Полное затмение (гет)

Shiny happy people holding hands

Shiny happy people holding hands

Shiny happy people laughing

Shiny happy people — R. E. M.

Работать в Аврорате — это интересно, говорили они, быть аврором — это захватывающе, говорили они. Дора Тонкс, с трудом заползшая с жары в прохладный Атриум, могла бы сказать им много интересного, но ей было слишком лень даже моргать лишний раз. Жара стояла кошмарная, на улице все раскалилось, как в духовке, и она почти с ненавистью поглядывала на кабинетных чиновниках, которые сидели здесь, под землей, целый день. А потом они еще ворчали, что Аврорат опаздывает с отчетами. Вот если бы их вытолкнули на почти стоградусную жару и заставили несколько часов караулить возле паба, где, по полученной наводке, располагалась контора нелегальных квиддичных букмекеров, а потом еще потребовали бы писать отчет — им бы это точно не понравилось. Они первые возопили бы, что это бессердечное издевательство над людьми, и не выдержали бы на солнце и трех часов, что уж говорить про отчет. А авроры после такого пекла умудрялись еще писать что-то, что в других отделах могли разобрать! Да, с опозданием, но писали же! А эти кабинетные крысы еще и недовольны… Дора, с трудом переставляя ноги, добралась до лифта и в блаженстве растеклась по его прохладной стенке. Ее сослуживец и напарник Арчи Праудфут расстегнул уже три пуговицы на своей форменной вишневой мантии и, если бы приличия ему позволяли, не остановился бы на них.

— Какое гадство… — просипел он, закрыв глаза и обмахиваясь фуражкой. — Пять часов… пять часов на этом сраном солнцепеке — и все для того, чтобы поганец ушел от нас…

— Ну, — Дора помассировала виски и отогнала от себя надоедливый бумажный самолетик, — зато теперь мы точно знаем, что это не слух, а реальная контора. Вот жара спадет, и мы точно его накроем, Арч. Я тебе обещаю.

— Лучше пообещай мне, что мы отберем у Долиша кофейник, я хочу ледяного кофе.

— Если он будет сопротивляться, разрешаю стукнуть его кружкой по голове, — слабо усмехнулась она. Арчи сипло рассмеялся не открывая глаз, и свет ламп задергался и вспыхнул на его соломенных волосах.

Они кое-как выбрались из лифта и по стенке добрались до Аврората. Там царила потрясающая, восхитительная прохлада — Дора ощутила блаженство, словно на ее разгоряченный лоб шмякнули мокрую тряпку. Она добрела до своей перегородки и рухнула на кресло, вытягивая ноги. Арчи, судя по грохоту за соседней перегородкой, упал лицом в рабочий стол. Проходящий мимо Август Квилл оторвался от своих бумажек и недоуменно поднял брови, уставившись сперва на Арчи, потом на Дору:

— Он жив?

— Не знаю, — Дора стукнула ногой в перегородку, — Арч, ты жив?

— Нет, я умер.

Дора серьезно повернулась к Квиллу:

— Нет, он умер.

— И теперь медленно превращаюсь в злобного инфери, — промычал Арчи; звук его голоса не оставлял сомнений, что он упал именно лицом в стол. — Только кружка ледяного крепкого кофе с молоком спасет меня от этой ужасной участи. Август, у тебя есть кофе?

Квилл развел руками:

— Кончился… но у Долиша остался.

— Ну конечно, у Долиша, — над перегородкой появилось недовольное лицо Арчи со следом от скрепки на щеке. Дора чувствовала себя перепеченым яблоком, у которого лопнула шкурка и вся сердцевинка превратилась в кашу, но она не удержалась и фыркнула. — Все всегда есть у Долиша, только Долиш ни с кем не делится.

— Август, ты очень жесток, если считаешь, что мы сейчас способны воевать с Долишем за кофе, — серьезно сказала Дора и с укоризной посмотрела на Квилла. — Мы пять часов умирали в этом адском пекле, которое творится снаружи.

Квилл уже знал, куда подует ветер, и приготовился упрямиться, как мул — даже голову наклонил, словно лбом уперся:

— Тонкс, если ты намекаешь…

— Я намекаю? — она ахнула и подняла брови. — Я умоляю тебя о братской помощи и кружке холодного кофе…

— Двух кружках, — требовательно вмешался Арчи.

— И ты хочешь, чтобы я опять упрашивал Долиша за просто так?

— Почему за просто так? Ты получишь нашу бесконечную человеческую благодарность, потому что не оставил умирающих товарищей страдать.

— Добро вознаграждается, Август, — добавил Арчи, опершись локтями о свою перегородку.

— Ага, не в этой жизни, — буркнул Квилл. Дора слегка ожила в кресле, подкатилась на своих колесиках поближе (у нее было кожаное кресло, как из маггловского офиса — оно восхищало ее и бесило половину отдела) и посмотрела на Квилла лукавым взглядом снизу вверх:

— Август, а вот, когда, скажем, ты не успевал с отчетами…

Квилл залился бледным румянцем.

— Мы всегда были готовы протянуть тебе руку помощи, — Арчи коварно улыбнулся, и Квилл пошел крупными пунцовыми пятнами. Дора уставилась на него невиннейшим из невинных взглядов:

— Мы же все друзья, верно? Друзья помогают друг другу…

— Черт с вами, — сдался Квилл. — Будет вам кофе.

Арчи довольно сполз с перегородки и откинулся на своем стуле:

— Тонкс, ты уверена, что шляпа правильно послала тебя в Пуффендуй?

Дора хмыкнула, заложив руки за голову и таращась на плакаты розыска, которыми она завесила перегородку между их столами. Пуффендуйцам полагалось быть добрыми и честными — и Доре хотелось думать, что и то, и другое в ней есть. Она не видела ничего дурного в том, чтобы отвечать услугой на услугу — и иногда просить об одолжении. Квилл всегда знал, что может рассчитывать на нее с Арчи, и они, в свою очередь, могли рассчитывать на него. Все были довольны. Взаимовыгодное сотрудничество же еще никого не убило, верно?

В этой мысли не было ничего такого, но Дора на секунду нахмурилась. Она оттолкнулась и прокрутила кресло вокруг своей оси, уставившись в плакаты на другой перегородке. Они теснились как попало, иногда налезая друг на друга, и один из них был почти скрыт за другими, но Доре даже не нужно было его видеть: она знала, что там написано. Номер заключенного два-два-семь-девять-семь, Лестрейндж Беллатриса. Дора поморщилась. Иногда семейное наследство давило на плечи в самый неподходящий момент. В этом не было ничего такого, они больше дурачились, не всерьез — все трое знали, что в бою без раздумий прикрыли бы друг друга… Она не сделала ничего плохого. Ничего плохого и стыдного.

Квилл вернулся с кофейником очень внезапно, и Дора поймала себя на том, что держит угол одного из плакатов, закрывающего плакат тетки. Она сделала вид, что просто разглаживала бумагу, сказала Квиллу «спасибо» и налила себе в кружку ледяного кофе. Какой бы занозой иногда ни был Долиш, весь Аврорат вынужден был отдавать ему должное, потому что кофе он варить умел. Только когда на донышке осталась гуща, Дора наконец ощутила себя человеком, чья голова еще пригодна к использованию, подкатилась к столу и принялась строчить отчет по делу. За перегородкой над аналогичным отчетом пыхтел Арчи, и время от времени кто-то из них перевешивался через перегородку с вопросительным «а что ты скажешь вот тут», чтобы потом вписать в свой отчет такую же формулировку. Из-за постоянных перекличек дело продвигалось небыстро, и закончили они только через час. Устало сдав свои отчеты, Дора и Арчи воспользовались тем, что архивариус и так уже с кем-то ругался и не стал на них ворчать за неаккуратно заполненные формы — и смылись под шумок. Арчи, у которого завтра было утреннее дежурство, стонал на все лады, содрогаясь от перспективы снова оказаться на солнце. У Доры было ночное, и она с удовольствием поменялась бы с ним, если бы могла. Она шагнула в камин и вяло пробормотала:

— Паб «Оленьи рога».

Порыв холодного ветра окутал ее, она, морщась зажмурилась, от взметнувшегося пепла, и вполглаза наблюдала за проносившимися мимо открытыми зевами каминов — один раз она по ошибке выскочила на рынке Портобелло, напугав какую-то старушку, торгующую амулетами от сглаза, и с тех пор решила быть повнимательнее — во имя всех старушек мира. Правда, сегодня с камином творилось что-то странное: когда Дора, по ощущениям, уже приближалась к правильному, тяга в трубе стала ослабевать, она замедлилась, и не выскочила, а неуклюже вывалилась прямо на…

— Осторожно! — громыхнул мужской голос, и Дору схватили прежде, чем она расквасила себе нос о груду кирпичей, сваленных возле камина. — Вы в порядке, мисс?

— Отделалась легким испугом, — Дора попыталась беззаботно отмахнуться, но потеряла равновесие, и чуть не упала вместе с невидимым волшебником. На кирпичи посыпались хлопья сажи.

Наверху раздался облегченный вдох, ее перехватили поудобнее и поставили на ноги. Она наконец смогла разглядеть своего спасителя: высокий тощий волшебник в грязной-прегрязной куртке и кепке с заломленным козырьком палочкой простукивал кирпичи в трубе. Лицо его до самых корней растрепанных черных волос было вымазано сажей, но даже так было видно написанное на нем беспокойство.

— Мы должны были заблокировать этот камин, он неисправен, — пояснил он, поймав на себе Дорин взгляд. — Весь день пытаемся понять, что мешает тяге… Том!

В трубе послышалось шуршание, и со стен полетела копоть. Минуту спустя такой же тощий и чумазый парень спрыгнул на пол и вылез из камина:

— Профессор?

— Мы же отключали камин, — старший трубочист продолжал обстукивать кладку. — Кто-то подключил его назад? Или чары слетели?

— Не знаю, — парень пожал плечами, — сейчас спрошу Ларри, он на крыше…

Он нырнул было обратно в камин, но «Профессор» поймал его за шиворот и строго посмотрел:

— Спроси его, когда поднимешься туда по лестнице. Я не хочу, чтобы мы потом вытаскивали тебя за ноги — тебе мало сажи в легких?

Том насупился, потер закопченную щеку, но спорить не рискнул и, оставляя своими сапогами черные следы, поплелся на второй этаж по лестнице. Дора проводила его взглядом, а «Профессор» вернулся к трубе и сам сунул нос внутрь, бормоча что-то про паразитов и дыры. Потом вдруг словно опомнился — или заметил, что Дора все еще стоит рядом, и обернулся:

— Ой, простите, с этой трубой все из головы вон… Так вы не ушиблись?

— В полном порядке, — усмехнулась Дора, — вы меня уже спрашивали.

— Да? — он неловко рассмеялся, смяв в руке свою кепку. — Простите…

— Так у вас нет тяги? — заметила она, переведя взгляд на внушительную каминную трубу. «Профессор» поднялся и устало похлопал по кирпичам рукой:

— Есть, но слишком слабая. Что-то ей мешает. Мальчишки на крыше, проверяют верхнюю часть на паразитов — иногда в трубах заводятся чизпурфлы, но словно бы не наш случай…

Он поскреб лоб, и Дора подумала, что, наверное, не встречала еще трубочистов, которые бы не матерились через слово. Во всяком случае, те, которые осматривали камины в Атриуме, были совсем не похожи на этого тощего типа, который сейчас своими тонкими длинными пальцами щупал кладку стен камина. Она усмехнулась: он делал это с такой сосредоточенностью — действительно один-в-один профессор на кафедре.

— Ну… я пойду, — произнесла она в воздух. Уходить молча казалось невежливым. «Профессор», почти с головой залезший в трубу, что-то прогудел, и Дора расценила это как прощание. Она сделала пару шагов к двери, но поскользнулась и… В следующую секунду он снова схватил ее за руки, когда ее повело на липком и скользком от пепла полу.

— Простите нас, Мерлина ради, — попросил он, оттаскивая ее на чистый участок поближе к двери, и чуть было не потянулся отряхнуть ее мантию, но глянул на свои руки, смутился и сунул их в карманы. Дора пожала плечами:

— Не берите в голову, я постоянно падаю. Спасибо, до свидания.

— Давайте я провожу вас до улицы, — с виноватой улыбкой попросил «Профессор». — А то мы тут знатно намусорили — не знаешь, где упадешь в следующий раз.

Он вышел вместе с ней на улицу и только рядом с крыльцом посчитал, что территория безопасная.

— Всего хорошего вам, мисс, берегите себ… Ай!

По затылку его стукнуло пустое ведро, с гулом рухнувшее на мостовую. На крыше Дора увидела выглядывающую из-за трубы мальчишескую физиономию.

— Ой, Профессор, вы в порядке? — мальчишка рванулся вниз по крыше, но «Профессор» предупреждающе махнул рукой:

— Стой где стоишь! Ты в страховке?

— Да…

— Тогда не смей ее снимать. Я в порядке, волноваться не о чем, — успокоил он встревоженного мальчишку, — но в следующий раз, если надо будет со мной связаться, пожалуйста, передай через кого-то из ребят, ладно?

Мальчишка виновато кивнул и скрылся за трубой, а «Профессор», потирая макушку, обернулся к Доре, которая пыталась не улыбаться, но не могла совладать с растянувшимися в ухмылку губами.

— Берегите себя. В опасные времена живем.

— Вы тоже — она мотнула головой на крышу, — а то уже ведра с неба стали падать. Дальше сразу дожди из лягушек.

Он хрипло рассмеялся, подхватил ведро и скрылся в пабе. А Дора, поймав автобус, поехала домой, на Кэмден-роуд. В салоне были открыты все окна, и по автобусу гулял сквозняк, хоть немного освежавший потных, бессильно раскисших на своих сидениях людей. Дора забралась в угол и следила, как на нее таращится девчонка, сидящая возле очень строгой на вид матери; девчонка смотрела с восхищением и завистью и дергала себя за унылую мышиного цвета косичку. Проходя мимо нее к выходу, Дора подмигнула ей, и совершенно случайно из ее кармана выпала бумажка с адресом и номером, которые по все той же совершенной случайности принадлежали одной очень хорошей парикмахерской. Ее держала знакомая Доре ведьма, которая так ловко маскировалась, не маскируясь вовсе, что магглы считали ее просто эксцентричной неформалкой, а подростки дрались за место в листе записи на стрижку.

Квартира Доры окнами выходила на Регентский канал, и ветерок, постоянно гуляющий над водой, компенсировал отсутствие вентилятора, который Дора собиралась и забывала купить уже месяц. Она с наслаждением стянула мантию, бросив ее прямо на пол, скинула ботинки и шумно выдохнула, ступив на холодный паркет: последние полчаса были похожи на танцы по раскаленной лаве. Из комнаты показалась недовольная приплюснутая кошачья морда. Зеленые глаза смерили Дору с ног до головы.

— Что, — хмыкнула та, — не рада меня видеть?

Раздалось непродолжительное «мау», которое нельзя было трактовать как-то определенно. Выражение кошачьей морды не изменилось — оно продолжало выражать сдержанное раздражение, словно ее обладательнице помешали сладко дремать на нагретом подоконнике. Впрочем, это выражение морда сохраняла в совершенно любых ситуациях, так что Дора не чувствовала ни капли угрызений совести. Она попыталась повесить мантию на крючок, промахнулась и даже не стала нагибаться.

В последние недели ей выпадали исключительно утренние и ночные дежурства, а днем над Лондоном стояла изматывающая жара, поэтому квартира превратилась в подобие логова барахольщика, по которому прошелся ураган. Стоя посреди разоренной спальни и глядя на свою выходную мантию, клетчатую юбку и какой-то неизвестный предмет, обшитый черными кружевами, кокетливо свисающие с люстры, Дора задалась вопросом, откуда у нее набралось столько одежды — она сама последний раз не помнила, когда была в магазине. Кларисса, свившая на кресле гнездо из джинсов, урчала — ее такое количество ткани в доме очевидно устраивало.

— Ну да, тебе хорошо, — фыркнула Дора, безуспешно ища вешалку для мантии, — не тебе это потом убирать по шкафам.

Вешалка нашлась на кухне, зацепившаяся крючком за стул. С другой стороны на нем висела кожаная куртка, которую она совсем недавно достала из шкафа и так и не смогла ни разу надеть. На втором стуле виднелось еще что-то, и Дора даже не знала, что это такое и как попало к ней в шкаф. Она с мантией в руках окинула взглядом территорию и сморщилась от размера предстоящих работ: прямо сейчас ей хотелось под холодный душ, чтобы наконец перестать пахнуть тяжеленным парфюмом Арчи, который в жару обрел дурную привычку впитываться в чужую одежду и волосы. А потом — упасть на кровать и спать приблизительно двадцать часов. Она порадовалась, что рядом нет матери, которая обязательно бы прочитала лекцию о том, как бардак в шкафу ведет к бардаку в жизни. Извините, но не всем так легко даются бытовые заклинания! Дора сдавала все тесты по Чарам в школе и на курсах подготовки авроров на высшие баллы, но сколько бы она ни пыталась —а она пыталась, и еще как! — использовать что-то поприземленнее, палочка резко словно бы становилась чужой и отказывалась колдовать. Поэтому, в отличие от большинства волшебниц, которым пары взмахов хватало, чтобы дом блестел, Дора была вынуждена закатывать рукава и чистить все по-маггловски. К сожалению, это относилось даже к мелочам вроде сортировки вещей по шкафам. Настроение, и так весь день плававшее между «могло быть хуже» и «а вот это — уже хуже», поползло вниз и лениво замерло на отметке «полный отстой».

Постояв еще немного с мантией в руках, заглянув в холодильник и не найдя там даже повесившихся мышей, Дора все же приняла верное решение и отправилась в душ — влажные волосы липли к вискам, а майка намокла и неприятно холодила спину. Она плескалась до тех пор, пока Кларисса не начала скрестись в дверь и требовательно мяукать. Наполовину замотанная в полотенце Дора вывалилась из ванны, чуть не шлепнулась на плитке и выглянула за дверь — обычно у Клариссы не было привычки поднимать шум средь бела дня.

— Ты зачем буянишь? — поинтересовалась Дора, отжимая полотенцем волосы, которые даже мокрые завивались в тугие темные колечки (они уже надоели ей, но она никак не могла придумать, на что их поменять). Кларисса прижалась к ее ногам и зашипела, глядя в сторону комнаты. Дора нахмурилась и стянула палочку с края стиральной машины. В комнате было странно светло, хотя она было уверена, что не включала свет. Придерживая полотенце, Дора осторожно заглянула внутрь — и разинула рот: на ее кровати переминалась с ноги на ногу огромная серебристая рысь. Причем крайне знакомая. Вот только Дора никак не могла взять в толк, что Кингсли понадобилось у нее в квартире, если он сейчас должен искать маньяка и убийцу Сириуса Блэка, как, во имя Мерлина, он (Кингсли, не Сириус) попал в ее квартиру и какого облезлого нюхлера он решил разбрасываться своим Патронусом направо и налево.

— Кингсли? Ты здесь? — это было очень глупо, но она все же решила проверить. Результат превзошел все ее ожидания, потому что рысь вдруг раскрыла пасть и заговорила низким голосом Кингсли:

— Нам нужно встретиться. Грозный Глаз хочет тебя видеть. У него сегодня в восемь — но убедись, что ты одна. — Рысь немного помолчала и добавила: — И осторожно, во дворе куча сигнализации.

Последние слова еще не успели отзвучать у Доры в ушах, а рысь уже превратилась в струйку серебристого дыма. Она заморгала, уставившись на пустоту на кроват, и чуть не уронила полотенце. Кларисса со вздыбленной шерстью обнюхивала одеяло и выглядела крайне озадаченно. Дора подвинула ее и шлепнулась на покрывало. Вода стекала по ногам, и на полу уже образовалась лужица.

Грозный Глаз Грюм считался в Аврорате одновременно и легендой и сумасшедшим — особенно с тех пор, как, отучив свой последний набор стажеров, ушел в отставку и пропал с радаров. Дора с ним пересекалась несколько раз за это время; каким-то чудом во время учебы она понравилась Грозному Глазу, и тот отнесся к ней покровительственно — это выражалось в том, что он присылал ей Громовещатели в пять утра и выдергивал на дополнительные тренировки. И вообще, если Грозный Глаз хотел встретиться, он не церемонился и сам находил того, кто ему был нужен. С чего в этот раз он решил разводить такую секретность (даже при своей паранойе и выкриках «ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ», которые у Доры после выпуска еще месяц звенели в ушах), она никак не могла взять в толк. Дора просидела бы так еще долго, если бы не Кларисса не начала тыкаться ей мордой в ноги и сердито мяукать — время было позднеобеденное, а пакет корма от нее приходилось прятать: негодница находила его и жевала постоянно. Пришлось вставать. Кларисса довольно занялась едой, Дора высушила волосы, нацепила спортивные штаны и, поскольку на жаре от еды ее мутило, а до встречи оставалось еще полно времени, принялась растаскивать вещи по шкафам — попутно обнаружив кучу одежды, которую совсем не помнила, но которая всем своим видом умоляла ее надеть. Дора выудила оттуда огромную футболку с забавным желтым смайликом и потертой надписью и решила, что самое время дать забытой одежде второй шанс. Правда через пять минут выяснилось, что ее иссиня-черные кудряшки сочетаются с футболкой так же, как Долиш сочетается с оперной музыкой. Уперевшись в края раковины, Дора прищурилась и изучала свое лицо в зеркале. Из-за ночных смен тени под глазами стали лиловыми, и она выглядела, как помятая жизнью неудачливая вампирица. Напрягшись, она подумала о желтом смайлике — но, в который раз убедившись, что быть блондинкой не для нее, задумчиво уставилась на соломенную челку и попыталась мысленно перекрасить ее. После нескольких неудачных попыток она почувствовала легкое покалывание по всей голове — волосы распрямились и вытянулись. Теперь они торчали в разные стороны и отливали фиолетовым. Ее все еще то-то не устраивало, но это определенно лучше, чем кудряшки, по крайней мере, она чувствовала, что двигается в нужном направлении.

Собираясь на встречу, Дора на всякий случай прихватила несколько флаконов с рябиновым отваром и кинула в рюкзак пачку пластырей — неуклюжесть с возрастом не проходила, а Грозный Глаз любил накладывать вокруг себя с десяток следящих, и в случае нарушения больно бьющих заклинаний, от чего шанс уйти со встречи в синяках возрастал в геометрической прогрессии. Она еще поискала мазь от синяков, но в комоде тоже творился полный бедлам, и Дора сдалась, с тоской понимая, что уборки не избежать. С Грозным Глазом никогда нельзя было предугадать заранее, чем все кончится, поэтому она отсыпала Клариссе еще корма и выбралась на улицу. Было уже не так жарко, но душно, как перед грозой, и со стороны Вестминстера ползли темные облака. Люди попрятались от ненавистной погоды кто куда, и никто не обратил внимания, что какая-то странная девушка огляделась и шмыгнула под мост, откуда секунду спустя раздался странный хлопок. Обратно из-под моста никто не появился.

Грозный Глаз жил на юге от центра, в Татсфилде — там было меньше соседей, которые могли бы пожаловаться на беспокойство. Дора и Кингсли долго думали, где Грозному Глазу было бы спокойно, и в итоге после четырех кружек эля сошлись на том, что единственное подходящее место — это Северный полюс. Хотя Дора, выбираясь с луга, куда она аппарировала от греха подальше, и слушая стоящую вокруг тишину, думала, что Татсфилд ненамного отличается от Северного полюса. Какой-то низенький человечек выгуливал вдоль дороги крохотного пуделя — у него был взгляд тех самых людей, которые сперва пытаются убедить тебя свернуть с пути заблуждений, а потом патетически пишут в местную газетку о Нравственном Упадке Современной Молодежи. Поравнявшись с ним, Дора одернула футболку так, что смайлик развернулся во всей красе, и подмигнула пуделю. Пудель залаял. Человечек открыл было рот, но — возможно дело было в шипах на ремне и ботинках Доры, а может в ее самоуверенном виде — так ничего и не сказал, и она прошла мимо. Возле палисадника у дома Грозного Глаза она остановилась и, незаметно пошевелив рукой в рюкзаке, запустила проверяющие чары. Человечек с пуделем был где-то далеко, от соседнего дома ее скрывала изгородь из бирючины, и она, зажав палочку в зубах, на цыпочках принялась пробираться по дорожке к дому. Несколько раз она едва не шлепнулась и, когда добралась до входной двери, ноги у нее гудели так, словно она бежала сюда от самого Кэмдена.

На стук никто не отозвался, и Дора шепнула, прижавшись к двери:

— Грозный Глаз, это Тонкс.

За дверью еще помолчали, потом Дора почувствовала неприятное жжение по всему телу, словно ее укололо миллионом крохотных иголочек, и лишь тогда дверь приоткрылась и ее почти за рукав втянули внутрь.

Грозный Глаз выглядел еще более чокнутым и подозрительным, чем обычно — она даже не знала, что так бывает. Его волшебный глаз вращался в глазнице с бешеной скоростью, будто хотел выпрыгнуть; он осмотрел Дору и хмуро потребовал:

— Проверка на Оборотное зелье: докажи, что ты Тонкс.

Дора закатила глаза, но все же напряглась, и ее нос вытянулся, копируя нос Грозного Глаза.

— Доволен? — он кивнул, и она с облегчением вернула себе нормальный вид. — Вы с Кингсли не хотите мне объяснить, какого драного нюхлера вы затеяли? Я выхожу из душа — и получаю говорящего Патронуса! Говорящего, мать его, Патронуса! С каких пор Патронусы умеют разговаривать, и почему мне об этом никто не сказал?

— Потому что это было разработкой Ордена Феникса, — отозвался Кингсли. Он вышел из соседней комнаты, тревожно дергая себя за серьгу, и переглянулся с Грозным Глазом. Тот махнул рукой, как бы разрешая ему продолжать, и взмахом палочки задернул шторы. — Они модифицировали его в Великую Магическую Войну, когда нужно было быстро передавать сообщения.

— Это все прекрасно, а ты его откуда знаешь? — тут Дора осеклась и посмотрела на Грозного Глаза. Все в Аврорате знали, что во время Магической Войны он лично пересажал половину приспешников Темного Лорда в Азкабан — и что он близкий друг директора Дамблдора, но прямо никто никогда не упоминал…

— Твоя мать же тебе рассказывала про Орден Феникса, верно? — хрипло спросил Грозный Глаз.

Дора кивнула: младший кузен ее матери, Сириус Блэк, тогда тоже был членом Ордена (правда, потом, как выяснилось, на самом деле он оказался двойным агентом, и мать содрогалась каждый раз, когда вспоминала, что общалась с ним). Она даже видела нескольких членов Ордена, приходивших к ним домой, чтобы усилить защитные чары — Дора смутно помнила несколько мужских фигур в темных плащах, переговаривавшихся между собой сдавленными голосами.

— Но он вроде был расформирован сразу после конца войны, — заметила она. — Ну, когда Сам-Знаете-Кто…

— Называй его по имени, — перебил ее Грозный Глаз. — Много ему чести… Всегда называй зло по имени, Нимфадора.

— А ты не называй меня Нимфадорой, — она передернулась. — Ладно, когда Волдеморт пытался убить малыша Гарри Поттера и сам исчез — я думала, после этого Орден распался, разве нет?

Грозный Глаз и Кингсли переглянулись, и выражения их лиц Доре очень не понравились — особенно лицо Кингсли, который никогда не был склонен сгущать краски и подозревать всех подряд во всем подряд.

— Ситуация меняется, — сказал он тихо. — Грозный Глаз получил новости от Дамблдора…

— Да, сразу после того, как меня извлекли из моего же собственного сундука, — хмыкнул тот. У Доры глаза на лоб полезли:

— Тебя что? Ты же должен был быть в Хогвартсе, преподавать Защиту!

Волшебный глаз провернулся в глазнице и закатился с видом величайшего раздражения.

— Должен был — а в итоге оказался в сундуке и пошел на волосы. И эти министерские трусы конечно надавили на газету и все замяли.

— Если очень коротко, — вставил Кингсли, — ты помнишь беспорядки на Кубке Мира прошлым летом, когда кто-то наколдовал Темную Метку?

— Еще бы, — скривилась Дора, — когда еще Пожиратели Смерти напали на магглов…

— Так вот, Тонкс, — Кингсли сделал паузу, словно ему тяжело было признаться, — это было начало.

— Подожди, подожди, — она замотала головой, ты же не хочешь сказать, что…

— Орден Феникса снова собирается, — мрачно проговорил Грозный Глаз. — Затем же, зачем его собрали в прошлый раз.

Доре казалось, что мир ушел у нее из-под ног. За окном глухо заворчал гром, в стекло ударили первые капли дождя.

* * *

В конце концов это все-таки оказались чизпурфлы: они, в надежде поживиться магией, свили себе гнездо на месте выпавшего кирпича и преспокойно плодились, слизывая следы Летучего Пороха со стенок — а заодно подтачивая кладку и мешая тяге. Гнездо обнаружил Ларри, когда, несмотря на все запреты, все же обмотался страховкой и нырнул в трубу — и на свет его палочки тут же выскочило пять или шесть малышей. Всех вредителей собрали в ведро, чтобы потом продать клыки и панцири, кладку поправили, и хозяйка паба осталась крайне довольна, что труба наконец будет тянуть как следует. Мальчишки были крайне горды собой и, вывалившись из свежепочиненного камина в Косой Переулок, мерялись тем, у кого больше сажи на носу.

— Профессор, а Ларри опять нос задрал! — хмыкнул Том и подтолкнул Ларри, торжественно несшего ведро с чизпурфлами, которых завтра собирались отдать зельевару. Профессор покачал головой, глядя на то, как Ларри и правда задрал нос:

— Не отнимай у Ларри его минуту славы: если бы не он, мы до сих пор ползали по этой трубе.

— Но нос-то задирать зачем? — влез Джейми, самый младший.

— В следующий раз, когда вы станете героями дня, я вас так же спрошу, — рассмеялся Профессор и потрепал Джейми по лохматой голове, с которой посыпался пепел.

Их контора находилась на самом дальнем конце переулка, вплотную к Лютному. Порядочная публика сюда заглядывала редко, а когда заглядывала, то стремилась поскорей убраться подальше — в конторе стоял неистребимый запах сажи, угля и раствора для кирпичей. Они сдали полученные в пабе деньги, оставили щетки и, пока конторщик Кевин высчитывал, сколько бригаде положено за день, Профессор загнал мальчишек в задние комнаты — мыться и переодеваться. Большинство из них было из бедных семей, которым не хватало денег на обучение, кто-то сироты, Ларри, старшего, вообще исключили (правда, он так и не рассказал, за что именно), и все они выживали как могли. Кто-то обитал в таких местах, что о чистой воде там можно было лишь мечтать, и Профессор непреклонно требовал, чтобы после смены все мылись — к счастью, рассказы об угольной пыли в легких впечатлили всех, и они быстро сами решили, что лучше быть чистым и живым, чем грязным и мертвым. Когда они вернулись назад — красные от холодной воды, с уже различимыми лицами и даже почти чистыми руками, Кевин, раздававший сикли и кнаты, довольно хмыкнул: вторая бригада, не считая Профессора состояла только из мальчишек, но зато они были единственными, на кого заказчики почти никогда не жаловались. И деньги им давать было не противно.

— Как тебе это удается, Проф? Они же как дикие щенки — а у тебя с рук едят, — спросил он, когда за Ларри, последним, захлопнулась дверь. Профессор, сам все еще покрытый сажей, рассеянно потер чумазую щеку:

— Да как… Лаской, Кевин. Они же просто дети, им тоже хочется, чтобы их хвалили, а не подзатыльники раздавали. Дети тянутся к тому, от кого не чувствуют угрозы. Видимо, — он усмехнулся, забирая свою долю, — считают, что я не кусаюсь.

— А ты кусаешься? — рассмеялся Кевин. Выражение лица Профессора сложно было разобрать, но что-то в нем дрогнуло, когда он ответил:

— К сожалению, иногда да.

Он не стал выходить из конторы, а шагнул в камин, крикнул адрес, и через несколько минут в нос ему ударило запахов дешевого лака и кислого молока. На шум с лестницы свесилось несколько детских голов, которые немедленно юркнули назад, пока он отряхивал налипшую сажу с ботинок: хозяйка дома, старая вдова миссис Херст, очень ругалась за грязь — его она терпела только потому, что он платил вовремя и никогда не ругался с другими жильцами. Впрочем, он все равно предпочитал не попадаться ей на глаза, когда возвращался с работы.

Его квартирка находилась под самой крышей, в мансарде; металлический номер с двери давным-давно был сорван, и на облупившемся дереве с трудом угадывался след от цифры тринадцать. Он вставил ключ, налег было плечом, потому что дверь вечно клинило — но она поддалась сама. К запаху лака и его собственной угольной вони примешался новый, смутно знакомый. Запах мокрой собачьей шерсти. Сердце у него екнуло и провалилось в желудок. Он шагнул внутрь, осторожно прикрыл за собой дверь и крепко сжал в кулаке палочку. В квартире определенно был кто-то еще — у него даже волосы на загривке вздыбились от запаха. Он принюхался получше. Послышалось шуршание.

— Сириус, если ты ищешь огневиски, то ты забыл, что у меня нет на него денег, я все еще слишком нищий, чтобы стать пьяницей, — в ответ из комнаты донеслось довольное гавканье.

Огромный черный пес, валявшийся на его тапках, встряхнулся и мгновение спустя Сириус Блэк, самый разыскиваемый и опасный преступник страны, вытаращился на него во все глаза:

— Ремус… это точно ты?

— Я могу спросить у тебя то же самое, — фыркнул Ремус Люпин, стаскивая с головы засаленную кепку и яростно скребя затылок. Он уже подозревал, что от постоянного ползания по трубам у него самого завелись какие-то паразиты. — Выглядишь чертовски хорошо.

— А ты — чертовски отвратительно, — Сириус поднял бровь. — Что с твоими волосами?

— Я случайно остался жить в романе Диккенса. — Ремус сбросил куртку и рубашку, оставшись в майке, и сунул черные по локоть руки в кухонную раковину. Вода потемнела мгновенно. — Лучше скажи мне, какими судьбами тебя занесло в Лондон? Я думал, ты все еще греешься на юге, подальше от Министерства.

Нахальное выражение с лица Сириуса пропало. Он прикусил щеку и мрачно процедил:

— Дамблдор вызвал. Он вернулся, Ремус.

Вода из крана по-прежнему лилась, но Ремус перестал ее слышать.