Наследие Элджернона (джен)

Сцена 1

"Всёхорошо-всёхорошо-всёхорошо" — повторяю я обессмыслившуюся от затёртости мантру и привычным движением обхватываю голову руками. Да, теперь мне остаётся только ждать — и молиться... И, разумеется, прокручивать в голове цепочку событий, которая привела наш мир на тончайшую грань с полной неизвестностью по обе стороны... Наш, ха...

Я могу вспомнить точную дату, когда всё перевернулось в моей жизни — 20 июля 1966 года, когда мне на глаза попалась статья про эффект Элджернона-Гордона.

"Чёрт побери, я просто обязан ускориться, иначе правительства всего мира пооткусывают друг другу головы, а потом и весь мир погубят в погоне за сверхлюдьми! Удивительно, как эти недомерки вообще пропустили ТАКОЕ в открытый научный журнал!"

Пожалуй, стоит чуть замедлиться и начать с начала... Как я вообще наткнулся на эту статью? Сейчас это кажется совершенно неизбежным, но за несколько лет до этого я и подумать не мог, что эта сфера вообще меня коснётся...

По первому образованию я инженер; уже к середине второго курса я обзавёлся уверенностью, что будущее человечества зависит от двух направлений — компьютеров и биотехнологий, и вопреки логике моего предшествующего пути я поставил всё на органическую жизнь. Так что параллельно с MIT я начал ходить вольным слушателем на лекции по анатомии и микрохирургии. Там я познакомился с Артуром — психиатром из Великобритании. Он взахлёб говорил о Фрейде, Юнге и их великих открытиях: так я сам заинтересовался загадками устройства психики. Вскоре я нырнул с головой в нейрофизиологию, в том числе хирургическую, и забросил MIT, так что моё первое "образование" — это, скорее, яркая мешанина из всего, что я успел жадно нахватать за неполных три года учёбы. Правда, связи с башковитыми однокурсниками я сохранил и поддерживал — раз в месяц мы собирались и обсуждали технологическое будущее человечества.

Таким образом, к началу 1962го я был исключительно амбициозным недоучкой; мне удалось вырвать из лап стремительного прогресса с десяток патентов, два из которых выстрелили — один из них я продал медиахолдингу и вложил полученные деньги в солидный пакет акций, а второй я решил придержать и довольствоваться лицензионными договорами. [Самые смелые свои идеи я решил держать при себе: если меня чему и научила ядерная гонка вооружений, так это тому, что бисер перед свиньями метать не только глупо, но и чрезвычайно опасно.] Так что я мог позволить себе не думать о деньгах и полностью посвятить себя поиску того бриллианта в нейрохирургии, который добавит в мою жизнь слепящий смысл [в любви и семейных ценностях я не находил ничего чарующего; Артур не раз говорил, что всё дело в прискорбных обстоятельствах развода моих родителей — что ж, может он и прав]. Наивно-здравомыслящий человек мог бы подумать, что все действительно прорывные и потому опасные открытия будут держаться учёными — или хотя бы правительствами — в тайне; что ж, я не был настолько наивен и успел в своей жизни повидать столько глупостей, в том числе сотворённых учёными и власть предержащими, что был уверен в успехе своей рыбалки — это лишь вопрос времени.

И вот, двадцатого июля 1966 года... Нет, я снова опережаю события, прыгая семимильными шагами; что ж, неудивительно — мои нервы на пределе, и ставшие привычным ритуалом медитации уже не помогают.

Надо сказать, что я ожидал какого-то прорыва с того самого момента, как только решил погрузиться в чудный мир анатомии человека. Я знал, что рано или поздно кто-то сделает такой шаг вперёд, что возврата назад не будет. И, признаюсь, я надеялся не упустить момент и возглавить эту революцию. Уверенности в себе мне было не занимать, но всё-таки я понимал, что на своих двоих это бремя мне не вынести. Но как найти надёжных партнёров? Довериться кому-то в вопросах планетарной важности? Абсурд.

Может показаться странным, что для решения этого противоречия я обратился к философии. Однако каким ещё подходящим оружием я могу вооружиться, кроме острого ума? Может быть, новообретённая мудрость спасёт меня от таких напарников, которые хуже врагов, а ум позволит оставаться в тени от рыскающих взоров многоглавого чудища по имени государство...

Я составил список, решив начать с философов древности: Сократ, Платон, Аристотель; Конфуций, Лао Цзы. Я самоуверенно выделил на изучение их трудов полгода — по 3-4 часа вечером, после основной учёбы. Скоро я понял, что от движения в таком темпе нет никакой пользы: не хочу же я в самом деле уподобиться кухарке, которая всерьёз судит о государственных делах и готова взять их в свои руки. Я вернулся к диалогам Платона и перечитывал каждый по несколько вечеров подряд; в конце концов я освоил алгоритмы рассуждения всех персонажей и придумал методы их опровержения. Стыдно признаться: на пару не таких уж толстых книг у меня ушло больше двух месяцев упорного труда... Я вспомнил высоту стопки книг, которую я собрал в первый день моих изысков в библиотеке, и из груди невольно вырвался вздох. Даже если я буду двигаться всё быстрее с опытом, это работа на годы. Есть ли они у меня?..

В те дни Артур восторженно расхваливал на все лады мощь и влияние подсознания, и мне пришла в голову мысль: а не получится ли хоть слегка направить эту мощь себе на пользу? В голову мне пришёл такой метод: предварительно расслабиться и освободиться от мыслей насколько возможно; затем открыть книгу, полностью расфокусировав взгляд, и листать страницы, сохраняя расфокус и избавляясь от желания зацепиться за слова и фразы. Может ли быть так, что — даже не читая сознательно — я всё же смогу впитать эту информацию и пользоваться ею, как и честно заработанной сознательными усилиями?

Как всегда, главная сложность оказалась в расслаблении и отпускании; за прошлые годы я потратил сотни часов на техники расслабления, но подсознательная потребность в контроле вшита в меня не нитками, а проволокой. Спустя десяток попыток я не испытывал и капли спокойствия и расслабленности: внутри меня кипел океан ярости, и я понял, что на сегодня достаточно. Остыв, я вспомнил про массажистку, о которой восторженно отзывались все мои друзья из Массачусетского. Я уже несколько месяцев возвращался мыслями к этой идее — и отбрасывал её с негодованием. Продолжительный телесный контакт, да ещё и с девушкой, должен помочь мне расслабиться? Абсурд!

Но в этот раз я был на сто процентов уверен в своей идее с бездумным чтением, как и в необходимости этого метода для меня. Многие из моих идей годятся только для музея несбывшихся надежд, но чутьё, изредка нашёптывающее что-то на пороге слышимости, ещё ни разу не подводило меня в отношении стоящих идей, даже когда они казались безумными. Так что я нехотя набрал телефон Виктории и записался на приём.

Друзья не обманули: это был какой-то совершенно космический опыт. Я перестал быть собой и повис в пространстве без направлений, зато с волнами ощущений; мысли не просто перестали иметь значение — исчезла сама возможность их существования, осталось лишь восприятие. Уже после сеанса, когда я сидел, потрясённый, и пытался вместить этот опыт в свою внутреннюю вселенную, которая до этого казалась мне огромной — я думал об иллюзорности времени, свободе и радости; о полноте жизни. С трудом подобрав слова благодарности (Виктория тепло улыбнулась в ответ), я вышел на улицу — и увидел, как огромен и прекрасен мир вокруг.

Дома я первым делом сел за стол, расслабился (постарался вернуться к состоянию во время сеанса) — и с удовлетворением заметил, что глаза перестали цепляться за страницу и выхватывать слова. Сохраняя спокойствие, я начал листать книгу. Скоро она закончилась, и я остался наедине с чувством растерянности — впрочем, вполне нейтральной. Удалось ли? Как это понять? Лёгкая головная боль намекала, что процессы в голове шли активнее обычного; вопрос в том, удастся ли извлечь что-то из этих процессов?

В тот же день в голове стали всплывать отдельные слова и фразы, а ночью мне приснилось, что я хожу по Ликею и слушаю разговоры Аристотеля и его учеников. Впервые за долгое время я спал спокойно.

Польза открытого мною метода вскоре стала очевидной, и вечернее чтение теперь проходило только так. Больше получаса за раз я читать не мог — начинала раскалываться голова, но и этого хватало на 5-6 книг вместе с вопросами, которые я себе задавал перед пролистыванием, чтобы подтолкнуть подсознание в нужном мне направлении. А освободившееся время я проводил, отдыхая за любимыми книгами и комиксами — про Бэтмена и Хранителей. И ходил к Виктории несколько раз в неделю, конечно. Ночами мне снились причудливейшие сюжеты, где в философский спор Платона и Конфуция мог влезть доктор Манхэттен или Загадочник, и нередко дело заканчивалось выяснением отношений на кулаках. Впрочем, всё это было просто раем по сравнению с моими обычными кошмарами.

Наконец, я решил устроить внешнюю проверку и сходил на предзащиту диссертаций на философский факультет. Оказалось, что я понимаю всё, что говорят эти учёные мужи, хоть они и не брезгуют мудрёными словечками; несколько раз мне даже удалось предвосхитить критику со стороны оппонентов будущих докторов философских наук. Что ж — в некотором смысле это успех, хотя имелся и определённый недостаток у придуманной мною формы обучения; я был подобен студенту, который прилежно учил иностранный язык, но совсем не практиковался в общении: понять я мог практически любую мысль, как бы сложно она ни была устроена, но ответить на том же уровне я был не способен. Что ж, для меня это вполне приемлемый недостаток — ведь мне вовсе не нужно убеждать кого-то в своей глубокомысленности, мне предстоит "всего-навсего" взять судьбу человечества в свои руки! Кроме этого, на той же предзащите я с удивлением обнаружил, что мои размышления о проблемах стали больше похожими на диалог или даже полилог: привычный ход мыслей стал сопровождаться ответвлениями и дискуссиями; некоторые обороты и даже слова не вписывались в мой лексикон и вызывали у меня вопросы — я даже несколько раз заглядывал в словарь, чтобы убедиться, что эти мысли имеют разумное содержание. Хм, я предполагал, что процесс освоения человеческой мудрости будет больше похож на плавное расширение моего сознания, в то время как происходящее сейчас в чём-то напоминало мне столкновение неассимилированных субкультур мышления. Я поразмышлял об этом и пришёл к выводу, что бояться мне нечего — внутреннего дискомфорта я не ощущал, а интеграция произойдёт; всему своё время.

Вскоре я раздобыл граммофон и пластинки с записанными на него книгами (их я одолжил у центра помощи слепым — и сделал себе копии), так что теперь моё подсознательное обучение состояло из двух этапов: медитативное "чтение" и прослушивание во сне. Я обнаружил, что могу вполне спокойно засыпать под граммофон, если увеличить скорость речи в два с небольшим раза, и эффективность усвоения информации остаётся практически на том же уровне, что и в медитации. Пришлось, правда, соорудить автоматический перекладыватель пластинок — тут-то мне и пригодилось снова инженерное мышление и навыки.

Разобравшись с философией (в первом приближении, конечно), я перешёл к психологии. Разрыв этой, с позволения сказать, "науки" с физиологией был просто чудовищным — сплошные фантазии и туманные теории, которые весьма условно связывались с современным пониманием того, как работает мозг. И всё же... Всё же я чувствовал, что это поле мне нужно исходить вдоль и поперек; здесь я могу наткнуться на гениальные прозрения, которые лишь много позже найдут своё отражение в строгом понимании тонкого устройства чуда, именуемого мозгом. Так что я читал всё, что было доступно; начал из жадности брать статьи на немецком и французском и обнаружил, что медитативное чтение позволяет мне каким-то странным образом ухватывать отдельные фрагменты смысла из визуальной бессмыслицы. Из чистого азарта я взял в библиотеке гору классических произведений на разных языках — и через пару месяцев мог сносно читать на четырёх основных европейских языках. Я отследил в себе пробудившееся желание заняться исследованием взаимовлияния индоевропейских языков и напомнил себе, что моя задача на много порядков важнее.

Всё больше удивляясь возможностям моего мозга (ума? подсознания?), я нырнул в изучение религий — священных текстов, их толкований, текстов святых отцов и более поздних наслоений. Не смог обойти вниманием и разнообразную эзотерику; один философский кружок, в который меня занесло благодаря той самой предзащите, оказался чуть более неформальным, чем я ожидал — и в итоге мой жизненный опыт обогатился примерно дюжиной экспериментов с галлюциногенами. На этом я решил закончить: хотя моё восприятие реальности сильно пошатнулось со времён наивного естественнонаучного периода моей жизни, я всё же был намерен оставаться в контакте с реальностью большинства людей и именно здесь найти своё призвание, в которое я по-прежнему верил.

Эзотерические практики слегка расширили мои способы связи с подсознанием, хотя гораздо большему я научился (заочно, увы) у самого Милтона Эриксона. Вообще, мне так хотелось бы собрать вокруг себя всех великих, с кем мне удалось заочно познакомиться, и спросить у них, что они думают в свете последних сотен лет развития науки... Иэх...

Хоть я и двигался вперёд, я понимал, что этого недостаточно — а дальше будет только сложнее. Уже тогда я замечал, что поиск ответов на многие вопросы занимает несколько дней — приходилось пролистывать десятки книг и сотни статей, чтобы сложить своё представление и обозначить путь для исследований; каждый вопрос тянул за собой десятки других, и я начал захлёбываться в потоке информации, которая к тому же зачастую была недоброкачественной и попросту ошибочной.

Я упустил момент, когда мои эпизодические пропуски пар вольнослушателем в меде превратились в систематические; когда я снова стал вскакивать с кровати посреди ночи с криком ужаса и безумным взглядом; когда мне пришлось ложиться спать днём, чтобы хоть как-то прийти в порядок. Моя замысловатая траектория самообразования стала казаться мне слишком претенциозной и бессмысленной, мои планы — наивными и смешными. Кто я, чтобы всерьёз думать о спасении человечества? Не отличает ли меня от кухарки только непомерных масштабов гордыня? Клепать технические финтифлюшки на потеху мнимому прогрессу — вот и всё, что я действительно могу.

Я погружался во тьму, уподобляясь уроборосу, и лишь краем сознания надеялся, что этот очередной приступ пройдёт, как прошли предыдущие. И он действительно прошёл, когда я перестал надеяться на это.

И именно тогда наступил тот самый июль.

Сцена 2

Стояла адская жара, и даже мои самоделки, призванные сгладить этот кошмар, не справлялись с раскалённым воздухом человейника с теперь уже двусмысленным названием Лос-Анджелес.

Я читал очередную научную статью в полубессознательном состоянии, как вдруг я буквально вскочил на ноги. Чёрт побери, они СДЕЛАЛИ ЭТО!!! Я тут же пришёл в лихорадочное возбуждение, внимательно прочитал всю статью два раза, и все сомнения рассеялись: момент настал.

Удастся ли мне улучшить методику Штрауса, чтобы пик интеллектуальных возможностей длился всю жизнь? Имею ли я моральное право обрекать подопытных на возможную деградацию? А если даже и удастся стабилизировать эффект, смогу ли я создать благоприятные условия для развития сверхлюдей — такого развития, когда интеллект не оставляет далеко позади сострадание и доброту? На эти вопросы у меня не было ответов; но я точно знал, что медлить нельзя: по некоторым утечкам в СМИ было ясно, что Штаты не брезгуют заведомо негуманными опытами над людьми. Так что это лишь вопрос времени, когда неповоротливая бюрократическая машина вперит свои засаленные глазки в эту статью, которая безусловно станет сенсационной. Да и Советы, судя по слухам, не будут останавливаться перед любыми возможностями, которые обещают рост влияния и власти.

В любом случае, мне нужно было несколько месяцев на подготовку; я надеялся, что это открытие произойдёт не раньше, чем я успею сделать все необходимые предварительные шаги — но жизнь раз за разом показывает, что быть во всеоружии невозможно.

Несколько месяцев назад я вошёл в доверие к одному достаточно известному профессору, практикующему нейрохирургу; кто бы мог подумать, что этот громогласный, добродушный и жизнерадостный великан является поклонником Шопенгауэра. Мы провели не один десяток часов, обсуждая способы сохранить дух рассуждений этого выдающегося философа, заменив уже устаревшие представления на принятые в современной науке.

Виктор позволил мне свободно посещать его практикумы и даже операции, представив меня как начинающего хирурга из Калифорнийского университета. Разумеется, мне нельзя было самому проводить операции (да я и не рискнул бы), но я каждый день тратил час на развитие мелкой моторики — сборку микропаззлов (разумеется, объёмных, а не примитивных плоских), которые сам разработал.

Воспользовавшись особенно хорошим настроением профессора, я осмелился попросить его о доступе в морг и возможности практиковаться на бойцах передовой — так студенты называли людей, которые завещали свои тела медицине и научным целям. После некоторых сомнений и демонстрации моих навыков и познаний Виктор позволил мне тренироваться на телах, которые уже "вышли в тираж", то есть были изрезаны и прошиты вдоль и поперёк. К счастью, нейрохирурги в этом морге были в меньшинстве, и мне удалось несколько раз попрактиковаться на почти девственном мозге.

Но, разумеется, этой практики было недостаточно, а тратить ещё несколько лет на обучение всем премудростям я не мог, так что я решил пойти ва-банк и открыть свои замыслы... Нет, не Виктору — из наших разговоров я понял, что он слишком консервативен и осторожен, чтобы в принципе допустить возможность участия в этой авантюре.

Всё в том же морге я познакомился с одним пареньком — бесспорно талантливым, хотя и чересчур своеобразным и своевольным для того, чтобы занять достойное место в иерархии светил медицины. Зато он постоянно ассистировал всем хирургам, с которыми не успел разругаться (я слышал от Виктора, что некоторые профессора терпят его из последних сил, потому что его помощь в особо сложных случаях бывает поистине бесценной; его считали местным талисманом, хотя вряд ли дело было в удаче). Если же Дэн не был на подхвате в операционной, то наверняка в морге; несколько раз я видел, как он там спит и даже обедает (неудивительно, что многие его сторонятся).

Впервые мы с Дэном сцепились из-за так называемой классической литературы и того, что впихивают (точнее, пытаются впихнуть) в бедных школьников. Он так азартно спорил с третьекурсником, что я не смог удержаться и влез в разговор, напрочь забыв о правиле пятом. Мы с Дэном сошлись на том, что школьная программа никуда не годится, но дальше дело не пошло: Дэн стоял на том, что литературный язык должен стоять на последнем месте, а на первом — содержание, то есть рациональность и технологии принятия решений; я же был убежден, что человек становится человеком, лишь познакомившись (желательно в оригинале) с белой поэзией древнегреческих философов [к "настоящей" поэзии мы оба относились равнодушно, с лёгким оттенком презрительности; ни я, ни он тогда не признались, что и сами пробовали себя на этом поприще]. Не могу сказать, что аргументы Дэна казались мне ерундовыми: многое в нашем мире можно было бы легко поправить, если бы люди регулярно пользовались начинкой головы, а не только её отверстиями. Но на мой взгляд это всё-таки вторично: мир предельно рациональных роботов — это один из кошмаров наяву, которые в своё время и склонили меня в сторону раскрытия возможностей человека.

Итак, я опомнился и умерил свой пыл в споре, и Дэн без тени превосходства принял мою стратегическую капитуляцию.

Мы с ним провели не одну бессонную ночь в морге — я учился у него нюансам работы и тонким отличиям живого мозга от имеющихся препарированных; мы обсуждали философию, этику, клонирование и разнообразные фантастические способы сделать человека лучше. Во многом наши взгляды совпадали; Дэн не стремился к славе, и в то же время он не был равнодушен к проблемам человечества. Иногда, разговаривая с Дэном, я слышал еле слышный тревожный звоночек на самом краю сознания — но с другими людьми я слышал его громко и часто. В Дэне я впервые с подросткового возраста встретил человека, перед которым я готов был открыться — и не усилием воли из рациональных соображений: это просто происходило само собой. И в то же время... Дэн всегда был как будто слегка не здесь — и то, как он иногда внезапно менял направление разговора, лишний раз свидетельствовало об этом. Я не мог понять, какую часть своих взглядов он удерживает при себе. Поэтому я и не посвящал его в свои настоящие планы — до того момента, когда я понял, что тянуть больше нельзя.

Сцена 3

Прежде чем открыться Дэну, я взял лист бумаги и ручку, чтобы выписать возможные сценарии нашего разговора и последствия наших активных действий. Через пару часов я обнаружил себя среди кучи листов — часть исчёркана, смята и разбросана, часть разложена вокруг и заполнена стрелочками, пометками и ссылками на другие листы и научную литературу. Я вздохнул, попытался разогнуться... Чёрт возьми, пора снова наведаться к Вике. Я уже понял, что состояние тела, баланс его систем оказывает огромное влияние на мышление, и я вовсе не хотел оказаться в ловушке из-за ошибочного решения, принятого под воздействием боли в спине или голове. В любом случае, прямо сейчас я не могу больше думать — надо сделать перерыв и дать мыслям уложиться.

Как и в прошлый раз, её руки вроде не делали ничего сверхъестественного, но в сочетании с медитацией, которую она предлагала использовать, я открывал новые грани внутренних состояний; я неоднократно пробовал пересказать это Дэну, но так и не смог подобрать подходящие слова. Может быть, в одной из расслабленно-трансовых сессий я рассказал ей о тех сомнениях и терзаниях, которые не дают мне покоя; в тот раз после сессии я совершенно не мог вспомнить, о чём мы говорили, хотя обычно память меня не подводит. Возможно, это подсознание уберегло меня от воспоминаний, чтобы я не терзался из-за выболтанной тайны. Вряд ли Вика что-то поняла из потока бессвязных мыслей, а если и поняла — это никак не должно угрожать моему проекту. Вика производит впечатление человека простого и чистого, одним словом — максимально далёкого от политики.

Итак, я вернулся домой уже вечером; посмотрел на инсталляцию из листов, лежащих на полу всё в том же беспорядке, и вздохнул. Голова порядком прочистилась, но я не хотел сразу погрязнуть в хитросплетениях моих записей и новых мыслей, так что я решил подойти в вопросу неспешно и системно. Я выписал все необходимые компоненты предстоящего проекта: Дэн, потенциальные подопытные — мыши и люди, лаборатория, деньги, детальная информация о протоколах Штрауса — и, конечно, я сам. Я знал себя достаточно, чтобы периодически удивляться своим реакциям и поступкам; всё-таки я надеялся, что моего благоразумия, осторожности и стремления к лучшему будет достаточно, чтобы избежать по крайней мере катастрофических уязвимостей моего плана. Конечно, есть смысл в том, чтобы получше разобраться в себе — например, с помощью мозгоправа или так называемого лекаря души. Но я ориентировался в функционировании мозга не хуже среднего психиатра; разве что психоаналитик мог бы сказать мне что-то новое. А риски, связанные с "обетом" аналитиков хранить клиентские тайны и с возможными прослушками перевешивали призрачные достоинства этой идеи. Да и десяти лет в запасе у меня нет, так что и думать тут о не чем.

Похоже, себя придётся оставить неопределённой переменной.

Поиск подходов к Дэну я отложу на конец — предчувствую головную боль, которая сопровождает меня всегда, когда я пытаюсь силами своего сознания решить задачу, которая ему не по плечу.

Разберусь сначала с понятными составляющими: мыши, лаборатория, деньги, протоколы.

С мышами всё просто — Дэн съел на этом собаку, да и выходы на лабораторных мышей в неограниченном количестве у меня имеются (я озаботился этим в своё время — да и Дэн тоже, судя по его рассказам).

Лабораторию придётся оборудовать самостоятельно в заброшенном месте, где никто не будет крутиться и задавать вопросы (пару таких мест я уже заприметил, и даже пообщался с несколькими арендодателями).

Деньги на оборудование у меня есть — второй патент приносит больше денег, чем я привык тратить, да и плавно растущий в цене портфель акций на первый взгляд покрывает ожидаемые траты. В случае непредвиденных расходов можно будет продать и второй патент.

С протоколами придётся повозиться: все знают, что девизом науки является открытость всех полученных данных — но дьявол кроется в деталях, которые иногда просто невозможно передать в сухой статье (а иногда авторы намеренно затемняют процедуру, чтобы иметь фору в использовании нового метода). Так или иначе, мне просто необходимо вживую пообщаться со Штраусом, увидеть все отснятые им плёнки (хоть бы они не экономили на качестве плёнки и её количестве!). Представлюсь журналистом, попробую сыграть на его чувстве гордости. Дэна представлю как моего помощника — студента-медика, который будет переводить с птичьего языка на человеческий (конечно, я и сам в состоянии всё понять — ну или буду в состоянии понять к нашей встрече — но Штраусу вовсе не обязательно это знать). Встреча с Немуром не имеет большого смысла; а вот Чарли было бы крайне важно повидать. Однако — судя по новостям, которые мне удалось раскопать — Чарли ведёт себя весьма эксцентрично, а его интеллект находится за гранью того, что я могу себе наглядно представить. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Чарли догадался о наших планах — это может привести к их срыву, и даже хуже: к активизации правительств на этом поприще (в моём воображении среди всех сценариев создания сверхлюдей правительственными организациями нет ни одного хорошего, зато кошмаров хоть отбавляй). Попробую затесаться в близкий круг общения Чарли и поставить прослушку и скрытые камеры... [Да, я знаю, что от этой идеи воняет за версту, и Сократ наверняка посмотрел бы на меня мягким взглядом, в котором читался бы призыв стремиться к лучшему и не следовать примеру тех, на кого не хочешь быть похожим; интересно, что он сказал бы о современном мире, как стал бы действовать...]. Но мне нужны эти уникальные данные, чтобы оценить возможные риски и подстелить соломку в самых жёстких местах.

Следующий пункт — экспериментальная группа. Каковы необходимые качества, обстоятельства и условия для отбора кандидатов?

Очевидно (по тому же Чарли), что интеллект можно исключить как критерий отбора. В случае удачного эксперимента он в любом случае будет зашкаливать, и каждое следующее "поколение" сможет вставать на плечи предыдущих — как за счёт непрерывного улучшения операционных методов, так и за счёт развития образовательного пространства (кодовое название — "ясли для сверхлюдей"; кто может лучше понять потребности только что родившегося гения, если не гений сформировавшийся?). Конечно, начальную версию "яслей" предстоит спроектировать мне самому, и я ещё вернусь к этому вопросу — меня ждёт штудирование обширной педагогической литературы, как по работе с одарёнными детьми, так и с детьми с особенностями в целом.

Что действительно важно в испытуемых — это крепкие, ясные и устойчивые нравственные ценности. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы "распакованными" возможностями мозга смог воспользоваться человек, эгоистические стремления которого не находятся под неусыпным вниманием любви к ближнему и реальным людям. Поэтому, в частности, я не рискну стать подопытным Дэна и буду с особым рвением всматриваться в кандидатов с высоким уровнем интеллекта — по моим наблюдениям, между интеллектом и добротой есть устойчивая отрицательная корреляция (истории об академиках из Советов, которые пересказывались на вечерних студенческих посиделках, своей исключительностью лишь подтверждают правило).

Что ещё? Эмоциональная устойчивость. Скачок интеллекта не может не сказаться на восприятии себя и мира — тот же Чарли, судя по добытой на скорую руку информации, завяз в хитросплетениях своего прошлого (возможно, это и к лучшему; кто знает, что было бы, обрати Чарли свой блестящий интеллект на реформирование мира, оставаясь под влиянием детских травм?).

Открытость. При успешно проведённой операции уже через одну-две недели подопытные превзойдут нас настолько, что мы не сможем общаться на равных и даже понимать те пути, которыми они приходят к выводам и решениям. Но этот период критически важен для здорового "взросления", и открытость испытуемых позволит нам гибко подстраивать среду под их потребности и помогать им преодолевать неизбежные кризисы.

К — командность. Нельзя ставить всё на одного испытуемого, нельзя забрасывать его на вершину в одиночестве — эта затея заведомо провальная. Но сборище индивидуалистов, не способных слышать друг друга и тянущих одеяло на себя — это ещё взрывоопаснее, чем одинокий гений. Я не сторонник таких споров, где каждый слушает только себя и занимается эмоциональным самообслуживанием; но в диалоге сверхразумов собеседник не будет лишним, диалог — это хорошее средство для поиска баланса.

Оптимизм. Сам я в некоторой степени паранойялен и скептичен в отношении будущего (вряд ли я бы мог вложить столько сил в это дело, если это было бы не так), но упаси боже набрать таких же первопроходцев в "верхний мир", как я!

Ах да — самоотверженность! Я настолько привык смотреть на жизнь под своим углом, что совсем забыл: это не слишком-то распространённая черта. Ведь мы говорим о фактическом самопожертвовании (несмотря на кажущийся успех Штрауса, риски очевидно высоки; даже если доброволец выживет, я могу сходу придумать десяток сценариев, которые будут для него хуже смерти) не ради семьи, а ради достаточно абстрактного человечества и куда более абстрактных идеалов. Одно дело — возносить на алтарь ценностей свои деньги и время, и совсем другое — отдать за это жизнь. И не только отдать жизнь, но и принять на себя ответственность за всё человечество, усыновить его настолько, насколько хватит сил.

На этих качествах я решил остановиться на данный момент, отдавая себе отчёт в том, что мы с Дэном потратим ещё немало времени и сил на этот список.

Что ещё важно в кандидатах? Ввиду секретности и необходимости в полной самоотдаче принципиально важно, чтобы кандидатами были люди не семейные, скорее одинокие. Не склонные к чесанию языками. Зрелые, повидавшие жизнь в разных проявлениях.

Похоже на то, что больше всего нам подходят полярные исследователи, которые по какой-то причине готовы поставить на кон свою жизнь в обмен на шанс для человечества. А может быть, и для всей Земли — ведь без людей некому сейчас защищать планету; например, астрономы предрекают, что через какой-то миллиард лет Солнце станет достаточно ярким для того, чтобы выжечь практически всю жизнь с поверхности Земли. Да и астероиды — это на самом деле очень серьёзная угроза практически для всех видов многоклеточных.

Итак, если вкратце резюмировать — нам понадобится чудо. И оружие, МНОГО оружия. Шучу — много денег. Предстоит организовать глобальные смотрины кандидатов, причём так, чтобы никто не смог обнаружить и раскрыть миру эту грандиозность. Продумать отборочные этапы так, чтобы не было ложноположительных срабатываний, не забыть про тестирование устойчивости — хотя бы среднесрочное... Задачки не из простых, и всё же у меня уже есть пара мыслей; но вот бюджет... Надо будет ещё подумать. Пока отправлю эти мысли на чердак сознания, пусть поварятся в более могучем котле.

Теперь пора двигаться навстречу головной боли...

Сцена 4

Дэн. Что я о нём знаю? Примерно мой ровесник — возможно, чуть старше; непревзойдённый гений в области манипуляций — только хирургических, надеюсь. Умеренно разбирается в философии, но, кажется, не ищёт там ответов на жизненные вызовы. При желании может быть отличным собеседником, однако не утруждает себя этим — думаю, в этом смысле он находится в плену у своих демонов. Невероятно работоспособен — он просто-таки живёт работой, дышит и питается ею; удивительно, как он успевает разбираться хоть в чём-то, кроме анатомии.

Что касается его воззрений — я почти уверен, что он коммунист (мы оба достаточно умны, чтобы не говорить об этом: кто может быть уверен, что рядом не находятся чьи-то уши — человеческие или электронные?). По правде говоря, я и сам склонялся в своё время к светлым идеям коммунизма, пока не увидел жуткое извращение этих принципов внутри Советов и Китая. Нет, в обществе не стоит пользоваться пользоваться этим словом в первичном, истинном смысле, когда оно безнадёжно испорчено людьми без принципов или без мозгов (а то и без того, и без другого). Я верю в то, что состояние коммунизма может быть достигнуто обществом — при определённых условиях; в отличие от технологической сингулярности, которая ещё явно не вызрела, все необходимые условия для коммунизма уже вполне достижимы. Быть может, мои приёмные вундермены смогут справиться с этой задачей, если сочтут её приоритетной...

Что ещё я знаю о Дэне — или думаю, что знаю? Он говорит с легко узнаваемым техасским акцентом; но что-то мне подсказывает, что Дэн родом не оттуда. Сам я в подростковом возрасте увлекся артикуляцией, а чуть позже обнаружил значительную пользу во владении хотя бы тремя главными диалектами: принцип "свой-чужой" работает почти безотказно. Мог ли Дэн намеренно увеличивать дистанцию с будущими коллегами здесь, в LA, поддерживая образ техасца? Да, безусловно.

Что я знаю про его семью, близких, друзей? Кажется, ничего. Конечно, мы знакомы всего несколько месяцев, а Дэн не выглядит похожим на человека, который вешается на шею первому встречному и изливает все невзгоды своей жизни, но... Но всё это время мы проводили в одном помещении по крайней мере пять часов в день, а я не знаю о его детстве ничего — вообще. Даже я успел рассказать с десяток забавных историй, а он только улыбался и кивал.

Если бы я не нуждался так отчаянно в ком-то вроде Дэна, я бы перестраховался и делал бы всё сам; но, увы, мне необходима помощь, и Дэн — однозначно лучший кандидат. Остаётся набросать несколько гипотез, как Дэн стал тем, кто он есть (ещё бы узнать попутно, кто он есть!), и аккуратно проверить при следующей встрече, какая из нитей паутины завибрирует... Снова становится тошно, и снова я сглатываю и сжимаю челюсти: возможность для безоглядной, бескорыстной дружбы осталась позади; теперь же я с удесятерённой силой должен встать на страже зыбкого, но всё же возможного светлого будущего.

Гипотезы, гипотезы... Голова становится ватной. Это верный знак того, что я дошёл до первого предела. Пока я уверен, что у меня в запасе есть пара-тройка месяцев, я могу и должен останавливаться здесь: истощение может стать моим главным врагом на такой длинной дистанции. Пора спать, а завтра я дам себе отдохнуть: слетаю в Нью-Йорк, попробую навести мосты с персоналом центра, где оперировали Чарли, и где он сейчас работает (избегая самого Чарли, разумеется); затем попробую присосаться жучками к его рабочему месту и жилью — если выводы первого искусственного гения верны, счёт идет на недели и дни, и я должен собрать всю возможную информацию. Должен...

Сцена 5

Вчера я никуда не полетел. Я проснулся с мыслью, что мне нужно раздобыть прослушку и скрытые камеры; это гораздо проще сделать здесь — кое-какие зацепки у меня были. Я подумал было купить всякого ненужного технического барахла, чтобы изобразить телеоператора и избежать вопросов в аэропорту, но потом передумал: при желании я мог бы пронести в самолёт и куда более интересные (и опасные) устройства. Любопытно, о чём они там думают вообще?..

В итоге не торопясь собрал всё в путь, придумал для Виктора легенду про больную тётю, а освободившуюся часть вечера провёл, наблюдая за жизнью города из окна моей квартиры на пятнадцатом этаже. Предстоит несколько насыщенных дней, и уравновешенная сосредоточенность мне очень пригодится.

Иногда мне настолько везёт, что я не могу в это поверить до конца. С липовым удостоверением репортёра меня пустили в центр, и я побродил по нему, удостоверившись, что Чарли сейчас там нет. И познакомился с лаборантом, который не просто сразу поверил в значимость эксперимента с Чарли (тогда ещё предстоящего), но поставил на это все свои студенческие деньги и установил камеры и прослушку — в центре, где Чарли проходил обследования, и даже на его рабочем месте! Потрясающе, я до этого не додумался! Впрочем, сейчас-то он там не работает, так что у меня всё равно не было бы шансов. Парень сразу запросил пять тысяч долларов — понял по моим глазам, что мне это действительно нужно (я не был готов к такой удаче и не смог сдержать радостное возбуждение). Впрочем, я взял себя в руки и сказал, что мой шеф не может позволить себе таких расходов. Я могу заплатить за копии пятьсот долларов и заверить у нотариуса договор, по которому в печать выйдет статья не более двух газетных страниц и не ранее, чем через два месяца с момента подписания договора.

Очевидно, его устроили такие условия: он не хуже меня понимал, что по его материалам можно написать целый роман и снять фильм (если не сериал), и эти пятьсот долларов будут просто вишенкой, не лишающей его остального торта.

Что до меня, то я решил пойти на риск такого договора, потому что отдельный пункт в нём был посвящён неразглашению этого договора всеми тремя сторонами, а этот паренёк казался честным малым, который просто пытается не упустить выигрышный лотерейный билет.

Разумеется, я поставил свою собственную прослушку и камеры, чтобы в будущем не вызывать подозрений у лаборанта своим неустанным интересом.

Сгорая от нетерпения в ожидании заочной встречи с Чярли и наблюдения за его превращением в Чарльза, я всё же отправился в сторону его дома. Точнее, я шёл повидаться с Алисой — теперь мне не так нужен был её взгляд на Чарли и его преображения (хотя близкие отношения могут дать гораздо больше видения и понимания, а этих двоих явно связывало что-то большее, чем отношения учитель-ученик), но из всей академической тусовки только Алиса, похоже, знала, где сейчас живёт Чарли.

Разом "разбогатевший" практикант с радостью рассказал мне, где работает Алиса (он чуть ли не сам бросился убеждать меня, что интервью с ней украсит мою статью; может быть, он решил, что так в моей статье поместится меньше уникальных данных с пленок). Я успел к ней примерно за час до начала её вечерних занятий, и мне удалось расположить её к себе — главным образом за счёт искреннего интереса к Чарли-человеку, а не Чарли-экспонату. Я убедил её в том, что для Чарли будет целительным интервью, в котором он сможет стать увиденным по-настоящему, и дал слово, что я не буду надоедать ему — ведь у него много работы.

Уколы совести не становятся менее болезненными, да я и не хочу этого: пусть это будет моей символической каплей крови, принесённой на алтарь мирного мира.

Алиса объяснила мне, как пройти к дому Чарли и найти его квартиру.

Теперь спешить некуда: если мне когда-нибудь и понадобится лично встретиться с Чарли, я не хочу, чтобы он мог меня узнать. Так что я сидел в арендованной машине рядом с его домом, пока не увидел его (не знаю, откуда у Алисы его фотография — может быть, попросила копию в центре). Его лицо было подобно океану во время бури: постоянно меняющееся, захваченное стихией и захватывающее каждого, кто не слишком увлечён собой; взгляд полностью погружен в себя, так что тело едва ли реагирует на происходящее вокруг. Я буквально ощущал электрические искры и боялся попасть в поле его зрения, как будто он сможет сразу увидеть меня насквозь и разрушить всё, к чему я стремился, обнажить мою истинную жалкую природу.

При всей мощи этой плещущей через край лихорадочной энергии я видел, что Чарли уже не просто на грани выгорания — он уже давно по ту сторону. Такое измождение непросто заработать, даже если вооружиться запасом амфетаминов.

Как он успел так быстро выжечь себя? Очевидно, к проектированию яслей придётся подойти ещё более трепетно, чем я предполагал раньше. И всё-таки Чарли произвёл на меня приятное впечатление: в нём чувствуется человек — со всеми присущими ему недостатками и достоинствами. Скоро я смогу нырнуть в нечаянную летопись этого периода его жизни и попробую узнать, глубока ли кроличья нора; а пока я присмотрюсь издалека.

Хм, интересно: к нему в окно влезла какая-то девушка.

Той ночью, пока они спали, я забрался к ним в комнату через её квартиру и установил всё, что хотел. И спустя пару часов уже летел в город ангелов.

Сцена 6

Я всё время напоминаю себе, что у меня очень мало времени. И всё равно я лишь с большим трудом заставляю себя оторваться от записей. Я смотрю фрагменты видео до операции — пекарня, тесты в центре... Слушаю его голос, наблюдаю за интонацией, мимикой, движениями... Сначала я убеждал себя, что я должен провести подробное исследование его личностной трансформации (отчёты этих "учёных" из центра вызывают у меня глубокое отчаяние и растерянность — когда мне удаётся пробиться сквозь скуку, конечно), но теперь я просто не могу расстаться с тем Чярли, которого я узнал лишь дистанционно и обрывочно, а главное — так поздно. Глядя на Чярли, я наконец глубоко и окончательно осознал, что человеком становятся вовсе не благодаря интеллекту, и что Чярли — Человек в гораздо большей степени, чем все, с кем я встречался в этой жизни. Глядя на отчёты самого Чярли, я проживаю вместе с ним его детство — путь одинокого становления, через который красной нитью проходит стремление к людям, попытки обретения внутреннего единства и покоя через внешнее единение. Постоянный привкус соли на губах: не знаю, каково было Чарльзу сейчас, но для меня Чярли стал невольным терапевтом, который вновь провёл меня через мрачный и заряженный лабиринт детства. Не знаю, об этом ли говорил Артур; если да — терапия стоит любых денег, которые только есть на свете.

И всё-таки даже сквозь расплывающуюся временами картинку и флэшбеки я продолжал смотреть на Чярли, видеть его — и пытаться выразить словами то, что, возможно, не подлежит выражению: человеческую сущность. Я постоянно рисовал абстрактные композиции, пытался подобрать точную мелодию... Слова утекали сквозь пальцы, я судорожно хватал себя за волосы... Неудивительно, что психологи-экспериментаторы пошли по простому пути: я не согласился бы прикладывать такие усилия ни за какие деньги. И в то же время что-то внутри меня продолжало тащить меня вперёд; я не мог пропустить этот этап, просто не мог. Однажды я посмотрел на номер газеты и ужаснулся: уже третье августа, а я-то был уверен, что до конца июля осталось ещё хотя бы пару дней. Значит, я уже больше недели практически безвылазно всматриваюсь в Чярли. Я должен его отпустить, как бы сложно это ни было; тешу себя надеждой, что мы с ним ещё встретимся — уже вживую.

Пора знакомиться с Чарльзом.

Сцена 7

Операцию я просмотрел мельком — моей компетенции всё равно недостаточно, чтобы детально в этом разобраться; делегирую это Дэну, если удастся с ним договориться. А вот всё последующее... Оставлю за кадром качество "поддержки" Чарльзу со стороны научной группы — спишу это на полное непонимание того, как функционирует психика в кризисном состоянии. Хоть немного утешает то, что рядом с Чарльзом была Алиса — впрочем, и этого оказалось недостаточно, что с очевидностью следует из моей встречи с ней. Эти лабораторные мучёные упустили практически все возможности, и только благодаря несгибаемому желанию Чярли во что бы то ни стало стать умным Чарльз сумел раскрыть часть своего потенциала. К сожалению, большая часть его энергии растворилась в алкоголе и безуспешных попытках пронести человечность сквозь шквал страданий, которые обрушились на него из похороненных Чярли воспоминаний. Кажется, мне есть что добавить в список пожеланий к кандидатам...

Хотя это в такой же степени относится и к яслям, которые мне предстоит спроектировать. Пометка на полях: важно не только обеспечить возможности для всестороннего развития и преодоления кризиса гениальности, но и помочь справиться с внутренними демонами, которые остались запечатаны в ларце под названием "детство".

Дальнейшее развитие Чарльза не показалось мне заслуживающим пристального внимания. Все свои мысли по поводу операции и возможностей её улучшения он уже изложил в своей статье; что же до музыки, языков, экономики и прочего — всё это мало волнует меня сейчас. Я гораздо легче прощаюсь с Чарльзом, чем с Чярли — хотя и вернусь к ним обоим уже совсем скоро, когда моя команда удвоится.

К слову — о Дэне. Я почти уверен, что он согласится; даже не так — я обязан сделать всё от меня зависящее, чтобы он согласился. Надеюсь, достаточно будет одной встречи, чтобы склонить его на мою сторону; в противном случае его осторожность может заставить меня потерять больше времени, чем я могу себе позволить.

Пора просмотреть мои июльские записи свежим взглядом и найти в них ключ к сердцу Дэна.

Сцена 8

Дэн в деле. Я уже был готов отчаяться и переключиться на сомнительный вариант — искать талантливых нейрохирургов, которые остро нуждаются в деньгах и готовы не задавать никаких вопросов — когда за настороженным сомнением Дэна проступила нотка азарта, и я почувствовал, как камень сваливается у меня с плеч.

Мы просидели в морге около пятнадцати часов — с позднего вечера до середины следующего дня, с перерывами на две или три операции, в которых он ассистировал. Но хотя в эту ночь он помог спасти по крайней мере двух людей, я не сомневаюсь, что его ум был поглощён открывшейся возможностью изменить мир к лучшему — или хотя бы попытаться это сделать. Это было ясно по тому, как он засыпал меня вопросами после возвращений из операционной — как будто он не провел только что четыре часа на ногах в ощущении, что каждая его микроскопическая неточность может оказаться фатальной. Признаться, меня немного пугает его способность к расщеплению — настолько совершенная, словно он с другой планеты. И всё-таки я свою ставку уже сделал, и сердце подсказывает мне, что я не ошибся.

Об одном я не подумал: надо было захватить в морг пачку листов и набор ручек. Из своего опыта я знаю, что когда перед глазами открываются новые горизонты — ум расширяется, пытаясь вобрать в себя завораживающую перспективу, и рождает мысли и вопросы за гранью своих обычных возможностей; часть нашего обсуждения в ту ночь и утро мы сможем восстановить по памяти, но потерянные кусочки мозаики ещё долго будут аукаться на нашем пути. Что ж — никто не идеален; я постараюсь держать руку на пульсе и решать неизбежно-непредвиденные проблемы по ходу, для этого я и выделил на подготовку проекта двух-трёхкратный запас времени и денег. Ну то есть я надеюсь, что это двух-трёхкратный запас...

Пока не забыл: надо записать хотя бы конспективно темы и списки, которые мы затронули позавчера.

Сцена 9

Этика, протоколы конфиденциальности, обустройство лаборатории — здесь Дэн пока не предложил почти ничего нового. Посмеиваясь, он пожурил меня за личное участие в выкупе пленок у студента, но выбора-то и не было. Зато в вопросе организации яслей он поразил меня, открывшись с неизвестной мне ранее стороны.

— Ясли? — усмехнувшись, спросил он. —Ну что ж, пусть будет по-твоему. Давай сначала зададимся вопросом — а чего ты хочешь добиться, создав выводок уберменов?

— Нельзя отдавать эту технологию в лапы правительств — ты хоть представляешь, что тогда будет?! Кроме того, посмотри на современный мир и направление его движения: человек уже давно обладает огромным рычагом влияния на экосистемы и всю планету, который абсолютно неподконтролен обществу как целому! В то время как наука и техника набирают бешеные обороты, системы воспитания и образования становятся всё более и более безличными, бездушными! Научить пользоваться пулемётом легко, и лишь немногим сложнее научиться его делать — но разве так же просто научить, как стать человеком?!

— Полегче, полегче, приятель — успокоил меня Дэн. — Я вижу, что у тебя много причин для того, чтобы отправиться в путь, но как выглядит место, в которое ты хочешь прийти?

Признаться, этот вопрос разом охладил мой пыл. Я много раз мечтал о едином мире, но как облечь эти смутные образы в чёткую картинку? Что в этих видениях первично, а что окажется неизбежным следствием — или даже лишним элементом? Я слишком погряз в оперативной работе...

Выдохнув, я взял паузу на размышления. Пауза затянулась — Дэна опять вызвали в операционную, и это было даже к лучшему: глупо спешить с ответами на такие вопросы. Затраты на выбор точного вектора дальнейшего движения всегда многократно окупаются, хотя Эдисон так и не набрался смелости, чтобы признать это публично (думаю, что он не мог принять это и наедине с собой, иначе его методы претерпели бы изменения; впрочем, надо отдать ему должное — он сумел преуспеть, пользуясь весьма сомнительным методическим инструментарием).

Стоило немного задуматься, и я понял, почему я с таким энтузиазмом схватился за возможность создания сверхчеловека: я слишком быстро тонул в сложности устройства общества. Задним числом можно легко объяснить что угодно, но многие ли предвидели фашизм, холокост, поставленные на поток "списания" людей низшего сорта, массовое применение химического оружия? Использование атомных бомб на мирных городах? А ведь нам с Дэном предстоит что-то подобное — вывести общество за рамки привычного; кто знает, что произойдёт дальше? Не сотворим ли мы новых идолов?

И всё-таки я верю в человечество. Не знаю, есть ли в нас что-то, кроме причудливой конфигурации атомов, которая умеет реагировать на окружающее и поддерживать гомеостаз, а при удачном стечении обстоятельств и воспроизводиться — но я хочу верить, что есть. Если жизнь — это всего лишь феномен вынужденной передачи эстафеты от одной группы атомов к другой, то такая жизнь не имеет добавочной ценности по отношению к неживой материи. Я хочу верить, что сознание — это не насмешка слепой эволюции, а нечто большее. Что, достигнув общественного просветления, человечество сможет поднять на свой (ещё пока не достигнутый) уровень всё живое на нашей планете. И сама Земля станет лишь первым рубежом — но не для человечества, а для единого мета-организма, охватывающего всю планету. Я не берусь даже фантазировать о том, каковы будут стремления этого симбионта — я убеждён, что и сверхлюди не смогут думать на его уровне. И всё-таки в векторе движения я теперь уверен: только духовное единство всего человечества может избавить нас от болезней современного общества.

Как к этому прийти? Самый очевидный путь — через создание соответствующих условий для новых поколений. Для того, чтобы перевоспитать взрослого, нужно по крайней мере в сто раз больше усилий, чем для воспитания ребёнка — и со значительно меньшими шансами на успех. Но как создать всеохватную тайную систему воспитания? Налицо явное противоречие: система должна касаться каждого, и в то же время о ней не должен знать никто (самый правильный способ избежать системного противодействия — сохранить свои намерения в тайне). Она должна работать долго, чтобы обеспечить мягкий переход на новые рельсы, и в то же время она должна принести плоды мгновенно, чтобы не успел реализоваться ни один из намечающихся мрачных сценариев.

Звучит в духе Гудини, за малым исключением: мне нужен не фокус, а подлинное чудо. В свете этих размышлений мои финансовые накопления кажутся смехотворными...

Хм, минуту. Что, если использовать те же технологии, которые я использую для ночного "чтения", и заложить в них необходимый ценностный фундамент? Запустить серию сказок на пластинках, которые помогают малышам спокойно спать? Выпустить мягкие игрушки, одежду, кооперативные настольные игры, мультфильмы, посвящённые одним и тем же персонажам? Идея выглядит слишком очевидной — наверняка кто-то её уже использовал; где бы раздобыть полноценный обзор таких попыток — ожидания, предпринятые действия и результаты...

Для грамотного воплощения такого плана точно понадобятся способности уберов, но и это не решает одну из исходных проблем: правительство любой из держав может в любой момент запустить создание собственных суперов, и с учётом привычного мышления властных структур практически любой страны это закончится войной — быть может бескровной, но от этого не более гуманной. В худшем же случае... Можно представить себе, например, сотню умов, которые настолько же превосходят среднего человека, насколько этот же средний человек превосходит блоху; которые имеют прямой доступ к десяти процентам федерального бюджета США и нацелены на покорение или уничтожение всех потенциальных противников.

Ну и как же помешать сразу всем правительствам начать собственные перспективные исследования — причём так, чтобы этим тактикам и стратегам и в голову не пришло, что кто-то им мешает? Внедрять своих агентов? Абсурд — долго, сложно, а до руководящих постов вообще не добраться. Да и агентов-то пока нет, между прочим. Направить их по ложному следу? Интересная мысль... Но вот точно ли ложный след не приведёт их к успеху с другой стороны? Слишком мало я знаю... Чертовски неприятная задача — их много, а я один (ну ладно, не один; но всё-таки два — это всё ещё не куча). Кстати, хорошая мысль — обсудить с Дэном.

Быть может, лучшее решение — создать максимально человечную среду для становящихся суперов и доверить им задачу, которая не по зубам нам с Дэном. Посмотрим...

Сцена 10

Дэн вернулся из операционной. Видно было, что он устал, но при этом в нём ощущалась пружинистая наэлектризованность; интересно, как со стороны выгляжу я сам — после приблизительно двадцати часов сна урывками за неделю... Нам обоим явно не помешает отоспаться, но когда?.. В голове всплыли записи из дневников da Vinci, где он рассказывает о своих экспериментах со сном: сутки разбиваются на четырёхчасовые интервалы, и каждый интервал начинается с двадцати-тридцатиминутного сна. Таким образом, в день получается от двух до трёх часов сна. Сам Леонардо, как я понял, прожил в таком режиме по крайней мере несколько лет (если не десятилетий), и записей о побочных эффектах мне найти не удалось. Нам же нужно протянуть всего несколько месяцев...

В студенческие годы (кажется, это было так давно..) я пробовал использовать этот режим, но он плохо сочетался с жёстким расписанием обязательных семинаров и практикумов, да и любопытство в качестве мотивационного топлива в настолько трудозатратном переходе не годится. Но теперь мне нужны хотя бы сорок часов в сутках, и подобный режим будет весьма кстати. К тому же я уже давно живу по собственному расписанию: все встречи и дела организую сам.

Я снова сфокусировал своё внимание на вошедшем Дэне (сделал мысленную пометку: "поговорить с ним о сне чуть позже"). Мы немного помолчали: я собирался с мыслями для продолжения нашего разговора, а о чём думал Дэн — не знаю; может быть, он всё ещё проверял серьёзность и искренность моих намерений и не хотел вносить искажения в восприятие моего замысла, оставаясь нейтральным наблюдателем.

Мне потребовалось около часа непрерывного монолога, чтобы по возможности стройно изложить беспорядочные мысли, бродившие в моей голове, пока Дэн отсутствовал. Он внимательно слушал, лишь изредка отводя глаза вверх и сторону — похожим способом я пользовался сам, когда хотел пометить какую-то мысль и вернуться к ней позже. Наконец я почувствовал, что давление потока мыслей иссякает, и его место занимает умиротворённая пустота — пустота, в которой висели гроздья открытых вопросов.

Дэн уловил перемену моего состояния, кивнул и закрыл глаза. Мы синхронно сделали глубокий вдох и медленный выдох; я решил, что мне не помешает немного отдохнуть после проделанной работы, и устроился поудобнее — из опыта нашего предыдущего общения я был почти уверен, что у меня есть несколько минут до того момента, как Дэн начнёт говорить. А до тех пор я надеялся восстановить баланс между умом и телом настолько, насколько это вообще возможно в текущих условиях.

При первых звуках голоса Дэна я вздрогнул: гипнагогики почти полностью успели затянуть меня в царство Морфея.

— Ты когда-нибудь слышал о ноосфере Вернадского? Впрочем, ясно, что нет — по тону твоего голоса видно, что ты формулируешь это впервые, да и вряд ли ты стал бы выдавать чужие мысли за собственные. Так или иначе, в своих рассуждениях ты пошёл по любопытной тропинке; быть может, не так уж и глупо время от времени изобретать велосипед! Хотя я в своё время взял за привычку пролистывать любую энциклопедию и словарь, до которых мог добраться — страшно даже подумать, сколько сил я мог бы потратить впустую...

Дэн на минуту замолк, а я уставился в стену, сжав зубы и изо всех сил удерживая себя от того, чтобы не стукнуть себя по лбу. Словари, энциклопедии, справочники, сборники патентов!.. Тонна полезной информации, идеально подходящей под медитативное чтение! Сколько изобретений я смог бы выловить из бурных снов, скроенных из гор технической литературы!.. Я прикусил язык, пытаясь вернуться в достаточно спокойное состояние. Я мог бы получить сотню патентов, если не больше! Впрочем, сейчас на это всё равно нет времени... Кстати, интересно — а к чему прикладывает свои энциклопедические познания Дэн?..

— А не приходилось ли тебе задумываться — я имею в виду всерьёз — о возможности, что наш мир спроектировали и присматривают за нами? Под нашим миром я имею в виду нашу планету: мы слишком мало знаем, чтобы говорить что-то об остальной вселенной. Но Земля... По некоторым данным, жизнь здесь зародилась почти сразу после того, как планета остыла в достаточной степени для липидно-белково-рибонуклеиновых комплексов... Такое потрясающее разнообразие видов, проходящих периодические чистки и множество бутылочных горлышек, и в конце концов — мы, люди?.. Доводилось ли тебе прикидывать вероятность возникновения жизни, её безостановочного развития и появления человека? Да взять тот же эксперимент с Чарли — разве не удивительно, что столь топорными методами удалось превратить умственно отсталого паренька в гения, который в некотором смысле оставил позади всех гигантов мысли прошлого?.. Как будто эти возможности уже были предзаложены в человеке вместе с предохранителями — и мы, блуждая в темноте, наощупь чуть-чуть сдвинули один из них?

В этот момент у меня по спине побежали мурашки, и перед глазами всплыла одна книга, которую я читал пару лет назад. В изумлении я уставился на Дэна: нет, не может быть! Но это была точная цитата, и либо у него фотографическая память, либо... Нет, это невероятно! От волнения я наверняка покраснел (а может, в этом был виноват опережающий стыд от возможной ошибки), но всё-таки я обязан был выяснить. Во рту резко пересохло, и я услышал свой хриплый голос:

"Так это ты?!.. Ты?.."

...

Дэн приложил палец к губам и кивнул. Не знаю, чего он опасался: вряд ли мертвые встанут поглазеть на самого популярного автора мистической фантастики последних лет; а если кто-то и додумался поставить прослушку в морге, то нас и без этого ждут большие неприятности. Чёрт побери! Нельзя исключать, что он морочит мне голову, но пара кусочков головоломки встала на место: вот для чего ему понадобились все эти энциклопедии, и вот что он регулярно строчит в своём блокнотике!

— В том, чтобы писать проходные рассказики, нет ничего сложного, поверь мне; но мне пришлось придумать пару трюков, чтобы пробиться через толпы таких же и даже более талантливых писателей — я не хотел ограничивать свои запросы возможностями студенческой стипендии. Могу назвать тебе ещё пару псевдонимов, под которыми я экспериментировал с границами разных жанров — хотя ты не похож на читателя бульварных детективов и дешёвых романов. Пожалуй, я удивлён, что ты читал хоть что-то из моих продуктов бумагомарания.

Дэн прав, я ограничиваю себя в подобном чтиве, но эти фамилии... Будь я проклят, если это не его романы с кричащими обложками преследовали меня в каждом книжном. Я даже полистал парочку; теперь я точно уверен, что мне не показалось: за ожидаемыми штампами и насыщенной фабулой скрывалась насмешка — не только над читателем, но и над самим собой. Чёрт, чёрт, чёрт! Конечно, Дэн мог водить меня за нос; но учитывая то, что мы уже стали негласными компаньонами, это было не так уж и разумно: своим признанием он ясно давал понять, что в своих планах мы можем рассчитывать на его royalties, и с учётом этого шутка вышла бы слишком дорогой. Впрочем, Дэн мог иметь более тёмные источники доходов и решить, что безопаснее прикрыть их легендой именитого писателя. Но не мог же он не понимать, как легко проверить его версию в современном-то мире? Или он раскрыл один из источников, чтобы мне не пришло в голову искать другие?..

Дэн прервал поток моих мыслей:

— Что ж, теперь я вижу намеченное тобой направление движения — и, признаюсь, мне оно по душе. Такое ещё никому не удавалось провернуть, и будь здесь дюжина скептиков, они критиковали бы эту затею без сна и отдыха сутки напролёт; совсем скоро и нам придётся этим заняться, но не сегодня — ты устал не меньше моего, насколько я могу видеть.

И всё-таки, коль скоро твой план опирается на воспитание суперов (а не просто их создание, что было бы намного проще), я хочу озвучить несколько трудностей, которые я вижу на этом пути — на сон грядущий.

Мне понравился образ яслей, который ты предложил: он действительно красив и, пожалуй, отвечает глубинной сути процесса. Однако потребности младенцев интуитивно понятны подавляющему большинству матерей, и институт яслей, хоть и уступает на порядок среднестатистической матери, всё же имеет дело с теми же младенцами, хорошо знакомыми каждой нянечке. В нашем же случае чертовски непросто предсказать, что будет нужно нашим "младенцам" — а это требует совершенно нового подхода к планированию: нам необходимо иметь под рукой одновременно всё, чтобы быть готовыми к любому вызову — и в то же время как можно меньше всего, чтобы не утонуть в загромождённом пространстве.

И, если я правильно тебя понял, нам не стоит ограничиваться одним пациентом — тут я с тобой совершенно согласен. Но представь себе десяток "сверхмладенцев", способных отчебучить что угодно! Сможем ли мы справиться с ними вдвоём?

Вопрос риторический; но где нам набрать супернянечек, которые совмещают в себе безусловную любовь к нуждающимся, умение почувствовать самый неожиданный каприз и выдающиеся способности к творческому приспособлению? Ах да — ещё и готовность и умение держать всё происходящее в тайне? Не кажется ли тебе, что это будет посложнее, чем найти подходящих испытуемых?

Я не мог не признать, что Дэн открыл новое измерение в подготовке к проведению эксперимента (теперь уже точно нашего). И в то же время какая-то мысль зудела в подсознании, пытаясь выбраться на свет. Я нахмурился и закрыл глаза (не знаю, как это работает — но работает ведь!). Спустя минуту я открыл глаза и торжествующе поднял палец:

— Нам не нужны две отдельных кампании по поиску кандидатов — хватит и одной! Те, кто подойдут нам в качестве спасителей мира, смогут — и захотят, я уверен — занять не менее важное место духовных матерей будущих Homo divinum. Разумеется, это означает, что мы должны найти по крайней мере вдвое больше подходящих людей, если не втрое — но я уверен, что даже с учётом обозначенных нами довольно жёстких рамок по планете ходят сотни тысяч, а то и миллионы идеальных для наших целей людей; но вот как отобрать их среди миллиардов тех, кто нам не подходит? Этот вопрос всё ещё остаётся актуальным, как и множество тех, которые мы подняли сегодня...

— Хорошо, — тихо сказал Дэн, — мы славно поработали сегодня. А теперь пора как следует отдохнуть.

И впервые на моей памяти Дэн снял халат и направился к выходу.

Сцена 11

Дэн задавал темп ходьбы и явно вёл меня куда-то; я же слишком устал, чтобы думать об этом. Я едва замечал ступеньки и пешеходные переходы, и дважды Дэн спас впридачу ещё и мою жизнь — впрочем, мне могло бы и повезти. Я смотрел на плывущие по небу облака — отличный способ расслабиться и отпустить ум в свободный полёт; но сейчас это не давало ощущения лёгкости — я просто выключался и шёл на шаг позади Дэна, как утёнок за мамой.

Внезапно я понял, что мы идём по гетто в южной части города. Будь я здесь один, я бы серьёзно напрягся (да и вообще — какой смысл лишний раз нарываться на неприятности?), но со мной был Дэн, и я решил сэкономить оставшиеся крохи энергии. Пару кварталов спустя мы наконец остановились.

Дом выглядел не так уж плохо (для этого района, я имею в виду), но всё равно я бы ни за что не подумал, что имея миллионы (если не десятки миллионов) долларов, Дэн поселится именно здесь. "Наверное, есть причины" — устало подумал я, и зевнул от этой мысли. К счастью, подниматься по ступенькам не пришлось, и я ввалился в квартиру, практически повиснув на Дэне (нельзя так мало спать, на кону не только моя жизнь!). Он провёл меня в ближайшую комнату (правильнее было бы сказать — дотащил); "Спальня!" — облегчённо выдал мой мозг, и я провалился в темноту.

Сцена 12

Я проснулся и с удовольствием потянулся в кровати. Вставать не хотелось совершенно — я как будто родился заново, и моё тело пело гимн радости и свободы. С некоторыми сожалением я добавил капельку сосредоточенности и мягко встал на ноги. И только тут включилась внутренняя система безопасности: я в незнакомом месте! Что я тут делаю? Адреналиновая бомба взорвалась по всему телу, и через пару долгих секунд я вспомнил, где я.

Приглашение Дэна было довольно неожиданным, и я не успел подготовиться к тому, что увижу. Впрочем, эта комната была обустроена вполне по-спартански: кровать да шторы на окне. Правда, такие шторы мне раньше не доводилось видеть: лишь присмотревшись повнимательнее, я понял, что на улице день. Спал целые сутки?.. Да, после недели критического недосыпа со мной такое бывало...

Может быть, что-то интересное лежит в не сразу замеченном мною шкафу-купе? Нет, это невежливо, решил я — и отправился на поиски хозяина.

Я вышел в коридор и увидел его в комнате напротив — он спал на диване, на вид гораздо менее удобном, чем моё ложе.

Я замер в нерешительности: мне определённо не хотелось его будить — он должен был устать не меньше моего; в то же время я испытывал определённую неловкость — ну не мог я просто пойти исследовать жилище явно негостеприимного Дэна.

Он сам разрешил мои сомнения, открыв глаза. Заметив моё виноватое выражение лица, он улыбнулся:

— Я не сплю уже некоторое время, но решил не вставать, чтобы не помешать тебе — не знаю, насколько чуткий у тебя сон на излёте суток. Пора чем-нибудь перекусить — как думаешь?

По пути на кухню я заметил лестницу, ведущую на второй этаж. Двухэтажная квартира в гетто — это оригинально; впрочем, пока я решил промолчать и дождаться полноценной экскурсии.

Оказалось, что Дэн — не просто повар, а настоящий алхимик от кулинарии. Он рассказал, что в юности заинтересовался возможностью "делать блюда не так, как их делают обычно", и в частности — менять консистенцию разнообразных продуктов. Так что я попробовал пенный бифштекс под хрустящим томатным соусом (точнее, над соусом, но это уже детали); запивали мы всё это коктейлем из спагетти с песто. После такого, хм, обеда я решил — пусть и с некоторыми опозданием — распахнуть сознание на доступный мне максимум, чтобы не пришлось вставлять челюсть на место.

"Пойдём, я покажу тебе мои владения" — кивнул Дэн, отложив посуду в сторону. Я встал чуть резче, чем хотелось бы (по правде говоря, я вскочил, едва не опрокинув стол) и, подрагивая от нетерпения, двинулся следом за Дэном.

Насчёт двух этажей я дал маху: Дэну принадлежали пять. Весь дом, рассчитанный на десяток-другой семей, находился в полном распоряжении Дэна.

Зачем одному человеку целый дом? А впрочем — с чего я взял, что Дэн использует всё это в одиночку? Может быть, он проводит тут литературные чтения, или молодёжные вечеринки, или... Нет, ничего убедительного в голову не приходит. Пока я просто отметил, что удивлён — что бывает со мной нечасто.

Разумеется, я спросил у Дэна, как ему достался этот "особняк", и как он ладит с местными (и ладит ли вообще?), и зачем ему дом в таком районе, и зачем ему вообще такой ОГРОМНЫЙ дом, и... Ну то есть я собирался всё это спросить, а Дэн прочитал всё это в моих глазах. Или он просто решил поделиться хотя бы одной историей из своей жизни. Так или иначе...

Примерно пять лет назад, будучи студентом-первокурсником, Дэн шел на практику недалеко отсюда — на границе гетто. И тут буквально в двадцати метрах от него раздался выстрел. Дэн поспешил на крики и увидел парнишку-негра, лежащего на земле. Дэн тут же провёл осмотр (к тому моменту он уже стал постоянным посетителем морга и хорошо разбирался в анатомии и грубой хирургии) и понял, что пробито лёгкое. К счастью, только нижняя доля, что существенно повышало шансы паренька. Дэн тут же герметично закрыл пулевое отверстие пластиковой упаковкой от шприца, аккуратно полуусадил раненого, чтобы снизить риск осложнений, связанных с потерей крови и её проникновения в места, для этого не предназначенные, и стал орать зевакам, чтобы те вызывали скорую. Возможно, свою роль сыграл белый халат, с которым он не расставался. Кто-то из наблюдателей крикнул: "А страховку кто будет оплачивать, ты?". Дэн рыкнул: "Да, я! Вызывай скорую, чёрт побери!" (я не стал перебивать Дэна в этом месте — просто сделал пометку, что уже на первом курсе Дэн мог себе позволить оплатить весьма недешёвую страховку вот так просто, не задумываясь). Дэн прокатился в скорой и оформил пареньку страховку за свой счёт — после чего рванул на практику. Через несколько дней, когда он снова шёл тем же маршрутом, его окружило целое семейство (братство?) и стало рассыпаться в благодарностях — настолько рьяно, что в этом стали проглядывать цыганские мотивы. Дэн не ошибся: через несколько минут все стихли, и вперёд вышла дородная женщина с мальчиком: "Посмотрите, доктор, у него с рукой что-то не то..."

Через две недели Дэна узнавали на улице во всем гетто и приветливо махали рукой; ещё через пару месяцев ему торжественно подарили квартиру от лица всего сообщества (Дэн не смог удержать слёзы благодарности, и это вызвало новую бурю аплодисментов), и неофициальная собственность Дэна была провозглашена нейтральной территорией для существ всех рас и видов. В негласном джентльменском договоре Дэн обязывался по мере сил помогать сообществу взамен на бессрочное право владения всем домом.

— Так что один этаж у меня полностью оборудован под операционную — закончил свой рассказ Дэн. — Конечно, она немного уступает по оснащённости университетской, но и я ведь не во всех ситуациях могу помочь. Так, всякие мелочи, — он отводит глаза в сторону.

Смущение? Воспоминания о тех, кому он не смог помочь? Я не решаюсь уточнить; "замахнулся на спасение мира — а спас ли ты хоть одного человека? Приходилось ли тебе самому оплачивать свои ошибки жизнями, которые ты пытался спасти?" — эти мысли заставляют и меня уткнуть глаза в пол.

— Ещё один этаж у меня оборудован под библиотеку, — глаза Дэна при этих словах начинают светиться, — и, к моей гордости, этот этаж быстро стал гораздо более посещаемым, чем хирургический. Ребята помладше рисуют здесь комиксы — с популярными героями или свои собственные; подростки пробуют себя в писательстве (понятия не имею, как — но местное сообщество выяснило, что я промышляю писательством; не знаю, правда, что именно им известно) — и некоторые из них могут преуспеть, если не бросят это дело. Кто-то решает взяться за ум и готовиться к колледжу — это я тоже поощряю, хотя и предупреждаю, что им придётся самим зарабатывать на обучение или вырывать зубами льготные места: я не собираюсь содержать армию дармоедов, — на этих словах Дэн смеётся, и я улыбаюсь вместе с ним. Ну да, не собирается: наверняка его библиотека процентов на восемьдесят — если не на девяносто — состоит из книг, которые ему самому никогда не понадобятся; я уже молчу про операционную и страховки, которые он наверняка оплачивает в случаях, когда не может помочь сам. Не удивлюсь, если один из этажей у него отведён для тех, кто попал в трудную жизненную ситуацию — поругался с родителями, просрочил арендную плату...

— На пятый этаж я тебя пока не поведу, так что здесь будет наша последняя остановка — говорит Дэн. Я преодолеваю последние ступеньки, встаю рядом с Дэном... Ох.

— Это моя гордость! Узнал? CDC 6600, экспериментальная версия. Я связался с Сеймуром и попросил его внести кое-какие изменения, так сказать — декоративного характера. Сюда я допускаю только тех, кто поступил в КалТех и умеет обращаться с такими штуковинами — по голосу Дэна слышно, что он в восторге от своей игрушки. —Видел бы ты, какие глаза были у инженеров, которые привезли его сюда, практически в центр гетто! — Дэн снова смеётся.

Да, я представляю; я всё ещё не могу оторвать глаз от одного из мощнейших, если не самого мощного суперкомпьютера современности. Я бы не узнал его сам — хотя я следил краем глаза за новинками в сфере ЭВМ, внешне он был не похож на своих собратьев. Три мегафлопса, с ума сойти! Как тут не поверить в то, что ИИ уже не за горами...

Тем быстрее нужно действовать: сам по себе ИИ — это инструмент, и в этом смысле он нейтрален (оставим пока за кадром размышления о перспективе самоосознавания ИИ, возможных страданиях кремниевого мозга и последствиях для мира); но как этим инструментом будут пользоваться люди? Кто им будет пользоваться, какие задачи он будет ставить перед ИИ? Как пессимист, я склонен продумывать худшие сценарии — по крайней мере достаточно вероятные худшие сценарии; и мне совсем не нравится то, что я там вижу.

— Прости за дурацкий вопрос, но зачем он тебе? Эта махина стоит насколько миллионов долларов, а ты, насколько я понимаю, в основном занят хирургией?

— Да, ты прав, — ответил Дэн, потупив взгляд, — я.. хм.. думал создать карманный ИИ или что-то в этом роде. Я определённо переоценил свои возможности — для этого нужен кто-то поумнее меня... Но сейчас он трудится на благо науки — по крайней мере, так мне говорят эти оболтусы из КалТеха. Думаю, они рубятся в "Войну миров", пока основная часть процессора обсчитывает их данные. Я им не мешаю: это модно и занятно, и нужно же им чем-то развлекать себя в любом случае. Ну вот, а теперь давай наконец займёмся делом!