. Покажи мне свои корни и свои тайны.

В тот момент, когда его кровь коснулась камня, круг ожил. Руны на камнях вспыхнули тусклым золотым светом. Свет от них пополз по земле, соединяя камни в сияющее кольцо. От центральной плиты вглубь земли ушли тонкие лучи, как корни из света.

И Гарри почувствовал. Не увидел — почувствовал. Под ногами, глубоко в земле, забилось что-то огромное, медленное, древнее. Сердце земли? Или… самого поместья? Потоки магии, обычно невидимые, стали ощутимы, как тёплые течения в океане. Они струились от дубов к дому, от дома к озеру, создавая сложную, живую сеть.

А потом пришли образы. Не чёткие картины, а впечатления, чувства, обрывки памяти, принадлежавшие не ему, а самому месту.

Он почувствовал радость ребёнка, качающегося на качелях под тем дубом. Горечь потери — женщина в чёрном, плачущая у озера. Ярость и решимость — мужчина, вырезающий защитные руны на пороге дома, лицо его искажено гневом. И ещё… ещё одно чувство. Холодное, хищное, жаждущее. Что-то тёмное, что пыталось проникнуть сюда, с запада, давным-давно. И было отражено ценой крови и слёз.

И среди этого потока он увидел… комнату. Не в главном доме. Где-то под землёй, за потайной дверью, скрытой за винным погребом. В той комнате стоял сундук. И от него исходило чувство… ожидания. И печали.

Ритуал закончился так же внезапно, как и начался. Свет погас. Круг снова стал просто тёмными камнями. Гарри стоял, покачиваясь, ладонь пульсировала от пореза. Луна подбежала к нему, её глаза были огромными.

— Ты видел? — прошептала она. — Корни дома… они такие глубокие. И такие печальные. И там, в глубине… есть рана. Старая, почти зажившая, но всё ещё болит.

Гарри кивнул, не в силах говорить. Он видел. Потайную комнату. Сундук. Что в нём? Ещё одна часть наследия? Или что-то опасное?

Тинки появилась рядом с перевязочными материалами и мазью. Пока она обрабатывала его ладонь (порез оказался совсем неглубоким и уже начинал затягиваться — видимо, сработала магия круга), Гарри рассказал портретам и Луне о том, что ощутил.

— Потайная комната за винным погребом, — повторил Хардкастл, нахмурившись. — Я… не помню такого. По крайней мере, в моё время о ней не знали. Но чувство тёмного вторжения с запада… это могло быть во времена моего отца. Говорили о рейдах бандитов-маглов, подстрекаемых каким-то тёмным магом. Дом тогда отразил атаку, но ценой жизни молодого лорда Поттера, моего дяди. Возможно, он что-то спрятал. Что-то, что не должно было попасть в чужие руки.

— Надо найти эту комнату, — сказал Гарри.

— Не сейчас, — возразила Дорея с портрета. — Ритуал ослабил тебя, мальчик. И если там спрятано что-то важное, это может быть защищено. Подожди до утра. Иди с ясной головой.

Гарри, хоть и горел нетерпением, согласился. Она была права.

Ночь прошла беспокойно. Гарри видел сны, переплетение светлых и тёмных воспоминаний дома, чувствовал на себе чей-то пристальный, древний взгляд. Луна, остановившаяся в соседней комнате, сказала утром, что стены всю ночь тихо пели песню о потерях и надежде.

После завтрака они отправились в винный погреб — прохладное, просторное помещение с рядами бочек и полками, уставленными пыльными бутылками. Стены были выложены грубым камнем.

— Где же дверь? — пробормотал Гарри, проводя рукой по холодной кладке.

Луна стояла посередине погреба, закрыв глаза.

— Она не хочет показываться, — сказала она. — Она спит. И видит сны о том, что охраняет. Нужно попросить её по-хорошему. Или… показать, что ты имеешь право.

Гарри вспомнил о кинжале для ритуала, о своей крови на камне. Может, ключом была кровь Поттера? Он достал кинжал (Тинки почистила и вернула ему) и снова сделал крошечный надрез на большом пальце. Капля крови повисла на коже. Он поднёс палец к стене в дальнем углу погреба, где, согласно ощущениям из ритуала, должна была быть дверь.

— Кровь моя — ключ мой. Дом мой — защита моя. Откройся.

Камень под его пальцем дрогнул. Пыль осыпалась, и в стене проступили контуры — не дверного проёма, а чего-то меньшего: квадрата примерно в фут шириной. В центре его была небольшая впадина в форме… капли. Гарри прижал окровавленный палец к впадине.

Камень зашипел и отъехал в сторону, открывая узкий, тёмный проход, уходящий вниз по крутым ступеням.

Запах ударил в лицо — сырость, плесень и что-то ещё… металлическое, острое. Гарри зажёг кончик палочки. Луна последовала за ним.

Лестница вела в маленькую, круглую комнату, высеченную прямо в скале. Воздух был неподвижным и холодным. В центре комнаты на каменном постаменте стоял сундук. Небольшой, из тёмного, почти чёрного дерева, с железными оковами. На крышке был выжжен герб Поттеров, но не обычный — олень был изображён не стоящим, а лежащим, с опущенной головой, а вокруг герба шла надпись на древнеанглийском: «*Hord wynna gedæled*» — «Сокровище, разделённое радостью».

Гарри подошёл ближе. Сундук не был заперт. Он приподнял крышку.

Внутри, на мягкой бархатной подкладке, лежали три предмета.

Первый — изящная серебряная диадема, усыпанная крошечными сапфирами, расположенными в форме созвездия Лиры. От неё исходило чувство острой, леденящей печали и… невероятной, сконцентрированной магии.

Второй — толстая книга в кожаном переплёте без названия. Кожа была тёмно-коричневой, потёртой, и на ощупь казалась почти живой.

И третий — небольшой, грубо отполированный камень тёмно-зелёного цвета, в котором, если приглядеться, пульсировал слабый, изумрудный свет. От камня веяло силой, древней и дикой, как сердце самого леса.

Гарри осторожно взял диадему. В тот момент, как его пальцы коснулись металла, в голове пронеслись обрывки мыслей, не его: «*…слишком красива, чтобы отдать… но он придёт… он заберёт всё… нужно спрятать… не здесь… никогда не здесь…*»

— Это чужое, — тихо сказала Луна, смотря на диадему. — Оно не принадлежало Поттерам. Его спрятали здесь. Оно полно чужой тоски. И чужой магии. Очень старой.

Гарри положил диадему обратно и взял книгу. Он открыл её. Страницы были исписаны тем же убористым, аккуратным почерком, что и в чертежах Флимонта. Это был дневник. Дневник Флимонта Поттера. И на первой странице было написано:

*«Если ты читаешь это, значит, ритуал Равноденствия указал тебе путь. И значит, в жилах твоих течёт кровь, достаточно сильная, чтобы услышать зов дома. Я, Флимонт Поттер, прячу здесь три вещи. Первая — диадема Равенкло, похищенная века назад и доверенная мне её последним хранителем для сокрытия от Тёмного, чьё имя не должно быть записано даже здесь. Вторая — этот дневник, где я изложил не только свои открытия в артефакторстве, но и правду о некоторых… событиях, которые официальная история предпочла забыть. И третья — Сердце Остролиста, камень силы этого места, ядро магии нашего рода. Он может многому тебя научить, если ты сумеешь с ним говорить. Береги эти тайны. Они опаснее, чем кажутся. И помни: не всякое наследие — благо. Иногда это бремя. И выбор — принять его или оставить в темноте — остаётся за тобой.»*

Гарри закрыл книгу, его руки дрожали. Диадема Равенкло. Один из потерянных реликков основателей Хогвартса. И она была здесь. Спрятана его предком. Почему? От какого «Тёмного»? И что это за «правда», о которой пишет Флимонт?

А камень… Сердце Остролиста. Ядро магии рода Поттер. Он посмотрел на пульсирующий зелёный камень. От него исходило такое же чувство глубокой, древней силы, как и от самого дома, но более сконцентрированное. Первичное.

— Нам нужно показать это портретам, — сказал он, голос его звучал хрипло. — И… нам нужно решить, что с этим делать.

Они вернулись наверх, неся сундук. В библиотеке, под пристальными взглядами Хардкастла, Дореи и Лилиан, Гарри зачитал записку Флимонта.

Наступило долгое молчание.

— Диадема Равенкло, — наконец прошептала Дорея. — Легенда. Говорили, её утрата стала причиной упадка истинной учёности в Хогвартсе. И её искали… многие. В том числе и Тёмные Лорды. Флимонт был мудр, что спрятал её. И безрассуден, что оставил здесь.

— Он написал «доверенная мне», — заметил Гарри. — Значит, кто-то попросил его спрятать. Кто?

— Возможно, последний потомок Равенкло, у которого не было наследников, — предположил Хардкастл. — Или тот, кто боялся, что диадема попадёт не в те руки. Неважно. Важно, что теперь она твоя ответственность, мальчик. Как и правда, которую записал Флимонт. И камень.

Гарри открыл дневник на случайной странице. Там были сложные схемы и расчёты, но также и личные записи.

*«…Встретился сегодня с Хельгой. Она беспокоится о школе. Салазар всё больше погружается в свои изыскания о чистоте крови. Он принёс в замок нечто… тёмное. Чтобы «очистить» его, говорит он. Годрик в ярости. Ровена молчит, но её диадема больше не светится так ярко, как раньше. Я чувствую, грядёт раскол. И боюсь, что наше детище — Хогвартс — может не пережить его…»*

Гарри ахнул. Флимонт Поттер знал основателей Хогвартса. Лично. И он был свидетелем раскола.

— Это… это невероятно, — прошептал он. — Это живая история.

— Опасливая история, — поправила Дорея. — Такого рода знания могут быть опасны. Особенно если Дамблдор узнает, что у тебя есть дневник современника основателей. Он захочет его заполучить. Чтобы контролировать нарратив.

Гарри понял. Дамблдор, великий манипулятор историей в угоду своим целям, никогда не позволит, чтобы такая реликвия находилась в руках независимого лорда.

— Значит, мы никому не говорим, — сказал он твёрдо. — Ни слова о диадеме и дневнике. Камень… камень связан с домом. Его, думаю, можно оставить. Но изучать осторожно.

Луна, всё это время молча наблюдавшая, подошла к сундуку и положила руку на Сердце Остролиста.

— Оно спит, — сказала она. — Но оно тебя признало. Когда ты будешь готов, оно расскажет тебе истории земли, на которой стоит твой дом. Истории до людей. До магии, какой мы её знаем.

Гарри кивнул. У него теперь было не просто наследие. У него были тайны. Опасные, тяжёлые, но *его*. И с ними — выбор. Следовать по пути Флимонта, хранителя тайн? Или идти своей дорогой?

Он посмотрел на диадему, лежащую в сундуке. На дневник. На камень. А потом на Луну, на её доверчивое, странное лицо. На портреты предков, которые смотрели на него с надеждой и тревогой.

Он сделал свой выбор ещё до того, как осознал его. Он не станет слепым хранителем. Он станет *понимающим*. Он изучит эти тайны. Поймёт, какую силу и какую опасность они в себе несут. И тогда решит, как ими распорядиться. Не потому, что так велел предок или потому, что так хочет Дамблдор. А потому, что это будет правильно. Для него. Для его дома. Для его друзей.

— Спрячем сундук обратно, — сказал он. — Но не в потайную комнату. Где-то ещё. Где никто не подумает искать.

— В старом дупле большого дуба в саду, — предложила Луна. — Там живут мудрые совы. Они будут охранять молча.

Это звучало безумно. И идеально.

Пока Тинки и Пузырь переносили сундук в указанное место (предварительно обернув его в ткани, скрывающие магические следы), Гарри остался в библиотеке с дневником Флимонта. Он открыл его на первой странице и начал читать. История, которую он знал по учебникам, рассыпалась, заменяясь живыми, дышащими подробностями, сомнениями, страхами и надеждами волшебника, который видел рождение легенды и предвидел её будущие трещины.

За окном стемнело. Луна взошла высоко, заливая серебристым светом сады Поттер Мэнора. Гарри читал, и с каждой страницей он чувствовал, как корни его собственного понимания мира углубляются, цепляясь за твёрдую почву правды, пусть и неудобной, пусть и опасной.

Он больше не был просто мальчиком, которого пытались использовать в чужих играх. Он был наследником. Хранителем. Учеником. И, возможно, в будущем — тем, кто сможет эти игры изменить. Или вовсе прекратить. Для этого нужно было знать правила. А правила, как выяснилось, были написаны давным-давно, и некоторые страницы были намеренно вырваны. Теперь у него были эти страницы. И он собирался прочесть каждую строчку.

### **Глава 14: Тихие голоса и нарастающий гул**

Возвращение в Хогвартс после весенних каникул ощущалось как погружение в чужой, шумный сон. Гарри оставил за спиной уютную тишину Мэнора, наполненную шепотом древних камней и мудростью дневника Флимонта, и снова оказался в гуле Большого Зала, в суете коридоров, в напряжённых взглядах. Но он вернулся другим. Теперь в его сумке, рядом со стабилизатором и обсидиановым камнем, лежала копия нескольких ключевых страниц из дневника Флимонта — те, что касались основ артефакторства и наблюдений за магическими потоками в Хогвартсе. Оригинал, как и диадема, был надёжно спрятан в дупле дуба под присмотром сов и заклятий, наложенных Тинки по инструкциям из того же дневника.

Первое, что он заметил по возвращении — изменившаяся атмосфера. Шёпот о «возвращении Тёмного Лорда», который раньше был робким и глухим, теперь звучал громче, наглее. Его подпитывали события за пределами школы: нападения на маглорожденных волшебников, странные исчезновения магических существ, паника среди некоторых чистокровных семей. «*Daily Prophet*», который Гермиона теперь читала с яростным презрением, трубил о «несчастных случаях» и «необъяснимых трагедиях», но между строк читалась одна и та же мысль: Он вернулся. И он набирает силу.

Дамблдор, казалось, погрузился в ещё более глубокую задумчивость. Он реже появлялся на обедах, а когда появлялся, его глаза были устремлены куда-то вдаль, за стены замка. Профессор Макгонагалл стала ещё строже, её губы плотно сжаты в тонкую линию. Даже профессор Флитвик, обычно неунывающий, преподавал заклинания с каким-то лихорадочным рвением, как будто торопился вбить в их головы как можно больше до того, как… До того как что?

Единственным островком относительной нормальности оставались уроки зельеварения. Снейп вёл себя как всегда — саркастично, требовательно, холодно. Но Гарри теперь улавливал в его поведении нюансы. Когда речь заходила о противоядиях от редких, экзотических ядов, в глазах Снейпа вспыхивал не просто профессиональный интерес, а острая настороженность. Как будто он ожидал, что они скоро понадобятся.

— Сегодня мы будем готовить «Антидот универсальной проницательности», — объявил он в начале апреля, и его голос зловеще понизился. — Зелье сложное, требует безупречной чистоты ингредиентов и абсолютной концентрации. Одна ошибка — и вместо противоядия вы получите нейротоксин, который превратит мозг вашего пациента… вернее, жертвы… в подобие овсяного киселя. Приступайте. Рецепт на доске.

Гарри и Луна, как обычно, работали вместе. Но на этот раз Гарри заметил, что Луна ведёт себя иначе. Она не напевала и не комментировала «песни» ингредиентов. Она была сосредоточена, почти сурова. Её движения были точными, быстрыми, и когда она добавляла порошок жемчужной раковины, её губы шептали что-то, похожее на считалочку.

— Что случилось? — тихо спросил Гарри, помешивая зелье против часовой стрелки.

— Вода в котле сегодня грустит, — так же тихо ответила Луна. — Она помнит, как её использовали для злых зелий. Много-много раз. В этих стенах. — Она кивнула в сторону каменной кладки подземелья. — Здесь варили не только лекарства, Гарри.

Её слова заставили Гарри вздрогнуть. Он посмотрел на тёмные, покрытые влагой стены класса зельеварения. Сколько поколений слизеринцев учились здесь? И сколько из них перешли ту грань, где зельеварение становилось тёмным искусством?

Их антидот получился идеальным — прозрачная, чуть мерцающая жидкость с запахом ментола и свежего снега. Снейп, пробуя его, лишь кивнул, но в его взгляде промелькнуло что-то вроде одобрения. «Выживете», — словно говорили его глаза. — «Возможно».

После урока Драко Малфой нагнал Гарри в коридоре. Его лицо было бледнее обычного, а под глазами лежали тёмные тени.

— Поттер. Нужно поговорить. Наедине.

Они отошли в пустую аудиторию древних рун. Драко запер дверь простым, но эффективным заклятьем.

— Отец… — начал он и замолчал, как будто подбирая слова. — Отец получил знак.

Гарри насторожился. «Знак» в устах Малфоя мог означать только одно — Тёмную метку.

— Он активировалась?

— Нет. Но… она нагрелась. Пульсирует. Как нарыв перед тем, как прорваться. Отец в панике. Он думал, что всё кончено. Что Он ушёл навсегда. А теперь… — Драко сглотнул. — Теперь он не знает, что делать. И он хочет, чтобы я… подготовился.

— Подготовился к чему? — спросил Гарри, хотя ответ знал.

— К тому, чтобы встать на сторону сильнейшего, — безжалостно сказал Драко. — Отец всегда так делал. И он учит меня тому же. Но теперь… теперь я не уверен. Раньше сильнейшим был Дамблдор. Потом — никто. А теперь… — Он посмотрел на Гарри. — Теперь есть ты. И есть Он. И отец метается.

Гарри слушал, пытаясь сохранить спокойствие. Люциус Малфой видел в нём… альтернативу? Это было и лестно, и ужасающе.

— Я не предлагаю никаких сторон, Драко. Я просто учусь.

— Именно поэтому ты и интересен, — отрезал Драко. — Ты не объявляешь крестовых походов. Ты не раздаёшь обещаний. Ты просто… строишь что-то своё. И оно работает. Отец это видит. Он следит за тобой. За твоими успехами. За тем, как растёт твой авторитет даже среди слизеринцев, которые должны бы тебя ненавидеть. Для него это новый вид силы. Не грубой, как у Тёмного Лорда. Не гибкой, как у Дамблдора. А… фундаментальной. Как скала. — Он помолчал. — Он может попытаться сделать тебе предложение. Настоящее. Не просто игру в салоны. А предложение союза.

— Союза против кого? — осторожно спросил Гарри.

— Против неопределённости, — пожал плечами Драко. — Против того, чтобы выбирать между безумным фанатиком и старым манипулятором. Отец хочет стабильности. И ты, со своим наследством, со своей учебой, со своей… странной дружбой с Лавгуд… ты выглядишь как островок стабильности в бушующем море.

Это было самое откровенное, что Драко Малфой когда-либо говорил ему. Гарри понял, что за этим стоит не просто желание передать сообщение. Это был крик о помощи. Драко, воспитанный в уверенности, что мир чётко делится на сильных и слабых, на своих и чужих, вдруг увидел, что правила меняются. И его отец, его главный ориентир, метается в панике.

— Я не могу дать твоему отцу гарантий, — честно сказал Гарри. — И не хочу. Я не собираюсь ни с кем воевать. Но если он хочет говорить… я выслушаю. Как лорд Поттер. Не как союзник. Как… сосед по политическому полю.

Драко кивнул, как будто ожидал такого ответа.

— Я так и передам. — Он повернулся к двери, затем обернулся. — И, Поттер… будь осторожнее с Уизли. После истории со стёклами он не успокоился. Он просто стал тише. И злее. Змея опаснее, когда замирает перед броском.

Он ушёл, оставив Гарри размышлять над его словами. Предложение союза от Люциуса Малфоя… Это открывало новые возможности и новые опасности. Это значило, что его маленький «островок стабильности» начал привлекать внимание настоящих акул. И если он ошибётся, его не просто съедят — его разорвут на части в борьбе за влияние.

Вечером того же дня в когтевранской гостиной Гарри поделился услышанным с Гермионой и Луной. Гермиона слушала, широко раскрыв глаза.

— Малфои… ищут союза с тобой? Это же… это же беспрецедентно! Они всегда были на стороне Тёмных Лордов!

— Люциус — оппортунист, — сказала Луна, не отрываясь от своего блокнота, где она рисовала сложный узор, похожий на карту звёздного неба с лишними созвездиями. — Он плывёт туда, где вода спокойнее. Сейчас вокруг тебя вода кажется спокойной. Но под поверхностью… там течения. Очень сильные.

— Я знаю, — вздохнул Гарри. — Но если я откажусь, он может решить, что я слаб. И тогда он без колебаний встанет на сторону Волан-де-Морта, если тот явится по-настоящему. А если я соглашусь на какие-то переговоры… я легализую его в глазах других. И стану мишенью для Дамблдора.

— Ты уже мишень, — заметила Гермиона. — Для Дамблдора ты непослушный инструмент. Для Волан-де-Морта — враг по определению. Может, стоит поиграть в эту игру? Только очень осторожно. Чтобы выиграть время.

Выиграть время. Для чего? Чтобы учиться. Чтобы крепчать. Чтобы понять, какую силу таят в себе диадема, дневник и Сердце Остролиста. Гарри знал, что Гермиона права. Но играть в политику с Люциусом Малфоем было всё равно что жонглировать зажжёнными факелами над бочкой с порохом.

Решение пришло неожиданно. Через несколько дней Гарри получил официальное письмо. Не через сову, а через специального министерского гонца — маленького, щеголеватого волшебника в ливрее, который вручил ему конверт с министерской печатью в коридоре Хогвартса, ко всеобщему удивлению.

В письме был пригласительный билет на «Неформальную встречу членов Визенгамота и представителей древних родов», назначенную на конец мая, за неделю до финальных экзаменов. Внизу мелким почерком было приписано: «По инициативе и под патронажем Лорда Малфоя. К обсуждению: вопросы преемственности традиций и безопасности магического сообщества в свете текущих событий».

Это была ловушка. Или возможность. Или и то, и другое. Гарри показал письмо Гермионе и Луне.

— Это открытая проверка, — сказала Гермиона, изучая бумагу. — Если ты не явишься, тебя сочтут трусом или несерьёзным. Если явишься — ты становишься игроком на их поле. Но… но ты *должен* явиться. Ты лорд Поттер. Ты имеешь право и обязанность представлять свой род.

— Я поеду с тобой, — сказала Луна. — Как твой гость. Они не смогут отказать. И я смогу послушать, о чём они на самом деле говорят. Их слова часто пахнут иначе, чем звучат.

Гарри с благодарностью посмотрел на неё. С Луной рядом любая тёмная вода казалась немного прозрачнее.

Он написал лаконичный ответ о своём согласии и отправил его с той же министерской совой. Игра была принята.

Тем временем учёба продолжалась. Но теперь Гарри стал замечать в ней новые грани. Читая дневник Флимонта, он начал понимать некоторые принципы устройства Хогвартса, которые раньше ускользали от него. Флимонт описывал, как основатели не просто построили замок, а «вплели» его в существующие магические лей-линии, создав гигантский резонатор и аккумулятор магии. Некоторые из этих линий, писал Флимонт, со временем «засорились» или были «перенаправлены» в угоду сиюминутным нуждам, ослабив общую защиту.

Особенно его заинтересовало описание «камня основания» — не Философского камня, а некоего центрального артефакта, заложенного в самую сердцевину замка и питающего все его защитные системы. Флимонт упоминал, что Салазар Слизерин перед уходом «наложил на камень свою печать», что создало уязвимость, которой, по мнению Флимонта, рано или поздно кто-нибудь воспользуется.

Гарри вспомнил холодный, шипящий голос в заброшенном коридоре. Тень, пытавшуюся говорить через Квиррелла. Была ли это попытка воспользоваться той самой уязвимостью? Искать «камень основания»? Или что-то ещё?

Он решил провести собственное исследование. Вооружившись стабилизатором (который, как он обнаружил, мог усиливать не только его заклинания, но и его магическое восприятие, делая невидимые потоки энергии едва различимыми), он начал в свободное время обходить замок, пытаясь «нащупать» эти самые лей-линии.

Луна, конечно, пошла с ним. Она шла, закрыв глаза, и направляла его: «Здесь поток тёплый, но ленивый. Как спящая река. А здесь… холодный и колючий. Как лёд с острыми краями».

Однажды они забрели в заброшенное крыло на четвёртом этаже. Воздух здесь был неподвижным и пыльным. И тут Гарри почувствовал — не через стабилизатор, а через своё кольцо. Резкую, ледяную пульсацию. То же самое, что он чувствовал рядом с Квирреллом. Только слабее. Рассеяннее.

— Здесь, — прошептал он, останавливаясь перед ничем не примечательным участком стены. — Здесь что-то есть.

Луна прислонилась ухом к камню.

— Да. За стеной. Не комната. Щель. Очень узкая и очень глубокая. И в ней… что-то шевелится. Не тело. Мысль. Очень старая и очень злая мысль.

Гарри провёл рукой по стене. Камни были холодными и шершавыми. Никаких скрытых дверей, никаких замочных скважин. Но его кольцо горело теперь ярче, предупреждая об опасности.

— Нам нужно уйти, — сказал он. — Сейчас.

Они ушли. Но Гарри запомнил это место. Он набросал его на карте Хогвартса, которую вёл в своей записной книжке. Ещё одна точка напряжения. Ещё одна мина на поле, по которому ему предстояло ходить.

Чем ближе был конец года, тем сильнее сгущалась атмосфера. Слухи о нападениях за стенами школы теперь подтверждались письмами от родителей. Некоторые ученики, особенно маглорожденные, получали тревожные вести из дома. Паника, хоть и сдерживаемая, витала в воздухе.

Именно в такой атмосфере Гарри и Луна отправились на встречу в Визенгамот. Они покинули Хогвартс через камин в кабинете Дамблдора (директор предоставил его с тонкой, ничего не значащей улыбкой) и оказались в здании Министерства магии.

Зал заседаний Визенгамота был огромным, мрачным помещением с рядами возвышающихся деревянных скамей, расположенных амфитеатром вокруг центральной арены. Сегодня зал был заполнен лишь наполовину — присутствовали в основном представители древних семей и несколько высокопоставленных чиновников.

Люциус Малфой сидел в первом ряду, безупречный и холодный. Увидев Гарри и Луну, он кивнул, жестом приглашая их занять места рядом. Гарри, сохраняя внешнее спокойствие, подошёл и сел. Луна устроилась рядом, её серебристые глаза с любопытством обводили зал, останавливаясь на призраках, которые парой витали под потолком.

Встреча началась с скучных формальностей. Затем Люциус взял слово.

— Уважаемые коллеги, мы собрались здесь в смутное время. Тени прошлого снова стучатся в наши двери. И в такой момент как никогда важна сплочённость тех, кто является столпами нашего общества — древних родов. Мы должны обеспечить преемственность традиций, безопасность наших семей и… чистоту наших линий.

Он говорил гладко, искусно вплетая в речь намёки на «внешние угрозы» и «необходимость консолидации». Гарри слушал, анализируя. Люциус не призывал открыто к поддержке Волан-де-Морта. Он призывал к созданию чего-то вроде «совета старейшин», который бы взял на себя ответственность за судьбу магической Британии в случае… кризиса. И он всячески намекал, что Дамблдор и Министерство с этой задачей не справляются.

Затем слово дали другим. Некоторые поддерживали Малфоя, другие выражали осторожный скептицизм. Взгляды всё чаще обращались к Гарри — самому молодому лорду в зале, диковинке.

Наконец, Люциус прямо обратился к нему.

— Лорд Поттер. Вы, как новый глава одного из древнейших родов, несомненно, имеете своё мнение. Как вы считаете, способны ли старые семьи объединиться перед лицом общей угрозы? И на каких принципах должно строиться такое единство?

Все замерли. Гарри почувствовал, как под мантией вспотели ладони. Он медленно поднялся. Его голос, когда он заговорил, звучал удивительно ровно и спокойно, благодаря стабилизатору.

— Единство важно, — начал он. — Но единство ради выживания — это союз испуганных овец. Оно недолговечно. Нам нужно единство ради будущего. А будущее строится не на страхе и не на чистоте крови, которая, как известно любому компетентному целителю, с каждым поколением становится лишь мифом. — В зале пронёсся шёпот. — Оно строится на знании. На ответственности. На готовности защищать не только свои стены, но и тех, кто в них нуждается, независимо от их происхождения. Дом Поттер всегда стоял на этой позиции. И я намерен её продолжать. Поэтому любые союзы я буду рассматривать не через призму общей крови, а через призму общих ценностей. И первой из этих ценностей должна быть защита невинных. Всяких невинных.

Он сел. В зале повисла тишина, затем её нарушили несколько одобрительных (и много неодобрительных) возгласов. Люциус Малфой смотрел на него с нечитаемым выражением — в его глазах смешались разочарование, уважение и расчёт. Гарри только что публично отверг его основную идею. Но сделал это не как мятежный подросток, а как лорд, декларирующий позицию своего Дома. Это была не победа. Но это была декларация независимости.

Остаток встречи прошёл в более сдержанных тонах. Гарри больше не привлекали к дискуссии. Когда всё закончилось, Люциус подошёл к ним.

— Смелая речь, лорд Поттер. Наивная, но смелая. Вы дали много пищи для размышлений. — Он посмотрел на Луну. — И вы, мисс Лавгуд, произвели впечатление. Вы слушали очень внимательно. Надеюсь, вы услышали не только слова.

— Я слышала страх, завёрнутый в шёлк, — прямо ответила Луна. — И жадность, приправленную высокомерием. А ещё… тихий звон цепей. Многих цепей.

Люциус побледнел. Он ничего не ответил, лишь кивнул и удалился.

Возвращаясь в Хогвартс, Гарри чувствовал себя опустошённым, но… удовлетворённым. Он обозначил свою территорию. Теперь все знали, где он стоит. Это делало его мишенью. Но также делало и точкой притяжения для тех, кто устал от старых игр.

В поезде обратно Луна сказала:

— Ты сделал правильный выбор, Гарри. Ты сказал правду. А правда — она как свет. Она привлекает мотыльков. И отпугивает тараканов.

Гарри улыбнулся. Её странные аналогии как всегда попадали в точку. Он посмотрел в окно, на проплывающие мимо тёмные холмы. Впереди были финальные экзамены. А после них — лето. Лето работы, изучения дневника, экспериментов с Сердцем Остролиста. Лето подготовки.

Потому что тени сгущались. И он, Гарри Поттер, лорд своего рода, уже не был тем испуганным мальчиком в шкафу. Он был тем, кто начал собирать свой собственный свет, чтобы когда тьма finalmente наступит, у него было что ей противопоставить. Не слепую ярость. Не хитрую манипуляцию. А ясный, холодный, неугасимый свет знания и воли. И тихую, лунную мелодию рядом, которая помогала различать истину в самом густом тумане.

### **Глава 15: Камни и зеркала**

Финальные экзамены в Хогвартсе обрушились на первокурсников лавиной стресса, пергамента и чернильных клякс. Гермиона Грейнджер превратилась в ходячую энциклопедию нервного тика, зубря даже те предметы, которые не сдавала. Неввил Долгопупс терял свою новообретённую уверенность и снова глядел на мир глазами испуганного кролика. Даже когтевранцы, обычно более спокойные, ходили по коридорам с засаленными от бессонных ночей волосами и томами под мышкой.

Гарри, однако, сохранял ледяное спокойствие. Стабилизатор в его груди пульсировал ровным, умиротворяющим ритмом, сглаживая острые углы паники и позволяя сосредоточиться. Он не зубрил — он систематизировал. Каждый предмет раскладывал в уме по полочкам, выстраивая логические цепочки и связи. Экзамен по зельеваронию он сдал почти идеально, не только правильно приготовив требуемое зелье («Эликсир ясности ума» — ирония не ускользнула от Снейпа, который, проверяя его работу, лишь едва заметно хмыкнул), но и дав развёрнутый теоретический ответ о взаимодействии ингредиентов на молекулярно-магическом уровне. Снейп поставил ему «Превосходно» — первую и единственную в классе.

Трансфигурация, заклинания, травология — всё сдано на высшие баллы. История магии, которую он всегда считал скучной, оказалась полна подсказок из дневника Флимонта, и Гарри смог блеснуть знанием неочевидных деталей эпохи основателей, чем привёл в замешательство профессора Бинса. Даже на защите от тёмных искусств, где профессор Кеттлберн требовал показать умение отражать простейшие атаки, Гарри не просто отразил заклинание — он нейтрализовал его, разложив на составляющие магические потоки с помощью направленного импульса от стабилизатора, что заставило старого профессора долго и пристально на него смотреть.

Когда последний экзамен был сдан и в воздухе повисло сладкое, головокружительное ощущение свободы, Гарри позволил себе выдохнуть. Первый год позади. И он прошёл его не как герой по чужому сценарию, не как жертва обстоятельств, а как ученик. Как лорд. Как он сам.

Торжественный ужин по случаю окончания года прошёл под знаком победы Когтеврана в домовом кубке. Синие и бронзовые знамёна гордо реяли под заколдованным потолком, изображавшим летнее ночное небо. Профессор Флитвик, сияя от счастья, принимал поздравления. Гарри, Луна, Гермиона и их друзья аплодировали до боли в ладонях. Даже Драко Малфой со своего стола снизошёл до того, чтобы кивнуть в их сторону — мол, недурственно для стаи умников.

Дамблдор, произнося традиционную речь, особо отметил «выдающиеся успехи некоторых первокурсников, доказавших, что истинная сила кроется в знаниях и единстве». Его взгляд скользнул по Гарри, и в нём читалась сложная смесь одобрения и сожаления. Одобрения — потому что ученик преуспел. Сожаления — потому что этот успех был достигнут не по его плану.

На следующий день Хогвартс-экспресс уносил их прочь от замка. Купе было тем же, что и в сентябре, но пассажиры — другими. Гермиона делилась планами на лето — она наметила гигантский список литературы. Неввил с облегчением говорил, что теперь его бабушка наконец-то оставит его в покое насчёт оценок. Луна смотрела в окно, комментируя «грустных пауков-проводников», которые, по её словам, бежали за поездом по телеграфным проводам, провожая их.

Гарри молчал, чувствуя странную тяжесть на душе. Хогвартс стал для него первым по-настоящему своим местом. И теперь он покидал его. Но он уезжал не к Дурслям. Он ехал домой. В Поттер Мэнор. К своим тайнам, своей лаборатории, своим портретам-советникам.

На перроне Кингс-Кросс он попрощался с Гермионой (она обещала писать каждый день) и с Неввилом (тот пообещал прислать черенки какой-то особой мандрагоры). Луна, чей отец должен был встретить её позже, стояла рядом, пока они ждали, пока толпа схлынет.

— Ты вернёшься сюда, Гарри, — сказала она неожиданно, глядя не на него, а на арочный проход между платформами. — Но не тем же. Ты вырастешь. И замок вырастет вместе с тобой. Он уже начал.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Стены помнят тех, кто их понимает. Ты понял немного. И они отдали тебе немного своей силы. В следующем году… ты услышишь больше. — Она повернулась к нему, и в её серебристых глазах отражалась суета вокзала, но казалось, что она видит что-то далеко за его пределами. — А пока… наслаждайся тишиной своего дома. И слушай, что тебе скажет камень.

Она имела в виду Сердце Остролиста. Гарри кивнул. Он и собирался.

Они разошлись, пообещав встретиться летом. Луна исчезла в толпе, её светлые волосы мелькнули в последний раз, как крыло мотылька.

Гарри активировал портключ и через мгновение стоял на знакомой каменной плитке перед воротами Поттер Мэнора. Лето здесь было в разгаре. Воздух был тёплым и влажным, пахло скошенной травой, цветущим жасмином и тёплым камнем. Сады буйствовали зеленью, и пчёлы гудели в клумбах.

Его встретили не только Тинки, Пузырь и Торри, но и все портреты в холле, которые разразились приветственными возгласами. Даже Хардкастл выглядел довольным.

— Ну что, мальчик? — спросил он, когда шум утих. — Выжил? Преуспел?

— Выжил и преуспел, — улыбнулся Гарри, снимая мантии. — Когтевран выиграл кубок.

Дорея фыркнула, но в её глазах светилось одобрение. — Гриффиндоры, наверное, скрежетали зубами. Прекрасно.

Лилиан просто сияла. — Мы так гордимся тобой, Гарри.

После ужина, состоявшего из всех его любимых блюд (Пузырь, видимо, готовился к его возвращению неделю), Гарри отправился в библиотеку. Теперь, без давления уроков и домашних заданий, он мог наконец погрузиться в дневник Флимонта по-настоящему.

Он начал с начала. Флимонт описывал своё детство в этом самом доме, свои первые опыты с магией, которые больше походили на интуитивное чувствование материалов, чем на заклинания. Он писал о «голосе» металла, о «песне» дерева, о том, как разные породы дерева резонировали с разными видами магии. Остролист, например, был идеален для защитных и стабилизирующих артефактов — он «пел чётко и ровно, как камертон». Дуб — для вещей, требующих долговечности и силы. Ива — для предметов, связанных с водой, исцелением и снами.

Затем шли описания его учёбы в Хогвартсе, знакомства с основателями. Флимонт был почти их ровесником, всего на несколько лет младше. Он описывал Годрика Гриффиндора как «огненного великана с сердцем ребёнка», Хельгу Хаффлпафф — как «тёплую, как хлеб из печи, и мудрую, как старый сад», Ровену Рэйвенкло — как «женщину, чьи мысли были быстрее света, а глаза видели то, что скрыто за гранью видимого». И Салазара Слизерина… о нём Флимонт писал с осторожностью. «Блестящий, холодный, одержимый идеей чистоты, которая со временем превратилась в яд. Он видел угрозы там, где их не было, и не видел их там, где они прятались в тени его собственного высокомерия».

Именно Салазар, по словам Флимонта, начал первые эксперименты с «прямой привязкой» магии к живым существам, создавая прототипы того, что позже станут крестражами. Он искал способ обмануть смерть, и это поиск привёл его в самые тёмные уголки магии. Флимонт пытался его отговорить, но тщетно.

«Однажды он принёс в замок чёрный камень, — писал Флимонт. — Не природный. Выплавленный в пламени ненависти и страха. Он называл его «Ядром Абсолютной Чистоты» и намеревался использовать в ритуале, который, как он верил, «очистит» Хогвартс от всех, в ком течёт «недостойная» кровь. Годрик чуть не убил его тогда. Ровена забрала камень и запечатала его в самом сердце замка, сказав, что его разрушительная сила может быть обращена на защиту, если правильно её обуздать. Но я чувствую… эта печать не вечна. Камень жаждет освобождения. И однажды найдётся тот, кто захочет его использовать».

Гарри оторвался от страницы, его дыхание участилось. Чёрный камень. Печать Ровены Рэйвенкло. Уязвимость в сердце Хогвартса. Это объясняло многое. Объясняло, почему тень Волан-де-Морта могла проникнуть в замок. Почему она искала именно заброшенные коридоры и скрытые места — она искала слабые места в печати, искала тот самый камень!

Ему нужно было узнать больше. Он лихорадочно перелистывал страницы. Далее Флимонт описывал, как после ухода Слизерина и смерти основателей он, уже старый волшебник, посвятил себя охране тайн, которые они оставили. Именно тогда к нему обратился последний потомок Ровены Рэйвенкло, девушка по имени Лира, умная и отчаянно напуганная. Она принесла ему диадему.

«Она сказала, что диадема — не просто украшение или инструмент усиления интеллекта, как все думают. Это ключ. Один из четырёх ключей к истинной сердцевине магии Хогвартса. Салазар унёс с собой свой ключ — меч. Хельга завещала свой — чашу — своей самой верной ученице. Годрик… его ключ, по слухам, был утерян в бою. Но Ровена сохранила свой. И теперь Лира боится, что охотники за сокровищами основателей, ведомые слухами о силе этих артефактов, найдут её. Она просит меня спрятать диадему там, где её никогда не искали — не в башне Когтеврана, а в доме, который стоит на древней, защищённой земле, в доме друга. Я согласился».

Значит, диадема была не просто реликвией. Она была *ключом*. Частью некоего механизма, связанного с самой сутью Хогвартса. А если Волан-де-Морт искал пути проникновения в замок… искал ли он и ключи?

Гарри чувствовал, как его ум перегружается от информации. Он отложил дневник и подошёл к окну. Закатное солнце окрашивало сады в золото и багрянец. Он думал о том, что теперь в его руках оказался не просто семейный секрет. Он оказался хранителем части чего-то гораздо большего. И гораздо более опасного.

Он вспомнил слова Луны про «камень». Не про чёрный камень Слизерина, а про Сердце Остролиста. Может, оно как-то связано со всем этим? Земля, на которой стоял Мэнор, была древней, магической. Возможно, она тоже была частью той же сети, что и Хогвартс.

Он решил не торопиться. Сначала нужно было понять, что у него в руках. И начать с самого простого — с Сердца Остролиста.

На следующее утро после завтрака он попросил Тинки принести сундук из дупла. Эльф вернулся с ним, бережно неся в руках. Гарри открыл его и вынул тёмно-зелёный камень. Он был тяжёлым, тёплым на ощупь, и слабое пульсирующее свечение в его глубине казалось теперь более осмысленным, как медленное моргание спящего глаза.

Он отнёс камень в лабораторию, положил на каменный стол и сел напротив, просто глядя на него. Что значит «говорить с камнем»? Флимонт в дневнике упоминал, что артефактор должен «слушать материал», но это было образное выражение. Луна же говорила об этом буквально.

Гарри закрыл глаза, положил руки по обе стороны от камня, но не касаясь его, и попытался успокоить ум. Он отогнал мысли об экзаменах, о Дамблдоре, о Малфоях, о тёмном камне в Хогвартсе. Сосредоточился на собственном дыхании. На тихом гуле стабилизатора в груди. На ощущении дома вокруг — прочного, древнего, живого.

И попытался… *ощутить* камень. Не как объект. Как сущность.

Сначала ничего. Потом — лёгкая вибрация, идущая от стола. Не от камня. От самого дома. Камень отозвался. Его свечение под кожей пальцев стало чуть ярче.

Гарри углубился в медитативное состояние. Он представил свои магические потоки не как силу, которую нужно направлять, а как щупальца восприятия, тянущиеся к камню. Он «спросил» без слов: «Кто ты?»

И в ответ получил не слова, а образ. Вернее, поток образов, чувств, впечатлений.

Он увидел лес. Не сад, а древний, дикий лес, каким он был сотни лет назад. Дуб, под которым сейчас стояла беседка, тогда был молодым деревцем. Он почувствовал тяжесть веков, медленный рост, терпение. Увидел, как первые Поттеры пришли сюда, как вбили первый кол, как заложили первый камень в фундамент дома. Он почувствовал их намерения — не построить крепость, а создать *дом*. Место силы, да, но в первую очередь — убежище. Семью.

Камень был свидетелем. Он был частью этой земли ещё до людей. Он впитывал их радости, печали, их магию. Он стал якорем, точкой, вокруг которой кристаллизовалась родовая магия Поттеров. Он не давал силу. Он был *фокусом*. Линзой, через которую рассеянная магия земли и рода собиралась воедино.

И ещё он чувствовал… связь. Тонкую, едва уловимую нить, тянущуюся отсюда, из Йоркшира, на северо-запад. В Хогвартс. Не к самому замку. К чему-то под ним. К корням горы, на которой тот стоял. К древним, спящим пластам магии, на которых всё было построено.

Камень знал о чёрном камне Слизерина. Он чувствовал его, как язву, как боль в теле земли. И он знал о диадеме — чувствовал её присутствие здесь, поблизости, как тихий, умный звон родственной, но чужеродной силы.

Гарри открыл глаза. Он дышал тяжело, как после пробежки. Камень перед ним светился теперь ровным, тёплым зелёным светом, который медленно затухал.

Он понял. Сердце Остролиста не было оружием. Не было инструментом в обычном смысле. Это был… компас. И усилитель. Он мог помочь Гарри лучше чувствовать магические потоки, понимать связи между вещами. И, возможно, находить другие подобные точки силы. Или слабости.

Это было бесценно. С этим знанием он мог, например, проверить защищённость Мэнора. Или попытаться понять, как именно диадема связана с Хогвартсом. Или… найти другие ключи.

Мысль была одновременно захватывающей и пугающей. Он, одиннадцатилетний волшебник, случайно (или не совсем случайно) оказался в центре древней, гигантской паутины сил. И у него в руках оказались нити.

Он аккуратно положил камень обратно в сундук, оставив его на столе. Ему нужно было время, чтобы всё это переварить. План на лето, который он строил в уме — чтение дневника, практика артефакторства, отдых — теперь казался наивным. Отдыхать было некогда. Нужно было учиться быстрее. Готовиться.

Но к чему? Он не знал. Он знал только, что тени сгущаются. И что когда они finally настигнут его, он должен быть готов не просто защищаться. Он должен понимать, что защищает, и почему. И иметь для этого не только силу, но и знание.

Он вышел из лаборатории и поднялся в библиотеку. Солнечный свет лился через высокие окна, освещая полки с книгами, которые теперь казались ему не просто собранием знаний, а арсеналом. Каждая книга могла содержать ключ, подсказку, оружие.

Он подошёл к портрету Хардкастла.

— Дедушка, — сказал он (впервые назвав его так). — В дневнике Флимонта есть намёки на нечто… большее. На какие-то древние механизмы, связанные с самой основой магии в Британии. Что вы об этом знаете?

Хардкастл нахмурился, его седые усы задрожали.

— Старые сказки, мальчик. Легенды о «Камнях Основания», о «Лей-линиях», о «Спящих драконах под холмами». Флимонт всегда увлекался подобным. Он верил, что магия — это не просто сила, а… ткань. И что в некоторых местах эта ткань тоньше или имеет особый узор. Но это опасно. Копаться в основах мироздания… это не для юного ума.

— Но если эти основы под угрозой? — настаивал Гарри. — Если кто-то уже копается, и не с благими намерениями?

Хардкастл замолчал, глядя на него серьёзно.

— Ты что-то узнал. В Хогвартсе.

— Я почувствовал, — честно сказал Гарри. — Там есть слабое место. И что-то пытается через него просочиться. И у нас, — он кивнул в сторону, где лежал сундук, — есть часть чего-то, что может быть связано с этим.

Старый портрет долго молчал.

— Тогда тебе нужно быть осторожнее, чем когда-либо, — наконец сказал он. — Знания такого рода… они притягивают внимание. Не только людей. Сущностей. Сама магия может начать вести себя странно вокруг того, кто носит такие тайны. Учись. Но не торопись. И не пытайся действовать в одиночку. У Флимонта были причины спрятать то, что он спрятал. И не раскрывать всё даже в дневнике.

Гарри кивнул. Он понял. Он был на минном поле, где каждая книга, каждый артефакт, каждое воспоминание могло быть как сокровищем, так и ловушкой.

Он вернулся к своему креслу у окна, глядя на залитые солнцем сады. Теперь они казались ему не просто красивым видом. Они были частью той самой ткани. И он был частью их. Его корни, благодаря ритуалу и Сердцу Остролиста, сплелись с корнями этого места.

У него было лето, чтобы понять, что это значит. Чтобы научиться не только читать магию, но и слушать её. Чтобы подготовиться ко второму курсу, который, он чувствовал, будет совсем другим. Хогвартс ждал его. Со своими тайнами, своими угрозами, своими уроками. Но теперь у Гарри был свой багаж. Свои инструменты. И тихий, зелёный свет в глубине камня, который обещал быть проводником в самых тёмных лабиринтах предстоящих испытаний.

Он взял перо и начал делать заметки. План на лето приобрёл новые, куда более сложные очертания. Но впервые за долгое время Гарри Поттер чувствовал не тревогу, а предвкушение. Он шёл по пути, который выбрал сам. И каким бы опасным он ни был, это был *его* путь. И этого было достаточно.

### **Глава 16: Забытый ключ и шёпот металла**

Лето в Поттер Мэноре превратилось в напряжённую, но плодотворную работу. Гарри установил себе жёсткий распорядок. Утро начиналось с практики магических упражнений на заднем дворе — не боевых заклинаний, а тонкой работы с восприятием. Он учился с помощью Сердца Остролиста чувствовать магические потоки, огибающие дом, различать их оттенки: тёплые, питающие линии, идущие от сада; холодные, защитные — от старых камней фундамента; едва уловимые, звенящие нити, связывающие Мэнор с чем-то далёким на северо-западе.

После завтрака — занятия с дневником Флимонта. Гарри не просто читал, он конспектировал, составлял схемы, проверял простейшие теоретические выкладки. Он узнал, что Флимонт разработал целую систему «резонансной гармонизации», позволявшую артефактам не конфликтовать с магией владельца, а усиливать её естественным путём. Именно на этом принципе был построен стабилизатор. Теперь Гарри понимал его устройство на глубинном уровне и начал чертить планы его модификации — например, добавления модуля для более точного контроля над трансфигурацией или для усиления защитных чар.

После обеда — практика в лаборатории. Он начал с малого: пытался оживить простые предметы — ложки, ножи, перья — не заклинанием, а через установление резонансной связи, как описывал Флимонт. Получалось плохо. Металл оставался немым и холодным под его пальцами, дерево не отзывалось. Лишь однажды, когда он в отчаянии взял в руки старый медный подсвечник из кладовой, тот дрогнул и издал тихий, печальный звон, будто просыпаясь от долгого сна. Это воодушевило его. Значит, путь был верным.

Вечера он посвящал общению с портретами. Хардкастл рассказывал о политических интригах своего времени, Дорея — о светском этикете и скрытой символике гербов древних семей, Лилиан — о простых, но важных вещах: как распознать искренность, как утешить друга, как сохранить свет в себе, когда вокруг темно. Эти беседы были не менее ценны, чем уроки магии.

Раз в неделю прилетала сова от Гермионы с длинными, подробными письмами, полными восклицательных знаков и списков прочитанных книг. Она писала о новых теориях в магической физике, о странных статьях в «Придире», о своих попытках научить кошку играть в шахматы (безуспешных). Гарри отвечал ей, делясь более безопасными наблюдениями — успехами в стабилизации простых чар, открытиями в свойствах местных трав. Он ни словом не упоминал ни о диадеме, ни о чёрном камне, ни о Сердце Остролиста. Некоторые тайны были слишком тяжелы, чтобы делиться ими даже с Гермионой.

Луна писала реже, но её письма были подобны лунным лучам — короткими, загадочными и освещающими неожиданные уголки. «Папа нашел следы Тараскоптера в Шотландии. Я помогаю ему готовить ловушки из серебряной паутины и лепестков лунника. Дом скучает по тебе. Старый дуб у восточной стены стал ронять жёлуди не осенью, а в полнолуние. Они светятся изнутри. Я собрала несколько для тебя». В конверте действительно лежали три маленьких, тёплых желудя, испещрённых серебристыми прожилками.

Гарри положил их на подоконник в лаборатории. Они лежали неподвижно, но в лунные ночи от них исходил мягкий, фосфоресцирующий свет.

Однажды в середине июля в Мэнор пришло официальное письмо. Не от Малфоев и не от Дамблдора. От Гринготтса. Гоблин Грипхук, его управляющий, сообщал о завершении ежегодного аудита активов и просил лорда Поттера уделить время для подписания документов и обсуждения «одного потенциального инвестиционного предложения, связанного с недвижимостью в Хогсмиде».

Гарри, посоветовавшись с Хардкастлом, назначил встречу. Он не хотел выглядеть неопытным мальчишкой, поэтому надел свои лучшие летние мантии (лёгкие, из серебристо-серого льна) и взял с собой копии отчётов, которые изучал заранее. Тинки, щёлкнув пальцами, доставила его прямо в приёмную управляющего в Гринготтсе.

Кабинет Грипхука был аскетичным: каменные стены, большой дубовый стол, заваленный свитками, и единственное украшение — герб Гринготтса, вычеканенный из тёмного металла на стене. Сам гоблин сидел за столом, его длинные пальцы перебирали бухгалтерскую книгу.

— Лорд Поттер, — кивнул он, не выражая ни радости, ни раздражения. — Присаживайтесь. Отчёт перед вами. Состояние стабильно, доходы немного выросли за счёт роста арендных ставок в Косом переулке. Есть одно предложение. Владелец кондитерской «Сладкое царство» в Хогсмиде, мистер Флориан Фортескью, хочет продать бизнес и уехать. Он предлагает выгодную цену. Место проходное, бизнес стабильный. Рекомендую рассмотреть.

Гарри просмотрел цифры. Предложение и правда выглядело разумным. Но его заинтересовало другое.

— Мистер Фортескью… почему он продаёт? Если бизнес идёт хорошо.

Грипхук прищурил свои чёрные глазки-бусинки.

— Он утверждает, что хочет переехать к сыну в Австралию. Но по нашим источникам… он напуган. Последние нападения на маглорожденных бизнесменов не прошли мимо его внимания. Фортескью — полныйкровник, но его жена — маглорожденка. Он боится за её безопасность.

Гарри почувствовал знакомый холодок в груди. Тень войны дотягивалась уже и до таких мирных мест, как Хогсмид.

— Я куплю, — решил он. — Но с условием. Мистер Фортескью остаётся управляющим на год, чтобы обучить нового директора, которого я назначу. И его семья получает защиту — я оплачу установку охранных чар на их новом доме в Австралии через наше отделение в Сиднее.

Грипхук посмотрел на него с неожиданным уважением.

— Нестандартно. И затратно. Но разумно. Сохранение лояльности бывшего владельца и защита репутации Дома Поттер… я оформлю. Подпишите здесь, здесь и здесь.

Гарри подписал, чувствуя странную смесь взрослой ответственности и горечи от того, что такие меры вообще необходимы. Он только что купил свой первый бизнес. Не ради прибыли. Ради того, чтобы сохранить островок нормальности и дать убежище напуганным людям. Это было решение лорда. И оно казалось ему единственно правильным.

Когда деловые вопросы были улажены, Грипхук неожиданно сказал:

— Есть ещё один вопрос, лорд Поттер. Неофициальный. Касается не активов, а… фамильных реликвий.

Гарри насторожился.

— Что именно?

— В главном хранилище, в секторе древних артефактов, есть ячейка с пометкой «Поттер. Доступ по крови и загадке». Она не входила в основной аудит, так как требует личного присутствия наследника для вскрытия. Мой предшественник упоминал, что последний раз её открывал Джеймс Поттер, за несколько лет до своей смерти. Он что-то туда положил. Что именно — неизвестно. Хотите взглянуть?

Сердце Гарри заколотилось. Ещё одна тайна отца? Он кивнул.

— Да. Сейчас.

Они снова спустились в недра банка. На этот раз тележка везла их не к главному хранилищу Поттеров, а в более древнюю, сырую часть пещер. Здесь были не стальные двери, а каменные арки, завешанные паутиной и покрытые потёками соли. Грипхук остановился перед нишей, закрытой не дверью, а каменной плитой с единственным углублением в форме руки и выгравированной надписью на древних рунах: «Кровь признаёт. Разум откроет».

— Кровь ваша уже знакома хранилищу, — сказал гоблин. — Но загадку нужно разгадать. Каждый раз она разная. Прикоснитесь.

Гарри приложил ладонь к углублению. Камень был холодным и шершавым. Он почувствовал лёгкий укол — камень взял каплю крови. Надпись под его рукой засветилась голубоватым светом, и буквы перестроились, сложившись в новую фразу на английском:

*«Я следую за тобой весь день, но отстаю на шаг. Я отражаю твоё лицо, но не душу. Я говорю с тобой, но только тогда, когда ты говоришь первым. Что я?»*

Загадка. Простая, почти детская. Но Гарри понимал — дело не в сложности, а в том, чтобы ответить быстро и уверенно, показав ясность ума. Он не стал раздумывать.

— Тень, — сказал он чётко.

Руны вспыхнули ярче и снова изменились: «*Достойно. Но тень — лишь отражение света. Назови источник*».

Второй уровень. Гарри задумался на секунду. Источник тени… свет. Но свет — это тоже не конечный источник. Солнце? Огонь? Магия?

— То, что даёт силу видеть и быть увиденным, — произнёс он, выбирая максимально широкий, но точный ответ.

Камень дрогнул и бесшумно отъехал в сторону, открывая небольшую нишу. Внутри лежал не сундук, а простой кожаный мешок. Гарри взял его. Он был лёгким.

— Я подожду у тележки, — сказал Грипхук, безмолвно удалившись и оставив Гарри наедине с находкой.

Гарри развязал шнурок и вытряхнул содержимое на ладонь. Это был ключ. Не магический, на первый взгляд. Простой, старый железный ключ, почерневший от времени, с причудливо изогнутым бородком и круглым набалдашником, на котором была выгравирована та же руна, что и на его кольце — Альгиз.

И маленькая, сложенная в несколько раз записка на пергаменте. Почерк был знакомым — быстрым, размашистым, с длинными росчерками. Отцовский.

*«Гарри,*

*Если ты читаешь это, значит, ты оказался достаточно умён, чтобы добраться сюда. И, надеюсь, достаточно взрослым, чтобы понять. Этот ключ отпирает не дверь и не сундук. Он отпирает место. Маленькую, забытую всеми комнатку в Хогвартсе, известную как Комната Требований. Ты найдёшь её на седьмом этаже, напротив гобелена с танцующими троллями. Проходи три раза мимо, думая о том, что тебе нужно, и дверь появится. Я и твоя мама использовали её как убежище, когда школа и войны становились слишком тяжёлыми. Мы оставили там кое-что. Не сокровища. Воспоминания. И, возможно, пару полезных безделушек. Комната принимает множество форм. Для нас она была тихим местом, где мы могли просто быть собой. Надеюсь, она станет таким же местом и для тебя.*

*Береги себя, сынок.*

*Джеймс.»*

Гарри сжал ключ в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь. Глаза его затуманились. Это был голос отца. Настоящий. Не легенда, не портрет, не рассказы других. Его собственные слова, обращённые к нему. И они были полны… заботы. И понимания. Джеймс знал, что школа может быть тяжёлой. Что войны (во множественном числе!) давят. И он оставил ему не оружие, не карту сокровищ, а *убежище*. Место, где можно просто быть собой.

Этот простой, ржавый ключ был самым ценным наследством, которое он получил до сих пор. Потому что это был ключ не просто к комнате. Это был ключ к пониманию родителей. Они не были безрассудными искателями приключений, какими их иногда рисовали. Они были людьми, которым тоже нужно было иногда прятаться от мира. Как и ему.

Он осторожно положил ключ и записку обратно в мешок и спрятал его во внутренний карман. Он не расскажет об этом никому. Даже Луне. Не сейчас. Это было слишком личное.

Возвращаясь в Мэнор, Гарри чувствовал себя одновременно опустошённым и наполненным. Открытие комнаты, письмо отца… это добавляло новый, глубоко личный слой ко всему, что он переживал. Волан-де-Морт, Дамблдор, Малфои, древние артефакты — всё это было глобально, важно. Но эта маленькая комната в Хогвартсе… она была про него. Про его потребность в тишине и безопасности.

Он решил, что пойдёт туда в следующем учебном году. И сделает её своим убежищем. Возможно, даже покажет Луне, когда будет готов. Она поймёт.

Остаток лета пролетел ещё быстрее. Гарри продолжал свои занятия, но теперь с новой целью — не просто подготовиться к опасностям, но и обустроить себе место, где можно от них спрятаться. Он стал чаще практиковать заклинания маскировки и сокрытия, изучать принципы иллюзий. По наводке из дневника Флимонта он даже попробовал создать простой «амулет безмятежности» — небольшой кулон из полированного осколка горного хрусталя, который должен был помогать сохранять спокойствие и ясность ума в стрессовых ситуациях. Получилось не с первого раза — первые три образца треснули от переизбытка энергии. Но четвёртый, когда Гарри наконец правильно рассчитал резонансные частоты, получился. Кулон висел у него на шее на тонком серебряном шнурке, рядом с обсидиановым камнем Луны, и излучал лёгкую, прохладную ауру безмятежности.

В августе пришло письмо со списком книг для второго курса и напоминанием, что поезд отходит первого сентября. В списке, среди прочего, значился новый учебник по защите от тёмных искусств: «Оборона для продвинутых: теория и практика» Гилдера Локхарта. Гарри, вспомнив хвастливые, позёрские книги Локхарта, которые иногда мелькали в магазинах, поморщился. Это не сулило ничего хорошего.

Он написал Гермионе, спросив, что она знает о новом профессоре. Та ответила взрывным письмом: «Локхарт! Автор «Год с йети» и «Прогулки с вампирами»! Он же полная бездарь и хвастун! Все его «подвиги» — выдумка или плагиат! Дамблдор сошёл с ума!» Гарри усмехнулся. Похоже, второй курс начнётся с фарса.

За неделю до отъезда Гарри решил провести ещё один эксперимент. Он взял Сердце Остролиста и отнёс его в ритуальный круг. На этот раз он не проводил сложных церемоний. Он просто сел в центр круга, положил камень перед собой и попытался через него «ощутить» диадему, спрятанную в дупле.

Получилось не сразу. Диадема была запечатана в сундуке, который, в свою очередь, был укутан тканями и заклятьями. Но Сердце Остролиста знало её. Через камень Гарри почувствовал её присутствие — далёкое, приглушённое, но *живое*. Диадема не просто лежала. Она… ждала. В её магии была напряжённая, интеллектуальная энергия, похожая на замершую перед прыжком кошку. И от неё, как и от камня, тянулась тонкая нить на северо-запад. Но не к Хогвартсу в целом. К чему-то конкретному внутри него. Вероятно, к тому самому «чёрному камню» или к печати вокруг него.

Гарри прервал связь. Он ещё не был готов к такому глубокому погружению. Но он понял главное: артефакты были живыми сущностями в своём роде. И с ними нужно обращаться с уважением и осторожностью.

Последний вечер перед отъездом он провёл в библиотеке, перечитывая свои конспекты. В комнату через окно влетела сова с письмом. Не от Гермионы. Конверт был из тёмно-синего пергамента, без адреса, только его имя. Внутри — один пергаментный лист с коротким сообщением:

*«Внимание на Локхарта. Он не тот, кем кажется. Его назначение — не случайность. Ищи уши в стенах. — Д.С.»*

Инициалы «Д.С.» могли означать только одно — Драко Снейп? Нет, Снейп не стал бы так подписываться. Д.С. — Северус Снейп? Возможно. Но почерк был не его, слишком округлый. Д.С… Дамблдор? Нелепо. Кто-то другой.

Гарри сжёг записку в пламени свечи. Предупреждение было расплывчатым, но он принял его к сведению. Локхарт был проблемой. И, судя по всему, не единственной.

Он лёг спать, но долго ворочался. Мысли о предстоящем году, о новых угрозах, о тайнах, которые он нёс с собой, смешивались с тихой радостью от мысли о возвращении в Хогвартс. О встрече с Луной. О возможности наконец найти Комнату Требований.

Утром первого сентября, стоя перед зеркалом и поправляя новые, чуть более взрослые мантии, Гарри поймал своё отражение. Рыжие волосы всё ещё вихрились непослушными прядями, зелёные глаза смотрели серьёзно и немного устало. Но в них уже не было растерянности мальчика из шкафа. Был спокойный, расчётливый взгляд юного лорда, который знал цену своим решениям и был готов защищать то, что считал своим.

Он потрогал мешочек с железным ключом у сердца. Потом — стабилизатор под рубашкой. Кулон безмятежности. Обсидиановый камень. И почувствовал тёплый, зелёный свет Сердца Остролиста, который теперь постоянно тихо пульсировал в глубине его сознания, как второй, более древний пульс.

Он был готов. Не к героическим подвигам. К учёбе. К росту. К защите своего маленького, хрупкого мира, который он начал выстраивать — из дружбы, знаний, тихих комнат и древних камней. И если тени снова протянут к нему щупальца, они обнаружат не испуганную жертву, а крепкую, укоренённую в своей земле и своей правде силу. Силу, которая предпочитает строить, а не разрушать. Но которая умеет и защищаться.

И с этим знанием Гарри Поттер вышел из своей комнаты, чтобы отправиться на второй курс. Впереди был Хогвартс-экспресс, знакомые лица, новые вызовы и одна маленькая, никому не известная комната, ждущая своего хозяина.

### **Глава 17: Новые стены и старые страхи**

Хогвартс-экспресс встретил Гарри знакомым гулом голосов, запахом дыма и сладостей и ощущением возвращения в стремительно несущийся поток жизни. Он шёл по коридору, и на него обрушилась волна узнавания: первокурсники с круглыми глазами и новенькими мантиями, старшекурсники, громко делившиеся летними впечатлениями, торговка с тележкой, выкрикивавшая названия волшебных конфет.

Его купе было почти тем же. Гермиона уже сидела у окна, её волосы, казалось, стали ещё пышнее от волнения, а рядом с ней лежала стопка книг, увенчанная ярким, позолоченным фолиантом «Год с йети» Гилдера Локхарта.

— Гарри! — она вскочила, чуть не опрокинув книги. — Ты получил мое письмо? Локхарт! Он будет нашим преподавателем! Я перечитала все его книги за лето, и, знаешь, в «Странствиях с сомалийскими шаманами» есть очевидные противоречия в хронологии, а в «Вампирах и вы» он вообще путает базовые свойства чеснока! Но возможно, на практике он…

Её поток речи прервался, когда в купе вошла Луна. Она выглядела так, будто провела лето в эльфийской кузнице или в гнезде диких гиппогрифов — в её белёсых волосах были вплетены настоящие перья цвета охры и бисера, а на шее висело ожерелье из причудливо изогнутых сухих кореньев и сияющих голубых камешков. Она улыбнулась им своей тихой улыбкой.

— Твоя аура стала гуще, Гермиона, — заметила она, садясь. — Как у хорошо ухоженной библиотеки. И в ней появились жёлтые всполохи. Ты волнуесь о чём-то блестящем, но пустом.

— Я волнуюсь о нашем образовании! — парировала Гермиона, но без злобы. Она уже привыкла к манере Луны выражаться. — А у тебя в волосах… это перья феникса?

— Нет, — покачала головой Луна. — Гнездового шмелевика. Они помогают не терять мысли в шуме. В поезде сегодня особенно громко. Даже стены поскрипывают от тяжести невысказанных секретов.

Гарри прислушался. Обычный гул. Но он доверял её ощущениям. Он сел рядом, и их взгляды встретились. Луна посмотрела на него, и её глаза, казалось, стали ещё прозрачнее, серебристее.

— Ты принёс с собой кусочек тишины своего дома, — сказала она. — Он тёплый и зелёный. И… что-то железное, старое. Оно тихо звонит, как колокольчик под землёй.

Гарри кивнул, не комментируя. Она чувствовала ключ. Конечно, чувствовала.

Поезд тронулся. Они делились летними впечатлениями, точнее, делились Гермиона и Гарри, а Луна изредка вставляла комментарии о «песнях шотландских гор» или о «снах, которые видела лужа после дождя у их дома». Разговор невольно вернулся к Локхарту.

— Думаю, нам стоит сохранять открытый ум, — сказал Гарри, хотя сам сомневался в этом. — Но быть готовыми ко всему. Ты же говорила, Гермиона, что в его книгах полно нестыковок.

— Да! Например, в «Как я победил вендиго» он описывает заклинание, которое, согласно «Справочнику по духам холода» Эльфриды Клагг, просто не может на них подействовать! Это либо плагиат, либо откровенная ложь!

В этот момент дверь купе отъехала. На пороге стоял Драко Малфой. Он был безупречен в новых, тёмно-зелёных мантиях из дорогой ткани, но под глазами у него лежали те же тени, что и в конце прошлого года.

— Можно? — спросил он, не дожидаясь ответа, и вошёл, закрыв за собой дверь. Его взгляд скользнул по перьям в волосах Луны, но он ничего не сказал. — Поттер. Грейнджер. Лавгуд.

— Малфой, — кивнул Гарри. — Что-то случилось?

— Можно сказать. — Драко сел на свободное место, его поза была напряжённой. — Отец… он в ярости. И не только из-за Локхарта, хотя этот клоун — отдельный повод для migraine. — Он помолчал, выбирая слова. — В авгуце были ещё два нападения. На семью Макмилланов и на старую гадалку в Тинворте. Министерство по-прежнему твердит о «несчастных случаях». Но метка отца… она снова нагрелась. Сильнее. Он говорит, что это значит только одно — Он набирает силу. И ищет союзников. Или… жертв.

В купе повисла тяжёлая тишина. Даже Гермиона замолчала, её академический пыл угас перед лицом реальной угрозы.

— Что он хочет? — тихо спросил Гарри.

— Контроля, — без обиняков ответил Драко. — Над министерством, над школами, над древними родами. Он всегда хотел этого. Но теперь… теперь у него, кажется, появился новый инструмент. Или старый, но забытый. Отец шепчет о каких-то «наследниках», о «пробуждении древней силы». Он не вдаётся в подробности при мне. Но он напуган. А когда Люциус Малфой напуган… он становится опасным. Для всех.

— А для нас? — спросила Гермиона. — Для Хогвартса?

Драко пожал плечами, но в его глазах читалось беспокойство.

— Хогвартс — символ. И крепость. Если Он хочет власти, ему нужно либо захватить его, либо разрушить. А с Дамблдором у руля… захватить не выйдет. Значит… — Он не закончил. Все и так поняли.

Луна, которая всё это время смотрела в окно на мелькающие поля, вдруг сказала:

— В замке уже есть трещина. Старая и плохо залатанная. Он попытается пролезть в неё. Или уже попытался.

Все посмотрели на неё. Гарри вспомнил холодный голос в коридоре, тень в Квиррелле. Драко нахмурился.

— Какая трещина?

— Та, что оставил ушедший основатель, — просто сказала Луна. — Он вложил в самое сердце замка камень печали и гнева. И теперь этот камень хочет, чтобы его нашли.

Драко замер, его лицо побледнело ещё больше.

— Ты говоришь о Слизерине. О его… легендарном сокровище. Отец упоминал что-то подобное. Говорил, что это ключ к истинной силе. — Он посмотрел на Гарри. — Если это правда… и если Он ищет это… то Хогвартс уже в осаде. Изнутри.

Этот разговор задал тон всему возвращению. Когда поезд подъехал к Хогсмиду, и они вышли на платформу, окутанную холодным вечерним туманом, даже привычное волнение от вида запряжённых фестралами повозок было окрашено в тревожные тона.

Большой Зал сиял, как и всегда, но Гарри теперь видел его другими глазами. Он смотрел не на плавающие свечи и звёздное небо, а на высокие стены, на древние камни. Где здесь была трещина? Где спрятан чёрный камень Салазара? И как диадема, лежащая в его сундуке в Мэноре, была связана со всем этим?

За ужином произошло два заметных события. Первое — представление нового преподавателя Защиты от Тёмных Искусств. Гилдери Локхарт встал со своего места с такой грацией, будто выходил на сцену. Его мантии были цвета небесной лазури, волосы — идеальными золотистыми локонами, а зубы ослепительно белыми. Он одарил зал широкой, победоносной улыбкой и поклоном, словно принимая овации.

— Дорогие ученики! — возгласил он звучным, поставленным голосом. — Для меня величайшая честь — стоять здесь, в легендарном Хогвартсе, и делить с вами крупицу того опыта, что я приобрёл в своих скромных странствиях! Готовьтесь к захватывающему году! Мы будем отражать вампиров, укрощать троллей и, конечно, освоим искусство автографографии!

Стол Гриффиндора встретил его речь смешками и аплодисментами (особенно старались девочки). Когтевранцы переглядывались скептически. Слизеринцы смотрели с откровенным презрением. Профессор Снейп, сидевший рядом, имел выражение лица, как будто нюхал что-то протухшее.

Второе событие было менее заметным, но для Гарри более важным. Когда Дамблдор объявил о начале пира, Гарри почувствовал на себе его взгляд. Старый директор смотрел на него не с отеческой теплотой, а с холодноватой, оценивающей заинтересованностью. Затем его глаза скользнули к Луне, сидевшей рядом, и в них мелькнуло что-то похожее на лёгкое недоумение, как будто он пытался разгадать сложную головоломку. Гарри опустил глаза к тарелке. Дамблдор что-то замышлял. Или что-то подозревал.

После ужина, по дороге в башню Когтеврана, Гарри на мгновение задержался у огромного гобелена на седьмом этаже. Того самого, где были изображены глуповатые тролли, учившиеся танцевать балет. Стена напротив была пуста, лишь голый камень. *«Проходи три раза мимо, думая о том, что тебе нужно…»*

Не сейчас. Слишком много людей вокруг. Но скоро. Очень скоро.

Их встретил тот же бронзовый орёл. Вопрос сегодня был: «Что принадлежит тебе, но чаще используется другими?»

Луна, не задумываясь, ответила: «Имя».

Дверь открылась.

Гостиная Когтеврана встретила их тихим, уютным гулом. Всё было на своих местах: мерцающее холодное пламя в камине, звёздные карты на стенах, глубокие кресла. Но Гарри, проходя к своей спальне, положил руку на каменный косяк двери. Он был тёплым, почти живым. И ему показалось, что стены тихо запели — не песню, а одно повторяющееся слово, едва уловимое: *«Жди… Жди… Жди…»*

Жди чего? Опасности? Подсказки? Или того момента, когда он будет готов?

В своей комнате, разбирая вещи, Гарри вынул железный ключ. Он лежал на ладони, холодный и тяжёлый. Ключ к убежищу. К единственному месту в этом огромном, полном тайн и угроз замке, которое принадлежало только ему. И, возможно, Луне.

Он спрятал ключ и лёг спать. За окном выла зимняя буря (сентябрь в Шотландии был суров), но в комнате было тихо и безопасно. Последней мыслью Гарри перед сном было то, что несмотря на всех Локхартов, Малфоев и призраков прошлого, у него теперь есть то, чего не было год назад: своя территория. И он намерен её защищать. Начиная с завтрашнего дня. С поиска комнаты, которую для него оставили родители.

### **Глава 18: Комната, где тебя ждут**

Следующее утро выдалось серым и дождливым. Ветер бил струями воды в высокие окна Большого Зала, но внутри было шумно и оживлённо — все обсуждали новые расписания. Гарри получил своё и с облегчением увидел, что зельеварение по-прежнему было в паре со Слизерином, а защита от тёмных искусств выпала на послеобеденное время.

Первым уроком была трансфигурация. Профессор Макгонагалл, ещё более строгая, чем в прошлом году, сразу взяла быка за рога, объявив, что они начнут с анимации простых объектов — превращения фарфоровых чашек в белок. «Белок, мистер Финниган, не хомяков! И уж тем более не тараканов!»

Гарри работал сосредоточенно, его новый стабилизатор, слегка модифицированный за лето, помогал удерживать в уме сложный образ одновременно живой пушистости и фарфоровой хрупкости. Его чашка после третьей попытки обросла мехом и жалобно запищала, сделав несколько неуверенных шагов по парте. Макгонагалл кивнула одобрительно.

Луна, сидевшая рядом, подошла к задаче иначе. Она не столько трансформировала чашку, сколько, казалось, *убедила* её стать чем-то иным. Она прошептала ей что-то, и та, дрогнув, не превратилась в белку, а… расцвела. Из фарфора выросли тонкие серебристые ветви, покрытые хрустальными листьями, которые тихо звенели при движении. Это было не по заданию, но так красиво и странно, что Макгонагалл, после секундного раздумья, поставила «Превосходно» за «творческий подход к сути анимации».

На перемене они с Гермионой отправились в библиотеку за книгами, но Гарри ловко улизнул под предлогом, что забыл что-то в dormitory. Сердце его стучало чаще обычного. Он поднялся на седьмой этаж. Коридор у гобелена с танцующими троллями был пуст — все были на уроках или в своих гостиных. Тишину нарушало лишь завывание ветра за окнами.

Гарри остановился перед голой стеной напротив гобелена. Ключ в кармане будто ждал своего часа. Он сделал первый проход, шагая медленно, сосредоточившись на мысли: *«Мне нужно место, где я могу быть в безопасности. Место, где можно думать и ничего не бояться.»*

Ничего.

Второй проход. Он думал о родителях. О том, как они, наверное, ходили здесь, с такими же тревогами и надеждами. *«Место, где они были собой. Где они могли просто быть.»*

Камень стены оставался неподвижным.

Третий проход. Гарри закрыл глаза на мгновение. Он думал не о страхе, не о тайнах. Он думал о тишине. О глубокой, уютной тишине, где нет ни Дамблдора с его планами, ни шипящих голосов из стен, ни ожиданий всего мира. Он думал о простом желании — *перевести дух*.

И тогда он услышал лёгкий скрежет. Он открыл глаза. В стене, где раньше не было ничего, теперь зияла высокая дубовая дверь с полированной латунной ручкой. На ней не было ни замка, ни таблички. Просто дверь.

Гарри обернулся — коридор был пуст. Он взялся за ручку. Она поддалась легко, беззвучно. Он шагнул внутрь и замер.

Это была не комната. Это была… часть дома. Его дома. Поттер Мэнора.

Комната приняла форму небольшой, уютной гостиной, почти точь-в-точь повторяющей ту, что была в Мэноре. Тот же камин (в нём весело потрескивали настоящие дрова), те же тёмно-зелёные обои с едва заметным растительным орнаментом, те же книжные полки, уставленные знакомыми томами из библиотеки Мэнора. Даже запах был тот же — старого дерева, воска и сушёных трав. У окна (которое, как он понимал, не могло быть настоящим, но выглядело абсолютно достоверно, показывая знакомый вид на сады Мэнора, залитые сейчас воображаемым солнцем) стоял письменный стол, заваленный пергаментом и книгами. На каминной полке лежала та самая старая, потрёпанная копия «Основ артефакторства» Флимонта, которую Гарри читал летом. На стене висели два небольших портрета в простых рамках — Джеймс и Лили Поттер. Они не двигались, как портреты в Мэноре. Они были статичными, как обычные фотографии, но на них они улыбались — не героически, а просто, по-домашнему.

Гарри сделал шаг, затем ещё. Его ноги утонули в мягком ворсе знакомого ковра. Он подошёл к камину, протянул руку к пламени. Тепло было настоящим. Он взял книгу Флимонта — та открылась на той самой странице, где описывался принцип резонансной гармонизации, над которым он бился на прошлой неделе.

Это было… идеально. Комната не просто дала ему убежище. Она дала ему *дом*. Здесь, в самом сердце чужого замка.

Он сел в кресло у камина, глубоко вздохнул и впервые за много дней почувствовал, как напряжение покидает его плечи. Он просто сидел, глядя на огонь, слушая тихое потрескивание поленьев. Здесь не было никого, кто ждал бы от него чего-либо. Здесь он был просто Гарри.

Он провёл в Комнате Требований около получаса, просто отдыхая. Потом осмотрелся более внимательно. Кроме книг и портретов, на столе лежала небольшая шкатулка из тёмного дерева. Он открыл её. Внутри, на бархатной подкладке, лежали два предмета. Первый — изящное серебряное зеркальце в виде сложенного листа. Второй — потёртый, но прочный кожаный браслет без каких-либо украшений. Гарри взял зеркало. На обратной стороне была гравировка: «Я вернусь к тебе. Всегда. Л.П.»

Лили. Мама. Зеркало, должно быть, было парным. Возможно, второе было у отца. Инструмент связи? Или просто память?

Браслет при ближайшем рассмотрении оказался не таким простым. Внутренняя сторона кожи была покрыта тончайшими вышитыми рунами — теми же, что были на его кольце и на стабилизаторе. Защитные чары. И чары… лёгкого забвения? Тот, кто смотрел на браслет, не должен был заострять на нём внимание. Идеально для скрытного ношения.

Гарри примерил браслет. Кожа оказалась на удивление мягкой и сразу приняла температуру его тела. Он почувствовал, как дополнительные защитные слои мягко сомкнулись вокруг его ауры, дополняя кольцо и стабилизатор. Подарок отца. Прагматичный и заботливый.

Он положил зеркало обратно в шкатулку, оставив её на столе. Это было их место. Их память. Он не хотел ничего уносить отсюда.

Перед уходом он ещё раз посмотрел на портреты родителей. «Спасибо», — прошептал он. И вышел. Дверь бесшумно закрылась за ним, и стена снова стала просто стеной.

Ощущение спокойствия и уверенности не покидало его весь день. Даже первый урок защиты от тёмных искусств, который оказался полным фарсом, не смог его испортить.

Гилдери Локхарт вошёл в класс, сияя, как новенькая монета. Его урок состоял в том, чтобы раздать тест из пятидесяти четырёх вопросов о… нём самом. «Любимый цвет Гилдери Локхарта?», «Какую награду он считает самой значимой?», «Каков его идеальный подарок на день рождения?».

Гермиона, сидевшая рядом с Гарри, писала со скоростью машинистки, её лицо было сосредоточенным. Гарри же просто положил перо. Он смотрел на Локхарта, который расхаживал между рядами, поправляя свои локоны, и пытался понять, что в нём такого, что заставило Дамблдора нанять его. Была ли это отчаянная попытка заполнить вакансию? Или в этом был расчёт? Анонимная записка «Д.С.» всплыла в памяти: «Он не тот, кем кажется».

Локхарт, заметив, что Гарри не пишет, подошёл к нему с сияющей улыбкой.

— А, наш юный знаменитый Гарри Поттер! Нерешительность? Не волнуйся, мой мальчик, даже великие иногда сомневаются. Может, тебе нужно личное наставничество? Я как-то раз посвятил целую главу в «Победе над василиском» методам преодоления неуверенности…

— Я просто думаю, профессор, — спокойно прервал его Гарри, — что время урока лучше потратить на изучение практических аспектов защиты. Например, на контрзаклинания.

Локхарт замер, его улыбка слегка дрогнула.

— Контрзаклинания? О, это для скучных, обыденных умов! Настоящий герой, как я, полагается на смекалку, обаяние и… хорошо поставленную улыбку!

В классе кто-то фыркнул. Локхарт, покраснев, поспешил к следующей парте. Гарри поймал взгляд Снейпа, который вёл следующий урок в этом кабинете и потому сидел сзади, наблюдая. В глазах зельевара читалось ледяное презрение к Локхарту и… что-то вроде редкого одобрения в сторону Гарри.

После урока, когда они выходили, Драко Малфой нагнал Гарри в коридоре.

— Ну что, Поттер? Понравился театр одного актёра?

— Он смешон, — отрезал Гарри. — И опасен. Если это всё, на что способна наша защита…

— Отец говорит, что Дамблдор нанял его специально, — понизил голос Драко. — Чтобы дискредитировать саму идею защиты. Чтобы мы были беззащитны, когда… ну, когда начнётся по-настоящему.

— Зачем ему это?

— Чтобы мы бежали к нему за спасением. Или к тому, кто предложит реальную защиту, — многозначительно сказал Драко. — Будь осторожен. Локхарт — дымовая завеса. За ней что-то готовится.

Вечером Гарри снова пошёл в Комнату Требований. На этот раз он попросил её показать что-нибудь, что поможет в учёбе. Дверь открылась в ту же гостиную, но теперь одна из стен превратилась в гигантскую грифельную доску, испещрённую сложными диаграммами по трансфигурации и зельеварению, а на столе лежали не его книги, а старинные фолианты из запретного отдела Хогвартса, которые он видел лишь мельком. Комната не просто давала убежище. Она помогала.

Он просидел там до комендантского часа, углубившись в сравнительный анализ методов стабилизации многокомпонентных зелий. Когда он вышел, на душе было светло и спокойно.

По дороге в башню он столкнулся с Луной. Она стояла у окна в одном из переходов, глядя на луну, которая наконец пробилась сквозь тучи.

— Ты пахнешь тишиной и старыми книгами, — сказала она, не оборачиваясь. — И теплом камина, которого нет в наших гостиных. Ты нашёл место, которое тебя ждало.

Гарри не стал отрицать. С Луной это было бесполезно.

— Да. Оно… идеальное.

— Можно мне когда-нибудь его увидеть? — спросила она, повернувшись к нему. В её серебристых глазах не было любопытства, лишь тихое понимание. — Не сейчас. Когда оно захочет меня принять.

Гарри кивнул. Мысль показать Комнату Луне не пугала его. Наоборот, казалась правильной.

— Когда-нибудь. Я думаю, оно тебе понравится. Там… там есть цветы, которые звенят.

Лицо Луны озарила радостная улыбка.

— Я люблю звонкие цветы.

Они пошли вместе по коридору. Рука Гарри случайно коснулась её руки, и он почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от чего-то тёплого и тревожного одновременно. Луна, казалось, не заметила, но её шаг стал чуть легче.

— Завтра зельеварение, — сказал Гарри, просто чтобы сказать что-то.

— Да. Профессор Снейп будет ворчать про Локхарта. У него сегодня аура была цвета грозовой тучи с зелёными прожилками. Очень колючая.

Они дошли до гостиной Когтеврана, ответили на вопрос орла («Что можно сломать, сказав его имя?» — «Молчание», — сказала Луна) и разошлись по своим спальням.

Перед сном Гарри снова взял в руки железный ключ. Он больше не был просто куском металла. Он был мостом. Между ним и родителями. Между прошлым и настоящим. И, возможно, мостом к кому-то ещё. К девочке с серебристыми глазами, которая видела музыку в тишине и понимала его без слов.

Он заснул с ощущением, что несмотря на все угрозы, шипящие из стен, и фарс Локхарта, в его жизни появилось что-то прочное и хорошее. Место, куда можно вернуться. И человек, с которым можно туда вернуться. И это было даже важнее, чем все тайны Хогвартса вместе взятые.

Понимаю. Начиная с главы 19, буду добавлять больше тёплых, милых моментов между Гарри и Луной, органично вплетая их в сюжет. Не как отдельные вставки, а как естественную часть их взаимодействия — совместную работу, тихие разговоры, обмен взглядами и жестами, которые показывают растущую близость и взаимопонимание.

Продолжаем.

--

### **Глава 19: Шёпот чернил и запах полыни**

Следующие несколько дней в Хогвартсе установился свой новый, странный ритм. Утром — серьёзные уроки у Макгонагалл, Флитвика, Снейпа. После обеда — фарс у Локхарта, который сменил тактику: теперь он заставлял учеников инсценировать сцены из его книг, назначая главные роли, естественно, себе. Гарри и большинство когтевранцев откровенно саботировали эти «занятия», за что регулярно теряли баллы, что лишь забавляло Локхарта: «О, юный бунт! Как в моей юности, когда я в одиночку противостоял орде разъярённых троллей-педагогов!»

Но у Гарри был противовес этой нелепости. Комната Требований. Он стал приходить туда почти каждый вечер. Иногда — чтобы поработать в тишине. Иногда — просто чтобы посидеть у камина, глядя на неподвижные, но такие живые улыбки родителей на портрете. Комната всегда встречала его тем, что было нужно: то рабочим кабинетом с грифельной доской, то уютной библиотекой, а однажды — даже маленькой, идеально оборудованной лабораторией для экспериментов с артефактами, где на полке стояли знакомые склянки с ингредиентами из Мэнора.

Мысль показать её Луне всё чаще приходила ему в голову. Не как тайну, а как нечто, что хотелось разделить. Он чувствовал, что она поймёт. Что она не нарушит эту тишину.

Однажды вечером, после особенно дурацкого занятия у Локхарта, где им пришлось изображать «спасение» профессором деревни от выдуманного им же зверя Нюхорожика, Гарри вышел из класса с тяжёлой головой. В коридоре его догнала Луна. Она шла неспешно, разглядывая потолок.

— Твоя аура сегодня колючая, как спина раздражённого дикобраза, — заметила она, поравнявшись с ним. — Локхарт заставил её сморщиться.

— Он заставляет сморщиться всё, включая мозг, — мрачно пошутил Гарри.

Луна улыбнулась своей лучистой улыбкой.

— Его слова пустые, как мыльные пузыри. Они лопаются, не долетая до ума. Не надо их ловить.

Они шли рядом по коридору, и Гарри вдруг почувствовал острое желание уйти от всей этой суеты. Не просто в Комнату. Куда-нибудь, где можно было бы не думать.

— Ты… не хочешь прогуляться? — неожиданно для себя спросил он. — Не в библиотеку. Просто. Может, к озеру?

Луна посмотрела на него, и в её серебристых глазах отразилось удивление, а затем — тёплое одобрение.

— Озеро сейчас грустит. Дожди сделали его воду тяжёлой. Но рядом, за теплицами, есть старая яблоня. Она ещё помнит, как здесь гуляли ученики сто лет назад. Её ветви рассказывают интересные истории. Пойдём к ней?

Гарри кивнул. Они свернули с главной тропинки и вышли на задний двор, к склону, поросшему жухлой травой. Старая, кривая яблоня действительно стояла там, одинокая и величественная, её голые ветви тянулись к серому небу. Под ней лежало ковром влажное прошлогоднее яблоко, и воздух пах прелой сладостью и сырой корой.

Луна присела на один из толстых, выступающих корней, не обращая внимания на сырость. Гарри, после секундного колебания, сел рядом, но не слишком близко. Было тихо. Только ветер шелестел в высокой траве да где-то вдали каркала ворона.

— Она говорит, что раньше здесь было веселее, — прошептала Луна, положив ладонь на шершавую кору. — Сюда приходили влюблённые парочки и спорили о звёздах. Один мальчик даже вырезал на коре руны любви, но они не сработали, потому что он перепутал Альгиз с Берканой. Дерево до сих пор немножко смеётся над этим.

Гарри слушал, и напряжение медленно покидало его. В её голосе была такая уверенность, такое спокойное принятие мира со всеми его странностями, что это было заразительно.

— А ты… ты часто с ними разговариваешь? С деревьями?

— Со всеми, кто хочет говорить, — ответила Луна. — Деревья говорят медленно. Одно слово в неделю. Но они никогда не лгут. И никогда не торопятся. Это успокаивает.

Она повернула к нему голову. Её светлые волосы, обычно похожие на облако, сейчас были слегка примяты от ветра, и одна прядь упала на щёку. Гарри, не думая, протянул руку, чтобы убрать её. Его пальцы едва коснулись её кожи — она была прохладной и удивительно мягкой. Луна не отпрянула. Она замерла, её широкие глаза смотрели на него без страха, с тихим любопытством.

— Твои пальцы тёплые, — сказала она. — Как солнечный зайчик на камне.

Гарри быстро убрал руку, почувствовав, как уши наливаются жаром. Он посмотрел в сторону, на озеро.

— Прости. Я не хотел…

— Не надо просить прощения, — перебила она мягко. — Было приятно.

Они снова замолчали, но тишина теперь была другой. Не неловкой, а… наполненной. Гарри чувствовал, как его сердце стучит чуть быстрее, но это было не похоже на панику перед уроком зельеварения. Это было что-то новое. Тёплое и немного тревожное, как первый луч солнца после долгой зимы.

— Гарри, — тихо сказала Луна. — Ты когда-нибудь чувствовал, что стены в замке… слушают?

Вопрос был настолько неожиданным и в то же время попадающим в самую точку его собственных подозрений, что Гарри вздрогнул.

— Слушают?

— Да. Не все. Но некоторые места. Особенно там, где старые картины висят, или где камень потрескался. Они впитывают слова. И хранят их. Как эхо. Иногда, если очень тихо, можно услышать, о чём говорили здесь сто лет назад.

Гарри вспомнил шипящий голос в заброшенном коридоре. Это было не эхо. Это было что-то живое и злое. Но возможно, Луна была права насчёт самого принципа.

— Ты слышала что-то конкретное?

— В подземельях, около кабинета зельеварения, — задумчиво сказала она. — Стены там шепчут о боли. И о страхе. И о… змеях. Много о змеях. Но не о живых. О каменных. И о том, кто может их разбудить.

Каменные змеи. Статуи? Или… что-то иное? Мысли Гарри закрутились, пытаясь связать это с легендой о Тайной Комнате, о наследнике Слизерина, который может управлять чудовищем. Но Луна, кажется, не думала о легендах. Она просто констатировала факт, как о погоде.

— Надо быть осторожнее в тех коридорах, — сказал он наконец.

— Да, — согласилась Луна. — Там сейчас пахнет ловушкой. Старой и терпеливой.

Они просидели под яблоней ещё с полчаса, почти не разговаривая. Луна что-то рисовала палочкой на влажной земле — сложные, закрученные спирали. Гарри просто смотрел на озеро и чувствовал, как странное спокойствие наполняет его. Здесь, с ней, даже мысли о надвигающейся угрозе казались отдалёнными, управляемыми.

Когда начало смеркаться, они встали и пошли обратно к замку. По дороге их рука снова случайно коснулась руки. На этот раз Гарри не отдернул свою. И Луна тоже не убрала. Они шли так, почти держась за руки, и это казалось самым естественным thing на свете.

В гостиной Когтеврана их встретила Гермиона с новостями.

— Вы где были?! Филч ищет нарушителей! Говорит, кто-то нарисовал гигантскую слизняку на стене в коридоре третьего этажа!

— Это была не слизняка, — спокойно сказала Луна. — Это был контур спящего мурлоклюва. Они приносят удачу, если нарисовать их входной дверью внутрь.

Гермиона закатила глаза, но была явно рада их видеть. Она тут же принялась обсуждать абсурдность последнего задания Локхарта — написать оду его волосам. Гарри отшучивался, но его мысли были далеко. Он думал о прохладе руки Луны, о шепоте стен в подземельях, о железном ключе, лежащем у него в кармане. И о том, что, возможно, скоро он будет готов показать ей свою тихую комнату. Не потому что должен. А потому что хотел.

Перед сном, лёжа в постели, он снова почувствовал лёгкую вибрацию стабилизатора на груди. Но сегодня её ритм совпадал с тихим, тёплым ощущением, оставшимся от прикосновения к руке Луны. И этот странный, нежный дуэт был куда успокаивающе любого заклинания.

Хорошо, увеличу объём следующих глав, сохраняя детализацию и развитие сюжета и отношений.

--

### **Глава 20: Скрытые тексты и открытые двери**

Октябрь в Хогвартсе принёс с собой не только холода и непрекращающиеся дожди, но и растущее напряжение. Слухи о нападениях за стенами замка теперь подтверждались тревожными заметками в «Ежедневном пророке», которые становились всё мрачнее, несмотря на попытки министерства приукрасить действительность. В школе же главной темой стали странные происшествия.

Первым делом замерзли все золотые краны в туалете на третьем этаже. Не просто перестали течь — покрылись изнутри слоем инея в разгар отопительного сезона. Затем в классе астрономии ночью сами собой разбились три телескопа, а осколки сложились в подобие шипящей змеи. Филч, конечно, обвинял во всём учеников, но даже он не мог объяснить, как кто-то мог пробраться в башню астрономии ночью, минуя все заклятья.

Гарри наблюдал за всем этим с холодной аналитичностью. Он проводил больше времени в Комнате Требований, где теперь, по его просьбе, появлялись не только книги по артефакторству, но и старинные трактаты по истории Хогвартса и защитной магии. Он искал упоминания о «каменных змеях», о «пробуждающем голосе», о слабых местах в архитектуре замка. Комната щедро предоставляла материалы, но ответа не было. Только намёки, полуправда.

Однажды вечером, разбирая стопку пыльных фолиантов XVIII века, он наткнулся на дневник некоего помощника хранителя ключей по имени Бенджамин Мур. Тот описывал странные звуки, доносившиеся из водопроводных труб в южном крыле — «словно огромная чешуя скребётся о камень, а временами — тихий, зловещий свист, похожий на речь, но на языке, коему не учит ни один маг». Запись была датирована 1792 годом. Мур предлагал обследовать трубы, но, судя по всему, ничего не нашёл, а вскоре после этого уволился «по состоянию здоровья».

Трубы. Водопровод. Гарри отложил книгу и задумался. Если что-то могло передвигаться по замку незамеченным, скрываясь от глаз и даже от большинства заклинаний, то система канализации и водоснабжения была идеальным путём. Особенно для чего-то… гибкого и скользкого. Вроде змеи.

Он поделился этой догадкой с Луной на следующий день во время совместного занятия в библиотеке. Они сидели в их привычном углу, окружённые книгами. Гермиона была на собрании клуба защиты прав эльфов (она основала его в сентябре и яростно вербовала членов), так что они были одни.

— Трубы, — повторила Луна, обмакивая перо в фиолетовые чернила (она утверждала, что они лучше слышат мысли). — Да, это логично. Вода уносит звуки, но также и приносит их. И в трубах есть эхо. Много эха. И запах… стальной, ржавый. И страх. — Она посмотрела на Гарри. — Ты думаешь, это физическое существо? Или призрак?

— Не знаю, — честно признался Гарри. — Но если это то, что оставил Слизерин… оно может быть и тем, и другим. Или чем-то средним. Что-то, что может жить веками в темноте.

— И ждёт своего хозяина, — тихо добавила Луна. — Наследника. Того, кто откроет дверь и разбудит его.

Именно в этот момент их уединение нарушил Драко Малфой. Он появился из-за стеллажа так внезапно, что Гарри вздрогнул. Драко выглядел ещё более бледным и напряжённым, чем обычно.

— Поттер, Лавгуд, — кивнул он, садясь на свободный стул без приглашения. — Нужно поговорить. Отец прислал письмо. Более… откровенное, чем обычно.

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный лист плотной бумаги. Письмо было написано изящным, но сейчас нервным почерком Люциуса.

*«Драко,*

*Ситуация ухудшается. Тот, чьё имя мы не произносим, явно активизировался. Его знаки становятся яснее не только для избранных. В Министерстве идут тихие чистки. Наш «друг» в отделе магических катастроф был внезапно переведен в Арктику. Я вынужден действовать осторожнее, чем когда-либо.*

*Что касается школы… мои источники утверждают, что нынешние события — не случайность. Это пробные атаки. Проверка систем защиты и… поиск отклика. Он ищет того, кто отзовётся на зов в стенах. Будь особенно внимателен к любым аномальным событиям, связанным со старыми коммуникациями замка — трубами, вентиляцией, подземными ходами. И продолжай наблюдение за Поттером. Его реакция может быть индикатором. Он, как магнит, притягивает подобные аномалии. Или, что более вероятно, сам является их причиной.*

*Будь настороже. Твой отец.»*

Гарри перечитал письмо, ощущая холодок в животе. Люциус почти вплотную подошёл к той же мысли. И он видел в Гарри не союзника, а индикатор угрозы или, что хуже, её источник.

— «Причина аномалий», — пробормотал он, возвращая письмо Драко.

— Отец видит заговоры везде, — пожал плечами Драко, но без убеждённости. — Но в этот раз… он может быть прав. Эти происшествия слишком целенаправленны. И они начались почти сразу после нашего возвращения. После того как *ты* вернулся, Поттер.

— Ты думаешь, я как-то… активировал это? — спросил Гарри, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Не знаю. Но у тебя есть привычка оказываться в центре всего странного. — Драко встал. — Я просто передаю информацию. Делайте с ней что хотите. Но если вы что-то узнаете… может, поделитесь. Ради общей безопасности.

После его ухода Гарри и Луна долго молчали.

— Он боится, — наконец сказала Луна. — Не за себя. За отца. И за то, что его мир рушится. Камни, которые он считал незыблемыми, оказались песком.

— Мы все в какой-то степени в этой лодке, — вздохнул Гарри. — Но у нас, по крайней мере, есть вёсла. Знания. И…

Он запнулся. Он хотел сказать «и друг друга», но слова застряли в горле. Луна посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло понимание. Она не стала заставлять его говорить. Просто протянула руку через стол и легонько коснулась его пальцев, лежащих на книге. Её прикосновение было быстрым, как порхание бабочки, но оно согрело.

— У нас есть тихие места, — закончила она за него. — И звонкие цветы. И яблоня, которая помнит истории о любви.

Гарри позволил себе улыбнуться. Она всегда знала, что сказать.

Они решили действовать. Пассивное наблюдение ни к чему не вело. Нужно было искать активные clues. Гарри предложил провести «аудит» старых коммуникаций, начиная с самого доступного места — того самого туалета на третьем этаже, где замерзли краны.

Они отправились туда после ужина, когда коридоры начали пустеть. Туалет, известный как «Уборная плачущей Миртл», имел дурную славу из-за призрака-неудачницы, которая обитала в одном из унитазов. Помещение было мрачным, с потрескавшейся плиткой и конденсатом на зеркалах. Воздух пах плесенью и старой водой.

Как только они вошли, из крайней кабинки донёсся всхлип. Появилась Миртл — прозрачная, в очках, с вечно обиженным выражением лица.

— Опять тут! — заныла она. — Хотите посмеяться над бедной, мёртвой девочкой?

— Нет, Миртл, — вежливо сказал Гарри. — Мы хотим узнать о кранах. О воде.

— О-о-о, вода! — Миртл всплакнула, и через её прозрачное тело потекли призрачные слёзы, сливаясь с реальной влагой на полу. — Она стала такой холодной! Ледяной! Даже я, которая уже мёртвая, почувствовала! И она… шептала!

Гарри и Луна переглянулись.

— Шептала? Что она говорила? — спросила Луна, подходя ближе без тени страха.

— Не словами! — заверещала Миртл. — Звуками! Такими… скользкими, шипящими! Как будто огромный-огромный уж ползёт по железной трубе и поёт печальную песню о темноте! Я пыталась заглянуть в слив, но там только чёрнота и холод!

Миртл, разрыдавшись окончательно, нырнула в унитаз с громким всплеском, оставив их одних.

Гарри подошёл к одному из замороженных кранов. Он действительно был покрыт изнутри инеем. Гарри положил на него ладонь. Холод был неестественным, пронизывающим, не таким, как от обычного льда. Это был магический холод. И в нём… да, едва уловимая вибрация. Очень низкая, почти инфразвуковая. Та самая, что могла разбить стекло или вызвать панику.

— Здесь, — сказал он Луне. — Положи руку.

Луна послушно прикоснулась к крану рядом. Она закрыла глаза.

— Да. Это не песня. Это… зов. Очень древний. Он ищет родственный голос. Голос, который сможет его понять и ответить. — Она открыла глаза. — Гарри, это опасно. Тот, кто отзовётся… он откроет дверь. Не деревянную. Дверь в стене между мирами. Ту, что запечатали основатели.

Они вышли из туалета, оставив Миртл всхлипывать в её трубе. По дороге в башни Гарри чувствовал, как кусочки мозаики начинают сходиться. Зов в трубах. Каменные змеи. Наследник Слизерина. Диадема Равенкло как ключ. И он, Гарри, с его связью с древней магией Поттеров и странной способностью притягивать trouble. Он был не причиной. Он был… мишенью. Или, возможно, конкурентом. Кем-то, чья родовая магия могла либо усилить печать, либо, наоборот, стать инструментом для её взлома.

Он должен был узнать больше. И для этого ему нужен был доступ к самым старым, самым запретным знаниям. К тем, что хранились не в общих библиотеках, а в специальных коллекциях. Возможно, у Снейпа. Или… в кабинете Дамблдора.

Но сначала ему нужно было место для обсуждения всех этих мыслей. Настоящее убежище. И он знал, что теперь готов привести туда того, кому доверял больше всех.

Когда они остановились у входа в гостиную Когтеврана, Гарри обернулся к Луне.

— Завтра, после уроков, — сказал он тихо, так, чтобы их не слышал бронзовый орёл. — У меня есть место, которое я хочу тебе показать. Только нам двоим.

Луна посмотрела на него, и её лицо озарилось не удивлением, а тихой, глубокой радостью, как если бы она ждала этого предложения с самого начала.

— Я буду готова, — просто сказала она.

И в этот момент Гарри понял, что эта готовность разделить с ним самое сокровенное — его тихую крепость — значила для него гораздо больше, чем все тайны Хогвартса, вместе взятые. Что бы ни шипело в трубах, какие бы тени ни приближались, у него теперь был союзник. Не просто умный, не просто странный, а *свой*. И это знание придавало ему решимости, какой не дали бы ни стабилизатор, ни кольцо, ни все артефакты Флимонта Поттера.

Он снова ответил на вопрос орла (сегодня это была загадка о том, что «все хотят его иметь, но никто не хочет его терять» — «равновесие», сказала Луна) и вошёл внутрь, чувствуя, как за спиной смыкается дверь не только в гостиную, но и в старый мир, где он был один. Завтра этот мир станет вдвое больше. И вдвое сильнее.

### **Глава 21: Доверие, вырезанное в камне**

День тянулся невыносимо медленно. Даже зельеварение, обычно поглощавшее всё его внимание, сегодня казалось Гарри набором механических действий. Они с Луной варили «Отвар правды» — сложное зелье, требовавшее синхронного добавления лепестков лунника и пыльцы гигантской шелкопрядильной орхидеи. Обычно Гарри был поглощён точностью процесса, но сегодня его взгляд постоянно возвращался к Луне, к её сосредоточенному лицу, к тому, как кончик её языка появлялся в уголке губ, когда она отмеряла пыльцу на серебряные весы.

Их зелье получилось — прозрачная жидкость с мерцающим перламутровым отливом. Снейп, пробуя его, лишь кивнул, но задержал Гарри взглядом на долю секунды дольше обычного. Казалось, он чувствовал его рассеянность.

После уроков Гарри и Луна встретились у выхода из Большого Зала. Ничего не говоря, они поднялись по лестницам на седьмой этаж. Коридор у гобелена с танцующими троллями был, как всегда, пустынен в этот час.

— Комната здесь, — тихо сказал Гарри, останавливаясь перед голой стеной. — Но чтобы она появилась, нужно очень чётко представить, что тебе нужно. И пройти три раза.

— Что нужно нам, — поправила его Луна, и в её голосе не было сомнения.

Гарри кивнул. Он сделал первый проход, сосредоточившись на мысли: *«Место, где мы можем говорить. Где безопасно. Где мы можем быть собой.»*

Стена оставалась неподвижной.

Второй проход. Луна шла рядом с ним, её шаги были бесшумными. Гарри думал не только о безопасности, но и о тепле. О свете камина. О тишине, которая не была бы пустой, а была наполненной пониманием. *«Место, где её странность — не странность, а норма. Где моё прошлое не висит камнем на шее, а стало частью фундамента.»*

Третий проход. Он шёл, и его мысль была уже не просьбой, а утверждением. *«Это наше место. Для нас двоих. Оно ждало нас.»*

И дверь появилась. Та же дубовая, с латунной ручкой. Луна замерла, её серебристые глаза расширились не от страха, а от благоговейного любопытства. Она протянула руку, но не к ручке, а к самой древесине, коснулась её кончиками пальцев.

— Оно живое, — прошептала она. — И счастливое. Оно давно не видело гостей.

Гарри открыл дверь и пропустил её вперёд. Луна переступила порог и замерла на месте. Комната снова приняла облик гостиной Поттер Мэнора, но сегодня в ней кое-что изменилось. Кроме камина, книжных полок и портретов родителей, в углу у окна стояло низкое, широкое кресло-мешок, набитое чем-то мягким и тёмно-синим, а рядом с ним — этажерка, на которой вместо книг лежали причудливые камни, сушёные растения в стеклянных колбах и несколько деревянных фигурок неясных очертаний. На столе, рядом с зеркалом Лили, теперь лежал не пергамент, а плоский кусок сланца, на котором серебристым порошком были начертаны движущиеся, извивающиеся узоры, похожие на следы звёздного ветра.

Луна медленно обошла комнату, дотрагиваясь до вещей — до корешка книги на полке, до рамы портрета, до ткани кресла.

— Оно знает, — сказала она, и голос её дрожал от эмоции, которую Гарри не мог определить. — Оно знает, кто я. Оно сделало место и для моих вещей. Для моих… песен.

Она подошла к этажерке, взяла один из камней — голубоватый, с прожилками, похожими на замёрзшие молнии. — Это громовик. Он собирает тихие мысли и хранит их, как гром хранит эхо. — Положила его обратно, взяла деревянную фигурку, напоминающую помесь лисы и совы. — А это страж снов. Он отгоняет плохие сны, если положить его под подушку.

Гарри наблюдал за ней, и в груди у него распускалось тёплое, незнакомое чувство. Он боялся, что она найдёт комнату чужой, слишком «нормальной». Но она видела в ней то же, что и он — личность. Душу.

— Это мои родители, — сказал он, подойдя к портретам. — Они… они оставили это место для меня.

Луна посмотрела на улыбающиеся лица Джеймса и Лили. Её взгляд стал мягким и печальным.

— Они очень тебя любили. Их любовь до сих пор здесь. Она вшита в стены. В каждую щель между камнями. — Она повернулась к Гарри. — Спасибо, что показал мне. Это самое честное место, которое я когда-либо видела.

Они сели — Гарри в кресло у камина, Луна устроилась в кресле-мешке, подобрав под себя ноги. Она казалась здесь совершенно естественной, как будто всегда тут сидела. Комната, казалось, вздохнула с облегчением и наполнилась тихим, уютным гулом — не звуком, а ощущением полного согласия.

Гарри рассказал ей всё. Не только про ключ и письмо отца. Он рассказал про дневник Флимонта, про диадему Равенкло, спрятанную в дупле, про Сердце Остролиста и его связь с землёй, про чёрный камень Слизерина и про слабое место в сердце Хогвартса. Слова лились из него, как вода из прорванной дамбы — всё, что он копил и анализировал в одиночку все эти месяцы. Он говорил о своих догадках, о страхах, о подозрениях насчёт Дамблдора и Малфоев.

Луна слушала, не перебивая, лишь иногда кивая, как будто подтверждая то, что уже знала или чувствовала. Когда он закончил, в комнате повисла тишина, но не тяжёлая. Была тишина совместного знания.

— Значит, диадема — ключ, — наконец сказала Луна. — К печати. Или к тому, что за печатью. А чёрный камень — это ядро зла, которое Слизерин вложил в фундамент. И сейчас что-то пытается использовать этот камень, чтобы открыть дверь. А зов в трубах… это голос стража. Или тюремщика. Которого тоже оставил Слизерин.

— Наследник, — прошептал Гарри. — Тот, кто сможет говорить на языке змей. Парселтанг. Он сможет отдать приказ стражу. Разбудить его.

Луна покачала головой.

— Не обязательно разбудить. Можно… договориться. Стражи часто одиноки. Они сотни лет сидят в темноте и слушают только эхо своих мыслей. Им может быть нужно не приказание, а разговор. Понимание.

Эта мысль была настолько в духе Луны, что Гарри невольно улыбнулся. Договориться с древним чудовищем Слизерина? Но… почему нет? Если оно действительно страж, а не просто орудие убийства, то у него мог быть разум. И мотивы.

— Но для этого нужен парселтанг, — сказал он. — А я… я не умею.

— Но ты слышал голос, — напомнила Луна. — В том коридоре. Ты его понял. Значит, связь есть. Может, не такая сильная, как у настоящего змееуста. Но её можно развить. Или… обойти. Использовать что-то ещё для связи.

«Что-то ещё». Гарри посмотрел на зеркало Лили на столе. На браслет отца на своей руке. На портреты. Его семья оставила ему не только убежище. Они оставили ему инструменты. Возможно, Флимонт в своих записях тоже что-то упоминал о коммуникации с нечеловеческими сущностями. Нужно было искать.

— Мы не можем делать это в одиночку, — сказал Гарри. — Нам нужна помощь. Гермионы. Её логика и умение искать информацию. И… возможно, Драко. Он внутри системы Малфоев. Он может знать то, чего не знаем мы.

Луна кивнула.

— Драко боится, но он честен в своём страхе. Он не будет лгать, если поймёт, что правда важнее игры его отца. А Гермиона… её разум похож на очень точный компас. Он всегда указывает на истину, даже если она неприятна.

Они договорились. Завтра привлекут Гермиону к их маленькому кругу доверия. С Драко будет сложнее, но попробовать стоит.

Пока они говорили, за окном (которое, как понимал Гарри, было иллюзией, но прекрасной) стемнело. В камине весело потрескивали поленья, отбрасывая тёплые блики на лица и стены. Луна вдруг встала и подошла к этажерке с камнями. Она взяла громовик и принесла его к камину.

— Дай мне свою руку, — тихо сказала она.

Гарри, не понимая, протянул руку. Луна положила камень ему на ладонь, а сверху накрыла своей. Её пальцы были тонкими и прохладными.

— Закрой глаза. И представь не голос. Представь… вибрацию. Ту самую, что ты чувствовал в кране. Попробуй воспроизвести её внутри себя. Не словами. Чувством.

Гарри закрыл глаза. Он отогнал все логические мысли, все страхи. Вспомнил тот леденящий холод, тот низкий гул. Попытался представить его не как угрозу, а просто как явление. Как поток энергии. И медленно, мысленно, начал «настраивать» свою собственную магическую вибрацию, ту, что шла от стабилизатора и Сердца Остролиста, пытаясь найти резонанс с тем воспоминанием.

Сначала ничего. Потом камень в его ладони дрогнул. Сначала слабо, потом сильнее. Он стал тёплым. И через него, будто по проводу, в Гарри полилось… не понимание, а ощущение. Огромной, холодной тяжести, скрытой глубоко внизу. Одиночества, растянувшегося на века. И смутного, полусонного ожидания. Ожидания не приказа, а… признания. Подтверждения, что оно всё ещё здесь. Что его не забыли.

Гарри открыл глаза, дыхание сбилось. Луна смотрела на него, её глаза блестели в свете огня.

— Ты почувствовал?

— Да, — выдохнул он. — Оно… одинокое. И очень старое.

— Все стражи одиноки, — сказала Луна, забирая камень. Его свечение медленно угасло. — Это их работа. Но одиночество можно разделить. И тогда оно перестаёт быть бременем. Становится… тихой компанией.

Они просидели в Комнате ещё час, но уже не обсуждая угрозы. Гарри показал Луне чертежи Флимонта, объяснил принцип работы стабилизатора. Она, в свою очередь, рассказала о свойствах разных камней и растений, которые собирала, и о том, как можно использовать их в артефакторстве не для силы, а для гармонии. Их разговор тек легко и естественно, перемежаясь comfortable silence, когда каждый был погружён в свои мысли, но чувствовал присутствие другого.

Когда стало совсем поздно, они вышли. Дверь бесшумно закрылась, растворившись в стене.

По дороге в гостиную Гарри снова взял Луну за руку. На этот раз не случайно. Он просто почувствовал, что хочет этого. И она позволила, её пальцы мягко сомкнулись вокруг его. Её рука была маленькой и хрупкой в его ладони, но в этом прикосновении была уверенность, крепкая, как корни старой яблони.

Они шли молча, но это молчание было самым красноречивым разговором из всех, что у них были. В нём было доверие, которое только что скрепили общей тайной. И что-то ещё, тёплое и растущее, как первый росток в тёмной земле, который обещал когда-нибудь стать чем-то большим.

Войдя в гостиную Когтеврана, они разжали руки, но ощущение этой связи осталось — тёплое пятно на ладони и тихий, светящийся след в сердце. Сегодня они сделали больше, чем просто поделились секретами. Они заложили фундамент своего собственного, маленького союза внутри большого, бушующего штормами мира. И этот фундамент, Гарри чувствовал, был прочнее любых древних камней, потому что был построен не на страхе или силе, а на тихом понимании и на странной, непоколебимой вере одной девочки в то, что даже с самыми древними стражами можно договориться, если подойти к ним с открытым сердцем и камнем, умеющим слушать.

### **Глава 22: Круг из четырёх**

Следующие несколько дней были заполнены подготовкой. Гарри и Луна действовали осторожно, как сапёры на минном поле, которое само по себе могло думать и подслушивать. Их первой задачей было вовлечь Гермиону, не раскрывая при этом всех карт — диадему Равенкло и дневник Флимонта Гарри пока решил оставить в тайне. Это были козыри, которые нельзя было разглашать даже самому надёжному союзнику, не поставив того под смертельную угрозу.

Они устроили «совещание» в уединённом уголке библиотеки, куда редко заглядывали другие ученики. Гермиона явилась с тремя книгами под мышкой и выражением лица, говорившим, что каждая минута, не потраченная на учёбу, — преступление.

— Ну? — спросила она, садясь. — Вы оба выглядите так, будто планируете ограбление Гринготтса. Хотя, учитывая Локхарта, это могло бы быть полезным для нашего образования.

— Хуже, — тихо сказал Гарри. — Мы думаем, что аномалии в школе — не случайность. Кто-то или что-то пытается добраться до чего-то спрятанного в Хогвартсе. И использует для этого старые системы замка. Трубы, вентиляцию.

Он изложил свои наблюдения — замороженные краны, звуки, запись помощника хранителя XVIII века, шипящие голоса. Луна добавила про «каменных змей» и ощущение одинокого стража. Гермиона слушала, не перебивая, её глаза сузились в привычном для неё выражении концентрации.

— Вы предполагаете связь с легендой о Тайной Комнате, — заявила она, когда они закончили. — О наследнике Слизерина, который может управлять чудовищем. Исторически, легенда считается метафорой раскола между основателями, но… учитывая магическую природу этого места, она может иметь и буквальное толкование. — Она закусила губу. — Но зачем кому-то открывать её сейчас? И кто?

— Тот, чьё имя нельзя называть, — сказала Луна просто. — Ему нужна сила. Или союзник. Или просто хаос, чтобы ослабить Дамблдора.

Гермиона побледнела.

— Вы думаете, Волан-де-Морт стоит за этим? Но он же был уничтожен!

— Его тело, — поправил Гарри. — Но не дух. Мы это видели в Квиррелле. Что, если он не единственный, кто ищет слабое место в Хогвартсе? Что, если он знает о нём и пытается этим воспользоваться, даже будучи призраком? Или у него есть последователь, который делает это за него.

Гермиона молчала минуту, переваривая.

— Логично, — наконец сказала она. — Но у нас нет доказательств. Только догадки и… чувства Луны. Министерство и Дамблдор их не примут. Нам нужны факты. Конкретные данные.

— Поэтому мы и пришли к тебе, — сказал Гарри. — Ты лучшая в поиске информации. Нам нужно всё, что можно найти о конструкции Хогвартса. О первоначальных чертежах, о системах водоснабжения, о любых упоминаниях «стража» или «зверя» в неофициальных хрониках. Особенно в тех, что не попали в учебники.

Глаза Гермионы загорелись азартом исследователя, столкнувшегося с самой сложной задачей в своей жизни.

— Это займёт время. Большинство таких документов будет в запретном отделе. Или в архивах, куда ученикам доступ закрыт. — Она задумалась. — Но… профессор Снейп как-то упомянул, что у него есть доступ к некоторым историческим записям по зельеварению, включая заметки основателей. Он может знать что-то о… веществах, которые могли использоваться для усмирения или создания магических существ.

Мысль обратиться к Снейпу была рискованной. Но иной альтернативы не было.

— Попробуем, — вздохнул Гарри. — Но осторожно. И есть ещё один человек. Драко Малфой.

Гермиона фыркнула.

— Малфой? Он же будет только рад, если чудовище Слизерина начнёт душить маглорожденных!

— Не обязательно, — возразила Луна. — Он боится того, что не может контролировать. А это чудовище не станет спрашивать о чистоте крови, если вырвется на свободу. Оно просто будет… есть.

Гермиона с неохотой согласилась. Они составили план. Гермиона займётся историческими изысканиями. Гарри попытается осторожно выведать что-то у Снейпа под предлогом исследовательской работы по артефакторству. А Луна… Луна будет «слушать» замок, отмечая места, где «напряжение» в магической ткани было наибольшим.

Они разошлись, и Гарри почувствовал смесь облегчения и тревоги. Теперь их было трое. Риск раскрытия вырос в геометрической прогрессии, но и шансы что-то найти — тоже.

Следующим шагом был Драко. Гарри поймал его после зельеварения, когда тот задерживался, чтобы сдать дополненный реферат о свойствах аconite. Драко вышел из кабинета Снейпа с обычным высокомерным видом, но Гарри видел усталость в его глазах.

— Малфой. Есть минутка?

Драко нахмурился.

— Если это ещё про моего отца, я сказал всё, что знал.

— Не только. Пройдёмся?

Они вышли во внутренний двор, где холодный ветер гнал по камням сухие листья. Гарри, опустив голос, рассказал ему о своих подозрениях насчёт системы труб и о возможной связи с наследием Слизерина. Он не упоминал о Луниных «ощущениях», а преподнёс это как логическую цепочку, выведенную из исторических записей и наблюдений.

Драко слушал, его лицо становилось всё мрачнее.

— Ты думаешь, это наследник? Настоящий? — спросил он наконец.

— Не знаю. Но кто-то или что-то пытается использовать то, что оставил Слизерин. И это небезопасно для всех. В том числе и для чистокровных, которые считают себя в безопасности.

— Отец говорил о «пробуждении древней силы», — медленно проговорил Драко. — Он считал, что это сделает нашу позицию сильнее. Но… в последнем письме он уже не так уверен. Говорит, что силы, которые просыпаются, могут не подчиняться старым договорам. Что они… древнее и примитивнее. — Он посмотрел на Гарри. — Если это правда, и если это связано с Тайной Комнатой… то моя семья могла ошибаться. Считая, что это наше наследие.

Это было огромной уступкой со стороны Драко. Признание, что его семья могла ошибаться.

— Нам нужно узнать больше, — сказал Гарри. — Ты можешь помочь? Твоя семья имеет доступ к архивам, к книгам, которые другим не увидеть. Может, там есть упоминания о том, как на самом деле предполагалось использовать это… наследие. Была ли это просто камера пыток для магловских детей? Или что-то более сложное?

Драко кивнул, его лицо было серьёзным.

— Я попробую. Но не жди быстрых результатов. Отец не доверяет мне такие вещи. Придётся искать окольными путями. — Он помолчал. — И, Поттер… если это действительно опасно, и ты что-то узнаешь первым… дай знать. Не играй в героя в одиночку. Ради всего святого, даже если не ради меня, то ради… ну, ради репутации Слизерина. Я не хочу, чтобы мой факультет вошёл в историю как инкубатор для очередного монстра.

С этим странным, чисто малфойским аргументом они расстались. Круг замкнулся. Теперь их было четверо: Гарри, Луна, Гермиона и, с оговорками, Драко. Странный, немыслимый союз когтевранца, хаффлпаффки, ещё одного когтевранца с репутацией чудака и слизеринского наследника. Но Гарри чувствовал, что это работает. У каждого была своя роль, свои навыки, своя мотивация.

Тем временем Луна начала составлять карту. Не на бумаге — на большом плоском камне, который она принесла из Комнаты Требований (оказалось, оттуда можно было кое-что выносить, если Комната была не против). Камень был тёмным, почти чёрным, и на его поверхности она серебристым порошком наносила точки и линии, руководствуясь своими ощущениями. Она сидела с этим камнем в укромных уголках, закрыв глаза, проводя пальцами по поверхности и оставляя светящиеся следы.

Через несколько дней на камне проступила причудливая паутина. Большинство линий сходилось в трёх точках: подземелья (где был класс зельеварения), центральная часть замка около Большого Зала и… третий этаж, в районе того самого заброшенного коридора. Там линии были особенно густыми и колючими, образуя плотный, тёмный узел.

— Здесь сердце, — сказала Луна, указывая на узел. — Или рана. Отсюда идёт зов. И сюда же стекается вся… грусть труб.

Гермиона, изучив карту с научным любопытством, заметила:

— Это коррелирует с самой старой частью замка. Южное крыло и подземелья были построены первыми. И если Слизерин что-то прятал, логично, что это было в фундаменте.

Гарри знал, что им нужно идти туда. В самое сердце тёмного узла. Но идти вслепую было безумием. Им нужно было хоть какое-то преимущество, ключ к пониманию того, с чем они столкнутся.

И этот ключ, как он подозревал, лежал в кабинете Снейпа. Не буквально, но в виде знаний. Гарри решился. Он остался после очередного урока, под предлогом вопроса о взаимодействии лунного камня и корня мандрагоры в стимулирующих зельях — тема достаточно редкая, чтобы оправдать визит.

Снейп выслушал его вопрос, дал краткий, исчерпывающий ответ и уже собирался вернуться к бумагам, когда Гарри, собравшись с духом, сказал:

— Профессор, я наткнулся на одну старую запись. О звуках в трубах. О чём-то, что может… общаться через них. Вы как эксперт по редким зельям и веществам… встречали ли вы упоминания о том, что могло бы существовать столетиями в такой среде? Может, о substance, оставленном основателями для… охраны?

Снейп замер. Его чёрные глаза впились в Гарри с такой intensity, что тому захотелось отступить.

— Почему ты спрашиваешь, Поттер?

— Я… интересуюсь историей замка. И системами его защиты. Как артефактор.

— Артефактор, — повторил Снейп с лёгким оттенком сарказма. — Да, твои успехи на этом поприще нельзя отрицать. — Он откинулся на спинку стула. — Существуют легенды. О «страже», встроенном в саму структуру Хогвартса. Большинство считает их сказками. Но… некоторые реагенты, описанные в крайне старых манускриптах, действительно имеют свойства, которые можно истолковать как «оживление» каменных или металлических конструкций на глубоком, почти инстинктивном уровне. Чаще всего эти реагенты основаны на крови, смешанной с минералами, добытыми в местах силы. — Он помолчал. — Салазар Слизерин, по слухам, был мастером в такой… магии одушевления. Он считал, что замок должен не просто стоять, а защищаться сам. Активно.

— И этот страж… он мог бы общаться через текущую воду? Через металл? — спросил Гарри, сердце его колотилось.

— Вода — отличный проводник для определённых видов магического резонанса. Металл — ещё лучше. Если такая сущность существует, она, безусловно, могла бы использовать систему труб как нервную систему. Для ощущений. И для передачи сигналов. — Снейп прищурился. — Но предупреждаю, Поттер. Если ты надумаешь поиграть в археолога и покопаться в таких вещах, помни: то, что спит веками, просыпается голодным. И его аппетиты могут не совпадать с твоими представлениями о дружелюбной беседе.

Это было больше, чем Гарри мог надеяться получить. Снейп не просто подтвердил теоретическую возможность. Он дал направление — кровь, минералы, места силы. И предупредил. По-своему, это была помощь.

— Спасибо, профессор. Я буду осторожен.

— Смей только не быть, — пробормотал Снейп, уже погружаясь в свои бумаги. — Мне не нужны дополнительные хлопоты с объяснением, почему мой лучший ученик по зельеваронию был проглочен сантехникой.

Выйдя из кабинета, Гарри чувствовал прилив адреналина. У них теперь было не просто ощущение. У них была теория, подтверждённая таким авторитетом, как Снейп. Охранная сущность, встроенная в замок. Оживлённая кровью и минералами. Связанная с Салазаром Слизериным. И теперь эта сущность, похоже, просыпалась. Или её будили.

Он почти бегом отправился в Комнату Требований, чтобы поделиться новостями с Луной. Они сидели у камина, и Гарри пересказывал слова Снейпа, а Луна слушала, её глаза были широко раскрыты.

— Кровь и камень, — прошептала она. — Самые древние магии. Они помнят всё. — Она взяла со стола свой камень-громовик. — Значит, чтобы понять его, чтобы поговорить… нам тоже может понадобиться связь с землёй. С камнем. И… — она посмотрела на Гарри, — возможно, с кровью. Но не как жертвой. Как… приглашением. Как ключом родства.

Мысль использовать кровь, даже каплю, была пугающей. Но она имела смысл. Если страж был создан с использованием крови Слизерина (или его последователей), то кровь другого волшебника, особенно обладающего некой родственной силой или пониманием, могла быть воспринята как… родственный сигнал. Не приказ, а просьба о внимании.

— Мы не можем рисковать, — сказал Гарри. — Не сейчас. Сначала нужно больше узнать. Что Гермиона нашла. Что скажет Драко.

Луна кивнула, но в её глазах читалась решимость. Она была готова на многое, чтобы предотвратить беду. Чтобы спасти одинокого стража от самого себя и от тех, кто хотел использовать его во зло.

Гарри посмотрел на неё, на её бледное, озарённое огнём лицо, и снова почувствовал ту смесь восхищения и нежности, которая всё чаще посещала его. Она была странной, непредсказуемой, порой пугающей в своей прямоте. Но она была самой храброй из всех, кого он знал. Потому что её храбрость происходила не из отсутствия страха, а из глубокой, непоколебимой веры в то, что всё в этом мире — даже древние каменные стражи — заслуживает понимания и шанса на диалог.

И сидя с ней в тишине их обшей комнаты, слушая потрескивание огня и чувствуя её спокойное присутствие рядом, Гарри верил, что они смогут это сделать. Не силой, не хитростью, а именно этим — пониманием. И что какой бы мрак ни таился в трубах Хогвартса, у него теперь есть свой, маленький, но очень тёплый и странный свет, чтобы ему противостоять. Свет, состоящий из четырёх разных огней, которые, объединившись, могли осветить даже самую древнюю тьму.