Silent Hill: Начало Начал (джен)

Девушка в строгом черном платье с белым воротником и в громоздком пуританском чепце сидела на берегу туманного озера неподвижно, будто бы в полусне. Клубы тумана медленно плыли над водой, принимая неясные очертания, и таяли, чтобы вскоре создать нечто новое и столь же непрочное. Взгляд ее был печален, словно она надеялась, что бесконечная игра тумана прекратится и он явит ей что-то долгожданное и отчетливое — но он так и не делал этого. В чертах лица девушки было что-то необычное: ее бледная кожа и светлые глаза контрастировали с острыми угловатыми скулами и слегка хищным профилем,а волосы были темными, словно ночь. Ее звали Юдифь — или же Юдифь Таунсенд, дочь Генриха Таунсенда, капитана колониальных войск, коменданта форта Его Величества, что в семнадцатом столетии от Рождества Христова прибыл защищать колонистов на берега Нового Света. “Но мне больше нравится Тихое Озеро” — подумала она, поправляя темную прядь, выбившуюся из-под чепца. “И индейские одеяния мне тоже нравятся больше… Как же я соскучилась по тебе, мама”. Юдифь — или же Тихое Озеро, как ее называли в народе Нипмук, — уронила в воды белый цветок, похожий на лилию. Темные воды недолго качали белые лепестки и вскоре те скрылись в волнах.

Ее тоска по матери предсказуемо перешла в тоску по отцу, хотя причина тут была немного иной. Ушедшая назад в индейское племя, Белое Облако казалась для своей дочери кем-то вроде ангела из церковных проповедей: добрая, понимающая и прощающая — и столь же далекая и недоступная. Отец же, капитан Таунсенд, напротив был близок, но непроницаем и строг, словно каменная стена. Юдифь не понимала его, а он едва ли понимал, что волнует и беспокоит ее. Иногда она сомневалась, любит ли ее отец вовсе — или она лишь живое напоминание для него о потерянной супруге, которую, вероятно, капитан в самом деле любил от всего сердца, вот только не имел счастья разделить это чувство на двоих. Нет, разумеется он заботился о Юдифи, но также и ограничивал ее даже в таком пустяке, как навестить свою маму. Разве любящий отец поступил бы так с дочерью? Ее саму разрывала на части пропасть между двумя родами, к которым она принадлежала — и два края этой пропасти сойтись не могли, как бы она того ни желала. Юдифь любила обе части своего мира: и неприкаянную свободу и волю в этих лесах на берегу туманного озера — и библиотеку отца, и подаренный им клавесин, создающий дивно печальные и красивые ноты, и уютные вечера Пасхи или Рождества с множеством горящих свечей. Она не могла выбрать одно из двух — и не хотела этого. Почему она не могла соединить это хотя бы в себе самой? Она не находила ответа.

“Это опасно” — говорил он, нахмурившись. “Краснокожие не будут рады видеть белого человека на своей священной земле после всего, что тут было”. И Юдифь начинала спорить, напоминая о том, что в ней течет кровь ее матери, что у нее есть родичи и в племени тоже — и всё это неизбежно выливалось в ссору и обиженное, но непреклонное молчание Таунсенда-старшего, у которого тут же находились важные дела в гарнизоне. Возможно, в его словах была доля и правды, ведь среди индейцев и в самом деле были те, кто недолюбливал не только самих колонистов, но и всех, кто хоть как-нибудь с ними связан — пусть и не по своей воле. И доля родительской тревоги за безопасность дочери, конечно, была. Но Юдифь чувствовала в его упрямстве что-то еще — может быть… ревность и страх? Может быть капитан просто боялся, что она уйдет от него к родным “дикарям” и оставит его наедине с дикарями собственного народа — пламенными пуританами-колонистами, которых и сам капитан опасался в последнее время?

Эти чрезмерно истовые верующие в последнее время прибывали в Новый Свет целыми кораблями, целыми общинами. Их религиозное рвение, похоже, начало пугать и создавать неудобство даже их прежним союзникам вплоть до короля и парламента, поэтому их начали понемногу высылать и поощрять к переезду куда подальше — например на земли народа Нипмук, между “Большой Водой” и Великими Озерами. Эти фанатики видели в себе “избранный народ” и вели себя соответствующе, то есть внушая страх и вызывая у Юдифь необъяснимое отторжение. Она откровенно боялась их темной толпы, подобно бездумному стаду текущей во врата церкви, проповедей Преподобного Смита и их взглядов, наполненных гордости пополам с фальшивым смирением. И было только одно исключение в этом правиле.

— Юдифь! Вот ты где! — до девушки донесся высокий голос ее подруги и сверстницы, Анны, что была одета в такое же строгое пуританское платье, как и все девушки в поселении. Уперев руки в бока, светловолосая Анна Смит нахмурилась: — Леди Таунсенд, еще немного — и вы пропустите воскресную проповедь!

И через мгновение она тихо хихикнула, а затем поспешно перекрестила свои губы и сложила в молитвенном жесте ладони, но лишь на секунду.

— Пойдем, правда же. Нам пора, папа будет ворчать. — позвала она свою темноволосую подругу.

— Сочувствую. Рядом с твоим мой отец кажется мне настоящим весельчаком. — вздохнула Юдифь, вставая и отряхивая платье от травинок и насекомых. — Преподобный Смит в качестве папы — то еще испытание для молоденькой девушки…

— Господь завещал человеку терпеть всяческие страдания, как подобает христианам. — покачала головой Анна, но тоже не выдержала и вздохнула. — Ты же знаешь, если тебя не будет на проповеди, он пойдет к твоему отцу…

— Знаю. — погрустнела Юдифь и они направились в сторону форта и небольшого поселения колонистов на северном берегу озера Толука. Путь их лежал мимо холмов, окутанных легкой туманной дымкой и поросших густым хвойным лесом, и казалось, что они на время попали в царстве фей или призраков — так тихо и сумрачно было на безлюдных лесных тропках, прежде чем странное и чуть пугающее волшебство развеялось и они вышли к внешнему деревянному частоколу, защищавшему поселение от возможных набегов.

— Я познакомилась с одной новой дамой, недавно приехавшей из-за моря! — делилась с подругой Анна и ее голосок весело щебетал под пологом туманного леса. — Ее зовут достопочтенная Кристабель. Достопочтенная — потому что она повитуха, что помогает при родах и врачует мать и дитя молитвой и травами…

— И как она Преподобному? — осторожно поинтересовалась Юдифь. — Мне казалось он не очень-то приветствует таких женщин в общине.

— Он… пока что не все знает о Кристабель. — с неубедительной улыбкой, выдававшей волнение, ответила Анна. — Но он же не какой-то дикарь! Он поймет, что она мудрая женщина и принесет много добра!

— Хорошо бы, если всё так и будет. — примирительно пожала плечами Юдифь, хотя слова Анны и не убедили ее. “Не дикарь… ну конечно. Нынешний вождь нипмук и тот менее дик, чем Преподобный”. Вслух, конечно же, она этого не сказала. — И что же тебе поведала достопочтенная Кристабель?

— О, много удивительных вещей! — тут же расслабилась Анна. — Она поведала мне, что, оказывается, в наших землях есть множество целебных трав и корешков, а еще есть такие места, где сам Господь-Бог и его ангелы лучше слышат молящихся, представляешь? Может быть прямо здесь, в этом лесу, где-то в самой чаще есть святая полянка, где отдыхают от своих трудов ангелы!

— Чудеса да и только. — рассмеялась вместе с подругой Юдифь, думая о том, насколько же Анна еще ребенок.

— Тебе обязательно надо с ней познакомиться тоже! — Анна вцепилась в локоть Юдифь и нехотя призналась: — И я ей даже немного про тебя рассказывала.

— Болтунья! — вздохнула Юдифь. — Ладно, может и познакомлюсь. У нас маленькое селение, так что, думаю, рано или поздно это случится… И, надеюсь, не в тот момент, когда мне потребуются ее услуги.

— Ты что, не хочешь произвести на свет малыша? — хихикнула Анна. — Конечно, это не так уж легко, но ведь это же призвание каждой женщины. Выйти замуж, родить детей, выкормить и вырастить их…

— Звучит будто проповедь Преподобного Смита. — поморщилась Юдифь. — А я-то думала мы еще не пришли в церковь. Давай не будем об этом. Знаешь, мой отец хоть и черств, как армейский сухарь, но он хотя бы не гонит меня под венец раньше времени. Мне бы хотелось, чтобы и моя лучшая подруга этим не занималась.

— Прости, я не буду. — прижалась к ее плечу щекой Анна. — Просто я жду не дождусь, когда найду своего суженого, вот и тебе того же желаю. Не со зла, ты уж прости.

— Ничего. — улыбнулась в ответ Юдифь.

Ее и в самом деле тревожила и немного пугала перспектива пойти дорогой, проторенной несчетными поколениями женщин прежних эпох: замужество, деторождение, целая жизнь за котлами, шитьем и стиркой. Юдифь знала, что и в индейских “длинных домах” женщины занимаются в целом тем же, чем и жены колонистов в их бревенчатых домиках — но внутри себя она не находила отклика к тому, чтобы быть послушной женой, как это было у той же Анны. Тот, кто возьмет ее в жены, наверное будет несчастен — и несчастной будет она. Не лучше ли ей будет остаться одной на всю жизнь? Но ее не оставят в покое, ведь одиночество сродни проклятию — будет целая жизнь, полная косых взглядов и пересудов. Иногда ей казалось, что она боится такой судьбы не потому что, как думает отец, еще не наигралась в фей и кукол, словно ребенок, а потому что в самом воздухе над туманным озером назревает что-то ужасное и неотвратимое. Что-то, готовящееся прийти в этот мир и овладеть им, из-за чего привести в этот мир еще одну невинную и беспомощную душу — значит совершить страшное преступление. Это давящее чувство временами достигало такой силы, что Юдифь хотелось бежать со всех ног хоть куда, лишь бы подальше от этих туманов. Но ее разумная, бледнолицая часть строго напоминала: бездумно бегут только звери, а ты человек — и должна держать себя в руках, не поддаваясь на неясные чувства. Так она и жила в этих смешанных чувствах, в стыде и страхе.

Они с Анной наконец-то достигли церкви — одного из самых больших сооружений в поселении, не считая самого форта. Пусть рядом с соборами Старого Света эта церквушка показалась бы жалкой хибарой, на тех же индейцев она производила немалое впечатление. Нипмук называли ее “домом боли”, видимо имея в виду изображение распятия на кресте, священное для колонистов, а также постоянные напоминания о страданиях и искуплении. Юдифь часто задавалась вопросом, что и как именно они понимают в проповедях неутомимого Смита — и сколько из того они понимают правильно, а сколько буквально или просто ошибочно. Наверное, ответа на этот вопрос не знал покамест никто, но большой популярности новая вера среди народа нипмук пока не сыскала. В первые недели после основания колонии несколько индейцев из вежливости приходили в церковь, как почетные гости, и Смит всячески увещевал их принять новую веру, но через некоторое время они прекратили эти визиты и в конечном счете из всех нипмук на церковной скамье осталась только она — полукровка Юдифь Тихое Озеро. “Была бы моя воля — я бы тоже сбежала отсюда” — с тоской думала девушка, занимая свое место в молельне рядом с Анной.

Преподобный Смит вскоре явился и сегодня он был мрачнее обычного, а вскоре после начала проповеди он перешел с какой-то библейской притчи на куда более злободневные темы и Юдифь с испугом поняла, что он начал пылко клеймить “красных дьяволов” — то есть ее собственных сородичей из индейского племени. Его полные желчи слова тяжело падали в полутьме церкви:

— Язычники, не ведающие стыда и страха Божьего! Убийцы и воры, посягающие на Его дары избранному народу! Конокрады и поджигатели, насильники и богохульники! О, Господь накажет их за их безрассудство и гордость… — Юдифи хотелось сжаться и стать невидимой, ибо ей меньше всего хотелось быть единственной связанной с “красными дьяволами” здесь и сейчас. Казалось, пылающий взор Преподобного увидит ее даже за спинами и затылками других прихожан, но скорее всего Смиту в этот момент было не до какой-то жалкой девчонки и он продолжал разжигать гнев верующих против язычников в целом.

— Юдифь, подожди! — донеслось до нее, когда все закончилось и девушка заспешила домой в форт. Анна умоляюще смотрела на нее, держа за руку. — Я не знала, что он будет говорить про них, про…

— Красных дьяволов? — уточнила Юдифь и ее передернуло. — Что вообще произошло, какая муха его укусила?

— Я не знаю, поверь мне пожалуйста. Прости! — Анна сложила ладони и на ее лице было искреннее раскаяние. — Он ведь не обсуждает со мной свои будущие проповеди и то, о чем говорит с другими мужчинами.

— Это правда. И ты меня тоже прости. Я просто… немного напугана всем этим. Думаю, мне пора повидаться с отцом.

— Да, конечно. До свидания! — эхом откликнулась Анна, оставшись на месте и быстро потерявшись в толпе прихожан.

Теперь путь Юдифь лежал в форт, что нависал бревенчатой громадиной над одним из холмов на берегу озера. Место это было выбрано лично капитаном Таунсендом — и выбрано умело. Тот, кто решит захватить форт, должен будет или плыть к нему по волнам озера, или же карабкаться вверх к частоколу под градом пуль из мушкетов. Наверное, для тех сил, что есть у здешних племен и у немногочисленных колонистов из разных стран Старого Света, форт на Толуке можно считать неприступным. Для Юдифи же неприступным фортом был его основатель и комендант, сам Генрих Таунсенд.

Если Преподобный и его паства вызывали у девушки темный страх, то фигура отца, стоящая на крепостной стене на фоне тумана вызывала тоску и горечь. “Мы не должны были стать так далеки друг от друга, отец. Почему это вообще случилось?” — подумала она, входя в ворота форта мимо двух солдат-часовых и поднимаясь на стену к нему. Как и всегда, он был погружен в свои мысли и долго не замечал свою дочь рядом, будто ее не было вовсе. Наконец капитан обернулся и несколько секунд молча разглядывал девушку.

— Я посылал за тобой старого Гордона. — в его голосе слышалось недовольство. — Он вернулся ни с чем.

— Я не пыталась спрятаться или сбежать, папа. — мягко, но непреклонно ответила Юдифь. — Я просто ходила на берег озера, где растут лилии, и Анна легко нашла меня там. А старик, наверное, просто пошел вздремнуть где-нибудь, чтобы потом сказать что я куда-то исчезла.

— Он мог бы такое устроить. — хмыкнул отец. — В следующий раз не уходи далеко. Если индейцы застанут тебя на своей земле, я не знаю, что может случиться…

— Ты говоришь как Преподобный Смит. — не выдержала Юдифь и поморщилась: в ее виске будто выстрелила искра боли. — Он тоже видит в них не людей, а каких-то монстров, демонов! Но они просто люди, не хуже и не лучше всех тех, кто живет рядом с нами. И во мне течет доля их крови тоже!

— Прекрати. — помрачнел капитан, но Юдифь всегда было трудно остановиться. Видя это, он тоже начал гневаться: — Вчера один из лесорубов был ранен и едва не погиб от рук краснокожих в часе ходьбы к западу от того места, где ты предавалась мечтам и собирала цветы! Может хотя бы это вернет тебе каплю здравомыслия и заставит прислушаться к словам твоего отца?

— Едва не погиб? — повторила эхом Юдифь. — Сегодня я была на проповеди и Преподобный взывал к мести против племени. Не из-за этого ли несчастья?

— Несчастья! — фыркнул рассерженный капитан. — Несчастье — это случайность, а бедного Вильяма подстрелили по злому умыслу. Они пролили кровь — и сделали это умышленно, как преступники. Говорят, выстрел совершил чуть не сам Красный Холм, их нынешний вождь! А это значит что всё племя стоит за этим деянием, а не какой-то отщепенец-одиночка.

— Что вообще делали там поселенцы? Это ведь священная земля для племени, где они погребают умерших и навещают их. Рубить там деревья нельзя, все это знают! — с упреком сказала Юдифь и Таунсенд-старший невольно отвел глаза в сторону.

— Объясни это Преподобному! — сварливо ответил он, вновь отворачиваясь к туманному озеру. — Его люди не считают, что заключили с индейцами какой-либо договор. Они считают, что все эти земли отданы им Господом, а индейцам надо просто смириться с этим. Или уйти на все четыре стороны, коли их это не устраивает. У них больше людей и больше ружей, чем дал мне Его Величество. Что я могу с этим поделать?

“Красный Холм напал на колонистов… Быть беде”. Воин по имени Красный Холм едва ли бы стал у нипмуков вождем в прежние времена, поскольку был слишком вспыльчив, мрачен, нелюдим и жесток — но с тех пор многое изменилось, племя поредело из-за болезней, в которых индейцы винили чужаков, и страх пополам с неприязнью вознесли его ввысь к жезлу вождя. Какие времена — такой и вождь, наверное. То, что он совершил нападение, может значить одно из двух: или Красный Холм уверен в своих силах, в силах племени, или отчаялся и ощущает себя загнанным в угол. Что из этого хуже, что приведет к большей беде? Юдифь пыталась собраться с мыслями, но ее голову опоясывал венец мучительной боли, разгоравшейся с каждой секундой все сильней и сильней. Она невольно приложила пальцы к глазам, потому что даже рассеянный дневной свет сквозь облака и туман сейчас казался ей слишком ярким и болезненным. Капитан, заметив перемены в поведении дочери, изменился в лице и теперь вместо мрачной отчужденности на нем явственно был виден страх:

— Что с тобой, дочка? — и он поспешил подхватить ее прежде, чем она упала на землю, содрогаясь от приступа. Проклятая “болезнь шаманов”, унаследованная от матери, снова пришла терзать и мучать ее, а значит им вдвоем вновь предстоят долгие и мучительные часы. Для Юдифь — изматывающие странствия в мире призраков и бессмысленных страшных видений, для отца — запоздалое чувство вины и бесполезные сожаления о том, чего исправить нельзя.

Как тошно и больно ей было в реальном мире — так же блаженно и легко она ощущала себя в царстве лихорадочных снов, куда Юдифь иногда проваливалась помимо своей воли. Отец говорил, что это выглядит как приступ болезни вроде горячки, когда все тело бьет мелкая дрожь, выступает пот и происходят другие, не менее нелицеприятные вещи, смотреть на которые страшно и тяжело с непривычки, но через несколько часов болезнь отступает и девушка просто спит крепким сном, будто истратив на борьбу с приступом все свои силы. Ничего этого после пробуждения Юдифь не помнила — и это лишь подкрепляло ее доверие к словам одной индианки, что это не горячка и не лихорадка, а “болезнь шаманов”, которой страдала и Белое Облако, ее мать. “Этот недуг шаман держит в левой руке” — говорила старуха, — “А в правую духи вкладывают ему великие силы. Без одного не будет другого, так уж заведено”. Но одно сбивало Юдифь с толку: по рассказам индианки шаманы знали, что делали и где находились во время своих странствий, они управляли своими видениями. Саму же Юдифь несло бурным потоком видений, точно жалкую щепку во время весеннего половодья, а выносила из них она только изнеможение, страх и растерянность.

Так было с ней и на этот раз, хотя новый сон был ей незнаком. Легкая и холодная, как ночной зимний ветер, она очнулась в туманной мгле. Было не видать ни зги, но она почему-то была уверена, что никуда не ушла с берега озера Толука. Вот только вместо знакомых бревенчатых домиков, прижавшихся к церкви и форту, вместо темнеющих хвойных лесов она видела в тумане необычно высокие каменные дома, каких Юдифь никогда прежде не видывала, облепленные непонятными табличками — цветастыми, но покрытыми пылью и ржавчиной. Надписи на табличках она могла прочитать, но не понимала их смысла. Неподалеку стояло нечто вроде телеги, как подумалось девушке, но очень странной формы и из необыкновенных материалов. Спереди диковинной повозки значилось: “Форд”. Может быть это фамилия возницы или владельца кареты? Нарастающее бессилие в попытках понять все эти загадки постепенно утомляло Юдифь и внушало ей чувство уязвимости перед непонятным миром из снов. Зачем она здесь, что она должна увидеть?

— Есть живая душа здесь? — слабо позвала она, чувствуя себя собственной жалкой тенью. — Отзовитесь, прошу вас.

Но ответа ей не было. Она брела мимо причудливых повозок, железных бочек и сундуков, забитых каким-то хламом и мусором, мимо домов-громадин со множеством пыльных и темных окон, надеясь отыскать хоть кого-нибудь, кто бы ответил ей на вопросы. Наконец ей почудилось, что впереди что-то движется. Человек или зверь? Наученная суровым отцом и дикой природой, она не стала спешить и с минуту помедлила, всматриваясь в туман и наблюдая. “Похоже на человека…” — подумала она с сомнением. В этих тревожных снах, впрочем, это мало что значило, ведь здесь человек вполне мог обратиться зверем и наоборот. Юдифь решила приблизиться — и быстро пожалела о своем намерении, потому что темная фигура в тумане вблизи источала смрад разложения, а ее поникшие, как увядающий цветок, спина и шея тряслись неестественной дрожью. “Так же бьет лихорадкой и меня саму во время приступов, если верить отцу” — подумала девушка, замерев без движения рядом со странным созданием, будто бы сплошь покрытым язвами без единого клочка здоровой кожи и вызывающим омерзение вместе с бессильной жалостью. Разве может она помочь этому существу? Не лучше ли будет поскорее уйти прочь и оставить его в тумане? Пятясь назад, Юдифь поступила именно так и поспешила дальше по улицам странного города.

— Убирайся! Прочь! — донеслось до нее. Голос был женский, на грани истерики, а слова были понятны Юдифи, разве что выговор был какой-то странноватый. В ее поселении так не говорили. — Оставьте меня в покое!

А дальше она услышала плач пополам с криками ярости и звуки ударов, будто бы мясник кромсал тушу быка или свиньи. Ощутив прилив холодного страха, Юдифь пошла на этот новый источник звука и вскоре нашла еще одно изъязвленное создание, на этот раз неподвижно лежащее внутри какой-то лавки и изуродованное страшными ранами. Внутри было опрокинуто несколько стульев и разбито несколько стекол, а на светлой стене был смазанный отпечаток окровавленной ладони. “Что же творится здесь?” — с дрожью думала девушка. “Зачем мне всё это видеть, это бессмыслица!”. Когда эта мысль вспыхнула и погасла в ее уме, неожиданно на столе у стены лавки зашипел и заскрежетал какой-то затейливый сундучок. Неужто музыкальная шкатулка? Отец рассказывал Юдифь о таких диковинках, создаваемых лучшими часовыми мастерами Старого Света, — и сейчас детское ожидание чуда даже немного затмило царящий в темном сне страх.

Но “шкатулка” не стала исполнять мелодию, а усилила скрежет, что затем ненадолго затихнуть и… заговорить. Человеческий голос, доносящийся из маленькой коробочки, напугал Юдифь не меньше, чем жуткое подобие человека в тумане, поскольку и то, и другое не укладывалось в ее воображении.

— Всё это… Рай… Который… Ты… Построишь… Для всех нас… Любимая сестрица… — обрывисто прошептала шкатулка и Юдифь могла бы поклясться, что это голос Анны, ее подруги. Он звучал одновременно и тепло и мечтательно, и с каким-то надломом, будто она готова заплакать. Но от чего, от избытка чувств или чего-то похуже? И в самом деле вскоре из шкатулки донеслись сдавленные рыдания. Юдифь почувствовала отчаяние из-за того, что не понимала происходящего и не могла помочь плачущей внутри дьявольской шкатулки Анне. Она готова была расплакаться и сама.

— …Ну-ну, моя девочка, тише, не плачь! — ласковый женский голос привел ее в чувство и действительно сумел успокоить, хотя она по-прежнему не понимала, где находится, в каком из миров. Когда туманное марево отступило и вместо ледяной легкости вернулась душная, жаркая тяжесть ее настоящего тела, обессиленного приступом лихорадки, Юдифь увидела у своей кровати незнакомую женщину лет сорока. Дама мягко улыбалась ей и держала бледную руку Юдифь в своих ладонях, осторожно поглаживая ее пальцы своими. И как ни странно это помогало, заставляя последние отзвуки страшного сна пропасть и развеяться. — Похоже, тебе приснился дурной сон, не так ли?

— Вы угадали. — слабо ответила Юдифь. — Кто вы такая?

— Меня зовут Кристабель. — скромно улыбнулась она. — Мне уже рассказывала о тебе одна девочка, как же ее зовут… Анна! Да, это была она. Она очень хорошо о тебе отзывалась, если тебе это интересно. Но позвал меня твой отец, он переживал о твоем здоровье и решил обратиться к знающему человеку, каковым я и являюсь. Мне известны кое-какие секреты врачевания, так что капитан Таунсенд все сделал правильно. Я приготовила для тебя целебный отвар, выпей его, когда сможешь, девочка. Договорились?

— Да. — откликнулась Юдифь. — Только не думайте, что исцелите меня, это не выйдет.

— Отчего же?

— Эти припадки нельзя исцелить. Ими страдала и моя мама тоже, всю жизнь.

— О, значит это с тобой уже происходило?

— Да, и не раз. Хотя всякий раз я вижу что-нибудь новое… — Юдифь поморщилась от боли в висках, когда вспомнила силуэты фигур в тумане и скрежет странной шкатулки.

— Занимательно! — покачала головой Кристабель. — Должно быть, это необычайные сны, так ведь? Может быть ты что-нибудь запомнила из увиденного или услышанного?

Юдифь долго не отвечала ей, собираясь с мыслями и взвешивая свои ощущения. Меньше всего ей хотелось бы выглядеть охваченной безумием лихорадки или и того хуже, одержимой злом — а ведь другие колонисты вполне могли бы подумать об этом, если бы узнали, какие сны посещают Юдифь. Образы и слова, которые звучали на той стороне, были тревожными и почти богохульными. С другой стороны, разве она была в ответе за то, что видела в своих снах? Она помнила некоторые истории про вещие сны и пророческие видения из Святого Писания — и иные из них были такими же тревожными и пугающими, но в них не было зла самого по себе. Что если скрыв их, Юдифь утаит знаки Божии от других людей и тем обречет их на беду? Она решила довериться Кристабель, тем более что повитуха внушала ей необъяснимое доверие.

— Немного, но я запомнила… Я видела большой каменный город, здесь, на берегу нашего озера. Правда в нем почти не было людей… — она сбилась, решив не упоминать жутких трясущихся существ в темноте. — И там звучали слова о рае. Да, о том что это рай для всех нас.

Ее нескладный рассказ, состоявший больше из недомолвок, чем из откровений, был завершен и Юдифь бросила взволнованный взгляд на достопочтенную Кристабель. К удивлению девушки, повитуха была под большим впечатлением от услышанного.

— Рай… Неужели? — как завороженная проговорила она, но тут же торопливо осенила себя крестным знамением. Ее зеленые глаза, казалось, насквозь видели то, что творится в душе Юдифь: — Удивительный сон. Кто знает, может быть Господь показал тебе счастливое будущее нашего селения!

“Но я не ощущала там счастья” — подумала Юдифь. “Только одиночество, страх и тоску. Я не знаю, что ждет нас в Раю Господа нашего, но неужели он будет таким?”. Говорят, пути Господни неисповедимы — и обычно этой фразой объясняли разные печальные и тяжелые повороты судьбы, но сейчас неспособность понять замыслы Божии начала по-настоящему пугать девушку, будто бы за обликом доброго и сострадающего бога мог скрываться безумец, творящий бессмысленные и страшные вещи ради лишь ему понятных целей. От этого страха обмануться в своих ожиданиях насчет Бога до настоящего богохульства — лишь один шаг и Юдифь устрашилась сделать его. Может быть проблема в ней самой, в ее ограниченном уме и неверных ожиданиях? В эту минуту она вспомнила простодушную Анну и испытала укол зависти к ней, к ее незамысловатой, но действенной опоре по жизни — к молитве и поучениям строго Преподобного Смита, где все ответы даны заранее. Жаль что сама Юдифь так не может.

— Ты выглядишь очень уставшей. — ласково сказала Кристабель. — Тебе надо набраться сил и выпить лекарство.

Она подошла к окну и выглянула наружу через стекло.

— Сегодня в форте так много мужчин! — покачала она головой. — И многие при оружии.

Юдифь тут же вспомнила о разговоре с отцом, который предшествовал ее обмороку и припадку. Колонисты готовятся мстить Красному Холму и его людям! Но девушка не могла даже подняться с кровати и от неудачной попытки на лбу выступила испарина. Кристабель поспешила уложить ее на прежнее место. Волнуясь и запинаясь, девушка рассказала ей всё что знала, заставив повитуху озабоченно нахмуриться.

— Скверные новости. Всё это может закончиться кровью! — вздохнула Кристабель и перекрестилась. — Ты права, моя девочка, этим лесорубам не стоило идти в заповедные земли племени и не стоило видеть таинства, что народ нипмук совершал там. Думаю, они всё неправильно поняли и это привело их к беде…

— Да, я тоже так думаю! — с волнением согласилась Юдифь. — Я сказала об этом отцу, но он и слушать меня не желает. Думаю, слова Преподобного Смита для него важнее, чем слова его собственной дочери.

— Возможно. Потому что за словами Преподобного не только слова, но и мушкеты. — печально улыбнулась женщина. — Когда у тебя есть сила, то даже свои заблуждения ты можешь обратить в неоспоримые истины, которые никто не отважится подвергнуть сомнению… Мне кажется, ты сделала все что могла здесь, в этом форте.

Пальцы Кристабель ласково погладили Юдифь по виску. И эта ласка обезоружила девушку, давно лишенную материнской любви — она могла только бороться с подступающими слезами и слушать утешительные слова повитухи. Наконец Юдифь смогла справиться с комком в горле:

— Вы хотите сказать, что можно сделать что-то еще?

— Да. Но не здесь. Я имею в виду племя нипмук. Может быть они бы прислушались к словам той, кто родня им по крови.

— Вы… знаете про мою маму?

— О, ты прости меня, но это не такая уж тайна в селении, где живут почти сплошь скучные добрые христиане и где больше не о чем поговорить, кроме как про неудачную женитьбу капитана на прекрасной краснокожей леди. — улыбнулась женщина. — Общество здесь, в форте Толука, такое же как и везде, оно живет сплетнями. Тебе стоит начать привыкать к этому.

— А если я не хочу привыкать? — насупившись, спросила Юдифь.

— Никто не хочет. — примиряюще сказала Кристабель. — Но такова жизнь. Мне скоро надо уйти по делам, проведать еще пару больных, а ты набирайся сил и подумай о том, что я сказала тебе. Хорошо?

Юдифь кивнула ей и вскоре осталась одна в своей комнате, в самом деле тут же мысленно зацепившись за недавние слова повитухи. Что если ей и вправду отправиться к племени и попытаться предупредить Красного Холма о грозящей беде? Может она сумеет уговорить его хоть на время уйти подальше от колонии, пока не утихнут страсти, а потом вернуться и начать переговоры о мире? Мысль о том, что вражда между двумя народами может грозить обоим ее родителям, приводила Юдифь в отчаяние и она искала любую возможность чтобы предотвратить это. Не смирившись с расставанием отца и матери, она все равно надеялась сохранить хотя бы надежду на воссоединение их семьи — а война между белыми и индейцами могла бы уничтожить эту надежду бесследно. Нет, она не допустит этого! Нужно действовать!

И, борясь с головокружением и слабостью, Юдифь поднялась с постели, чтобы дойти до платяного шкафа и одеться, готовясь к побегу. “Надеюсь, папа сможет меня простить” — подумала она, когда неуверенной походкой брела мимо взволнованной толпы к окраине селения и лесу, за которым начинались священные земли племени.

Молясь, чтобы никто из знакомых не заметил и не задержал ее, девушка сумела покинуть деревню и поспешила на прохладные и темные лесные тропки. Погода в тот день была сумрачная и озеро Толука вновь принесло со своей глади густой туман, который наползал на лесистые берега и превращал их в мрачноватое подобие облаков. “Райские кущи” — подумала про себя Юдифь и ощутила холодок по коже. Ее мысли снова вернулись к тому, что недавно заставило ее усомниться во всех прежних истинах: к тому, что она возможно неправильно представляла себе место, называемое “раем”. Преподобный Смит говорил, что Небеса — это место блаженства и покоя для тех, кто прожил праведную жизнь или претерпел муки, как святой человек. Но вместе с тем Преподобный клеймил тех, кто желал покоя или блаженства здесь, на земле. Можно ли прожить целую жизнь, страшась возмездия за удовольствия и безделье, а потом предаться им на остаток вечности? Это казалось девушке то ли нелепостью (или может быть какой-то ошибкой перевода, ведь Святое Писание написано было на других языках, в которых Преподобный был не так уж силен), то ли, что хуже, ловушкой. Может ли Рай быть ловушкой — последним испытанием на пути тех, кто сломался и сдался в шаге от искупления? Что если желание оказаться в нем и забыть о земных несчастьях — это тоже грех?

Юдифь чувствовала себя запутавшейся в хитросплетениях религиозных понятий, точно бабочка в паутине. Может быть бывают разные пастыри и с кем-то из них твоя душа поет и воспаряет легко, словно птица, но рядом с Преподобным Смитом девушка ощущала себя идущей по лезвию бритвы над бездной. Любая ошибка — гибель души и тела. Как же сам Преподобный выдерживает такие мысли всю свою жизнь? Это должно быть так тяжело, жить и думать, как думает он. Жизнь в одном шаге от бездны, от Ада. “И Анна с рождения рядом с ним и его миром” — подумала Юдифь, вдруг испытав стыд перед своей подругой. Она сама часто жалуется на черствость отца, но по сравнению с тем, что творится у Анны, Юдифь просто счастливица! Капитан Таунсенд мало в чем ограничивает ее и редко с ней спорит, только если действительно боится, что дочери что-нибудь угрожает. В остальном же Юдифь свободна в своем одиночестве и вольна делать и думать что хочет, тем более что положение ее отца во многом защищает ее от строгости деревенских нравов.

Но все же она больше тянулась к матери. Белое Облако, а вернее мысли о ней были для Юдифь настоящим спасением в те минуты, когда ей было в тягость делить день за днем с мрачными и приземленными колонистами, с молчаливым и хмурым отцом и даже с порой утомляющей ее своей болтовней Анной. Юдифь была в племени в последний раз еще в детстве, но хорошо помнила, насколько иначе там устроена жизнь. Ей нравились те простые и разумные обычаи и порядки, нравилась удобная и красивая одежда, нравились сами люди нипмук — ее кровные родичи, как впрочем и колонисты. Хотя отец возражал, говоря что она не знает и не узнает, как это — быть “скво” в племени краснокожих, потому что она только гость среди них и ей прощается многое из того, что не простили бы обычной индейской девчонке. Он не скупился на рассказы о том, как свирепо и безжалостно порой индейцы обращались друг с другом, как жестоки их войны и как грубы они бывают даже с женщинами и детьми. Наверное он не лгал — но ведь и среди белых всего этого предостаточно, думала Юдифь, разница только в том, что белые лучше научились скрывать это или называть другими именами.

“Да уж” — подумала она, переступая через узловатые корни дерева на лесной тропинке. “В том, чтобы жонглировать словами и смыслами, мы мастера… Краснокожие, должно быть, со своей привычкой называть вещи единым истинным именем долго не могли понять чужаков”. Юдифь вновь поймала себя на мысли, что никак не может решить, к каким “мы” она относит себя саму. Над головой зашелестели крылья и пронеслась стая птиц, невидимых в тумане. Девушка вновь вернулась к своим прежним мыслям. В видении голос, похожий на голос Анны, называл зловещий каменный город “раем”. Но сама Юдифь чувствовала, что этот “рай” наполнен одиночеством, страхом, стыдом и болью. И сам голос Анны дрожал, будто от слёз. Ломая голову над тем, как разрешить эту дилемму, Юдифь неожиданно для себя пришла к новой и странной мысли: слова лгут и в реальности, а во сне на них полагаться и подавно не стоит. Доверяй своим чувствам. Если чувства говорят тебе, что в тумане скрывается только боль и агония, значит никакого рая там быть не может!

Эта мысль так четко и ясно прозвучала в ее голове голосом матери, что на мгновение Юдифь остановилась и замерла посреди туманного леса, заморгав и невольно оглядевшись по сторонам, будто надеясь увидеть Белое Облако где-то рядом. Конечно же, ее не было и девушка была одна здесь, на полпути между поселением колонистов и землями племени. “Почему я уверена, что мама дала бы мне именно такой ответ? Я ведь, в сущности, не так много помню о ней…” — с грустью подумала Юдифь, продолжая свой путь. В самом деле, мама вернулась к своим родичам в племени, когда Юдифи было лет семь, так что воспоминания о ней у девушки были довольно отрывочными. После этого прошло немало времени и многое изменилось, первую очередь в самой Юдифь… Но в одном она была уверена: мама в самом деле учила бы ее доверять своим чувствам, а не словам. Вот бы увидеть ее хоть на мгновение, когда она доберется до индейской деревни!

Она остановилась, рассматривая покосившуюся бревенчатую хижину, стоящую среди деревьев у ручья. Этот длинный дом был больше похож на мертвеца — серый, поросший мхом и травой, с черными провалами входа и маленьких окон. Одно из жилищ, оставленных народом нипмук или их вымершими сородичами из иных племен после войны или мора. Без разницы — оба несчастья по глубокому убеждению индейцев принесли сюда белые колонисты, соответственно на их совести были и эти призраки мертвых селений. Юдифь казалось, что неприкаянное пустое жилище осуждающе смотрит на нее темными глазницами окон, и от этого девушке было не по себе. Но и оторваться от зрелища она не могла: в виде медленно прорастающего зеленью и разлагающегося творения рук человеческих было что-то печально-торжественное и завораживающее. “Всё закончится этим в конце концов, для всех и каждого. Дело только во времени” — думала она, когда в одном из проемов мелькнул до дрожи знакомый силуэт и у Юдифь мороз пробежал по коже. Она увидела… нет, вернее ей показалось, что она увидела — трясущиеся, как в лихорадке, движения и влажно поблескивающие в темноте язвы. Ужас от мысли, что тот дурной сон может воплотиться в туманном лесу в явь, заставил девушку отшатнуться и побежать прочь, как можно дальше от зловещего дома в лесу. Ее сердце колотилось и разрывалось от страха, что ноги запнутся о кочку и она не успеет избежать встречи с этим безликим кошмаром.

И она в самом деле чуть не споткнулась, когда в тумане перед ней неожиданно появилась неподвижная фигура с ужасной клювастой маской вместо лица и багрово-красная с головы до ног, будто лишенная кожи. Юдифь резко остановилась и приложила ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука, хотя ее первым желанием было вскрикнуть и позвать на помощь. Лишь через несколько долгих мгновений она узнала воина племени в боевом облачении. Деревянная маска “духа ворон”, покровителя войны и крови, красная охра для боевой раскраски, копье с острым обсидиановым наконечником и лук со стрелами за спиной — нипмук явно всерьез готовились к схватке. Через секунду в тумане показались еще двое воинов и Юдифь поняла, что ей нужно поскорее объяснить причину своего появления.

— Я — Тихое Озеро, дочь Белого Облака. Я — часть народа нипмук! — она ударила себя в грудь, заставив воинов переглянуться. Мысленно Юдифь прокляла свое чопорное пуританское платье и чепчик, а заодно и бледную кожу. — Это правда, клянусь! Мне нужно поговорить с Красным Холмом.

— Хорошо. — после недолгого обмена взглядами сказал первый воин. — Следуй за мной, Тихое Озеро.

Дальше четверть часа они шли вдвоем по туманной тропе — впереди окрашенный охрой индеец в зловещей маске, позади, стараясь не отставать от него, Юдифь, она же Тихое Озеро. “Теперь дороги назад нет” — подумала девушка, глядя на бугристые мышцы и ритуальные шрамы, проступающие на спине воина из-под краски. “Мне или поверят, или…” — о последнем она старалась не думать, чтобы не позволить отчаянию овладеть ей. Отец говорил, что даже к своим врагам краснокожие относятся лучше, когда те демонстрируют завидное самообладание и стойкость духа. Впрочем, “лучше” для них не всегда означает “лучше” для белых — например стойкому и отважному врагу может быть дана привилегия умереть в муках от изощренных пыток, о которых потом будут слагать легенды на зависть молодым воинам и охотникам. “Вот уж какой завидной доли мне не нужно, я могу обойтись и без подобной славы!” — нервно усмехнулась Юдифь. Они наконец вышли к селению и девушка ощутила запах костров и увидела уже знакомые ей длинные дома из бревен, но куда более обжитые и даже уютные с виду. Из дверей и окон выглядывали любопытные детские и женские лица, беззастенчиво рассматривавшие Юдифь и ее одежду, непривычную для индейцев. “Как же здесь мало осталось людей” — мелькнуло у нее в мыслях. И в самом деле: хотя в поселении нипмук теплилась жизнь, индейцев было слишком мало для таких просторных и многочисленных жилищ. Этот народ был уже на полпути к смерти и забвению — и печать осознания этой тяжелой истины, казалось, была в каждом их взгляде.

Но самый тяжелый взгляд принадлежал, конечно, человеку по имени Красный Холм, что сидел у костра на груде поленьев, с наброшенным на плечи одеялом. Его темные глаза напомнили Юдифь вид мушкетного дула, в которое она когда-то заглянула по детской глупости и тут же была выругана отцом — вот только в отличие от солдатского мушкета черные глаза Красного Холма смотрели на нее неотрывно. Девушка поняла, что вождь знает ее — но медлит, соблюдая свой этикет, подобающий главе племени.

— Вождь, эта скво говорит, что она Тихое Озеро, дочь Белого Облака! — заговорил ее проводник, подойдя ближе к вождю.

— Может и так. — Красный Холм наконец отвел взгляд от Юдифь на костер и зажмурил глаза. — Я помню, как Белое Облако ушла к чужакам. Глупый поступок. Должно быть, теперь перед нами плод этой глупости.

— Она хочет говорить с Красным Холмом.

— Пусть говорит. — небрежно махнул вождь, все еще не открывая глаз.

Девушка, чувствуя себя окруженной тяжелыми взглядами со всех сторон, подошла ближе к костру, рядом с которым туман казался менее плотным и промозглым. Покрытое морщинами и шрамами суровое лицо вождя было будто вырезанным из камня или древесной коры. В нем не было никакого намека на слабость, страх или сожаление — словом, на то, что могло бы помочь Юдифь убедить его увести племя подальше от колонистов. Она глубоко вздохнула, будто перед прыжком в глубокую ледяную воду.

— Вождь Красный Холм. — начала она, чувствуя как предательски звенит и дрожит ее слабый голос. — Недавно между нипмук и белыми случилась стычка и теперь белые хотят мстить нипмук. Прошу тебя, пока еще есть время — соберите людей и уйдите на запад, где белые не найдут вас. А потом вы вернетесь…

— Вернемся? — наконец-то приоткрыл глаза вождь, глядя на огонь. — Так же говорил нам и капитан Таунсенд о том месте, где стояла вторая деревня нашего племени, а теперь стоит форт и “дом боли” белых. Но, должно быть, это всего лишь на время, а потом белые разберут свои стены из бревен и освободят нашу землю, нужно лишь подождать?

Стоящие рядом индейцы мрачно усмехнулись, оценив горькую шутку вождя.

— Сколько же надо ждать, чтобы вернуться, Тихое Облако? — Красный Холм снова уставил свой тяжелый и темный взгляд на Юдифь, заставляя все внутри нее сжиматься от страха. — Сколько лун или лет? Нет, мы никуда не уйдет с нашей земли больше. Так я сказал.

Девушке потребовалась вся ее воля и смелость, чтобы нарушить торжественную мрачную тишину после веской речи вождя.

— Белых больше, чем нипмук, у них больше ружей. — борясь с поступающим отчаянием и дрожью в голосе, сказала она, чувствуя что ее решимость тает, как прикоснувшийся к огню туман. — Разве хочет вождь, чтобы народ нипмук исчез с лица земли?

— Красный Холм не желает такой горькой судьбы. Но духи отвернулись от нас, Тихое Озеро. Почти все духи. — он снова прикрыл глаза, а перед этим Юдифь почудилось, что в них сверкнули искорки боли, глубокой и затаенной. — Исчезнуть можно по-разному. Можно — постыдно, как мышь в норе. Можно — в бою, как подобает человеку. Этот день белые запомнят надолго…

— День, когда они истребят остатки несчастного племени?

— Нет, Тихое Озеро. — покачал головой Красный Холм и впервые за время разговора улыбнулся. Надо сказать, что Юдифь стало не по себе от этой улыбки. — День, когда их духи ощутят на себе гнев духов нашей земли. И довольно, я все сказал. Ты, Тихое Озеро, останешься с нами, раз назвалась частью народа нипмук. Быть может, капитан Таунсенд будет вести себя разумнее, зная, что его любимая дочь гостит у родных.

Вождь поднял руку, подавая знак воину, стоявшему наготове, и тот довольно грубо взял Юдифь за плечо и повел прочь от костра в один из длинных домов. Оставив ее в полутьме дальней стороны бревенчатой хижины, он вернулся ко входу и уселся там на посту. Девушка же замерла в темноте на плетеной циновке у погасшего очага, пытаясь найти выход из положения, в которое она сама себя загнала. Впрочем, не только сама — она же послушалась предложения достопочтенной Кристабель! Но, конечно, повитуха не заставляла ее идти силой или обманом, это было решение самой Юдифь и винить было некого. Теперь она стала заложником у Красного Холма — и надежда увидеться с матерью развеялась. Вождь наверняка примет меры, чтобы мать не помогла дочке бежать или спрятаться. Красный Холм не глупец, он не позволит ему помешать.

Хуже всего было то, что у нее вновь начала болеть голова и начался жар. Подступающая горячая волна разлилась по телу и отступила — но девушка уже понимала, что вскоре ждет ее дальше. “Снова эти ужасные сны” — с тоской подумала Тихое Озеро, сжавшись в углу хижины и обхватив голову руками, словно это могло утолить головную боль. “И тогда я точно не смогу вернуться домой, чтобы не оказаться меж двух огней и не навредить моему отцу… Что имел в виду Красный Холм, когда говорил про гнев духов?” — она вспоминала мрачную улыбку вождя и ей было не по себе от того, какой мрачной торжественностью сквозил его взгляд. Он задумал что-то… действительно страшное и зловещее. Но Юдифь слишком мало знала о народе нипмук и не могла собрать части головоломки воедино. Ей нужна была хоть какая-то подсказка!

Будто в насмешку ответом ей стал громкий голос вороны: большая черная птица, растопорщив перья, гаркнула с ветки ближайшего дерева в сторону хижины. Через минуту к ней присоединилась ещё одна и ещё. Вскоре уже целая стая ворон в туманной мгле разрывала тишину хриплыми криками, а на их фоне Юдифь различила заунывные возгласы “хей-йя, хей-йя, хей-йя!” и ритмичные удары шаманского бубна. Солнце за плотными облаками и туманной пеленой катилось к закату, быстро темнело. Слишком быстро. На нее напал необъяснимый страх и чувство скорой непоправимой беды. Нечто должно вскоре случиться — и все это, эти вороны, эти удары в бубен, улыбка вождя, деревянные маски и окрашенные охрой тела, — связано воедино. Связано с ней самой. Ей нужно знать…

— Ты еще живая, девчонка? — донеслось из глубины длинного дома. Девушка замерла, пытаясь понять, кто с ней говорит. Голос был хриплым, явно женским и сам по себе напоминал воронье карканье. — Ты не знаешь меня, но я знала Белое Облако, что родила тебя. И знала ее мать. Много же лет и зим я прожила… Белое Облако всегда была безрассудной, хоть и следовала велениям своего сердца.

— Разве это не одно и то же? — наконец осмелилась ответить Юдифь, сжавшись в своем углу и обхватив руками колени.

— Не совсем. — с усмешкой ответил ей голос. — Мудрый человек знает, что сердце может желать разных вещей одновременно и что он может выбрать одну из них, а не нестись по первому кровавому следу, как голодный волк. Те, кто привык поступать безрассудно, потом часто погрязают в сожалениях…

— Вы имеете в виду мою маму?

— И ее тоже. — многозначительно хмыкнула невидимая собеседница, так что Юдифь приняла это на свой счет. И ведь правда: наломала она дров, послушавшись Кристабель! Но что ей еще оставалось? Представление о себе как о взрослой и самостоятельной девушке, способной найти решение самых трудных проблем, разбилось вдребезги, поэтому теперь Тихое Озеро охватило чувство беспомощности, стыда и смирения.

— Как же мне следовало поступать? — тихо сказала она.

— О! — с заметной иронией ответил ей голос. — Дочь белого человека спрашивает совета у старой дикарки! Не сон ли это? Не обижайся, дитя. Может быть тебе и не стоит учиться у тех, кто стоит теперь на краю гибели. Ты ведь видела нашу деревню — от народа Нипмук осталась лишь тень, а скоро и она скроется в тенях, что отбрасывают города белых людей. Не нужно быть провидцем, чтобы это понять. Мир вокруг нас изменился, мы же отказывались признать это, за что и расплатимся, как глупый заяц, что решил оставить белую шубу весной. Красный Холм в своей мрачной гордыне хочет обратить время вспять и изменить мир. Но у Великого Духа свои замыслы и что ему до уязвленной гордости старого воина? Скоро мы станем лишь смутным воспоминанием, не яснее чем туман над этим озером…

Наступило недолгое молчание, что прервалось тяжелым вздохом.

— Но всё же ты спросила меня и я попытаюсь помочь тебе. Я чувствую в тебе ту же силу, что и в твоей матери. Силу говорить с духами и ходить в их миры. Знаешь ли ты что-то о духах?

— Нет, ничего. — призналась Юдифь, ощущая себя потерянной в темноте индейского жилища. — Меня учили, что есть лишь единственный Бог на небе.

— Хорошо, что ты дала честный ответ. Так слушай же… Вокруг нас живут тысячи тысяч духов. Духи мест, умерших людей, вещей, воды, огня, зверей и птиц, растений. Ты умрешь — и сама станешь духом, слившись с их неслышимым хором. Только шаман сможет понять, что ты шепчешь в шелесте ночного ветра, а другим того не понять, хотя они могут почувствовать. Но чтобы стать шаманом, нужно найти своего особенного духа и соединиться с ним, заключить с ним союз. Только тогда ты обретешь настоящую силу и мудрость, способность видеть вещи такими, каковы они есть, а миры духов не будут для тебя ловушкой, ты сможешь входить в них по своей воле.

— И как мне найти… своего духа? Как понять, где и кто он? — голова у Юдифь болела все сильнее и она начала испытывать головокружение.

— Он найдет тебя сам и всё поймешь в свое время. Запомни… — но в этот момент голос растворился в волне боли и девушка на время полностью потерялась в своих мучительных ощущениях. Юдифь силилась подняться и подойти или хотя бы подползти к собеседнице и попросить ее повторить сказанное, но новая волна жара лишила ее всяких сил, а вспышка головной боли была подобна молнии и раскатам грома, что потрясли все ее существо. Начиналось новое видение, ещё более тревожное и зловещее, чем все виденные Тихим Озером прежде.

Холод иного мира вновь омыл ее, как озерные волны, смывая удушливый жар и пот ее слабого тела. Здесь был только дух Юдифь, легкий как ночной ветер — как и в прошлый раз. Но на этот раз сквозь плотную завесу тьмы и отчаяния прорезывалось новое, необычное чувство: что эти кошмары не обязаны увлекать ее, безвольную и беспомощную, она может укротить и направлять их, чтобы получить ответы! Но вместе с тем она чувствовала, что ей чего-то недоставало, чтобы совершить такое деяние. Будто бы она была обнажена и потому вынуждена скрываться в тенях и зарослях вместо того, чтобы открыто выйти к людям и вступить с ними в спор. Чего же ей не хватало?

Поднявшись с циновки (хижина внутри сна выглядела точь в точь как в реальности, но Юдифь не слишком-то расслаблялась — все в любой момент может измениться, как это бывает во снах), она медленно пошла к выходу из жилища. Она опиралась пальцами на бревенчатую стену, ощущая запах сырой затхлости и думая о том, что теперь и эта хижина выглядит как заброшенный дом у ручья. Значит ли это, что она вновь увидела что-то из будущего? Девушка осторожно вышла наружу. Там, где прежде горели костры, теперь лишь клубился туман. Надрывавшиеся в хриплом крике вороны тоже были здесь, на ветвях деревьев, но ни одна из них не нарушала тяжелую тишину. Все они просто смотрели на Юдифь своими блестящими черными глазами, провожая каждый ее шаг. Индейский поселок был пуст внутри сна — и теперь он пугал девушку куда больше, чем когда ее встретили хмурые воины в боевой раскраске. В этом безмолвии было что-то зловещее и неправильное.

“Куда все подевались?” — подумала Юдифь, ежась от холодного тумана и от пристальных птичьих взглядов. Она ускорила шаг, когда ей вновь померещились в тумане сбоку знакомые трясущиеся силуэты — нет, ей нужно держаться подальше от этих видений, которые только лишают ее покоя и нагоняют жути, но не дают ответов! Пройдя сквозь деревню, она подошла к тому месту, где река впадала в озеро Толука и где индейцы хранили свои лодки-каноэ. На болотистом, поросшем камышами берегу видно было следы в грязи от отплывших лодок — и только одно легкое каноэ из дерева и кожи осталось на берегу, будто бы поджидая Юдифь. “Я никогда не плыла на таком, тем более в таком плотном тумане” — по ее коже побежали мурашки от мысли о том, чтобы на утлой лодочке пуститься в плавание по глубокому холодному озеру, где так легко потеряться и утонуть. Смерть от воды всегда казалась ей одной из наиболее жутких.

Но в эту минуту она различила в тумане на озере какой-то смутный силуэт. Приглядевшись, Юдифь с удивлением различила на волнах большого черного лебедя. Красивая и будто бы отрицающая туманную белизну птица медленно плыла по водам озера, чуть изогнув голову на длинной шее и посматривая на девушку. Лебедь явно видел ее и словно ждал, что она присоединится к нему на каноэ! Во всяком случае, именно так Тихое Озеро расценила его появление. Дрожа от волнения, она осторожно столкнула лодку с берега и запрыгнула внутрь, взявшись за короткое и широкое весло из дерева. Первые ее движения были неловкими и заставляли каноэ крутить носом то влево, то вправо, но постепенно она училась управлять им лучше и вскоре уже уверенно двигалась к черному лебедю, а тот повел ее куда-то в туман, вдаль от берега. “Надеюсь, я правильно всё поняла и не совершила глупость…” — дрожа от холода и напряжения, думала девушка, снова и снова загребая веслом тяжелую воду.

“Какая же ты красивая…” — завороженно подумала Юдифь, рассматривая большую птицу и к своему удивлению чувствуя, что вид лебедя придает ей самой уверенности и даже успокаивает посреди туманного Ничего. У нее появилось странное чувство, что они созданы друг для друга, будто половинки единого целого. Словно бы это изящное черное существо было частью самой Юдифь, частью ее души — и только сейчас они наконец обрели друг друга. У нее на глазах проступили слезы, настолько это было чистое и искреннее переживание. Не об этом ли говорила старуха в темноте длинного дома? И она уже почти забыла о своем страхе и тяжелых предчувствиях, когда перед лебедем и ее каноэ появилась черная полоска берега и проступающие из тумана деревья. Они достигли острова на озере Толука.

“Это же самое заповедное место народа нипмук!” — подумала Юдифь и на мгновение замерла от мысли, что ее каноэ уткнется в святая святых индейцев и ее ноги будут попирать их священную землю. Отец говорил, что на этом маленьком острове краснокожие проводят самые сокровенные свои ритуалы, а также погребают своих мертвецов. “Они верят” — говорил с легкой усмешкой отец, — “Что в этом месте души умерших продолжают жить дальше и будто бы с ними даже можно увидеться. Дикарские суеверия. До самого Страшного Суда нам не увидеть тех, с кем разлучила нас Смерть”. Он не верил в то, во что верили нипмук, и не скрывал свое отношение к этим верованиям от дочери — но в этом туманном сне Юдифь все больше и больше сомневалась в его словах и насмешках. Эта земля давила на нее своим тяжелым безмолвием, слепым тысячеглазым взором всех тех, кто был погребен здесь за тысячи лет. Все они по-прежнему были здесь — и они ждали, что к ним присоединятся другие.

Черный лебедь, на которого оглянулась Юдифь, распахнул крылья и взлетел с волн озера, сделав над головой девушки круг, так что к ее ногам упало большое черное перо. Не вполне понимая, что делает, она взяла перо в руку и, собравшись с духом, медленно пошла вглубь островка.

Туман становился менее плотным с каждым шагом, но открывшаяся ей картина на широкой поляне среди деревьев не внушала ни капли радости. Наоборот: то, что узрела Юдифь на святой земле племени, вызывало у нее растущее смятение и неконтролируемый страх. На кругом вбитых в землю кольях бессильно повисли привязанные силуэты, покрытые ранами, ожогами и кровавыми корками — она тут же отвела взгляд от их поникших, изломанных фигур и больше старалась не смотреть в их сторону. Холодный воздух смердел запахом крови, что лилась от кольев по вырытым в земле канавкам к небольшой продолговатой яме в середине индейского капища, а затем исчезала во тьме земли. “Будто бы окровавленные губы самой земли, жадно пьющие жертвенный напиток” — борясь с тошнотой, думала Юдифь, когда завороженно разглядывала это страшное место. И чем дольше она смотрела на яму, тем больше ей шли на ум другие, куда более непристойные образы. Может быть это вовсе не губы, а лоно, готовое разродиться? Но что же должно родиться подобным образом? Странная и зловещая картина была нарисована лишь тремя цветами: мертвенно-белым, черным и красным.

Она только сейчас поняла, что за ней вновь следят десятки, даже сотни вороньих глаз. Черные птицы уселись на каждую ветку вокруг капища и даже на поникшие головы изуродованных жертв на кольях. Все они молчали — до поры до времени. Пока не раскрыли разом свои клювы, так что Юдифь опустилась на колени и сжалась от предчувствия оглушительного крика целой стаи, закрыв уши ладонями.

Она не услышала ничего, ни единого звука. Но что-то, беззвучно льющееся из глоток черных ворон, изменяло реальность вокруг нее, будто плавило мир и его краски, обращая туманную бело-серый туман в черно-красное марево. По земле и деревьям пробежала черная волна, а небеса потемнели и побагровели. Юдифь замерла, до глубины души пораженная увиденным. На ее глазах к берегам озера Толука приближалось нечто зловещее и неотвратимое — и с его появлением мир больше не будет прежним. У нее на глазах из продолговатой ямы появилась вначале рука, а затем нечто подобное треугольнику или клюву, обращенному к темному небу. По-паучьи изгибая суставы длинных и жилистых рук, жуткий демон вырывался у нее на глазах из земных недр, напоенных жертвенной кровью. Его багровая треугольная голова напоминала ритуальные маски воинов племени, только намного страшнее.

Наконец, сгорбленный гигант полностью выбрался из своей ямы, выпрямился и стал головой почти вровень деревьям. Попятившись, Юдифь запнулась и упала, а потом поползла прочь, моля Бога о том, чтобы чудовище не обратило на нее внимания. Она вдруг вспомнила про перо лебедя, что держала в руке все это время. “Жаль, что у меня нет таких крыльев” — с тоской подумала она, сжимая в пальцах перо. “Я бы улетела отсюда прочь и не возвращалась”. Она вновь поднялась на ноги и осмелилась поднять взгляд на чудовищного духа, чей окровавленный клюв был хищно устремлён в небо.

“Вот кого задумал призвать Красный Холм на битву с духами белых” — тихо сказал ее внутренний голос, так похожий на голос Белого Облака. “И он не один”. В самом деле: из тьмы рядом с демоном выходили дрожащие в лихорадке изломанные фигуры, одна за другой, целое множество. От них веяло безумием, болью и ненавистью. Юдифь почувствовала нарастающее бессилие и отчаяние. Как можно остановить это? Образ матери вновь ожил перед её глазами. Белое Облако многое знала о духах, может если Юдифь сумеет найти ее, то они вдвоем спасут людей от этого кошмара? Девушка побежала к берегу озера, спиной чувствуя слепые взгляды выходцев из темноты, и отчалила на каноэ в темные воды, среди которых начался настоящий шторм. Вода казалась багровой, словно тоже смешалась с кровью, а волны били так сильно, что грозили опрокинуть утлую лодочку.

И уже почти обессилев в борьбе с ними, Тихое Озеро очнулась от темного сна, вновь придя в себя в бревенчатой хижине. Несколько минут она просто пыталась понять, где находится и справиться с головокружением. Наконец она поняла, что во-первых за окнами деревянного дома темно с багровыми отсветами, а во-вторых там слышны крики и гремят выстрелы. Все внутри у нее похолодело. Она не успела.

Растерявшись, Юдифь замерла в нерешительности. Выйти наружу и попробовать бежать домой или же наоборот вмешаться, пытаясь примирить врагов? Спрятаться в самый дальний угол и молиться, чтобы все закончилось с наименьшим числом жертв? Ее взгляд упал на какой-то темный предмет на циновке рядом с полой ее платья и зрачки Юдифь расширились от изумления: это было перо, угольно черное перо. Словно из недавнего сна! Несколько долгих мгновений она завороженно смотрела на этот предмет и сейчас грань между явью и сном казалась ей необычайно тонкой, будто едва существующей. Но тотчас она одернула себя (и в этот раз голос рассудка был больше похож на голос отца, капитана Таунсенда): это жилище индейцев, которые часто украшают прически и головные уборы перьями разных птиц, чему же тут удивляться, что в хижине может найтись перо? Это просто совпадение! Тем не менее, Юдифь не удержалась и, смущенно оглядевшись по сторонам, спрятала перо, заткнув его за поясок платья. Почему-то ей показалось, что она пожалеет, если оставит его здесь.

Все еще думая о странной находке, она наконец-то решилась встать и, пошатываясь, подошла к выходу из хижины. Ее сторожа, сидевшего у входа, не было видно, как и других людей. Ночную темноту освещали дрожащие багровые отблески — горело одно из бревенчатых жилищ в деревне, в воздухе витал запах гари и пороха. Изредка слух улавливал отдаленные раскаты то ли грома, то ли мушкетных выстрелов. Вдруг Юдифь показалось, что на ее щеку что-то капнуло сверху, а затем нарастающий шорох возвестил о падении все новых и новых капель. Неужели собрался дождь? В ее душе шевельнулась слабая надежда: ливень может потушить подожженные дома и испортить порох, не давая палить из мушкетов, так что может быть это станет одной из причин прекратить битву. Но что-то было не так. Девушка не сразу поняла, в чем дело, рассеянно взглянув на свою ладонь, которой смахнула каплю с лица. Пальцы были испачканы красным и пахли железом и солью.

Юдифь отшатнулась от порога, рефлекторно вытерев окровавленные пальцы о юбку и снова прикоснувшись к лицу. Она была в смятении: над озером Толука шел настоящий кровавый дождь? Что же творится здесь, ведь это уже не сон? “Ведь не сон?” — спросила она сама у себя, испытывая нарастающий страх и растерянность. Все выглядело, звучало и пахло так, будто ее кошмары начали просачиваться в реальность. “А я так и не научилась укрощать их” — подумала она, испытывая одновременно чувство вины, стыда и ужаса перед перспективой оказаться в кошмаре, от которого уже никуда не сбежишь. “Я должна… найти мою маму, только она знает, что со всем этим делать!”.

Девушка набралась духу и вновь подошла к порогу хижины, глубоко вздохнула и поспешно вышла под зловещую морось, которая тут же принялась чертить алые полоски на ее бледной коже, будто бы сама Юдифь плакала кровавыми слезами. Она решила найти любого из мужчин или женщин племени, надеясь что сейчас-то уже никто не будет мешать ей повидаться с матерью — не каменные же у них сердца! Разве что у Красного Холма. Да и насчет него Юдифь сомневалась, думая что его суровость лишь скрывает пережитую боль и одиночество. Быть может, даже он бы сейчас наконец-то был тронут ее порывом и тоской, желанием хотя бы взглянуть на маму.

Она кралась между темных жилищ, то и дело смахивая алые капли с лица, и внимательно искала хотя бы одного из нипмук, но все вышло иначе, чем она ожидала. Она едва не нос к носу столкнулась с едва знакомым ей парнем из числа колонистов — Якобом Сандерлендом. Обычно веселый и насмешливый, сейчас он был бледен и выглядел напуганным, а его пальцы до белизны в суставах стискивали дымящийся мушкет. Его одежда, шляпа, лицо и руки были испачканы в крови, как и сама Юдифь. Было ли то из-за жуткого дождя или чего-то еще, оставалось неясным — но когда Якоб увидел Юдифь, то шарахнулся от нее в сторону и наставил мушкет, видимо не сообразив от страха, что тот не заряжен.

— Что… что ты тут делаешь? — сбивчиво выпалил он, озираясь по сторонам и подозрительно косясь на Юдифь, будто та была привидением.

— Тише, Якоб, не бойся. — она застыла на месте, стараясь не провоцировать его на необдуманные поступки. — Я… хотела навестить маму и заодно надеялась убедить индейцев уйти без боя.

— Очень глупо. — нервно скривился Якоб. — С чего бы им тебя слушаться, кто ты для них?

— Ты прав, их вождь тоже так и сказал. — она опустила взгляд.

— Это не важно. Ну и мерзость, словно казни египетские… — поморщился парень, стер с лица пот и кровавые потеки и затем нервно огляделся по сторонам. — Скажи лучше, ты не видала здесь этих… дьяволов?

— Ты говоришь про индейцев?

— Если бы я говорил про них, то так и сказал бы! — вспылил Якоб и в его голосе слышались нотки истерики. — Я говорю про настоящих дьяволов! Тех, которые напали на нас, когда мы пришли сюда ночью!

Потрясенная, Юдифь не знала что ему и ответить. В ее голове кружилась целая метель мыслей, догадок и страхов.

— Как они выглядели? — бесцветным тихим голосом спросила она.

— Как… Я не знаю. — беспомощно прошептал Якоб, а затем снова заговорил нервно и грубо: — Как мертвецы, что вылезли из могилы, может быть. Или как грешники, вылезшие из Геенны огненной! Как дьяволы, говорю же! Краснокожие вызвали их, клянусь Господом, Преподобный предупреждал нас, что они служат самому Сатане…

— Тише, тише! — она примиряюще подняла ладони, надеясь его успокоить, в то время как перед ее мысленным взором встали тревожные образы дрожащих и трясущихся существ, покрытых гниющими язвами. Те, что пришли за кровавым гигантом с вороньим клювом. Неужели он тоже их видел… — Могу я пойти с тобой?

— Ты, со мной? — на лице Якоба мелькнула подозрительная гримаса, только укрепившая у Юдифь уверенность, что парень был уже не на грани, а за гранью срыва и убеждать его было уже бесполезно. — Ты сама наполовину дикарка и ведьма к тому же, так что держись от меня подальше! Это твои сородичи вызвали их! Все из-за вас!

Глядя на нее со страхом и презрением, Якоб попятился от Юдифь — а она в свою очередь отступила назад.

— А где остальные, где Преподобный?

— Я… не знаю, я потерял их в темноте, когда появились те твари! Мы услышали ужасный рев, от которого дрожала земля, начался этот проклятый дождь, а потом… Я не мог, я не знал, куда они подевались… — он отвел взгляд, будто стыдясь, что Юдифь упрекнет его в чем-то, хотя он еще минуту назад называл ее дикаркой и ведьмой.

— Хорошо, как скажешь. Будь осторожнее, Якоб. Да хранит тебя Бог.

— Даже не поминай его имя здесь! — мрачно откликнулся парень, но больше ничего ей не сделал. Наконец он повернулся к ней спиной и ушел, испуганно оглядываясь по сторонам.

Вскоре они потеряли друг друга из виду, но через минуту Юдифь услышала душераздирающий крик с того направления, куда ушел во тьму Якоб. По ее коже побежали мурашки от этого воя, полного боли и ужаса. Она еще никогда не слышала, чтобы человек или зверь так кричал, что могло заставить его сделать это? Она не хотела даже думать об этом, но ее все равно начало трясти крупной дрожью. Неужели то, о чем он говорил, реально? Она ведь видела сон, который показал ей: грядет что-то ужасное — и оно связано с духами этой земли. “Я должна знать” — звенело у нее в голове, пока ее башмаки чавкали в темной кровавой каше, в которую превратилась трава и земля под ногами.

— Юди-ифь! — вдруг донеслось до нее из тьмы. Девушка остановилась как вкопанная: это был голос Анны. Ее подруга тоже здесь, блуждает во мраке среди оживших кошмаров. Испугавшись за Анну больше, чем за себя, Юдифь поспешила навстречу ее голосу и вскоре различила во тьме ее светлые волосы, пусть и испачканные в крови, как и все вокруг. Они с подругой поспешили обнять друг друга и Юдифь долго не отпускала Анну из рук, будто боясь, что та тоже исчезнет во тьме и они больше не встретятся.

— Как же я рада, что нашла тебя! — размазывая по лицу слезы пополам с кровью, призналась Юдифь.

— Да, я тоже! — Анна погладила ее по голове. — Давай найдем крышу над головой и ты отдохнешь, а потом…

— Мне поскорее нужно найти мою маму! — перебила ее Юдифь, все еще охваченная нервным возбуждением от всего пережитого. — Пойдем вместе, я познакомлю вас…

— Тебе незачем торопиться, девочка. — прозвучал спокойный женский голос, который Юдифь узнала не сразу. — Скоро, быть может, тебе не придется торопиться вовсе.

— Госпожа Кристабель?

Тихое Озеро удивленно смотрела на повитуху, что стояла в нескольких шагах позади Анны. Ее волосы были прикрыты от кровавого ливня капюшоном, в котором Кристабель выглядела величественно и даже немного зловеще, особенно с учетом странной улыбки, что играла на губах женщины. Когда Юдифь видела ее прежде, Кристабель казалась ей очень скромной и сдержанной дамой, но сейчас она видела в ее манерах и жестах властность и самодовольство.

— Мы обе, Анна и я, очень рады видеть тебя, Юдифь. — улыбаясь, сказала Кристабель. А затем плавным жестом обвела темноту перед собой: — Все случилось именно так, как гласили пророчества, твои в том числе.

— Мои пророчества? — ошеломленно переспросила Юдифь.

— Ты забыла? В своих снах ты увидела этот город. Наш будущий Рай, для тех, кто достоин его. — напомнила ей Кристабель. — Но были и другие, задолго до тебя. Подвижники истинной веры давно знали, что из царства зла, называемого земным миром, можно найти выход на небеса, где боль и смерть будут побеждены, пороки — наказаны, а добродетели вознаграждены…

— Вы говорите как Преподобный Смит. — глупо улыбнулась Юдифь, невольно взглянув на Анну, но та опустила взгляд.

— Смит просто глупец! — небрежно махнула рукой Кристабель. — Глупец, упорный в своих заблуждениях. Такие, как он, отправили десятки моих братьев и сестер на костер, там, в старой Англии, заставили меня бежать на корабле на другой конец света. Его грубые молитвы — мычание немого, невнятное Богу. Он даже не осознает, что его вера ложная и бесполезная. Но я, то есть мы… — она с усмешкой взглянула на растерянную Анну. — …Мы знаем, как нужно действовать. Всегда знали. Как и твои краснокожие сородичи. Нужны замок и ключ, змей и тростник. Святое место, полное духовной силы, собравшее тысячи душ — и человек, способный открыть его и стереть грань между сном и явью, найти Истинного Бога и построить истинный Рай. Это ты, дочь моя, всё благодаря тебе! Осталось лишь завершить начатое…

Потрясенная, девушка пыталась осмыслить услышанное. Кристабель только что призналась в том, что состояла в еретической секте, если не хуже того. И она заявляла, что все происходящее каким-то образом связано с самой Юдифь. От мысли, что она виновата в случившемся, мороз шел по коже и приливной волной подступало беспросветное отчаяние.

— Я… ничего не делала! — слабо попыталась оправдаться она.

— Ты не осознавала, но сделала очень многое. — покачала головой Кристабель. — Ты открыла мне душу и мысли. Ты не противилась своему дару и не пыталась совладать с ним, а лишь позволяла силе течь сквозь тебя. Наконец, ты не позволила своему отцу остаться в стороне от войны колонистов и племени — думая, что ты в плену у дикарей, капитан повел своих солдат вместе с людьми Преподобного. И это заставило Красного Холма сделать то, что он сделал, пойти на самую крайнюю меру. Я волновалась, что ты можешь испугаться и свернуть с полдороги, но мои друзья в племени рассказали, что ты всё сделала правильно.

— Что сделал Красный Холм? — упавшим голосом спросила Юдифь, страшась услышать ответ.

— Он запятнал святую землю на Острове Мертвых кровавым обрядом. — торжественно улыбаясь, тихо ответила Кристабель. — И воззвал к древнему богу, который долго был забыт его племенем. Кзучилбар, Красный Охотник, Кровавый Ворон, Темный Старец — у него много имен и от каждого веет кровью, болью и страхом. Этот защитник берет огромную цену, вот почему Красный Холм до последнего медлил, хотя он видел сон об этом еще когда был совсем юн. Но когда стало ясно, что племя в любом случае обречено, он отдал в жертву всю кровь своего племени без остатка, включая себя самого. Вернее, почти всю. И ты сама видишь, как изменилось все здесь. Роды нового мира уже близко, вот почему идет этот дождь.

— Господи Боже… — Юдифь закрыла лицо руками.

— Юдифь, прости меня, я не думала, что все это… — сбивчиво заговорила Анна и всхлипнула, а потом попыталась стереть с лица кровавые капли, но крови неожиданно оказалось слишком много и она была густой, как смола. Она с удивлением посмотрела на окровавленные пальцы, а потом прикоснулась к уголкам глаз и поняла, что густая красная жидкость струится из них. Затем она закашлялась и на губах тоже выступили алые капли. Испуганная и ослабевшая, Анна опустилась на колени: — Я… не понимаю… Мне так холодно… Юдифь…

— Что с тобой? — волнение за подругу вырвало девушку из оцепенения и она поспешила к Анне, опустившись на землю рядом с ней, чтобы ее обнять. Но та, казалось, перестала что-либо слышать, замечать и понимать, кроме собственных сбивчивых всхлипов. — Что с ней, Кристабель?!

— Должно быть, ее вера оказалась слаба. — повитуха пожала плечами. — Как и у многих. В истинный Рай войдут только избранные, кто умеет желать и верить в полную силу. Те, кто сомневается и слишком слаб, будут отсеяны. Хотя и мне тоже жаль: она искренне помогала мне в твоих поисках и была полезна, пусть и недолго. Но ничего не поделаешь. Знаешь, видела бы ты столько рождений и смертей на своем веку, как видела я, то может быть не так болезненно бы всё это принимала…

— Что с ней будет теперь? — не унималась Юдифь.

— Не забивай себе голову, девочка. — сочувственно улыбнулась Кристабель. — Не думай о боли ненужных, лишних, слабых людей. Мир переполнен ими — потому что люди сотворены из боли и грязи. Только отринув это, ты войдешь в Царствие Божие. Те, в ком слишком много грязи и боли, будут низвергнуты и забыты. Думай о том, что ты обретешь в Раю, когда он будет создан. У тебя так много возможностей!

— Как я могу не думать об этом?! — не выдержала Тихое Озеро. — Зачем мне строить этот так называемый “Рай”, ради чего?

— Тебе решать, но может быть ради твоей мамы, к примеру? — предположила Кристабель. — Представь себе мир, в котором она жива и вместе с тобой…

— Она и так жива! — с негодованием фыркнула Юдифь.

— Не пытайся заморочить мне голову, девочка. О, подожди, или ты и сама не знаешь? — на губах Кристабель появилась удивленная улыбка. — Не может такого быть. Неужто тебе никто так и не рассказал… Или может? Значит, ты веришь, что для тебя твоя мама — жива?

— Это не вера, я это знаю! — но сквозь злость Юдифь начал проступать страх, ибо усмешка повитухи заставила одну из основ всей ее жизни пошатнуться.

— Иногда люди путают эти понятия. — задумчиво проговорила Кристабель. — Ты говоришь, что знаешь это… Но на твоем месте я бы спросила отца, господина Таунсенда. Если, конечно, он всё ещё жив и в своем уме. Мне кажется, сейчас самое время проверить, не подменяешь ли ты свое знание слепой верой, как Преподобный Смит и его глупое стадо… Иди же, моя дорогая. Если мои чувства не обманывают меня, он тебя ждет. Тебе надо лишь пожелать отыскать его, ведь у тебя есть особая сила в этом месте!

— Куда мне идти? — прошептала Юдифь, чувствуя как ужас медленно пронизывает все ее существо, а одежда уже потяжелела от красных капель, летящих с темных небес.

— В темноту, что скрывает ответы. Я подожду тебя столько, сколько потребуется, чтобы ты все сама поняла и сделала правильный выбор.

И, повинуясь совету Кристабель, Юдифь медленно поднялась, напоследок оглянулась на поникшую Анну с окровавленными глазами и пошатывающейся походкой пошла в темный лес, наполненный шорохами и отдаленными стонами.

“Мне надо лишь пожелать” — прошептала Юдифь про себя, идя по темному лесу с окровавленными небесами. Звучало как бред, но мир вокруг и в самом деле исказился, так что девушка была готова поверить в любую, самую безумную идею насчет того, как управлять этим хаосом. “Где же ты, папа? Я ищу тебя, я иду к тебе…”. И у нее возникло странное чувство, что несмотря на кромешную тьму вокруг и отсутствие понимания, где она, тем не менее она в самом деле движется в правильном направлении. Или может быть она выдавала желаемое за действительное — но сейчас она была готова на всё, лишь бы не пасть духом, потому что это было единственное, что держало ее на ногах.

Пейзаж вокруг был неузнаваем — Юдифь не могла вспомнить такие очертания темного озерного берега, эти тропы, деревья и скалы, будто бы они тоже обрели жизнь и переползли с места на место. Но в конце концов она увидела темные силуэты бревенчатых домов и частокол форта. Вернее, то что от него осталось, потому что крепость была странно и страшно исковеркана какой-то чудовищной силой: половина вкопанных в землю кольев и земляной насыпи просто исчезла в бездонной пропасти, которая словно ножом разрезала форт, а часть бревенчатых сооружений была разбросана в разные стороны будто бы попаданием пушечного ядра — только вот Юдифь точно знала, что никаких пушек у индейцев никогда не было. Сила, разрушившая форт ее отца, была сотворена не медью и порохом, а чем-то иным.

В очередной раз пропуская бредущую мимо процессию дрожащих уродливых созданий, Юдифь наконец добралась до темного и изломанного бревенчатого дома внутри частокола — их с отцом дома. Внутри никого не было, но девушка помнила, что есть еще и глубокий подвал, где хранились припасы и где можно было укрыться от пожара или вражеского нападения. “В темноту, что скрывает ответы…” — повторила она слова Кристабель. Юдифь задержалась лишь у клавесина: ее пальцы медленно легли на клавиши и тишину прорезал грустный аккорд. Она откинула деревянный люк на полу и по лестнице стала спускаться вниз, машинально отметив, что спуск длился целую вечность, прежде чем она наконец ступила на твердую землю внизу, в темноте. “Реальность плавится, словно воск” — подумала она. “Раньше тут было всего с десяток ступенек. Все вокруг изменилось. И я сама тоже меняюсь”.

Внизу вместо простенькой подземной галереи оказался целый лабиринт, буквально кишащий дрожащими существами из кошмарных снов. Они не пытались причинить вред Юдифь, но тянулись к ней и сама мысль о том, чтобы коснуться их язв и мертвенно-бледной холодной кожи вызывала у девушки дрожь, поэтому она старалась как можно реже и быстрее проскальзывать мимо них. “Теперь они будут населять это место?” — думала она, прячась за поворотом от очередного трясущегося создания. “Кто они, мертвецы или те, кто так и не был рожден? Если тот сон — это правда, то они останутся здесь навсегда и будут жить в тенях бок о бок с людьми…”. Самой пугающей и вызывающей отчание была мысль о том, что теперь она стала замечать среди сонма странных существ особенный их подвид, облаченный в какое-то грязное и отвратительное подобие пуританского платья с чепцом. Эти более стройные и слабые существа сжимали покрытые язвами ладони будто в молитве и неразборчиво всхлипывали, будто немые. И каждый раз, когда Юдифь видела их, она невольно мысленно повторяла лишь одно имя: “Анна”. Эти существа своим видом обвиняли Юдифь, напоминая ей о той, что жестоко расплатилась за всё произошедшее, и каждая встреча с ними заново вскрывала свежие раны. Неужели теперь эти страшные отражения будут преследовать ее?

Исследуя лабиринт, она наконец уперлась в тупик: тоннель был заложен кирпичной кладкой, а на земляном полу лежала тяжелая кирка, какой орудуют каменотесы и строители. Юдифь наклонилась и подобрала ее, стиснула пальцы на деревянной рукояти и тут же выронила орудие — на ладони и пальцах тут же расцвели багровые капли крови. Вся рукоять кирки была покрыта шипами. “Что за орудие пытки?” — потрясенно подумала она, но перевела взгляд с окровавленных рук на стену и ее лицо ожесточилось. “Я должна оказаться там, по ту сторону, несмотря ни на что. Мне нужно узнать…”. И, стиснув зубы, она снова сжала в руках кирку, нанеся первый удар, а потом еще и еще. И стена постепенно начала разваливаться на куски.

— Папа, ты здесь? — негромко позвала она, заглядывая в темный проем на месте сорванной с петель двери в самой дальней кладовке по ту сторону разрушенной кирпичной стены. Некоторое время ответом ей было только молчание.

— Юдифь, это ты? — треснутым голосом ответила темнота изнутри и вскоре Юдифь различила сидящего на полу у стены отца. Его одежда была перемазана кровью, пальцы покрыты ссадинами и царапинами, волосы всклокочены и в глазах мерцали безумные огоньки. Рядом с ним на полу валялся окровавленный топорик и разряженный кремневый пистолет.

— Да, папа. Я вернулась к тебе.

— Молодец, дочка. Уже так темно, детям пора возвращаться домой после своих игр. — за кажущимся теплом его слов сквозило болезненное напряжение и будто сдавленный крик, готовый прорваться в любую секунду. “Я видела страшные вещи и Якоб тоже… Неужели и отец тоже окунулся в свои собственные кошмары? Что он мог увидать там — войны, через которые он прошел, лишения в путешествии через океан или что-то еще?”.

— Я должна спросить у тебя кое-что. — собравшись с духом, снова заговорила Юдифь, пытаясь поймать взгляд отца, но тот смотрел будто бы сквозь нее. — О моей маме.

— Но я же не мог знать, что всё так обернется. — невпопад пробормотал он, нервно поглаживая покрытый испариной лоб. — Всё это — просто безумие. Что если мне это снится? Как мне проснуться, Юдифь?

— Ты не ответил мне, папа. — покачала она головой. На ее сердце зрело тяжелое предчувствие. — Где Белое Облако, капитан Таунсенд? Что с ней?

— Белое Облако? — с задумчивым удивлением отец посмотрел сквозь нее. В нем на мгновение зажглась искра понимания, которую сменил испуг. А затем его лицо будто окаменело и взгляд потяжелел, клонясь к земле. Он долго молчал, прежде чем заговорил снова. — Она… на Острове Мертвых. Ее больше нет.

— Как, почему? — в груди Юдифь защемило от этих слов, из глаз полились слезы. Ей казалось, что она больше не сможет сделать ни одного вдоха.

— Я не мог ее отпустить. — глухим голосом продолжил отец. — Она хотела уйти вместе с тобой, забрать вас обеих у меня. Говорила, что вам двоим не место в поселении, в форте. Говорила, что я не люблю ее, если держу в этой тюрьме. Я не мог… Пуля попала ей прямо в сердце, ей не было больно. И в тот день я отвез ее на лодке на Остров Мертвых.

— Зачем, папа? — прошептала она, после чего на минуту они просто молчали во тьме.

— Мне стало страшно. — наконец вновь прошептал он. — Мысли о том, что я потеряю ее и тебя, вселили в меня ужас перед пустотой, что ждала меня на следующий день и на все оставшиеся дни моей жизни. Я испугался, что потеряю свой маленький рай, буду изгнан из него. Испугался единственный раз в жизни… И решил не дать ей отнять хотя бы тебя. Ведь у меня больше нет ничего, чтобы был смысл жить дальше. Любовь к тебе — вот то, что напугало меня. Любовь — это страшно. Я ведь не потеряю тебя, Юдифь? Я готов к наказанию за то, что я сделал, но только если ты меня не оставишь. Ты ведь не оставишь меня?

Она ничего ему не ответила, только покачала головой и посмотрела на него глазами, полными слез — с таким же разрезом, как у ее матери, но цветом как у отца. И медленно пошла прочь, оставляя закрывшего руками лицо капитана Таунсенда во тьме. То, что она услышала, оглушило ее, как пощечина.

“Я тебя потеряла, папа” — подумала она, ощущая неприкаянное чувство долгожданного освобождения от тяжкого груза и одновременно глубокую, безутешную печаль. Она поднималась из подвала по неестественно длинной лестнице, но разговор с отцом продолжал звучать эхом в ее голове. “Причем уже очень давно, но просто не замечала этого. Все это время ты скрывал от меня то, что сделал. Скрывал, что поддался страху и из трусости совершил страшный грех против той, которую должен был оберегать ради себя и своей дочери. Выходит, только ложь держала нас вместе все эти годы. Теперь тебя больше нет для меня. Мама мертва. Мне больше не к кому возвращаться”.

Она подумала, что слова отца о любви к ней странным образом отозвались на ее недавние размышления о Рае и Боге и слова Преподобного и Кристабель, которые каждый по-своему твердили об одном и том же. В самом деле: если любовь человека способна привести его к таким ужасным деяниям, то утверждение Преподобного, что “Бог есть Любовь”, должно внушить страх каждому, кто познал темную сторону любви. Ведь человек создан по образу и подобию Божию, а значит и в их любви могут быть расставлены одни и те же западни. В этом чувстве скрыто много страха и безрассудства — и на этом фундаменте можно выстроить нечто пугающее и ненадежное, но не Рай для блаженства или хотя бы покоя, как обещает Кристабель. Можно ли вообще обрести покой после всего, что было? Нет, одной лишь любви недостаточно, чтобы Рай не обратился Адом.

Выбравшись из ставшего чужим дома, Юдифь присела на бревно, вывороченное из частокола форта, и долго смотрела во тьму на озеро, покрытое рябью от падающих сверху алых капель.

Целую вечность спустя она вновь вышла во двор разоренного форта и уже не удивилась тому, что увидела там. Величественная и спокойная Кристабель в своем плаще с капюшоном терпеливо ждала ее, а позади повитухи-ведьмы в темноте высилась багрово-черная огромная фигура с острым клювом, обращенным к небу. Если бы Юдифь не знала, что это такое, то могла бы перепутать эту фигуру со странным зданием или резной деревянной статуей, но она уже понимала, что происходит. На этот раз вокруг пояса страшного гиганта было обернуто что-то вроде красно-белого ожерелья. Присмотревшись, оцепеневшая девушка поняла, что это: “головы, целая связка голов…”. Она столкнулась с застывшим взглядом остекленевших глаз Преподобного Смита, чьи серые волосы развевались на почетном месте в середине зловещего трофея. Прежде всегда гордый и уверенный в своей правоте, сейчас и на веки вечные мертвый взор Смита излучал лишь безбрежный ужас. “Чтож, он желал встретить демонов Ада и сразиться с ними. Он исполнил свое желание, испытав себя. А теперь это предстоит мне”. Из пелены алого дождя и сумерек медленно брели десятки дрожащих существ, почтительной толпой выстраиваясь вокруг небольшого двора и будто бы ожидая начала какой-то церемонии. На вывернутых и разбросанных брёвнах, на крышах уцелевших зданий громоздились десятки воронов. Все они терпеливо ждали.

— Итак, ты узнала правду, девочка? — нарушила тишину Кристабель. Юдифь пожала плечами, но не ответила. — Похоже узнала. Мне жаль тебя, я клянусь. То, что сделал твой отец, недостойно прощения. И ты будешь права, если сотрешь его из памяти, прежде чем мы создадим новый мир. Новый Рай, где тебе не будет больно и плохо. Он не будет похож на то царство зла, в котором мы появились на свет. Поверь мне, девочка, я знаю, о чем говорю. Этот мир безнадежен. Я похоронила столько хороших людей, что потеряла им счет, а священники только и твердят, что о Страшном Суде, которого всё нет и нет — и будет ли он? Война, голод, чума и ненависть правят здесь и им не будет конца и края. Только те, кто уйдут из этого мира в иной, заранее созданный, спасутся от бессмысленного страдания. Помоги мне создать этот новый мир!

— Бегство от боли — разве это когда-нибудь помогало? — печально улыбнулась Юдифь и покачала головой. — Новый мир без боли и слез… И как же мне его сотворить, Кристабель?

— Надо завершить то, что начал Красный Холм. Он обещал Красному Охотнику всю кровь племени в обмен на то, чтобы впустить духов с той стороны на священные земли. Вся кровь — значит и твоя тоже, Юдифь. Но не бойся, ты не умрешь, а переродишься. Как переродился и сам Красный Холм.

— Он еще жив? Я не встречала его больше с того дня. — с легким удивлением сказала Юдифь, но потом подняла взгляд над ведьмой и замерла.

— Ты уже поняла! — улыбнулась Кристабель. — Да, он отдал свою плоть и душу самому Старику и стал частью его здесь, так что на этой священной земле они стали единым целым. И Красный Холм продолжает жить после того, как перестало биться его сердце. Воистину, это место полно чудес! Теперь-то ты поняла?

— О да, это воистину чудесное место. — с иронией задумчиво проговорила Юдифь, глядя на чудовищный силуэт позади Кристабель. — И чудес становится все больше и больше…

Она смотрела на новое жуткое воплощение частицы души Красного Холма и думала о том, что могла бы сбросить оковы плоти и жить вечно в “Раю”, созданном по ее прихоти. Может быть со временем она бы забыла о том, кем была, и начала бы считать себя Богом, ведь все там было бы подвластно ее желаниям. “Омерзительно” — улыбнулась она. “Лучше умереть, растаять как лёд по весне в водах озера, чем провести вечность в слепом безумии, цепляясь за осколки прошлого и обманывая себя”. Она все для себя решила.

— Значит ты готова закончить?

— Да. — кивнула Юдифь. — Но не так, как ты думаешь. Знаешь, я поняла одно: прошлое может причинить много боли… Но эта боль не сломала меня. Я не бежала от правды и сполна ее приняла. Поэтому я не нуждаюсь в твоём “рае”, Кристабель. А он обойдется без меня и моей крови.

— Ты не поняла… — в смятении начала и осеклась ведьма. — Ты осознаешь, какая сила тебе досталась?

— Да, я осознаю. — твердо ответила девушка и достала из-за пояска платья длинное чёрное перо лебедя, пальцами удерживая его перед собой на вытянутой руке. — Мне досталась великая сила. Сила и смелость принять то, что произошло, и жить дальше, а не бежать от себя и ответственности за свою жизнь, не пытаться обманывать себя и других лживыми видениями. Я держу в своих руках перо истины. Как черный лебедь отрицает белый туман этого озера и навеянные им кошмары самим своим существованием — так и я отрицаю твой “Рай”, Кристабель.

— Безумная! — воскликнула повитуха, наконец потеряв терпение. — Мы в шаге от него, а ты хочешь испортить всё?! Кзучилбар, иди, забери то, что принадлежит тебе! Возьми ее кровь! Или возьми мою! Молю тебя! Приказываю тебе!

Но ее возглас не сдвинул с места темную гору с устремленным в небо огромным клювом, хотя среди воронов и дрожащих фигур прошла беспокойная волна. “Кзучилбар!” — вновь воскликнула она, но уже с меньшей уверенностью, так что этот выкрик звучал почти жалобно. И вновь демон не двигался, будто ждал чего-то иного. А Юдифь с удивлением поняла, что безликое чудовище ждет… ее собственных слов. Все они ждут ее распоряжений — последней из племени Нипмук шаманки-провидицы, наконец нашедшей своего духа, Черного Лебедя, покровителя человеческой смелости перед самой мрачной судьбой и хранителя звёзд в темноте. Ведь в самом деле: она последняя среди тех, кто связан с этой землёй своей кровью! На ней сходятся все пути, переплетаются все нити. Ее охватила легкая дрожь от волнения: нужно обдумать каждое слово, которое сейчас прозвучит. Детство кончилось безвозвратно и она должна говорить как взрослая мудрая женщина.

— Красный Охотник! — наконец произнесла Тихое Озеро и заметила, как замерли все уродливые фигуры и черные птицы. — Ты получил достаточно, как и тот, кто призвал тебя. Было пролито достаточно крови. Мне же твоя сила не нужна, уходи и возвращайся в свой темный сон. Быть может, тебя вновь призовут, но это буду не я. Кристабель, ты…

Девушка задумалась, но увидев как побелевшую и замершую от страха ведьму окружили дрожащие существа, поспешила продолжить:

— Не трогайте ее, она должна покинуть это место и никогда больше не возвращаться. — Юдифь встретила ненавидящий взгляд Кристабель и выдержала его. — Уходи, убирайся прочь отсюда. И помни, что духи этой земли покарают тебя, если вздумаешь вернуться.

— Но я всё же вернусь. Не для того я пережила столько горя в этом проклятом мире, чтобы просто так отступиться. — злобно улыбаясь, покачала головой Кристабель. — Я найду способ. Или мои новые ученики. Я воссоздам нашу веру и мы снова придем на обетованную землю. Мы все же построим наш Рай, Юдифь, ты не сможешь изменить предначертанное.

— Я не могу знать, получится ли это у меня, но я постараюсь. — пожала плечами Тихое Озеро. — В отличие от тебя я готова к любому будущему. Надеюсь, у меня тоже однажды будут достойные ученики.

Покрытые язвами руки трясущихся фигур принялись буквально выталкивать Кристабель за пределы форта, так что она в конце концов не выдержала их холодных прикосновений и пошла прочь, то и дело оглядываясь. А Тихое Озеро вдруг поняла, что кровавый дождь прекратился и небеса посветлели. Руины форта Толука начал окутывать туман, что пришел с озера, белый и чистый. В нем постепенно растаяли и Кристабель, и дрожащие существа, а затем и кружащие в воздухе вороны. Последним бастионом крови и тьмы в белизне оставалась треугольная голова самого Повелителя Воронов — и скрытой в нем частицы души Красного Холма. Тихое Озеро смотрела на него, пока и он не скрылся в тумане.

Сковавшее девушку напряжение наконец отпустило ее — вместе с последними силами, так что она едва держалась на ногах. Туман окутывал ее, словно облако, но теперь она видела в нем намного больше, чем просто белую хмарь. Она почему-то знала, что уже не найдет в брошенной индейской деревне ни Якоба, ни Анну, а в подвале разрушенного форта уже не отыщет отца. Все они стали одновременно и близко, будто у самого сердца, и безнадежно далеко. “Каждый из них в итоге остался с самим собой” — подумала Тихое Озеро. “Мне остались лишь воспоминания о них”. Она ощутила грусть и вместе с тем отрешенное и неприкаянное чувство — свободу в своем теперь уже окончательном одиночестве. Но все же оставалось и нечто незавершённое.

“Я должна вновь увидеть особенный сон, но на этот раз я сама буду направлять его. Я хочу увидеть тебя, мама. Теперь я готова”. С этой мыслью Тихое Озеро неспешно вернулась в то место, где несколько дней назад уронила в воды белый цветок, прежде чем ее окликнула Анна. Девушка легла на берегу на бок, свернувшись калачиком на траве и подложив под голову руку. Она долго смотрела на танец тумана над темными водами, прежде чем ее веки потяжелели и она погрузилась в омут нового сна — уже как его хозяйка, а не безвольная жертва.

В этот раз видения пришли почти без головной боли и жара по сравнению с предыдущими приступами “болезни шаманов”. И Тихое Озеро чувствовала себя более материальной, уже не похожей на холодный ночной ветер. Теперь ее не просто вели ее сны, нет — она сама знала, что делает и кого ищет.

Туманный берег озера, на котором она оказалась во сне, почти не отличался от того, на котором она уснула. Но здесь был кто-то еще, помимо нее самой. Даже не оглянувшись, девушка улыбнулась:

— Мама. Ты все-таки здесь, со мной. — и почувствовала, что в ответном молчании скрыта такая же улыбка. Ей очень хотелось обернуться и увидеть Белое Облако, но она знала, что так делать нельзя. Таковы правила для тех, кто хочет услышать ушедших и побыть с ними рядом.

— Я знаю, ты здесь. — вновь заговорила Тихое Озеро. — И я знаю, что случилось с тобой и отцом. Мне жаль, что все вышло так. Но это то, что случилось, и я не должна это отрицать. Ты — это просто мои мысли о тебе, ведь так?

— Это так, Тихое Озеро. — наконец ответил ей мягкий голос. — Поэтому тебе не нужно искать меня, я всегда рядом с тобой, до самой последней ночи.

— Спасибо. — ответила девушка и долго молчала, прежде чем снова нарушить тишину. — Скажи, того страшного “рая”, что хотела создать Кристабель, больше не будет?

— Ей его не видать. — был ответ. — Но за нею придут другие. Эта земля уже больше не будет прежней, она лишилась своей невинности и покоя. Каждый человек, что жил на ней, оставил свой след — и новые люди будут оставлять свои тоже. Сердца людей полны боли, тьмы и безутешных желаний, земля будет впитывать их, а потом на ней расцветут зловещие цветы и плоды, полные горечи. В этих местах нужно осознавать каждую мысль, чувство и слово, как теперь их осознаешь ты, Тихое Озеро. Но таких людей будет мало. Многие будут идти напролом, не понимая, что происходит. Другие будут в своей гордыне считать, что владеют тайными знаниями и повелевают духами этого места. Лишь немногие, подобно тебе, будут чувствовать биение сердца Толуки и Острова Мертвых и будут беречь и лелеять его. Сейчас тебе удалось успокоить его и погрузить духов в беспокойные сны, но рано или поздно они пробудятся вновь, когда с востока приплывут новые корабли и новые люди сложат дома на том месте, где стоят форт Толука и жилища племени Нипмук. Тогда тьма в сердцах людей снова потянет их к тому, что сокрыто в тумане.

— Значит ничего изменить нельзя?

— Не все из того, что хотелось бы. Страшные миры будут вырастать из сердец людей, как цветы из семян, но и в них будет место искуплению и даже покою. Те, кто сумеет преодолеть свои страхи и боль, кто сумеет взглянуть в глаза правде, сумеют найти дорогу назад. Будет и та, кто вновь успокоит Толуку и ее туманы, такая же смелая, как и ты. Ее именем будет Вереск… Она многое изменит к лучшему, но это будет еще не скоро.

— Вереск… — задумчиво повторила девушка. — А что насчет Анны, отца и других?

— Ты и сама знаешь, Тихое Озеро. Ты ведь почувствовала, что с ними случилось.

— Да. — горько призналась она. — Я ощутила, что они стали глухи ко всему, кроме самих себя. Выходит, они все же попали в ловушку собственных миров и заблудились в них, потому что не сумели побороть свои страхи. Могла ли я помочь им?

— Нет, дочь моя. В какой-то момент каждый остается наедине с собой — и только ты сама можешь помочь себе или наоборот погубить.

— А я сама прошла это испытание? — спросила Тихое Озеро и прикрыла глаза. — После всего, что случилось, я даже не знаю, как мне прожить еще один день. Не знаю, зачем это делать и ради кого. Я ведь осталась совсем одна. Что если я тоже сломаюсь и захочу создать мир, где мне будет лучше?

— Не думаю, что ты так поступишь. — ответил ей голос и девушка явственно почувствовала в нем улыбку. — Ты прошла через такое количество тьмы и вышла на свет, мало кто на такое способен. У тебя впереди целая жизнь, пусть даже сейчас этот путь скрыт от тебя туманами будущего. У тебя еще может быть любовь, могут быть дети и внуки, ты можешь стать истоком для целого рода, если захочешь. Ты можешь передать то, что знаешь, своим потомкам, научить их, как подружиться с духом Черного Лебедя и не бояться грядущего. Ведь людям нужно быть смелыми, чтобы не создавать кошмары и демонов. И тогда земля духов будет видеть спокойные сны.

Тихое Озеро почувствовала, что ее собеседница приближается к ней, и ощутила нарастающее волнение, до мурашек, бегущих по коже. Всей силой сопротивляясь желанию обернуться, она почувствовала, как прохладные руки нежно обнимают ее сзади, а холодная кожа чужой щеки прикасается к ее собственной. Из глаз полились слезы и в горле застрял комок.

…Она открыла глаза и проснулась, всё так же лежа на траве на берегу туманного озера. Она была здесь одна и четко осознавала, что это больше не сон. Несколько минут она сидела, обхватив колени руками, и глядя на темную воду, а затем поднялась, отряхнула платье и медленно пошла сквозь туман, прочь от озера Толука, форта и индейской деревни. Она помнила рассказы отца о том, где находятся ближайшие поселения колонистов, подданных французского короля, и направилась к ним. Ей было уже все равно, на каком языке будут говорить эти люди, какие у них будут обычаи и какой цвет кожи — кровь у всех одинакова, как и тьма в сердце, и смелость встретить ее лицом к лицу. Она начнет новую жизнь, которая, быть может, сложится лучше, чем прежняя. Она ничего не забудет, но воспоминания останутся лишь воспоминаниями, а не станут демонами и ложными “богами”, которым молятся такие как Кристабель или Преподобный.

Мысль о том, что загадочная сестра по несчастью по имени “Вереск” в далеком будущем будет так же стойко противиться тьме, придавала Тихому Озеру сил и она улыбалась, читая про себя тихую молитву-послание, пока шла по туманным лесным тропинкам:

“Я — это твое прошлое.

Ты — это мое будущее.

Будущая я, не теряй надежды,

Как бы ни было тяжело.

Мы не сотворены из одного только горя,

В нас есть и счастье, и радость, и смелость.

Так что будь счастлива и для себя, и для меня.

Не теряй надежды”.