Первая слеза Титана (гет)

Улия. Декабрь 918 года от основания Тармерума.

Улия просыпается от того, что мир треснул. В углу ее кубикула по стене ползут сверкающие, словно кровожадные цветы, узоры инея вокруг мерцающей трещины. На языке — отвратительный привкус меди, верный знак, что реальность не выдержала напора дикой магии.

От холода Улия ежится и натягивает одеяло до подбородка. Во сне она была чем-то чудовищно огромным, больше самого Тармерума, и ледяным. Словно гигантская глыба, она сковывала живые тела, прикованные к земным недрам. Им было больно. Их страдание пропитало ее сон и, казалось, саму землю.

А еще — шепот. Навязчивый, тихий. Шепот страдающих, измученных существ. Она не различала слов, но понимала суть их стонов. Один голос кружился в вихре безумных видений, словно ломалась и кололась сама его реальность, вонзаясь в разум. Другой плакал от чувства бесконечного, неудержимого роста собственного ледяного тела и его же гниения. Он был заточен не только в ледяную тюрьму, которой ощущала себя Улия, но и в вечную клетку собственной умирающей и возрождающейся плоти. Третий стонал от полной предопределенности, от бессмысленности любого действия.

Улия хотела закричать, разорвать оковы. Но вместо ее голоса лишь трещали ледники, которые не сдвинуть. Она рванулась прочь, но не смогла пошевелиться под тяжестью себя самой. И проснулась.

Дыхание выравнивается. Улия поправляет тяжелый пучок каштановых волос, собранный на ночь, и протирает глаза. Сквозь дорогое стекло в узком окне кубикула просачивается одинокий лунный луч. Снова смотрит на пульсирующую, поглощающую свет трещину в реальности. Надо вызывать стабилизаторов. Нельзя, чтобы ЭТО оставалось в доме.

Кутаясь в одеяло, она выскальзывает в коридор и прикладывает ладонь к холодной поверхности малого «говорящего камня», вмурованного в стену. Камень слабо вспыхивает.

— Трещина в Устое. Дом Аквиллов на Высоком холме. Кубикул дочери. Признаки: иней, мерцание, вкус меди, — четко произносит она. Где-то в подсобке дежурного раба камень-близнец должен вот-вот зазвенеть.

Вернувшись в комнату, Улия стоит, закутавшись в одеяло. В ушах шумит после кошмара. Вкус меди на языке усиливается. Она бережно поглаживает темную виридиановую жилу в стене. Виридиан мерцает, чувствуя близкую трещину. Мысленно тянется к брату. У них с Нимерусом с детства есть связь, их секрет. Домашние знают, но не говорят. Об Улии и ее способностях в семье стараются не болтать. Мало ли, «говорящие камни» передают звук и без активации?

Нимерус спит, его сон беспокоен. Он устал со службы, и будить его жалко, но трещина — страшнее. Босиком по каменному, все больше обрастающему инеем полу, она выбегает из комнаты и плотно прикрывает дверь, чтобы изолировать Разрыв. До кубикула брата — рукой подать. Входит без стука и, чтобы не мерзнуть, прыгает к нему в постель, сует под одеяло ледяные ноги.

Нимерус мгновенно просыпается и резко садится. Реакция хорошего солдата.

— Уля, ты чего? — голос хриплый от сна. Одеяло сползает, обнажая крепкие мышцы. Он запускает руку в каштановые кудри и убирает их от лица.

— Ним, мне страшно и холодно. Там Разрыв!

— У тебя в кубикуле? — сразу просыпается брат.

— Да, — Улия лезет поглубже в одеяло. От небольшой жаровни еще тепло — значит, лег он недавно.

Нимерус встает, накидывает хитон через голову и выходит. Улия ложится на его подушку. Постель пахнет им — крепко, по-мужски, и это ее успокаивает. Вскоре доносится голос раба, потом — чужие шаги. На Высоком холме Районная Контора работает быстро: никто не хочет, чтобы трещина поползла в сторону императорского дворца. Пришли стабилизаторы. Улия накрывается одеялом с головой, хотя понимает, что сюда никто не войдет. Спустя некоторое время шаги и недовольное бурчание удаляются. Нимерус возвращается.

— Все исправили. Можешь идти к себе.

Он снова поправляет кудри и садится на край постели. Улия чувствует исходящую от него усталость.

— Можно я останусь? Там холодно после Разрыва! Я иней уже лет пять не видела, а там его много было…

Она прячет страх за жалобой на холод. После кошмара и Разрыва оставаться одной не хочется. Нимерус смотрит на нее, глаза поблескивают в красном свете догорающей жаровни. Конечно, он чувствует ее страх и уже знает о кошмаре. Они всегда все знают друг о друге.

— Конечно, оставайся.

Нимерус ложится рядом. Улия, словно тонкая лоза, жмется к нему. Брат обнимает ее в ответ. Вместе они прогоняют холод кошмара и постепенно засыпают.

* * *

Утром, когда Улия просыпается, Нимеруса уже нет. Поваляться бы подольше, но золотистая сетка линий, что всегда висит у нее перед внутренним взором — карта стабильности их дома, — дергается и рябит, словно от брошенного в воду камня. Это не от ночного Разрыва. Тревога заставляет подняться и идти одеваться.

Совсем скоро, умывшись и застегнув хитон фибулами, она заходит в малый триклиний. Здесь едят семьей, когда нет гостей. Все тут, кроме брата Клулия, недавно отправленного легатом на Огненные острова. Отец, мать, Нимерус полулежат на скамьях вокруг низкого столика. Рабы накрыли на завтрак: хлеб, сыр, фрукты, творожные шарики с медом. В центр стола, словно драгоценность, поставлена небольшая стеклянная плошка с виридиевой солью — ее крупные, чуть фосфоресцирующие зерна стоят целое состояние. Пользоваться ею может только отец, да и то в особых случаях. Молчаливая рабыня Кадди разливает ароматный чай из Алефории. Увидев Улию, с поклоном протягивает чашку и ей.

Та принимает, и сквозь пальцы пробегает знакомый холодок — ее внутренняя «карта» дергается, реагируя на чужеродный узор пара. Улия видит, как невидимые здоровым людям струйки над чашкой не плавно стелются, а ломаются под неестественными углами. Отставляет чашку: где-то рядом с этой плантацией ползла дикая магия, листья все равно продали как качественные. Только маги да такие «странные», как Улия, почувствуют разницу.

Садится и берет кусок сыра — над ним фон стабильный. За столом тянется медленная, вялая беседа. Кажется, все думают о своем, лишь создавая видимость разговора.

— Ты не задела Разрыв ночью, дорогая? Я так разволновалась, когда мне рассказали, — говорит мать. В глазах Пилепелии — искренняя тревога. У нее доброе, мягкое лицо, белые руки и чепец на волосах.

Улия качает головой и кивает на Нимеруса, мол, он ее спас.

— Да, прибежала ко мне холодная, как ледышка, — подхватывает брат, просто чтобы поддержать разговор. Она замечает, что он жует один и тот же кусок эфорийского хлеба и никак не может его доесть.

У отца между бровей залегла тревожная складка. Он бросает взгляд на Улию и снова утыкается в чай. Для других отец просто задумчив. Для Улии же золотистая сетка его личной стабильности — обычно ровная и плотная, как у легионера, — сегодня искривлена и покрыта мелкими, дрожащими черными точками, словно изъедена ржавчиной. Нет, не из-за трещины он переживает. Что-то глубже. Опаснее.

Нимерус скоро убегает в казарму на тренировку. Пока их легион стоит в Тармеруме, солдаты могут жить по домам. На столицу некому нападать.

Отец тоже собирается. Обычно после завтрака он работает в таблинии или принимает гостей в атриуме — генералу нет нужды мотаться в казармы. Пилепелия тоже бросает на него тревожный взгляд. Значит, Улии не почудилось.

Идет следом за родителями к выходу. Раб подносит отцу меч.

— Лукреций… — мама не может подобрать слов. Улия думает, это из-за ее присутствия.

— Береги детей, родная. Дело в Сальтарии. Связано с Тулласом. Если что… — тут отец замечает Улию. Обрывает на полуслове, но она уже уловила сквозь его твердую ауру всплеск холодной, технократичной злобы — не его, а того, о ком он говорил. От того имени в воздухе запахло серой и перегоревшим виридианом.

— Да минует тебя Шепот! — шепчет мать и крепко обнимает отца на пороге. Он замирает на мгновение, потом нежно целует ее в макушку и отстраняется.

— Слушайся маму и брата, Уля.

Он уходит, задержав на миг руку в ладони жены. Улия чувствует, как внутренняя дрожь, начавшаяся еще с кошмара, нарастает. Что-то неладное… Отца уже ждет оседланный конь — он терпеть не может ездить в паланкине, как положено по статусу. Последний взмах руки, легкое движение ног у боков лошади — и все. Лукреций Аквилл уехал.

Улия смотрит на мать. В уголках глаз Пилепелии блестят слезы, но они не прольются. В руке, которую отец сжимал чуть дольше обычного, сверкает медальон с портретом прадеда-Августа. Знак крови, который носит только она, последняя в роду. Он дал ей его? Зачем? Не для защиты — для напоминания. Для предъявления прав, о которых в семье предпочитают молчать.

Улия нежно гладит домашний амулет с виридианом у выхода, на удачу. Мать разворачивается и молча уходит вглубь дома.