Первая слеза Титана (гет)

Улия. Декабрь 918 года от основания Тармерума.

Улия просыпается от того, что мир треснул. В углу ее кубикула по стене ползут сверкающие, словно кровожадные цветы, узоры инея вокруг мерцающей трещины. На языке — отвратительный привкус меди, верный знак, что реальность не выдержала напора дикой магии.

От холода Улия ежится и натягивает одеяло до подбородка. Во сне она была чем-то чудовищно огромным, больше самого Тармерума, и ледяным. Словно гигантская глыба, она сковывала живые тела, прикованные к земным недрам. Им было больно. Их страдание пропитало ее сон и, казалось, саму землю.

А еще — шепот. Навязчивый, тихий. Шепот страдающих, измученных существ. Она не различала слов, но понимала суть их стонов. Один голос кружился в вихре безумных видений, словно ломалась и кололась сама его реальность, вонзаясь в разум. Другой плакал от чувства бесконечного, неудержимого роста собственного ледяного тела и его же гниения. Он был заточен не только в ледяную тюрьму, которой ощущала себя Улия, но и в вечную клетку собственной умирающей и возрождающейся плоти. Третий стонал от полной предопределенности, от бессмысленности любого действия.

Улия хотела закричать, разорвать оковы. Но вместо ее голоса лишь трещали ледники, которые не сдвинуть. Она рванулась прочь, но не смогла пошевелиться под тяжестью себя самой. И проснулась.

Дыхание выравнивается. Улия поправляет тяжелый пучок каштановых волос, собранный на ночь, и протирает глаза. Сквозь дорогое стекло в узком окне кубикула просачивается одинокий лунный луч. Снова смотрит на пульсирующую, поглощающую свет трещину в реальности. Надо вызывать стабилизаторов. Нельзя, чтобы ЭТО оставалось в доме.

Кутаясь в одеяло, она выскальзывает в коридор и прикладывает ладонь к холодной поверхности малого «говорящего камня», вмурованного в стену. Камень слабо вспыхивает.

— Трещина в Устое. Дом Аквиллов на Высоком холме. Кубикул дочери. Признаки: иней, мерцание, вкус меди, — четко произносит она. Где-то в подсобке дежурного раба камень-близнец должен вот-вот зазвенеть.

Вернувшись в комнату, Улия стоит, закутавшись в одеяло. В ушах шумит после кошмара. Вкус меди на языке усиливается. Она бережно поглаживает темную виридиановую жилу в стене. Виридиан мерцает, чувствуя близкую трещину. Мысленно тянется к брату. У них с Нимерусом с детства есть связь, их секрет. Домашние знают, но не говорят. Об Улии и ее способностях в семье стараются не болтать. Мало ли, «говорящие камни» передают звук и без активации?

Нимерус спит, его сон беспокоен. Он устал со службы, и будить его жалко, но трещина — страшнее. Босиком по каменному, все больше обрастающему инеем полу, она выбегает из комнаты и плотно прикрывает дверь, чтобы изолировать Разрыв. До кубикула брата — рукой подать. Входит без стука и, чтобы не мерзнуть, прыгает к нему в постель, сует под одеяло ледяные ноги.

Нимерус мгновенно просыпается и резко садится. Реакция хорошего солдата.

— Уля, ты чего? — голос хриплый от сна. Одеяло сползает, обнажая крепкие мышцы. Он запускает руку в каштановые кудри и убирает их от лица.

— Ним, мне страшно и холодно. Там Разрыв!

— У тебя в кубикуле? — сразу просыпается брат.

— Да, — Улия лезет поглубже в одеяло. От небольшой жаровни еще тепло — значит, лег он недавно.

Нимерус встает, накидывает хитон через голову и выходит. Улия ложится на его подушку. Постель пахнет им — крепко, по-мужски, и это ее успокаивает. Вскоре доносится голос раба, потом — чужие шаги. На Высоком холме Районная Контора работает быстро: никто не хочет, чтобы трещина поползла в сторону императорского дворца. Пришли стабилизаторы. Улия накрывается одеялом с головой, хотя понимает, что сюда никто не войдет. Спустя некоторое время шаги и недовольное бурчание удаляются. Нимерус возвращается.

— Все исправили. Можешь идти к себе.

Он снова поправляет кудри и садится на край постели. Улия чувствует исходящую от него усталость.

— Можно я останусь? Там холодно после Разрыва! Я иней уже лет пять не видела, а там его много было…

Она прячет страх за жалобой на холод. После кошмара и Разрыва оставаться одной не хочется. Нимерус смотрит на нее, глаза поблескивают в красном свете догорающей жаровни. Конечно, он чувствует ее страх и уже знает о кошмаре. Они всегда все знают друг о друге.

— Конечно, оставайся.

Нимерус ложится рядом. Улия, словно тонкая лоза, жмется к нему. Брат обнимает ее в ответ. Вместе они прогоняют холод кошмара и постепенно засыпают.

* * *

Утром, когда Улия просыпается, Нимеруса уже нет. Поваляться бы подольше, но золотистая сетка линий, что всегда висит у нее перед внутренним взором — карта стабильности их дома, — дергается и рябит, словно от брошенного в воду камня. Это не от ночного Разрыва. Тревога заставляет подняться и идти одеваться.

Совсем скоро, умывшись и застегнув хитон фибулами, она заходит в малый триклиний. Здесь едят семьей, когда нет гостей. Все тут, кроме брата Клулия, недавно отправленного легатом на Огненные острова. Отец, мать, Нимерус полулежат на скамьях вокруг низкого столика. Рабы накрыли на завтрак: хлеб, сыр, фрукты, творожные шарики с медом. В центр стола, словно драгоценность, поставлена небольшая стеклянная плошка с виридиевой солью — ее крупные, чуть фосфоресцирующие зерна стоят целое состояние. Пользоваться ею может только отец, да и то в особых случаях. Молчаливая рабыня Кадди разливает ароматный чай из Алефории. Увидев Улию, с поклоном протягивает чашку и ей.

Та принимает, и сквозь пальцы пробегает знакомый холодок — ее внутренняя «карта» дергается, реагируя на чужеродный узор пара. Улия видит, как невидимые здоровым людям струйки над чашкой не плавно стелются, а ломаются под неестественными углами. Отставляет чашку: где-то рядом с этой плантацией ползла дикая магия, листья все равно продали как качественные. Только маги да такие «странные», как Улия, почувствуют разницу.

Садится и берет кусок сыра — над ним фон стабильный. За столом тянется медленная, вялая беседа. Кажется, все думают о своем, лишь создавая видимость разговора.

— Ты не задела Разрыв ночью, дорогая? Я так разволновалась, когда мне рассказали, — говорит мать. В глазах Пилепелии — искренняя тревога. У нее доброе, мягкое лицо, белые руки и чепец на волосах.

Улия качает головой и кивает на Нимеруса, мол, он ее спас.

— Да, прибежала ко мне холодная, как ледышка, — подхватывает брат, просто чтобы поддержать разговор. Она замечает, что он жует один и тот же кусок эфорийского хлеба и никак не может его доесть.

У отца между бровей залегла тревожная складка. Он бросает взгляд на Улию и снова утыкается в чай. Для других отец просто задумчив. Для Улии же золотистая сетка его личной стабильности — обычно ровная и плотная, как у легионера, — сегодня искривлена и покрыта мелкими, дрожащими черными точками, словно изъедена ржавчиной. Нет, не из-за трещины он переживает. Что-то глубже. Опаснее.

Нимерус скоро убегает в казарму на тренировку. Пока их легион стоит в Тармеруме, солдаты могут жить по домам. На столицу некому нападать.

Отец тоже собирается. Обычно после завтрака он работает в таблинии или принимает гостей в атриуме — генералу нет нужды мотаться в казармы. Пилепелия тоже бросает на него тревожный взгляд. Значит, Улии не почудилось.

Идет следом за родителями к выходу. Раб подносит отцу меч.

— Лукреций… — мама не может подобрать слов. Улия думает, это из-за ее присутствия.

— Береги детей, родная. Дело в Сальтарии. Связано с Тулласом. Если что… — тут отец замечает Улию. Обрывает на полуслове, но она уже уловила сквозь его твердую ауру всплеск холодной, технократичной злобы — не его, а того, о ком он говорил. От того имени в воздухе запахло серой и перегоревшим виридианом.

— Да минует тебя Шепот! — шепчет мать и крепко обнимает отца на пороге. Он замирает на мгновение, потом нежно целует ее в макушку и отстраняется.

— Слушайся маму и брата, Уля.

Он уходит, задержав на миг руку в ладони жены. Улия чувствует, как внутренняя дрожь, начавшаяся еще с кошмара, нарастает. Что-то неладное… Отца уже ждет оседланный конь — он терпеть не может ездить в паланкине, как положено по статусу. Последний взмах руки, легкое движение ног у боков лошади — и все. Лукреций Аквилл уехал.

Улия смотрит на мать. В уголках глаз Пилепелии блестят слезы, но они не прольются. В руке, которую отец сжимал чуть дольше обычного, сверкает медальон с портретом прадеда-Августа. Знак крови, который носит только она, последняя в роду. Он дал ей его? Зачем? Не для защиты — для напоминания. Для предъявления прав, о которых в семье предпочитают молчать.

Улия нежно гладит домашний амулет с виридианом у выхода, на удачу. Мать разворачивается и молча уходит вглубь дома.

Нимерус. Декабрь 918 года от основания Тармерума.

На сегодня у легиона, где служит Нимерус, назначены не просто учебные бои, а «танец под штандартом» — тренировки с аквилиферами. Солдаты отрабатывают перестроения, буквально вписываясь в контур мерцающего золотистого поля, которое генерирует виридиановый сердечник штандарта. Граница этого поля — не линия на земле, а лёгкое давление на кожу и едва слышный гул в ушах. Выйти за эту линию во время учений — позор. В бою — смерть.

Нимерус не раз слышал от старых служак, как они попадали в зону дикой магии на границе или прямо перед ними возникал разрыв, и только аквилиферы, способные стабилизировать пространство вокруг штандарта легиона и даже подавить мелкие разрывы, спасали войско от длительного обхода, травм или даже гибели. В землях за границами Империи, куда не добивают поля стационарных стяжей, без аквилифера со штандартом вообще не обойтись, а то услышишь шепот из разлома — и никогда уже не вернешься.

Сегодня, как всегда, они выстраивают всевозможные фигуры так, чтобы никто из солдат не выходил из зоны покрытия вделанного в штандарт виридианового сердечника. Тело под кожаным нагрудником чешется, кудри из-под шлема выбиваются, лезут в глаза. Нимерус понимает ответственность мероприятия, но это не мешает ему мечтать оказаться подальше отсюда, в уютном бассейне терм, в хорошей компании. А рядом сопит его приятель Арелий, он крупнее Нимеруса, и подобные медленные учения без выброса адреналина ему тяжело даются.

— Неужели еще кто-то этого не умеет? — бубнит он себе под нос, так, чтобы не услышал центурион.

— Нужно довести до автоматизма, — также тихо отвечает ему Нимерус и тут же сталкивается с недовольным взглядом командира. Сжимает губы и продолжает поворачиваться вместе с центурией. Нарываться не следует.

Центурион знает, как и почти все вокруг, что отец Нимеруса — легат Лукреций Аквилл, и он вполне мог поставить сыночка командовать если не манипулой, то хотя бы центурией. Но он отправил его служить солдатом и, по слухам, всячески тормозил повышение. Кто-то считает это причудой, кто-то сплетничает, что Нимерус ему не родной. Но на самом деле Лукреций давно все объяснил: чтобы командовать людьми, надо хлебнуть их пота, пройтись в их башмаках, понять, как все работает изнутри. Иначе не будешь понимать, как этим управлять, и не станешь жалеть солдат, а надо. Нимерус, если по-честному, с отцом согласен. Но иногда, в минуты усталости, его гложет мысль: а не потому ли отец так суров, что старший брат отца, его дядя Кадмий, тоже начал с низов, взлетел слишком высоко — и был «стерт» Инквизицией? Может, Лукреций, отправляя сыновей в солдатскую грязь, пытается не сделать из них командиров, а спасти от их же потенциального величия? Но простота возможного пути, конечно, манит, что тут скрывать.

Над головами солдат пронесся легкий, как шелест, ропот. Нимерус вертит головой, чтобы найти источник интереса. Видит сразу. Виридиановый стержень в штандарте с гербом Тармерума мигает грязно-зелеными отсветами. Вздох ужаса срывается с пары сотен губ. Это не к добру!

— Шепот! — выдыхает рядом Арелий.

— Пепел и прах! Пустота возьми! — слышится ему из передней шеренги.

Аквилифер сам не понимает, что ему делать, он трясет штандарт, словно хочет вытрясти из стержня соринку. Это не помогает. Сердечник мигает последний раз особенно сильно и гаснет вовсе.

Над плацем раздается вздох ужаса. И неважно, что они на окраине Тармерума, где самые прочные и надежные стабилизационные стяжи во всей империи, что штандарт с виридианом здесь — лишь ритуальный символ, но страх перед разрывом и дикой магией сидит под кожей у каждого, впитан с молоком матери.

— Чтоб вас в Разрыв затянуло! Шагайте! — рявкает центурион. Он красный, как спелое яблоко, и хочется думать, что от гнева, а не от страха.

И центурия покорно продолжает маневрировать вокруг погасшего штандарта, дрожащего в руках бледного перепуганного аквилифера.

Отпускают их сегодня быстрее обычного. Да и неудивительно, все подавлены произошедшим. Нимерус и Арелий рядом идут в раздевалку, чтобы облиться водой после учений. Погода стоит не по-зимнему теплая, шагать в толпе в полном доспехе — жарко.

— Никогда такого в армии не было, — слышит Нимерус ворчание пожилого ветерана, пока обтирается влажным полотенцем. — Мы ж не в Субуре какой, мы не нищие. Это там виридиан низшей пробы то и дело мерцает. В армию раньше самый лучший поставляли…

— И что это значит? — не выдерживает Нимерус. Этот простак хочет показать, что кто-то кладет деньги себе в карман, а сам поставляет грязный виридиан? За это быстро казнят, и думать нечего.

Ветеран поворачивается к Нимерусу и узнает его. Сначала на обожженном солнцем и ветром походов лице проблескивает страх, который сменяется леденящей ясностью отчаяния.

— А то, что стяжи стареют! Они умирают, мальчик. Им не доливают «заряд», понимаешь? Виридиан низкой пробы в армии — это не воровство. Это — страшный знак. Система тратит последние силы, чтобы мы тут маршировали. А что будет, когда заряд закончится? Мы все станем дикарями. Или нас съедят те, кто уже давно живет среди Разрывов и не боится

Нимерус не находит, что ответить, а ветеран отбрасывает полотенце и уходит. Арелий рядом смотрит ему вслед.

— Он, наверно, из Субуры. Там вечно ходят с лозунгами “Даешь стабильность для всех!”, а толку нет, — комментирует он.

Нимерус натирает шею полотенцем докрасна, чтобы отвлечься от этих мыслей.

* * *

— Господин, вам письмо с Огненных островов. Доставил военный курьер, — рабыня Кадди кланяется и подает Нимерусу свиток с восковой печатью Гильдии Вулканистов, поверх которой — личная печать Клулия, на подносе, когда он входит в атриум родного дома.

Здесь непривычно тихо. Ни отца, ни старшего брата с их вечными визитерами нет. Мать, если и принимает, то других матрон в своей части дома, а к Улии вообще редко кого пускают. Семья привыкла защищать ее от чужих, это уже общий инстинкт Аквиллов за ее шестнадцать лет.

В своем кубикуле Нимерус разворачивает свиток от брата. Клулий с полгода как уехал легатом на Огненные острова. Его отец тоже заставил начинать солдатом, но за 26 лет брат успел подняться до высокой должности.

Письмо короткое. В основном Клулий пишет о жаре на островах, которая идет от самой земли, об обилии военных, потому что рядом и бесценные виридиановые шахты, и опасные каторжане и рабы, которые его добывают, бунт нельзя допустить ни при каких условиях. То, что Клулию доверили это место — знак большого уважения, ну и родства, конечно.

Последние строки письма пробегают по позвоночнику Нимеруса неприятным холодком. “Отец прав, — пишет Клулий. — Здесь пахнет не только серой, но и жадностью. Что-то назревает. Готовься, брат”. В голове всплывают слова ветерана, он явно намекал на растраты денег. Не просто же так штандарт сегодня перестал работать.

Нимерус переодевается и выходит в перистиль, все еще держа письмо в руке. Ветер с улицы сюда не задувает, глянцевые листья лимонов не колышутся. Приятно журчит вода в фонтане. После гвалта плаца и зловещего мигания штандарта эта тишина кажется неестественной, почти подозрительной — как будто мир застыл, затаив дыхание.

— Ты сегодня рано, — Нимерус поворачивается и видит идущую к нему мать.

— Учения быстро закончились, — объясняет он, а потом, словно решившись, добавляет: — Виридиановый стержень в штандарте замигал, а потом вообще погас. Аквилифер так испугался.

Пилепелия вздрагивает и прикрывает рот рукой.

— Сплошной Разрыв! Помоги нам Терминус! — сначала ругается, а потом поминает бога мама. — Еще бы аквилиферу не испугаться.

Она складывает руки — мягкие, но с идеально подстриженными ногтями, без следов работы, зато с тяжелым кольцом с фамильной инталией. Ее голос, обычно теплый, вдруг приобретает ту металлическую, отчеканенную интонацию, которую Нимерус слышал на дворцовых приемах.

— Мне тут пришло письмо от Клулия, — решается Нимерус. — Он встревожен.

Он протягивает матери свиток. Она медленно, все еще не оправившись от тревоги, разворачивает его и пробегает глазами по строчкам. Хмурит красивые, подведенные сурьмой брови.

— Поговори с дядей Кариусом, сынок, — наконец отвечает Пилепелия. — В архивах «Хранилища Тишины» он видит не прошлое, а диагноз будущего. И… береги Улию. Ее дар — это не болезнь. Это зеркало, в котором наша империя видит свое истинное, треснувшее лицо. И чем больше трещин в Устое, тем ярче в нем ее отражение — и тем опаснее ей быть на виду.

Нимерус кивает. Он понимает, что мать тоже что-то знает, но не может объяснить ему, или не видит пределов, до которых можно объяснять. И поэтому перенаправляет его. Дядя Кариус, ее родной брат, очень уважаем за большой ум, и не только Аквиллами. Он, видно, должен решить, говорить ли что-то Нимерусу, и если говорить, то что. Стоит попробовать, но зная любовь дядюшки к загадкам и иносказаниям, вряд ли из этого что-то получится.

— Правда, Ним, как и власть, — неожиданно говорит мать, — редко залегает на поверхности. Её нужно добывать, как виридиан, — с риском, потом и болью. И иногда та, что наверху, — всего лишь блестящая подделка.

Пилепелия поворачивается, и ее взгляд падает на медальон у ее пояса. Нимерус молчит и ничего не понимает. Он еще раз перечитывает письмо Клулия. И тут, словно в ответ на его сжавшуюся в комок тревогу, где-то в основании черепа возникает ощущение — не тепла, а прочного, нерушимого фундамента. Как будто под ногами, шатающимися от новости, вдруг выросла скала. Это Улия. Их связь не нуждается в образах. Это факт, как гравитация. Она здесь. Тыл обеспечен. Можно идти вперёд.

Кариус. Январь 919 года от основания Тармерума.

В “Хранилище Тишины”, как и положено, тихо, пусто и пыльно. Бесконечное множество свитков замерло на полках и дремлет до своего часа. Сквозь прозрачный купол в потолке центрального зала пробивается тусклое зимнее солнце.

Кариус выходит из одного из боковых проходов к ждущему его молодому человеку. Он выглядит младше своих лет. Светлые кудри падают на лоб над голубыми глазами, рот слегка приоткрыт, плечи сутулятся от сидячей работы. Кариусу этот парень мог бы понравиться, если бы он не знал, что перед ним Септимий Фелла, сын понтифика.

— Вы вовремя, — кивает ему Кариус.

— Здравствуйте, господин Корбус, — склоняет голову Септимий. — Меня прислали к вам в помощники.

— Знаю, — обрывает его Кариус, но тут же берет себя в руки.

Ему не нужны никакие помощники, особенно те, кто окажутся шпионами. Со своим маленьким помощником, свернувшимся сейчас вокруг запястья, Кариус прекрасно справляется и без посторонних глаз. Но понтифику не откажешь.

— Я каталогизирую записи о виридиане, — начинает объяснять он. — Здесь тысячи полок и сотни тысяч свитков. Работы хватит всем.

Септимий покорно кивает, ловит каждое слово.

— Особенно нас интересуют документы времен Великого Замутнения. Были энтузиасты, которые записывали, как вел себя виридиан.

— Но ведь они же должны были быть тогда на Огненных островах… — Септимий заметно бледнеет. — Они, должно быть, заражены!

— Да, фонит от них прилично, — с тихим злорадством соглашается Кариус и демонстративно поглаживает свой личный виридиановый амулет у сердца.

— Эти работы нельзя изучать, жрецы запретили прикасаться ко всему, что связано с Замутнением. Вдруг у кого Устой пошатнулся, и он решит повторить?

Парень заметно вздрагивает от одной мысли и неосознанно гладит виридиановый амулет.

— Порядок через Закон, — автоматически, словно молитву, цитирует Септимий. — Если жрецы запретили, значит, так надо для сохранения Устоя. Изучение этого — как ковыряние в ране. Она загноится.

Кариус останавливается и медленно поворачивается к нему.

— А если не ковырять, больной умрет от заражения крови? — спрашивает он тихо. — Слепо следовать догмату, когда система дает сбой, — не благочестие, Септимий. Это соучастие.

Септимий отводит взгляд, его пальцы бессознательно теребят край рукава. Кариус замечает на тыльной стороне его ладони едва заметный серебристый шрам — характерный ожог от контакта с нестабильным виридианом.

— Я… я видел, как стяж в храме Юстиции три месяца назад дал сбой, — тихо, словно признаваясь в чём-то постыдном, говорит Септимий. — Он не просто потух. Он… запел. И двое прихожан, которые молились рядом, потом неделю жаловались на одни и те же кошмары. Отец велел забыть. Сказал, что это испытание веры.

В его взгляде теперь не только смятение — тлеет слабая, но упрямая надежда. Он, кажется, слишком редко встречал людей, которые называют сбой — сбоем, а не «испытанием веры».

— У меня есть разрешение императора, — отрезает Кариус, особенно подчеркивая последнее слово. Император правит по воле богов, ясно выраженной на Небесном форуме, его решение выше даже понтифика. — Мы тут не официальную версию для Субуры повторяем, мы ставим диагноз больному организму по его пульсу — по этим вот трещинам. И организм этот, — Кариус понижает голос до шепота, хотя вокруг никого нет, — хрипит не только старыми болячками. Новые трещины появляются. И иногда совпадают с... неудобными вопросами, которые задают некоторые люди. Например, о странных потерях при добыче виридиана в последние годы.

Кариус проводит пальцем по одному из свитков на ближайшей полке. Пыль осыпается, обнажая пометку архивариуса: «Дело о несчастном случае на шахте «Глубокое Дно», 917 г.». Год, когда Лукреций начал свое расследование.

— Вот, к примеру, отчет о «несчастном случае», — Кариус говорит сухо. — Погибло двадцать каторжан. Причина — «внезапная геомагическая активность». Но сопутствующие записи того же дня говорят, что виридиановые детекторы в соседних штольнях молчали как рыбы. Никакой активности. Значит, была не активность, а её отсутствие. Кто-то намеренно отключил защиту. И эти «несчастные случаи» — их десятки — совпадают по времени с запросами из столицы о повышении норм добычи. Совпадение? Возможно. Но диагност не верит в совпадения. Он верит в симптомы.

Он пристально смотрит на Септимия, пытаясь угадать, поймет ли тот намек на расследование Лукреция Аквиллы.

Септимий тяжело сглатывает и снова кивает. В его голубых глазах загорается огонек интереса. Словно есть шанс пробиться сквозь выученные догматы к живому уму. Но это, вероятно, опять оптимизм Кариуса.

Он ведет юношу вглубь лабиринта стеллажей, к закутку, который он давно окрестил своим «операционным залом». Отпирает металлическую решетку легким импульсом магии для идентификации личности. Сюда может войти совсем не каждый.

Септимий идет за ним след в след и благоговейно водит взглядом по полкам. Он, наверное, впервые в «Хранилище Тишины». До этого его мир ограничивался, скорее всего, службой при каком-нибудь храме Марса-Вигиланса и чисткой виридиановых стяжей. Работа нужная, но… не требующая думать.

В уже привычном тупике Кариус отпускает с запястья своего верного питомца, порожденного одним из разрывов. Серый, похожий на длинный сгусток дыма, книжный червь питается пылью и плесенью с папирусов и пергаментов, зато может быстро найти нужный свиток и оставляет на нем кратковременный след воспоминаний о прежних читателях. Это очень полезно.

— Взгляни, — Кариус указывает на свиток, который червь только что обвил. — Этот читал пьяный переписчик сто лет назад. Если прикоснуться, можно на миг почувствовать сухость во рту и головную боль. А этот... — червь переполз на соседний свиток, — трогал человек в смертельной тоске. Эхо настолько сильное, что новичкам не советую. Диагностика по пульсу, как я говорил. Иногда пульс бьется отчаянием.

Кариус делает многозначительную паузу. Он смотрит, как Септимий с опаской рассматривает червя.

— Не бойся его. Он питается плесенью прошлого. Люди для него куда опаснее.

Септимий послушно кивает.

— …кристаллизованная боль Земли, … слюна спящего дракона… — специально вслух перебирает свитки Кариус. — Вот, начнешь с этой полки. Тебя насколько выделили?

— По будням в первой половине дня, — отвечает Септимий. — После обеда я должен выполнять обязанности в храме.

— И в каком храме ты служишь? — спрашивает Кариус, чтобы проверить свою интуицию.

— В храме Юстиции-Арканы на Высоком холме, — отвечает жрец.

Кариус бросает на него чуть более заинтересованный взгляд. У слуг Юстиции-Арканы всегда полно работы. Понтифик нашел сыночку не тихое место, а бросил его в самое пекло ответственности. Или сам попросился? Это интересно. Кариус откашлялся.

— Ладно. Завтра с этого угла начнёшь. А сегодня… сегодня можешь идти. Осмотрись. И запомни: здесь пыль — не грязь. Это кожа времени. Стирать ее — преступление.

* * *

Тем же вечером Кариус подходит к знакомому дому, окруженному по-зимнему увядшим садом. Окна почти не горят. У чужаков должно сложиться впечатление, что хозяйка на очередном приеме.

Сердце Кариуса тяжело бухает в груди. Он всегда жаждет и боится увидеть Иммедию. По обывательским меркам, они родственники. Родная сестра Кариуса замужем за родным братом Иммедии. Но связывает их не это, о, никогда не только это.

Входя в триклиний, он на мгновение задерживает взгляд на старой фреске в нише — юноша и девушка запускают бумажного змея в виде дракона над берегом Срединного моря. Сюжет ветхий, краски потускневшие, как и само воспоминание.Конечно, это не они. Но в другой жизни, на другом берегу времени… могло бы быть. Иммедия следует за его взглядом и чуть заметно отводит глаза.

Она, взрослая женщина с легкой сединой на светлых, собранных в сложную прическу волосах, ждет его в малом триклинии. Камерная, почти семейная обстановка. Огоньки над масляными лампами подрагивают от легкого сквозняка, их не много, комната погружена в уютный полумрак.

У двери в корзинке вьет кольца редкая алазонская змея с красивой чешуей, переливающейся всеми цветами радуги.

На столе не так уж много блюд. Рыба из Срединного моря, немного овощей из Эрифии, дорогие поющие грибы с Зеркальных равнин и сладкое вино, от которого на языке возникает приятная прохлада. Сразу видно, что накрывали для своих, будь тут чужой, он бы высмеял бедность стола. Но Кариус знает, что Иммедия не ест много и терпеть не может выбрасывать еду. Большинство из того, что закупается для вида на ее кухню, отправляется нуждающимся в Субуру через незаметную сеть последователей Милосердной Тени. Он сам бесконечно уважает ее за это.

— Приветствую, Кариус, да сойдутся твои линии, — тихо и мелодично здоровается Иммедия. Она привстает с ложа, подает ему руку для поцелуя.

— Да будет и на твоем пути устойчиво, — отвечает Кариус, бережно касается губами кисти с тяжелым фамильным перстнем, пахнущей цветами, и ложится напротив.

— Угощайся, мы сегодня по-простому.

— Это и хорошо, глупо набивать брюхо, когда люди голодают.

Кариус инстинктивно гладит своего архивного червя, свернувшегося на запястье.

Некоторое время они едят молча. Тишину нарушает лишь потрескивание масляных ламп да легкий шелест, когда архивный червь на запястье Кариуса меняет позу. Кариус невольно сравнивает это с тихим переливом чешуи алазонской змеи у двери — два существа из разных миров, оба хранящих молчание.

Он ловит себя на том, что повторяет старый, забытый жест: большим пальцем проводит по подушечкам остальных, будто перебирает невидимые четки. Так он делал в юности, когда волновался. Иммедия замечает этот жест. Ее взгляд становится мягче, но в уголках глаз застывает усталая грусть. Она тоже помнит.

— Какие новости сегодня? — наконец спрашивает она, и ее голос звучит в тишине как колокольчик, бережно разбивающий лед.

— Понтифик прислал мне сына в помощь, — многозначительно говорит Кариус. Она, конечно, знает, над чем он работает.

— Не доверяет, — тянет Иммедия, покручивая перстень.

— С чего бы ему? — вопрос риторический и повисает в воздухе. Кариус невольно любуется на игру света на браслетах и кольце Иммедии, плавными движениями ее рук.

— Я слышала в Сенате, — через пару минут говорит она. — Что Ларций необычайно тесно сдружился с Авдием. Эти двое слишком непохожи, чтобы это было искренне.

— Думаешь, Авдий прикрывает грешки Ларция? И берет с него деньги?

— Пока ничего не думаю, данных маловато. Но мои тени послушают, и мы будем знать. Куда текут деньги Ларция, если он начинает брать в долг…

— Как бы в подтверждение её слов, из-за портьеры бесшумно появляется служанка с новым кувшином воды. Она не поднимает глаз, но, ставя кувшин, едва заметно кивает Иммедии. Та в ответ чуть склоняет голову. Служанка растворяется так же тихо.

— Видишь? — Иммедия едва улыбается. — Новости приходят сами. Ларций сегодня вел переговоры не только с Авдием. К нему наведывался один из моих «друзей» из портовых контор. Говорят, префект ищет корабли для «частного» груза с Огненных островов. Минуя таможню.

— Частный груз виридиана? — Кариус хмурится. — Это уже не коррупция, это… государственная измена. Контрабанда стратегического ресурса.

— Пока лишь слух, — напоминает Иммедия, но в её глазах нет сомнений. — Но хороший крючок, чтобы зацепить Авдия, если мы найдем, на чем его вытянуть. Поэтому… скоро у Ларция в доме прием.

— Ты пойдешь? — Кариус кривится. Ему неприятно думать, что она будет одна в окружении этих алчных, лживых людей.

— Положено пойти, иначе будет странно. И послушаю… — Она замолкает, ее взгляд становится острым, как лезвие. — Авдию пора напомнить, что префект не вечен. А долги, особенно кровавые, имеют свойство возвращаться.

Иммедия. Январь 919 года от основания Тармерума.

В атриуме дома Верулусов набилось множество народу. Снаружи льет холодный зимний дождь, и желающих посидеть в открытом перистиле не находится. Все жмутся вокруг имплювия, в который через отверстие в крыше стекает дождевая вода.

Иммедия вглядывается в лица людей, слушает обрывки разговоров. Кто с кем стоит, кто на кого посматривает, кто одет проще или богаче, чем обычно. Все это может говорить об изменении баланса политических сил. Император Атиус стар, он больше говорит с богами, чем с людьми. Городом и Империей правят те, кто ему нравится. Полезно понимать, кто будет принимать важные решения, особенно когда мир после Великого Замутнения все сильнее трещит по швам.

Иммедия гладит ножку кубка с дорогим алефорийским вином. Первый глоток обманчиво сладок, но с каждым следующим сладость тает. Такой эффект дают мельчайшие частички виридиана, добавленные в вино.

Её взгляд падает на Марциса Талия, сына легата из Эфории, который теперь служит при дворе. Юноша некрасив и неумен, но за его спиной связи и деньги отца. Ларцию Верулусу, хозяину дома, он, конечно, понадобился ради дочери. И она тут же рядом. Марцис приторно улыбается и что-то нашептывает ей, но глаза у Ипасии Верулус совершенно пустые, на лице застыло отсутствующее выражение. Взгляд Иммедии скользит дальше, но возвращается, словно за что-то зацепившись. Иммедия мысленно листает свое внутреннее досье на девушку. Восемнадцать лет. Мать умерла от лихорадки шесть лет назад. Училась дома, учителя жаловались на «витание в облаках». За последний год сменила трех учителей-кифаредов. Что это: увлечение искусством или поиск того, чего не дает отчий дом? Но пустота в ее глазах слишком… свежа, слишком отстраненна для обычной скуки. Это походит на послевкусие чего-то. На то, что остается, когда экстаз или ужас уже схлынули. Иммедия ловит себя на мысли: такое выражение она видела раньше не в гостиных, а в донесениях своих «теней» о подпольных собраниях в Субуре. У тех, кто вкусил запретных психоделиков «Алой Лилии», наутро в глазах оставалась именно такая выжженная, благодушная пустота. Неужели дочь Ларция...? Золотистые вьющиеся волосы, современно обернутая тога — яркая, модная красота — не могут скрыть пустоты и плоскости лица.

— Красивая у меня дочь? — Ларций подкрался незаметно. Иммедия поворачивается к нему и заученно вежливо улыбается.

Ларций еще больше располнел с их последней встречи. Одутловатое лицо нездорового цвета и одышка выдают сидячий образ жизни и хроническое переедание. Коротко подстриженная голова, жидкая бородка и блестящие глаза бусинки дополняют образ торгаша. Тяжелые кольца на его мягких пальцах блестят на свету.

Иммедия автоматически покрутила собственный перстень — подарок первого жениха, так и не ставшего мужем, талисман удачи.

— Красивая, — соглашается она. — Неразговорчивая только.

Ларций приглядывается и едва заметно морщит лоб, видно, тоже заметив странную апатичность дочери, но быстро берет себя в руки.

— Настоящая аристократка! Ничего ее не взволнует. Даже такой прекрасный юноша, как Марцис Талий, — выкручивается Ларций. Он делает шаг ближе, и ее накрывает волной запаха: дорогое вино, пряности, пот под тогой. Запах беспокойства. Иммедия не отступает, но пальцы ее чуть сильнее сжимают ножку кубка. Она четко чувствует его игру: Ларций продавливает не только выгодную партию для дочери, но и собственную новую значимость. Он не просто хвастается связью с Авдием — он прощупывает, известно ли ей об этом. Значит, эта связь — его слабое место.

Но он уже перепрыгивает на другую тему.

— Как идут твои дела в Сенате? Уезжал по делам в Эрифию… Хлеб, знаешь ли, — большая важность, требует внимания. Никто не хочет, чтобы Тармерум голодал.

— О, безусловно. Да будет устойчиво твое дело, чтобы поставки не прерывались. А в Сенате все в порядке. Дела идут по линии, а император, да избежит он Шепота, не передавал пожеланий богов последнее время.

— Значит, боги довольны, — улыбается Ларций. — И императору не о чем беспокоиться. Новый префект претория прекрасно о нем заботится.

Иммедия навострила уши, но лицу придает самое скучающее выражение.

— Ты знаком с префектом? Нам не о чем волноваться?

— О, совершенно не о чем! Авдий — человек профессиональный и честный. Я давно его знаю.

Вот это сомнительно. Ларций живет между Тармерумом и Эрифией, а Авдий вылез откуда-то из Танагреи, долго служил там и совсем недавно в столице. Кто-то свел этих двоих, и Ларций почему-то заинтересован в благополучии Авдия.

— Это успокаивает. Рада слышать, что рядом с императором надежный человек.

Ларций старательно кивает и поглаживает личный амулет из виридиана.

* * *

Спустя пару часов, наполненных десятками пустых разговоров и взвешиванием каждого слова, Иммедия наконец выбирается из дома Верулусов к своему паланкину. Ее челюсть ноет от непрерывной, дежурной улыбки.

Дождь так и идет, по лысым макушкам мускулистых рабов-носильщиков течет вода. Но вне атриума намного тише и больше воздуха. Гости Верулусов словно источают из себя лицемерие, это Иммедия может и без чутья племянницы Улии сказать.

Из темноты и струящегося дождя отделяется фигура в промокшем балахоне. Человек приближается бесшумно. На мгновение свет от лампы в паланкине выхватывает его руку, и на ладони, начертанный углем, тот самый знак: стилизованная капля... Рисунок исчезает в сжатом кулаке. Иммедия в ответ поправляет складку тоги, давая броши — треснувшему кругу с каплей — мигнуть во тьме. Молчаливый диалог окончен. Лишь теперь человек, низко склонив голову, подходит вплотную.

— Да прибудет с вами Милосердие Тени, госпожа, — шелестит гость.

— Да будет устойчив ваш путь, — Иммедия протягивает из мешочка на поясе несколько серебряных монет, и они мгновенно исчезают в недрах балахона. — Ларций, Авдий, Огненные острова. Найдите связь.

— Будет исполнено, госпожа, — тень снова кивает и растворяется в темноте дождя.

Иммедия позволяет рабу подсадить себя в паланкин и снимает с головы край тоги.

— Домой, — командует она рабам. Паланкин отрывается от земли и плывет над мостовой.

Откинувшись на подушки, Иммедия наконец позволяет мыслям вернуться к увиденному. Деньги Ларция и близость к императору Авдия могут дать опасное тактическое преимущество. Но что они могут хотеть? Столь разных людей должно что-то объединить кроме денег. Да и чутье подсказывает, что контрабанда виридиана лежит где-то рядом с этой связью.

Когда паланкин подносят к дому, Иммедия видит луч света, пробивающийся между ставен окна ее таблиния. Кариус уже пришел. При мысли о ночном госте на сердце становится теплее.

Иммедия вылезает из паланкина и идет к нему. В доме тихо, света мало, это создает успокаивающий контраст с домом Верулусов. Она поправляет волосы и покручивает перстень, шагая в таблиний.

— Гость ужинал? — бросает Иммедия служанке.

— Нет, госпожа, — та кланяется.

— Тогда принеси ему чего-нибудь, а мне чаю и фруктов.

Служанка еще раз кланяется и уходит. Дверь в таблиний тихо скрипит под ее рукой. Только теперь, за закрытой дверью, она позволяет плечам опуститься. Тяжесть тоги, пропитанной запахом чужих духов, лицемерных улыбок и дымчатых ламп, внезапно становится невыносимой. Она делает глубокий вдох, и воздух пахнет ее домом: воском, старой бумагой и сушеными травами, которые Кариус, бывало, приносил ей для чая. Это запах покоя. Она снимает тяжелый перстень с фамильной печаткой и кладет его на стол с тихим, но отчетливым стуком, как будто сбрасывает бремя целого дня.

Кариус сидит на диване, устало вытянув ноги, и читает. При виде Иммедии он встает.

— Прости, позволил себе наглость злоупотребить твоим гостеприимством и подождать, — доброе лицо Кариуса осунулось от усталости.

— И правильно, сиди, друг мой, — Иммедия проходит и садится за свой стол. — Стоило и ужин попросить. Сейчас все принесут.

— Не стоит беспокойства, — отнекивается гость, но видно, что ему приятна ее забота. — Это я беспокоился о тебе.

— Есть повод? — тут же вскидывает голову Иммедия.

— К сожалению, — кивает Кариус. — Ты была у Ларция. С ним не чисто.

— Он дружен с Авдием, я попробую разузнать, что их связало, — вздыхает она.

— И, возможно, Тулласа… — тянет Кариус. Он кладет перед ней свитки и начинает разворачивать по одному и водить пальцами по строкам. — Цифры лгут, Имми. — Старое, почти забытое детское прозвище от него звучит как электрический разряд. Никто другой не смеет. Никто другой и не знает той девочки Имми. На миг она отвлекается от свитков и видит не седого архивариуса, а юношу, который когда-то спас ее сбежавшего попугая с самой верхушки кипариса в саду ее отца. Она резко возвращается к цифрам. — Это копии отчетов о добыче виридиана. Показатели как будто не меняются, но растет число аварий и потерь среди каторжан… Либо виридиан становится менее стабильным, либо они увеличивают выработку, но часть идет мимо учета.

— Если бы виридиан становился нестабильным, это бы отразилось не только в шахтах… Это не просто кража, Кариус. Это… системное кровопускание. Они ослабляют самое сердце Империи — её стабильность — ради сиюминутной выгоды. Глупцы. Они думают, что могут пилить сук, на котором сидят, и успеть перепрыгнуть на другое дерево.

— И наше дело — доказать, что они уже подпилили его на две трети, — тихо заканчивает он ее мысль. Их взгляды встречаются. В этом молчаливом согласии — вся тяжесть их общего пути и тень той пропасти, в которую они могут сорваться вместе.

Гелвий. Январь 919 года от основания Тармерума.

Всю ночь дождь лупил по крыше и не давал уснуть, поэтому утром веки тяжелые, а голова полна тумана. Хочется забраться назад под одеяло и проспать до лета, но обход постов никто не отменял. Даже отсутствие начальства в такую рань не освобождает от обязанностей Гелвия, центуриона третьей когорты преторианской гвардии. Его когорта охраняет Золотую виллу — загородную резиденцию императора в дне пути от Тармерума. Конечно, обычно наибольшее после префекта претория влияние имеет центурион первой когорты, расквартированной в столице, но император Атиус уже пять лет как не выезжал с Золотой виллы, поэтому Гелвий намного ближе “к телу”, да и высший начальник, недавно назначенный Авдий, тоже почти все время здесь. Гелвий знает цену своему статусу. Он выстроил из него крепость. В мире, где власть — единственная истинная валюта, а лояльность продается и покупается, быть центурионом на Золотой вилле значит иметь хоть какие-то стены между собой и хаосом. Но сегодня утром даже стены этой крепости кажутся хлипкими. Он хочет лишь одного: зарыться в подушку и забыться, пока за окном стучит дождь.

Умывшись, даже протерев холодной водой коротко стриженные светлые волосы, центурион видит в мутных ото сна голубых глазах свое отражение и расправляет широкие плечи. Военная выправка должна придать ему внушительности, даже когда голова упорно клонится к подушке.

Обход — дело скучное. На вилле царит гулкая, вынужденная немота. Лишь приглушенный скрип сапог по мрамору да шепот одежд нарушают тишину, давящую гуще, чем сырой воздух снаружи. Император стар и немощен, и весь дворец замер, словно боится разбудить не только его, но и кого-то другого. Говорят здесь вполголоса, двигаются плавно, как в ритуале. Это не благоговение — это привычка жить в преддверии конца.

Все караулы на своих местах, клюют носами, но при приближении Гелвия вытягиваются и важно задирают подбородки.

И, уже почти закончив обход, он видит это. Вся сонливость слетает мгновенно. Гелвий замирает. Стяжи. Виридиановые жилы в стенах потускнели. Он в два шага оказывается у ближайшего и прикладывает ладонь к холодному кристаллу. Внутри, в самих рубиновых глубинах, плетется черный, похожий на плесень узор. Он прорастает изнутри, искажая чистый свет минерала. Гелвий — не маг, но он десять лет охраняет эту виллу. Он знает, как должен выглядеть здоровый стяж. Это — симптом. Симптом болезни самого Устоя. И если он здесь, в императорской резиденции… Дело плохо.

Куда пойти, он даже не думает. Единственное лицо, которому всегда докладываются преторианцы любого ранга — это префект претория. И пусть это больше не старый Бык Арваций, умерший недавно от сердечного приступа прямо на рабочем месте, а новый и еще не до конца разгаданный Авдий, сути дела это не меняет.

Начальник находится в его кабинете при преторианских казармах. Там пахнет лекарственными травами от подагры, старым деревом и чем-то еще — едким, химическим запахом. На столе, среди разложенных бумаг, стоит пустая чаша для кровопускания. Сам Авдий — массивный, тяжелый, скрюченный подагрой. Его посох, с орлиной головой, на который префект претория опирается, когда не видит начальство или простые преторианцы, отставлен в угол. Маленькие, глубоко посаженные глазки, на которые наползает седой ежик волос, тут же поднимаются на Гелвия.

— Все в порядке? — не здороваясь, спрашивает Авдий. На лице выражение усталой суровости, которое, кажется, к нему приклеилось за годы службы.

— Разрешите доложить, господин? — спрашивает Гелвий, вытягиваясь по струнке.

— Валяй, — Авдий тяжело разваливается в жестком деревянном кресле за столом.

— Караулы на своих местах. Но я заметил неладное в дворцовых стяжах. Внутри минерала расползается что-то черное. Виридиан словно тусклее, чем всегда.

— Какое, к титанам, наше дело? — голос Авдия скрипит, как ржавые петли. — Работа жрецов — ритуалы, наша — охрана. Не лезь не в свое. — Он тянется за тростью, а взгляд Гелвия скользит по столу. Среди бумаг — не планы расположения караулов, а чертежи с печатью Гильдии Вулканистов и расписки из порта Трансвиридис. Префект замечает его взгляд и резким движением накрывает бумаги пустой картой. — Свободен, центурион. И больше не отвлекай меня ерундой.

Гелвий склоняет голову, а потом выходит, потирая собственный виридиановый амулет. Потом подносит его к глазам, стараясь поймать хоть луч света от окна, сквозь неперестающий зимний дождь. В его собственной виридиановой спице черноты нет, она такая же чистая и прозрачная, как и всегда.

Что же случилось с дворцовыми стяжами? И как на самом деле много испорченных? Гелвий не понимает, почему Авдий этим не занялся, ведь разрушение виридиана может допустить трещины реальности, а они несут угрозу императору. Заботиться о безопасности императора — их прямая обязанность.

Гелвий решает сам провести наблюдение. Благо время есть, можно и походить по дворцу, посчитать загрязненные черной гнилью стяжи.

К полудню он насчитывает 13 подозрительных мест, облазив большую часть Золотой виллы. Это выглядит более чем тревожно, и Гелвий задумывается о том, чтобы самому найти дворцового стабилизатора, пусть подключает жрецов. Если нужно, то и припугнуть не сложно.

В этот момент до него доносятся голоса, среди которых мерещится знакомый. Гелвий сворачивает налево. Коридор здесь узок, а фрески на стенах, изображающие охоту, потемнели от времени и сырости. Краска на фигуре оленя облупилась, обнажив штукатурку, словно звериная кожа сгнила на кости стены. Гелвий выходит к небольшой Гостиной с Апельсинами, названной так в честь ярких фресок на стенах с апельсиновыми деревьями.

В комнате собралось несколько знатных матрон. Говорят в полголоса, как и все во дворце, разобрать слова сложно, только гул, как от роя пчел. Гелвий замирает на пороге. Взгляд сам находит ее — Пилепелию Аквиллу. Годы добавили ей седины и мягкости в чертах, но не отняли той самой внутренней душевности, которую он когда-то, мальчишкой, принял за чудо. Он помнит, как она, тогда еще юная родственница императора, единственная во всем дворце говорила с ним, простым стражником, как с человеком, спрашивала, не мерзнет ли он на посту. Для Гелвия, выросшего в казармах, где ценят только силу и покорность, это было откровением. С тех пор ее образ стал для него мерилом всего, что не купишь за деньги и не добудешь силой. И сейчас, видя тревогу в ее глазах, он чувствует не просто волнение — он чувствует долг.

Что привело ее сюда? Давно она не пользовалась своим статусом родственницы императора и не собирала салонов при дворе. Что-то хочет узнать? Готовит общественное мнение? Собирает сторонников?

Гелвий, будто поправляя плащ, прикладывает пальцы к губам, затем к сердцу — и выходит. Его заметила лишь Пилепелия. Ее тревога, как холодная вода, просачивается в его собственное беспокойство о стяжах, и они смешиваются в одно ледяное предчувствие. Он идет в свою крохотную, аскетичную комнату при преторианских казармах — не роскошь, положенная сенаторам, а каменная клетка, зато своя. Дождь все еще стучит по крыше.

В его голове, сквозь усталость, щелкает, как механизм замка. Три факта встают в один ряд: чернота в стяжах (угроза Устоя), равнодушие Авдия (предательство или глупость?), внезапное появление Пилепелии (значит, угроза уже коснулась и ее дома). Это не просто «нехорошее». Это системный сбой. И в системе, которая рушится, выживут только те, кто успеет найти опору вне нее. Его опора — его статус. И она. Ее безопасность теперь для него — часть формулы собственного выживания. Защищать ее — не сентиментальность. Это холодный расчет. Падение дома Аквиллов (а тревога Пилепелии — верный признак, что оно уже началось) создаст вакуум власти. В этот вакуум хлынут такие, как Авдий, со своими грязными счетами и черными стяжами. Его мир — мир грубой силы и сделок под столом — затопит все. А в таком мире у Гелвия, человека без роду и племени, есть только один шанс: вовремя примкнуть к правильной тонущей лодке и помочь ее капитану вычерпать воду. Пилепелия — его капитан. Ее честь, ее имя — его последний билет в будущее.

Гелвию неважно, что она старше его на пятнадцать лет, давно почтенная замужняя матрона, аристократка — недостижимая высота. Он любовался ею еще мальчишкой, когда она жила при дворе императора до замужества, на правах дальней родственницы. Он срывал для нее яблоки, подкладывал цветы на подоконник ее кубикула. Чтобы там ни несло им будущее, Гелвий, законченный эгоист, будет защищать и ее тоже. И если теперь Пилепелия снова собирает салон на Золотой вилле, то безопасность дома, связанная с сохранностью стяжей, принимает особую важность.

Гелвий нервно проводит ладонью по коротко стриженным волосам. Решение кристаллизуется мгновенно. Он разворачивается и твердым шагом идет искать личного стабилизатора императора. Пусть жрец думает, что это приказ префекта. Главное — заставить его действовать.