Silent Hill: Начало Начал (джен)

Девушка в строгом черном платье с белым воротником и в громоздком пуританском чепце сидела на берегу туманного озера неподвижно, будто бы в полусне. Клубы тумана медленно плыли над водой, принимая неясные очертания, и таяли, чтобы вскоре создать нечто новое и столь же непрочное. Взгляд ее был печален, словно она надеялась, что бесконечная игра тумана прекратится и он явит ей что-то долгожданное и отчетливое — но он так и не делал этого. В чертах лица девушки было что-то необычное: ее бледная кожа и светлые глаза контрастировали с острыми угловатыми скулами и слегка хищным профилем,а волосы были темными, словно ночь. Ее звали Юдифь — или же Юдифь Таунсенд, дочь Генриха Таунсенда, капитана колониальных войск, коменданта форта Его Величества, что в семнадцатом столетии от Рождества Христова прибыл защищать колонистов на берега Нового Света. “Но мне больше нравится Тихое Озеро” — подумала она, поправляя темную прядь, выбившуюся из-под чепца. “И индейские одеяния мне тоже нравятся больше… Как же я соскучилась по тебе, мама”. Юдифь — или же Тихое Озеро, как ее называли в народе Нипмук, — уронила в воды белый цветок, похожий на лилию. Темные воды недолго качали белые лепестки и вскоре те скрылись в волнах.

Ее тоска по матери предсказуемо перешла в тоску по отцу, хотя причина тут была немного иной. Ушедшая назад в индейское племя, Белое Облако казалась для своей дочери кем-то вроде ангела из церковных проповедей: добрая, понимающая и прощающая — и столь же далекая и недоступная. Отец же, капитан Таунсенд, напротив был близок, но непроницаем и строг, словно каменная стена. Юдифь не понимала его, а он едва ли понимал, что волнует и беспокоит ее. Иногда она сомневалась, любит ли ее отец вовсе — или она лишь живое напоминание для него о потерянной супруге, которую, вероятно, капитан в самом деле любил от всего сердца, вот только не имел счастья разделить это чувство на двоих. Нет, разумеется он заботился о Юдифи, но также и ограничивал ее даже в таком пустяке, как навестить свою маму. Разве любящий отец поступил бы так с дочерью? Ее саму разрывала на части пропасть между двумя родами, к которым она принадлежала — и два края этой пропасти сойтись не могли, как бы она того ни желала. Юдифь любила обе части своего мира: и неприкаянную свободу и волю в этих лесах на берегу туманного озера — и библиотеку отца, и подаренный им клавесин, создающий дивно печальные и красивые ноты, и уютные вечера Пасхи или Рождества с множеством горящих свечей. Она не могла выбрать одно из двух — и не хотела этого. Почему она не могла соединить это хотя бы в себе самой? Она не находила ответа.

“Это опасно” — говорил он, нахмурившись. “Краснокожие не будут рады видеть белого человека на своей священной земле после всего, что тут было”. И Юдифь начинала спорить, напоминая о том, что в ней течет кровь ее матери, что у нее есть родичи и в племени тоже — и всё это неизбежно выливалось в ссору и обиженное, но непреклонное молчание Таунсенда-старшего, у которого тут же находились важные дела в гарнизоне. Возможно, в его словах была доля и правды, ведь среди индейцев и в самом деле были те, кто недолюбливал не только самих колонистов, но и всех, кто хоть как-нибудь с ними связан — пусть и не по своей воле. И доля родительской тревоги за безопасность дочери, конечно, была. Но Юдифь чувствовала в его упрямстве что-то еще — может быть… ревность и страх? Может быть капитан просто боялся, что она уйдет от него к родным “дикарям” и оставит его наедине с дикарями собственного народа — пламенными пуританами-колонистами, которых и сам капитан опасался в последнее время?

Эти чрезмерно истовые верующие в последнее время прибывали в Новый Свет целыми кораблями, целыми общинами. Их религиозное рвение, похоже, начало пугать и создавать неудобство даже их прежним союзникам вплоть до короля и парламента, поэтому их начали понемногу высылать и поощрять к переезду куда подальше — например на земли народа Нипмук, между “Большой Водой” и Великими Озерами. Эти фанатики видели в себе “избранный народ” и вели себя соответствующе, то есть внушая страх и вызывая у Юдифь необъяснимое отторжение. Она откровенно боялась их темной толпы, подобно бездумному стаду текущей во врата церкви, проповедей Преподобного Смита и их взглядов, наполненных гордости пополам с фальшивым смирением. И было только одно исключение в этом правиле.

— Юдифь! Вот ты где! — до девушки донесся высокий голос ее подруги и сверстницы, Анны, что была одета в такое же строгое пуританское платье, как и все девушки в поселении. Уперев руки в бока, светловолосая Анна Смит нахмурилась: — Леди Таунсенд, еще немного — и вы пропустите воскресную проповедь!

И через мгновение она тихо хихикнула, а затем поспешно перекрестила свои губы и сложила в молитвенном жесте ладони, но лишь на секунду.

— Пойдем, правда же. Нам пора, папа будет ворчать. — позвала она свою темноволосую подругу.

— Сочувствую. Рядом с твоим мой отец кажется мне настоящим весельчаком. — вздохнула Юдифь, вставая и отряхивая платье от травинок и насекомых. — Преподобный Смит в качестве папы — то еще испытание для молоденькой девушки…

— Господь завещал человеку терпеть всяческие страдания, как подобает христианам. — покачала головой Анна, но тоже не выдержала и вздохнула. — Ты же знаешь, если тебя не будет на проповеди, он пойдет к твоему отцу…

— Знаю. — погрустнела Юдифь и они направились в сторону форта и небольшого поселения колонистов на северном берегу озера Толука. Путь их лежал мимо холмов, окутанных легкой туманной дымкой и поросших густым хвойным лесом, и казалось, что они на время попали в царстве фей или призраков — так тихо и сумрачно было на безлюдных лесных тропках, прежде чем странное и чуть пугающее волшебство развеялось и они вышли к внешнему деревянному частоколу, защищавшему поселение от возможных набегов.

— Я познакомилась с одной новой дамой, недавно приехавшей из-за моря! — делилась с подругой Анна и ее голосок весело щебетал под пологом туманного леса. — Ее зовут достопочтенная Кристабель. Достопочтенная — потому что она повитуха, что помогает при родах и врачует мать и дитя молитвой и травами…

— И как она Преподобному? — осторожно поинтересовалась Юдифь. — Мне казалось он не очень-то приветствует таких женщин в общине.

— Он… пока что не все знает о Кристабель. — с неубедительной улыбкой, выдававшей волнение, ответила Анна. — Но он же не какой-то дикарь! Он поймет, что она мудрая женщина и принесет много добра!

— Хорошо бы, если всё так и будет. — примирительно пожала плечами Юдифь, хотя слова Анны и не убедили ее. “Не дикарь… ну конечно. Нынешний вождь нипмук и тот менее дик, чем Преподобный”. Вслух, конечно же, она этого не сказала. — И что же тебе поведала достопочтенная Кристабель?

— О, много удивительных вещей! — тут же расслабилась Анна. — Она поведала мне, что, оказывается, в наших землях есть множество целебных трав и корешков, а еще есть такие места, где сам Господь-Бог и его ангелы лучше слышат молящихся, представляешь? Может быть прямо здесь, в этом лесу, где-то в самой чаще есть святая полянка, где отдыхают от своих трудов ангелы!

— Чудеса да и только. — рассмеялась вместе с подругой Юдифь, думая о том, насколько же Анна еще ребенок.

— Тебе обязательно надо с ней познакомиться тоже! — Анна вцепилась в локоть Юдифь и нехотя призналась: — И я ей даже немного про тебя рассказывала.

— Болтунья! — вздохнула Юдифь. — Ладно, может и познакомлюсь. У нас маленькое селение, так что, думаю, рано или поздно это случится… И, надеюсь, не в тот момент, когда мне потребуются ее услуги.

— Ты что, не хочешь произвести на свет малыша? — хихикнула Анна. — Конечно, это не так уж легко, но ведь это же призвание каждой женщины. Выйти замуж, родить детей, выкормить и вырастить их…

— Звучит будто проповедь Преподобного Смита. — поморщилась Юдифь. — А я-то думала мы еще не пришли в церковь. Давай не будем об этом. Знаешь, мой отец хоть и черств, как армейский сухарь, но он хотя бы не гонит меня под венец раньше времени. Мне бы хотелось, чтобы и моя лучшая подруга этим не занималась.

— Прости, я не буду. — прижалась к ее плечу щекой Анна. — Просто я жду не дождусь, когда найду своего суженого, вот и тебе того же желаю. Не со зла, ты уж прости.

— Ничего. — улыбнулась в ответ Юдифь.

Ее и в самом деле тревожила и немного пугала перспектива пойти дорогой, проторенной несчетными поколениями женщин прежних эпох: замужество, деторождение, целая жизнь за котлами, шитьем и стиркой. Юдифь знала, что и в индейских “длинных домах” женщины занимаются в целом тем же, чем и жены колонистов в их бревенчатых домиках — но внутри себя она не находила отклика к тому, чтобы быть послушной женой, как это было у той же Анны. Тот, кто возьмет ее в жены, наверное будет несчастен — и несчастной будет она. Не лучше ли ей будет остаться одной на всю жизнь? Но ее не оставят в покое, ведь одиночество сродни проклятию — будет целая жизнь, полная косых взглядов и пересудов. Иногда ей казалось, что она боится такой судьбы не потому что, как думает отец, еще не наигралась в фей и кукол, словно ребенок, а потому что в самом воздухе над туманным озером назревает что-то ужасное и неотвратимое. Что-то, готовящееся прийти в этот мир и овладеть им, из-за чего привести в этот мир еще одну невинную и беспомощную душу — значит совершить страшное преступление. Это давящее чувство временами достигало такой силы, что Юдифь хотелось бежать со всех ног хоть куда, лишь бы подальше от этих туманов. Но ее разумная, бледнолицая часть строго напоминала: бездумно бегут только звери, а ты человек — и должна держать себя в руках, не поддаваясь на неясные чувства. Так она и жила в этих смешанных чувствах, в стыде и страхе.

Они с Анной наконец-то достигли церкви — одного из самых больших сооружений в поселении, не считая самого форта. Пусть рядом с соборами Старого Света эта церквушка показалась бы жалкой хибарой, на тех же индейцев она производила немалое впечатление. Нипмук называли ее “домом боли”, видимо имея в виду изображение распятия на кресте, священное для колонистов, а также постоянные напоминания о страданиях и искуплении. Юдифь часто задавалась вопросом, что и как именно они понимают в проповедях неутомимого Смита — и сколько из того они понимают правильно, а сколько буквально или просто ошибочно. Наверное, ответа на этот вопрос не знал покамест никто, но большой популярности новая вера среди народа нипмук пока не сыскала. В первые недели после основания колонии несколько индейцев из вежливости приходили в церковь, как почетные гости, и Смит всячески увещевал их принять новую веру, но через некоторое время они прекратили эти визиты и в конечном счете из всех нипмук на церковной скамье осталась только она — полукровка Юдифь Тихое Озеро. “Была бы моя воля — я бы тоже сбежала отсюда” — с тоской думала девушка, занимая свое место в молельне рядом с Анной.

Преподобный Смит вскоре явился и сегодня он был мрачнее обычного, а вскоре после начала проповеди он перешел с какой-то библейской притчи на куда более злободневные темы и Юдифь с испугом поняла, что он начал пылко клеймить “красных дьяволов” — то есть ее собственных сородичей из индейского племени. Его полные желчи слова тяжело падали в полутьме церкви:

— Язычники, не ведающие стыда и страха Божьего! Убийцы и воры, посягающие на Его дары избранному народу! Конокрады и поджигатели, насильники и богохульники! О, Господь накажет их за их безрассудство и гордость… — Юдифи хотелось сжаться и стать невидимой, ибо ей меньше всего хотелось быть единственной связанной с “красными дьяволами” здесь и сейчас. Казалось, пылающий взор Преподобного увидит ее даже за спинами и затылками других прихожан, но скорее всего Смиту в этот момент было не до какой-то жалкой девчонки и он продолжал разжигать гнев верующих против язычников в целом.

— Юдифь, подожди! — донеслось до нее, когда все закончилось и девушка заспешила домой в форт. Анна умоляюще смотрела на нее, держа за руку. — Я не знала, что он будет говорить про них, про…

— Красных дьяволов? — уточнила Юдифь и ее передернуло. — Что вообще произошло, какая муха его укусила?

— Я не знаю, поверь мне пожалуйста. Прости! — Анна сложила ладони и на ее лице было искреннее раскаяние. — Он ведь не обсуждает со мной свои будущие проповеди и то, о чем говорит с другими мужчинами.

— Это правда. И ты меня тоже прости. Я просто… немного напугана всем этим. Думаю, мне пора повидаться с отцом.

— Да, конечно. До свидания! — эхом откликнулась Анна, оставшись на месте и быстро потерявшись в толпе прихожан.

Теперь путь Юдифь лежал в форт, что нависал бревенчатой громадиной над одним из холмов на берегу озера. Место это было выбрано лично капитаном Таунсендом — и выбрано умело. Тот, кто решит захватить форт, должен будет или плыть к нему по волнам озера, или же карабкаться вверх к частоколу под градом пуль из мушкетов. Наверное, для тех сил, что есть у здешних племен и у немногочисленных колонистов из разных стран Старого Света, форт на Толуке можно считать неприступным. Для Юдифи же неприступным фортом был его основатель и комендант, сам Генрих Таунсенд.

Если Преподобный и его паства вызывали у девушки темный страх, то фигура отца, стоящая на крепостной стене на фоне тумана вызывала тоску и горечь. “Мы не должны были стать так далеки друг от друга, отец. Почему это вообще случилось?” — подумала она, входя в ворота форта мимо двух солдат-часовых и поднимаясь на стену к нему. Как и всегда, он был погружен в свои мысли и долго не замечал свою дочь рядом, будто ее не было вовсе. Наконец капитан обернулся и несколько секунд молча разглядывал девушку.

— Я посылал за тобой старого Гордона. — в его голосе слышалось недовольство. — Он вернулся ни с чем.

— Я не пыталась спрятаться или сбежать, папа. — мягко, но непреклонно ответила Юдифь. — Я просто ходила на берег озера, где растут лилии, и Анна легко нашла меня там. А старик, наверное, просто пошел вздремнуть где-нибудь, чтобы потом сказать что я куда-то исчезла.

— Он мог бы такое устроить. — хмыкнул отец. — В следующий раз не уходи далеко. Если индейцы застанут тебя на своей земле, я не знаю, что может случиться…

— Ты говоришь как Преподобный Смит. — не выдержала Юдифь и поморщилась: в ее виске будто выстрелила искра боли. — Он тоже видит в них не людей, а каких-то монстров, демонов! Но они просто люди, не хуже и не лучше всех тех, кто живет рядом с нами. И во мне течет доля их крови тоже!

— Прекрати. — помрачнел капитан, но Юдифь всегда было трудно остановиться. Видя это, он тоже начал гневаться: — Вчера один из лесорубов был ранен и едва не погиб от рук краснокожих в часе ходьбы к западу от того места, где ты предавалась мечтам и собирала цветы! Может хотя бы это вернет тебе каплю здравомыслия и заставит прислушаться к словам твоего отца?

— Едва не погиб? — повторила эхом Юдифь. — Сегодня я была на проповеди и Преподобный взывал к мести против племени. Не из-за этого ли несчастья?

— Несчастья! — фыркнул рассерженный капитан. — Несчастье — это случайность, а бедного Вильяма подстрелили по злому умыслу. Они пролили кровь — и сделали это умышленно, как преступники. Говорят, выстрел совершил чуть не сам Красный Холм, их нынешний вождь! А это значит что всё племя стоит за этим деянием, а не какой-то отщепенец-одиночка.

— Что вообще делали там поселенцы? Это ведь священная земля для племени, где они погребают умерших и навещают их. Рубить там деревья нельзя, все это знают! — с упреком сказала Юдифь и Таунсенд-старший невольно отвел глаза в сторону.

— Объясни это Преподобному! — сварливо ответил он, вновь отворачиваясь к туманному озеру. — Его люди не считают, что заключили с индейцами какой-либо договор. Они считают, что все эти земли отданы им Господом, а индейцам надо просто смириться с этим. Или уйти на все четыре стороны, коли их это не устраивает. У них больше людей и больше ружей, чем дал мне Его Величество. Что я могу с этим поделать?

“Красный Холм напал на колонистов… Быть беде”. Воин по имени Красный Холм едва ли бы стал у нипмуков вождем в прежние времена, поскольку был слишком вспыльчив, мрачен, нелюдим и жесток — но с тех пор многое изменилось, племя поредело из-за болезней, в которых индейцы винили чужаков, и страх пополам с неприязнью вознесли его ввысь к жезлу вождя. Какие времена — такой и вождь, наверное. То, что он совершил нападение, может значить одно из двух: или Красный Холм уверен в своих силах, в силах племени, или отчаялся и ощущает себя загнанным в угол. Что из этого хуже, что приведет к большей беде? Юдифь пыталась собраться с мыслями, но ее голову опоясывал венец мучительной боли, разгоравшейся с каждой секундой все сильней и сильней. Она невольно приложила пальцы к глазам, потому что даже рассеянный дневной свет сквозь облака и туман сейчас казался ей слишком ярким и болезненным. Капитан, заметив перемены в поведении дочери, изменился в лице и теперь вместо мрачной отчужденности на нем явственно был виден страх:

— Что с тобой, дочка? — и он поспешил подхватить ее прежде, чем она упала на землю, содрогаясь от приступа. Проклятая “болезнь шаманов”, унаследованная от матери, снова пришла терзать и мучать ее, а значит им вдвоем вновь предстоят долгие и мучительные часы. Для Юдифь — изматывающие странствия в мире призраков и бессмысленных страшных видений, для отца — запоздалое чувство вины и бесполезные сожаления о том, чего исправить нельзя.