Полное затмение (гет)

Shiny happy people holding hands

Shiny happy people holding hands

Shiny happy people laughing

Shiny happy people — R. E. M.

Работать в Аврорате — это интересно, говорили они, быть аврором — это захватывающе, говорили они. Дора Тонкс, с трудом заползшая с жары в прохладный Атриум, могла бы сказать им много интересного, но ей было слишком лень даже моргать лишний раз. Жара стояла кошмарная, на улице все раскалилось, как в духовке, и она почти с ненавистью поглядывала на кабинетных чиновниках, которые сидели здесь, под землей, целый день. А потом они еще ворчали, что Аврорат опаздывает с отчетами. Вот если бы их вытолкнули на почти стоградусную жару и заставили несколько часов караулить возле паба, где, по полученной наводке, располагалась контора нелегальных квиддичных букмекеров, а потом еще потребовали бы писать отчет — им бы это точно не понравилось. Они первые возопили бы, что это бессердечное издевательство над людьми, и не выдержали бы на солнце и трех часов, что уж говорить про отчет. А авроры после такого пекла умудрялись еще писать что-то, что в других отделах могли разобрать! Да, с опозданием, но писали же! А эти кабинетные крысы еще и недовольны… Дора, с трудом переставляя ноги, добралась до лифта и в блаженстве растеклась по его прохладной стенке. Ее сослуживец и напарник Арчи Праудфут расстегнул уже три пуговицы на своей форменной вишневой мантии и, если бы приличия ему позволяли, не остановился бы на них.

— Какое гадство… — просипел он, закрыв глаза и обмахиваясь фуражкой. — Пять часов… пять часов на этом сраном солнцепеке — и все для того, чтобы поганец ушел от нас…

— Ну, — Дора помассировала виски и отогнала от себя надоедливый бумажный самолетик, — зато теперь мы точно знаем, что это не слух, а реальная контора. Вот жара спадет, и мы точно его накроем, Арч. Я тебе обещаю.

— Лучше пообещай мне, что мы отберем у Долиша кофейник, я хочу ледяного кофе.

— Если он будет сопротивляться, разрешаю стукнуть его кружкой по голове, — слабо усмехнулась она. Арчи сипло рассмеялся не открывая глаз, и свет ламп задергался и вспыхнул на его соломенных волосах.

Они кое-как выбрались из лифта и по стенке добрались до Аврората. Там царила потрясающая, восхитительная прохлада — Дора ощутила блаженство, словно на ее разгоряченный лоб шмякнули мокрую тряпку. Она добрела до своей перегородки и рухнула на кресло, вытягивая ноги. Арчи, судя по грохоту за соседней перегородкой, упал лицом в рабочий стол. Проходящий мимо Август Квилл оторвался от своих бумажек и недоуменно поднял брови, уставившись сперва на Арчи, потом на Дору:

— Он жив?

— Не знаю, — Дора стукнула ногой в перегородку, — Арч, ты жив?

— Нет, я умер.

Дора серьезно повернулась к Квиллу:

— Нет, он умер.

— И теперь медленно превращаюсь в злобного инфери, — промычал Арчи; звук его голоса не оставлял сомнений, что он упал именно лицом в стол. — Только кружка ледяного крепкого кофе с молоком спасет меня от этой ужасной участи. Август, у тебя есть кофе?

Квилл развел руками:

— Кончился… но у Долиша остался.

— Ну конечно, у Долиша, — над перегородкой появилось недовольное лицо Арчи со следом от скрепки на щеке. Дора чувствовала себя перепеченым яблоком, у которого лопнула шкурка и вся сердцевинка превратилась в кашу, но она не удержалась и фыркнула. — Все всегда есть у Долиша, только Долиш ни с кем не делится.

— Август, ты очень жесток, если считаешь, что мы сейчас способны воевать с Долишем за кофе, — серьезно сказала Дора и с укоризной посмотрела на Квилла. — Мы пять часов умирали в этом адском пекле, которое творится снаружи.

Квилл уже знал, куда подует ветер, и приготовился упрямиться, как мул — даже голову наклонил, словно лбом уперся:

— Тонкс, если ты намекаешь…

— Я намекаю? — она ахнула и подняла брови. — Я умоляю тебя о братской помощи и кружке холодного кофе…

— Двух кружках, — требовательно вмешался Арчи.

— И ты хочешь, чтобы я опять упрашивал Долиша за просто так?

— Почему за просто так? Ты получишь нашу бесконечную человеческую благодарность, потому что не оставил умирающих товарищей страдать.

— Добро вознаграждается, Август, — добавил Арчи, опершись локтями о свою перегородку.

— Ага, не в этой жизни, — буркнул Квилл. Дора слегка ожила в кресле, подкатилась на своих колесиках поближе (у нее было кожаное кресло, как из маггловского офиса — оно восхищало ее и бесило половину отдела) и посмотрела на Квилла лукавым взглядом снизу вверх:

— Август, а вот, когда, скажем, ты не успевал с отчетами…

Квилл залился бледным румянцем.

— Мы всегда были готовы протянуть тебе руку помощи, — Арчи коварно улыбнулся, и Квилл пошел крупными пунцовыми пятнами. Дора уставилась на него невиннейшим из невинных взглядов:

— Мы же все друзья, верно? Друзья помогают друг другу…

— Черт с вами, — сдался Квилл. — Будет вам кофе.

Арчи довольно сполз с перегородки и откинулся на своем стуле:

— Тонкс, ты уверена, что шляпа правильно послала тебя в Пуффендуй?

Дора хмыкнула, заложив руки за голову и таращась на плакаты розыска, которыми она завесила перегородку между их столами. Пуффендуйцам полагалось быть добрыми и честными — и Доре хотелось думать, что и то, и другое в ней есть. Она не видела ничего дурного в том, чтобы отвечать услугой на услугу — и иногда просить об одолжении. Квилл всегда знал, что может рассчитывать на нее с Арчи, и они, в свою очередь, могли рассчитывать на него. Все были довольны. Взаимовыгодное сотрудничество же еще никого не убило, верно?

В этой мысли не было ничего такого, но Дора на секунду нахмурилась. Она оттолкнулась и прокрутила кресло вокруг своей оси, уставившись в плакаты на другой перегородке. Они теснились как попало, иногда налезая друг на друга, и один из них был почти скрыт за другими, но Доре даже не нужно было его видеть: она знала, что там написано. Номер заключенного два-два-семь-девять-семь, Лестрейндж Беллатриса. Дора поморщилась. Иногда семейное наследство давило на плечи в самый неподходящий момент. В этом не было ничего такого, они больше дурачились, не всерьез — все трое знали, что в бою без раздумий прикрыли бы друг друга… Она не сделала ничего плохого. Ничего плохого и стыдного.

Квилл вернулся с кофейником очень внезапно, и Дора поймала себя на том, что держит угол одного из плакатов, закрывающего плакат тетки. Она сделала вид, что просто разглаживала бумагу, сказала Квиллу «спасибо» и налила себе в кружку ледяного кофе. Какой бы занозой иногда ни был Долиш, весь Аврорат вынужден был отдавать ему должное, потому что кофе он варить умел. Только когда на донышке осталась гуща, Дора наконец ощутила себя человеком, чья голова еще пригодна к использованию, подкатилась к столу и принялась строчить отчет по делу. За перегородкой над аналогичным отчетом пыхтел Арчи, и время от времени кто-то из них перевешивался через перегородку с вопросительным «а что ты скажешь вот тут», чтобы потом вписать в свой отчет такую же формулировку. Из-за постоянных перекличек дело продвигалось небыстро, и закончили они только через час. Устало сдав свои отчеты, Дора и Арчи воспользовались тем, что архивариус и так уже с кем-то ругался и не стал на них ворчать за неаккуратно заполненные формы — и смылись под шумок. Арчи, у которого завтра было утреннее дежурство, стонал на все лады, содрогаясь от перспективы снова оказаться на солнце. У Доры было ночное, и она с удовольствием поменялась бы с ним, если бы могла. Она шагнула в камин и вяло пробормотала:

— Паб «Оленьи рога».

Порыв холодного ветра окутал ее, она, морщась зажмурилась, от взметнувшегося пепла, и вполглаза наблюдала за проносившимися мимо открытыми зевами каминов — один раз она по ошибке выскочила на рынке Портобелло, напугав какую-то старушку, торгующую амулетами от сглаза, и с тех пор решила быть повнимательнее — во имя всех старушек мира. Правда, сегодня с камином творилось что-то странное: когда Дора, по ощущениям, уже приближалась к правильному, тяга в трубе стала ослабевать, она замедлилась, и не выскочила, а неуклюже вывалилась прямо на…

— Осторожно! — громыхнул мужской голос, и Дору схватили прежде, чем она расквасила себе нос о груду кирпичей, сваленных возле камина. — Вы в порядке, мисс?

— Отделалась легким испугом, — Дора попыталась беззаботно отмахнуться, но потеряла равновесие, и чуть не упала вместе с невидимым волшебником. На кирпичи посыпались хлопья сажи.

Наверху раздался облегченный вдох, ее перехватили поудобнее и поставили на ноги. Она наконец смогла разглядеть своего спасителя: высокий тощий волшебник в грязной-прегрязной куртке и кепке с заломленным козырьком палочкой простукивал кирпичи в трубе. Лицо его до самых корней растрепанных черных волос было вымазано сажей, но даже так было видно написанное на нем беспокойство.

— Мы должны были заблокировать этот камин, он неисправен, — пояснил он, поймав на себе Дорин взгляд. — Весь день пытаемся понять, что мешает тяге… Том!

В трубе послышалось шуршание, и со стен полетела копоть. Минуту спустя такой же тощий и чумазый парень спрыгнул на пол и вылез из камина:

— Профессор?

— Мы же отключали камин, — старший трубочист продолжал обстукивать кладку. — Кто-то подключил его назад? Или чары слетели?

— Не знаю, — парень пожал плечами, — сейчас спрошу Ларри, он на крыше…

Он нырнул было обратно в камин, но «Профессор» поймал его за шиворот и строго посмотрел:

— Спроси его, когда поднимешься туда по лестнице. Я не хочу, чтобы мы потом вытаскивали тебя за ноги — тебе мало сажи в легких?

Том насупился, потер закопченную щеку, но спорить не рискнул и, оставляя своими сапогами черные следы, поплелся на второй этаж по лестнице. Дора проводила его взглядом, а «Профессор» вернулся к трубе и сам сунул нос внутрь, бормоча что-то про паразитов и дыры. Потом вдруг словно опомнился — или заметил, что Дора все еще стоит рядом, и обернулся:

— Ой, простите, с этой трубой все из головы вон… Так вы не ушиблись?

— В полном порядке, — усмехнулась Дора, — вы меня уже спрашивали.

— Да? — он неловко рассмеялся, смяв в руке свою кепку. — Простите…

— Так у вас нет тяги? — заметила она, переведя взгляд на внушительную каминную трубу. «Профессор» поднялся и устало похлопал по кирпичам рукой:

— Есть, но слишком слабая. Что-то ей мешает. Мальчишки на крыше, проверяют верхнюю часть на паразитов — иногда в трубах заводятся чизпурфлы, но словно бы не наш случай…

Он поскреб лоб, и Дора подумала, что, наверное, не встречала еще трубочистов, которые бы не матерились через слово. Во всяком случае, те, которые осматривали камины в Атриуме, были совсем не похожи на этого тощего типа, который сейчас своими тонкими длинными пальцами щупал кладку стен камина. Она усмехнулась: он делал это с такой сосредоточенностью — действительно один-в-один профессор на кафедре.

— Ну… я пойду, — произнесла она в воздух. Уходить молча казалось невежливым. «Профессор», почти с головой залезший в трубу, что-то прогудел, и Дора расценила это как прощание. Она сделала пару шагов к двери, но поскользнулась и… В следующую секунду он снова схватил ее за руки, когда ее повело на липком и скользком от пепла полу.

— Простите нас, Мерлина ради, — попросил он, оттаскивая ее на чистый участок поближе к двери, и чуть было не потянулся отряхнуть ее мантию, но глянул на свои руки, смутился и сунул их в карманы. Дора пожала плечами:

— Не берите в голову, я постоянно падаю. Спасибо, до свидания.

— Давайте я провожу вас до улицы, — с виноватой улыбкой попросил «Профессор». — А то мы тут знатно намусорили — не знаешь, где упадешь в следующий раз.

Он вышел вместе с ней на улицу и только рядом с крыльцом посчитал, что территория безопасная.

— Всего хорошего вам, мисс, берегите себ… Ай!

По затылку его стукнуло пустое ведро, с гулом рухнувшее на мостовую. На крыше Дора увидела выглядывающую из-за трубы мальчишескую физиономию.

— Ой, Профессор, вы в порядке? — мальчишка рванулся вниз по крыше, но «Профессор» предупреждающе махнул рукой:

— Стой где стоишь! Ты в страховке?

— Да…

— Тогда не смей ее снимать. Я в порядке, волноваться не о чем, — успокоил он встревоженного мальчишку, — но в следующий раз, если надо будет со мной связаться, пожалуйста, передай через кого-то из ребят, ладно?

Мальчишка виновато кивнул и скрылся за трубой, а «Профессор», потирая макушку, обернулся к Доре, которая пыталась не улыбаться, но не могла совладать с растянувшимися в ухмылку губами.

— Берегите себя. В опасные времена живем.

— Вы тоже — она мотнула головой на крышу, — а то уже ведра с неба стали падать. Дальше сразу дожди из лягушек.

Он хрипло рассмеялся, подхватил ведро и скрылся в пабе. А Дора, поймав автобус, поехала домой, на Кэмден-роуд. В салоне были открыты все окна, и по автобусу гулял сквозняк, хоть немного освежавший потных, бессильно раскисших на своих сидениях людей. Дора забралась в угол и следила, как на нее таращится девчонка, сидящая возле очень строгой на вид матери; девчонка смотрела с восхищением и завистью и дергала себя за унылую мышиного цвета косичку. Проходя мимо нее к выходу, Дора подмигнула ей, и совершенно случайно из ее кармана выпала бумажка с адресом и номером, которые по все той же совершенной случайности принадлежали одной очень хорошей парикмахерской. Ее держала знакомая Доре ведьма, которая так ловко маскировалась, не маскируясь вовсе, что магглы считали ее просто эксцентричной неформалкой, а подростки дрались за место в листе записи на стрижку.

Квартира Доры окнами выходила на Регентский канал, и ветерок, постоянно гуляющий над водой, компенсировал отсутствие вентилятора, который Дора собиралась и забывала купить уже месяц. Она с наслаждением стянула мантию, бросив ее прямо на пол, скинула ботинки и шумно выдохнула, ступив на холодный паркет: последние полчаса были похожи на танцы по раскаленной лаве. Из комнаты показалась недовольная приплюснутая кошачья морда. Зеленые глаза смерили Дору с ног до головы.

— Что, — хмыкнула та, — не рада меня видеть?

Раздалось непродолжительное «мау», которое нельзя было трактовать как-то определенно. Выражение кошачьей морды не изменилось — оно продолжало выражать сдержанное раздражение, словно ее обладательнице помешали сладко дремать на нагретом подоконнике. Впрочем, это выражение морда сохраняла в совершенно любых ситуациях, так что Дора не чувствовала ни капли угрызений совести. Она попыталась повесить мантию на крючок, промахнулась и даже не стала нагибаться.

В последние недели ей выпадали исключительно утренние и ночные дежурства, а днем над Лондоном стояла изматывающая жара, поэтому квартира превратилась в подобие логова барахольщика, по которому прошелся ураган. Стоя посреди разоренной спальни и глядя на свою выходную мантию, клетчатую юбку и какой-то неизвестный предмет, обшитый черными кружевами, кокетливо свисающие с люстры, Дора задалась вопросом, откуда у нее набралось столько одежды — она сама последний раз не помнила, когда была в магазине. Кларисса, свившая на кресле гнездо из джинсов, урчала — ее такое количество ткани в доме очевидно устраивало.

— Ну да, тебе хорошо, — фыркнула Дора, безуспешно ища вешалку для мантии, — не тебе это потом убирать по шкафам.

Вешалка нашлась на кухне, зацепившаяся крючком за стул. С другой стороны на нем висела кожаная куртка, которую она совсем недавно достала из шкафа и так и не смогла ни разу надеть. На втором стуле виднелось еще что-то, и Дора даже не знала, что это такое и как попало к ней в шкаф. Она с мантией в руках окинула взглядом территорию и сморщилась от размера предстоящих работ: прямо сейчас ей хотелось под холодный душ, чтобы наконец перестать пахнуть тяжеленным парфюмом Арчи, который в жару обрел дурную привычку впитываться в чужую одежду и волосы. А потом — упасть на кровать и спать приблизительно двадцать часов. Она порадовалась, что рядом нет матери, которая обязательно бы прочитала лекцию о том, как бардак в шкафу ведет к бардаку в жизни. Извините, но не всем так легко даются бытовые заклинания! Дора сдавала все тесты по Чарам в школе и на курсах подготовки авроров на высшие баллы, но сколько бы она ни пыталась —а она пыталась, и еще как! — использовать что-то поприземленнее, палочка резко словно бы становилась чужой и отказывалась колдовать. Поэтому, в отличие от большинства волшебниц, которым пары взмахов хватало, чтобы дом блестел, Дора была вынуждена закатывать рукава и чистить все по-маггловски. К сожалению, это относилось даже к мелочам вроде сортировки вещей по шкафам. Настроение, и так весь день плававшее между «могло быть хуже» и «а вот это — уже хуже», поползло вниз и лениво замерло на отметке «полный отстой».

Постояв еще немного с мантией в руках, заглянув в холодильник и не найдя там даже повесившихся мышей, Дора все же приняла верное решение и отправилась в душ — влажные волосы липли к вискам, а майка намокла и неприятно холодила спину. Она плескалась до тех пор, пока Кларисса не начала скрестись в дверь и требовательно мяукать. Наполовину замотанная в полотенце Дора вывалилась из ванны, чуть не шлепнулась на плитке и выглянула за дверь — обычно у Клариссы не было привычки поднимать шум средь бела дня.

— Ты зачем буянишь? — поинтересовалась Дора, отжимая полотенцем волосы, которые даже мокрые завивались в тугие темные колечки (они уже надоели ей, но она никак не могла придумать, на что их поменять). Кларисса прижалась к ее ногам и зашипела, глядя в сторону комнаты. Дора нахмурилась и стянула палочку с края стиральной машины. В комнате было странно светло, хотя она было уверена, что не включала свет. Придерживая полотенце, Дора осторожно заглянула внутрь — и разинула рот: на ее кровати переминалась с ноги на ногу огромная серебристая рысь. Причем крайне знакомая. Вот только Дора никак не могла взять в толк, что Кингсли понадобилось у нее в квартире, если он сейчас должен искать маньяка и убийцу Сириуса Блэка, как, во имя Мерлина, он (Кингсли, не Сириус) попал в ее квартиру и какого облезлого нюхлера он решил разбрасываться своим Патронусом направо и налево.

— Кингсли? Ты здесь? — это было очень глупо, но она все же решила проверить. Результат превзошел все ее ожидания, потому что рысь вдруг раскрыла пасть и заговорила низким голосом Кингсли:

— Нам нужно встретиться. Грозный Глаз хочет тебя видеть. У него сегодня в восемь — но убедись, что ты одна. — Рысь немного помолчала и добавила: — И осторожно, во дворе куча сигнализации.

Последние слова еще не успели отзвучать у Доры в ушах, а рысь уже превратилась в струйку серебристого дыма. Она заморгала, уставившись на пустоту на кроват, и чуть не уронила полотенце. Кларисса со вздыбленной шерстью обнюхивала одеяло и выглядела крайне озадаченно. Дора подвинула ее и шлепнулась на покрывало. Вода стекала по ногам, и на полу уже образовалась лужица.

Грозный Глаз Грюм считался в Аврорате одновременно и легендой и сумасшедшим — особенно с тех пор, как, отучив свой последний набор стажеров, ушел в отставку и пропал с радаров. Дора с ним пересекалась несколько раз за это время; каким-то чудом во время учебы она понравилась Грозному Глазу, и тот отнесся к ней покровительственно — это выражалось в том, что он присылал ей Громовещатели в пять утра и выдергивал на дополнительные тренировки. И вообще, если Грозный Глаз хотел встретиться, он не церемонился и сам находил того, кто ему был нужен. С чего в этот раз он решил разводить такую секретность (даже при своей паранойе и выкриках «ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ», которые у Доры после выпуска еще месяц звенели в ушах), она никак не могла взять в толк. Дора просидела бы так еще долго, если бы не Кларисса не начала тыкаться ей мордой в ноги и сердито мяукать — время было позднеобеденное, а пакет корма от нее приходилось прятать: негодница находила его и жевала постоянно. Пришлось вставать. Кларисса довольно занялась едой, Дора высушила волосы, нацепила спортивные штаны и, поскольку на жаре от еды ее мутило, а до встречи оставалось еще полно времени, принялась растаскивать вещи по шкафам — попутно обнаружив кучу одежды, которую совсем не помнила, но которая всем своим видом умоляла ее надеть. Дора выудила оттуда огромную футболку с забавным желтым смайликом и потертой надписью и решила, что самое время дать забытой одежде второй шанс. Правда через пять минут выяснилось, что ее иссиня-черные кудряшки сочетаются с футболкой так же, как Долиш сочетается с оперной музыкой. Уперевшись в края раковины, Дора прищурилась и изучала свое лицо в зеркале. Из-за ночных смен тени под глазами стали лиловыми, и она выглядела, как помятая жизнью неудачливая вампирица. Напрягшись, она подумала о желтом смайлике — но, в который раз убедившись, что быть блондинкой не для нее, задумчиво уставилась на соломенную челку и попыталась мысленно перекрасить ее. После нескольких неудачных попыток она почувствовала легкое покалывание по всей голове — волосы распрямились и вытянулись. Теперь они торчали в разные стороны и отливали фиолетовым. Ее все еще то-то не устраивало, но это определенно лучше, чем кудряшки, по крайней мере, она чувствовала, что двигается в нужном направлении.

Собираясь на встречу, Дора на всякий случай прихватила несколько флаконов с рябиновым отваром и кинула в рюкзак пачку пластырей — неуклюжесть с возрастом не проходила, а Грозный Глаз любил накладывать вокруг себя с десяток следящих, и в случае нарушения больно бьющих заклинаний, от чего шанс уйти со встречи в синяках возрастал в геометрической прогрессии. Она еще поискала мазь от синяков, но в комоде тоже творился полный бедлам, и Дора сдалась, с тоской понимая, что уборки не избежать. С Грозным Глазом никогда нельзя было предугадать заранее, чем все кончится, поэтому она отсыпала Клариссе еще корма и выбралась на улицу. Было уже не так жарко, но душно, как перед грозой, и со стороны Вестминстера ползли темные облака. Люди попрятались от ненавистной погоды кто куда, и никто не обратил внимания, что какая-то странная девушка огляделась и шмыгнула под мост, откуда секунду спустя раздался странный хлопок. Обратно из-под моста никто не появился.

Грозный Глаз жил на юге от центра, в Татсфилде — там было меньше соседей, которые могли бы пожаловаться на беспокойство. Дора и Кингсли долго думали, где Грозному Глазу было бы спокойно, и в итоге после четырех кружек эля сошлись на том, что единственное подходящее место — это Северный полюс. Хотя Дора, выбираясь с луга, куда она аппарировала от греха подальше, и слушая стоящую вокруг тишину, думала, что Татсфилд ненамного отличается от Северного полюса. Какой-то низенький человечек выгуливал вдоль дороги крохотного пуделя — у него был взгляд тех самых людей, которые сперва пытаются убедить тебя свернуть с пути заблуждений, а потом патетически пишут в местную газетку о Нравственном Упадке Современной Молодежи. Поравнявшись с ним, Дора одернула футболку так, что смайлик развернулся во всей красе, и подмигнула пуделю. Пудель залаял. Человечек открыл было рот, но — возможно дело было в шипах на ремне и ботинках Доры, а может в ее самоуверенном виде — так ничего и не сказал, и она прошла мимо. Возле палисадника у дома Грозного Глаза она остановилась и, незаметно пошевелив рукой в рюкзаке, запустила проверяющие чары. Человечек с пуделем был где-то далеко, от соседнего дома ее скрывала изгородь из бирючины, и она, зажав палочку в зубах, на цыпочках принялась пробираться по дорожке к дому. Несколько раз она едва не шлепнулась и, когда добралась до входной двери, ноги у нее гудели так, словно она бежала сюда от самого Кэмдена.

На стук никто не отозвался, и Дора шепнула, прижавшись к двери:

— Грозный Глаз, это Тонкс.

За дверью еще помолчали, потом Дора почувствовала неприятное жжение по всему телу, словно ее укололо миллионом крохотных иголочек, и лишь тогда дверь приоткрылась и ее почти за рукав втянули внутрь.

Грозный Глаз выглядел еще более чокнутым и подозрительным, чем обычно — она даже не знала, что так бывает. Его волшебный глаз вращался в глазнице с бешеной скоростью, будто хотел выпрыгнуть; он осмотрел Дору и хмуро потребовал:

— Проверка на Оборотное зелье: докажи, что ты Тонкс.

Дора закатила глаза, но все же напряглась, и ее нос вытянулся, копируя нос Грозного Глаза.

— Доволен? — он кивнул, и она с облегчением вернула себе нормальный вид. — Вы с Кингсли не хотите мне объяснить, какого драного нюхлера вы затеяли? Я выхожу из душа — и получаю говорящего Патронуса! Говорящего, мать его, Патронуса! С каких пор Патронусы умеют разговаривать, и почему мне об этом никто не сказал?

— Потому что это было разработкой Ордена Феникса, — отозвался Кингсли. Он вышел из соседней комнаты, тревожно дергая себя за серьгу, и переглянулся с Грозным Глазом. Тот махнул рукой, как бы разрешая ему продолжать, и взмахом палочки задернул шторы. — Они модифицировали его в Великую Магическую Войну, когда нужно было быстро передавать сообщения.

— Это все прекрасно, а ты его откуда знаешь? — тут Дора осеклась и посмотрела на Грозного Глаза. Все в Аврорате знали, что во время Магической Войны он лично пересажал половину приспешников Темного Лорда в Азкабан — и что он близкий друг директора Дамблдора, но прямо никто никогда не упоминал…

— Твоя мать же тебе рассказывала про Орден Феникса, верно? — хрипло спросил Грозный Глаз.

Дора кивнула: младший кузен ее матери, Сириус Блэк, тогда тоже был членом Ордена (правда, потом, как выяснилось, на самом деле он оказался двойным агентом, и мать содрогалась каждый раз, когда вспоминала, что общалась с ним). Она даже видела нескольких членов Ордена, приходивших к ним домой, чтобы усилить защитные чары — Дора смутно помнила несколько мужских фигур в темных плащах, переговаривавшихся между собой сдавленными голосами.

— Но он вроде был расформирован сразу после конца войны, — заметила она. — Ну, когда Сам-Знаете-Кто…

— Называй его по имени, — перебил ее Грозный Глаз. — Много ему чести… Всегда называй зло по имени, Нимфадора.

— А ты не называй меня Нимфадорой, — она передернулась. — Ладно, когда Волдеморт пытался убить малыша Гарри Поттера и сам исчез — я думала, после этого Орден распался, разве нет?

Грозный Глаз и Кингсли переглянулись, и выражения их лиц Доре очень не понравились — особенно лицо Кингсли, который никогда не был склонен сгущать краски и подозревать всех подряд во всем подряд.

— Ситуация меняется, — сказал он тихо. — Грозный Глаз получил новости от Дамблдора…

— Да, сразу после того, как меня извлекли из моего же собственного сундука, — хмыкнул тот. У Доры глаза на лоб полезли:

— Тебя что? Ты же должен был быть в Хогвартсе, преподавать Защиту!

Волшебный глаз провернулся в глазнице и закатился с видом величайшего раздражения.

— Должен был — а в итоге оказался в сундуке и пошел на волосы. И эти министерские трусы конечно надавили на газету и все замяли.

— Если очень коротко, — вставил Кингсли, — ты помнишь беспорядки на Кубке Мира прошлым летом, когда кто-то наколдовал Темную Метку?

— Еще бы, — скривилась Дора, — когда еще Пожиратели Смерти напали на магглов…

— Так вот, Тонкс, — Кингсли сделал паузу, словно ему тяжело было признаться, — это было начало.

— Подожди, подожди, — она замотала головой, ты же не хочешь сказать, что…

— Орден Феникса снова собирается, — мрачно проговорил Грозный Глаз. — Затем же, зачем его собрали в прошлый раз.

Доре казалось, что мир ушел у нее из-под ног. За окном глухо заворчал гром, в стекло ударили первые капли дождя.

* * *

В конце концов это все-таки оказались чизпурфлы: они, в надежде поживиться магией, свили себе гнездо на месте выпавшего кирпича и преспокойно плодились, слизывая следы Летучего Пороха со стенок — а заодно подтачивая кладку и мешая тяге. Гнездо обнаружил Ларри, когда, несмотря на все запреты, все же обмотался страховкой и нырнул в трубу — и на свет его палочки тут же выскочило пять или шесть малышей. Всех вредителей собрали в ведро, чтобы потом продать клыки и панцири, кладку поправили, и хозяйка паба осталась крайне довольна, что труба наконец будет тянуть как следует. Мальчишки были крайне горды собой и, вывалившись из свежепочиненного камина в Косой Переулок, мерялись тем, у кого больше сажи на носу.

— Профессор, а Ларри опять нос задрал! — хмыкнул Том и подтолкнул Ларри, торжественно несшего ведро с чизпурфлами, которых завтра собирались отдать зельевару. Профессор покачал головой, глядя на то, как Ларри и правда задрал нос:

— Не отнимай у Ларри его минуту славы: если бы не он, мы до сих пор ползали по этой трубе.

— Но нос-то задирать зачем? — влез Джейми, самый младший.

— В следующий раз, когда вы станете героями дня, я вас так же спрошу, — рассмеялся Профессор и потрепал Джейми по лохматой голове, с которой посыпался пепел.

Их контора находилась на самом дальнем конце переулка, вплотную к Лютному. Порядочная публика сюда заглядывала редко, а когда заглядывала, то стремилась поскорей убраться подальше — в конторе стоял неистребимый запах сажи, угля и раствора для кирпичей. Они сдали полученные в пабе деньги, оставили щетки и, пока конторщик Кевин высчитывал, сколько бригаде положено за день, Профессор загнал мальчишек в задние комнаты — мыться и переодеваться. Большинство из них было из бедных семей, которым не хватало денег на обучение, кто-то сироты, Ларри, старшего, вообще исключили (правда, он так и не рассказал, за что именно), и все они выживали как могли. Кто-то обитал в таких местах, что о чистой воде там можно было лишь мечтать, и Профессор непреклонно требовал, чтобы после смены все мылись — к счастью, рассказы об угольной пыли в легких впечатлили всех, и они быстро сами решили, что лучше быть чистым и живым, чем грязным и мертвым. Когда они вернулись назад — красные от холодной воды, с уже различимыми лицами и даже почти чистыми руками, Кевин, раздававший сикли и кнаты, довольно хмыкнул: вторая бригада, не считая Профессора состояла только из мальчишек, но зато они были единственными, на кого заказчики почти никогда не жаловались. И деньги им давать было не противно.

— Как тебе это удается, Проф? Они же как дикие щенки — а у тебя с рук едят, — спросил он, когда за Ларри, последним, захлопнулась дверь. Профессор, сам все еще покрытый сажей, рассеянно потер чумазую щеку:

— Да как… Лаской, Кевин. Они же просто дети, им тоже хочется, чтобы их хвалили, а не подзатыльники раздавали. Дети тянутся к тому, от кого не чувствуют угрозы. Видимо, — он усмехнулся, забирая свою долю, — считают, что я не кусаюсь.

— А ты кусаешься? — рассмеялся Кевин. Выражение лица Профессора сложно было разобрать, но что-то в нем дрогнуло, когда он ответил:

— К сожалению, иногда да.

Он не стал выходить из конторы, а шагнул в камин, крикнул адрес, и через несколько минут в нос ему ударило запахов дешевого лака и кислого молока. На шум с лестницы свесилось несколько детских голов, которые немедленно юркнули назад, пока он отряхивал налипшую сажу с ботинок: хозяйка дома, старая вдова миссис Херст, очень ругалась за грязь — его она терпела только потому, что он платил вовремя и никогда не ругался с другими жильцами. Впрочем, он все равно предпочитал не попадаться ей на глаза, когда возвращался с работы.

Его квартирка находилась под самой крышей, в мансарде; металлический номер с двери давным-давно был сорван, и на облупившемся дереве с трудом угадывался след от цифры тринадцать. Он вставил ключ, налег было плечом, потому что дверь вечно клинило — но она поддалась сама. К запаху лака и его собственной угольной вони примешался новый, смутно знакомый. Запах мокрой собачьей шерсти. Сердце у него екнуло и провалилось в желудок. Он шагнул внутрь, осторожно прикрыл за собой дверь и крепко сжал в кулаке палочку. В квартире определенно был кто-то еще — у него даже волосы на загривке вздыбились от запаха. Он принюхался получше. Послышалось шуршание.

— Сириус, если ты ищешь огневиски, то ты забыл, что у меня нет на него денег, я все еще слишком нищий, чтобы стать пьяницей, — в ответ из комнаты донеслось довольное гавканье.

Огромный черный пес, валявшийся на его тапках, встряхнулся и мгновение спустя Сириус Блэк, самый разыскиваемый и опасный преступник страны, вытаращился на него во все глаза:

— Ремус… это точно ты?

— Я могу спросить у тебя то же самое, — фыркнул Ремус Люпин, стаскивая с головы засаленную кепку и яростно скребя затылок. Он уже подозревал, что от постоянного ползания по трубам у него самого завелись какие-то паразиты. — Выглядишь чертовски хорошо.

— А ты — чертовски отвратительно, — Сириус поднял бровь. — Что с твоими волосами?

— Я случайно остался жить в романе Диккенса. — Ремус сбросил куртку и рубашку, оставшись в майке, и сунул черные по локоть руки в кухонную раковину. Вода потемнела мгновенно. — Лучше скажи мне, какими судьбами тебя занесло в Лондон? Я думал, ты все еще греешься на юге, подальше от Министерства.

Нахальное выражение с лица Сириуса пропало. Он прикусил щеку и мрачно процедил:

— Дамблдор вызвал. Он вернулся, Ремус.

Вода из крана по-прежнему лилась, но Ремус перестал ее слышать.

It's the terror of knowing what this world is about

Watching some good friends screaming, "Let me out"

Pray tomorrow gets me higher

Pressure on people, people on streets

Under Pressure — Queen, David Bowie

Когда Андромеда Блэк вышла, наперекор решению своего отца, замуж за Теда Тонкса, родители и сестры отреклись от нее. Все благороднейшее семейство Блэков дружно сделало вид, что непокорной упрямой девицы по имени Андромеда никогда среди них и не было — а глава рода, госпожа Вальбурга Блэк, собственноручно выжгла с семейного гобелена портрет бунтарки.

Андромеда, по иронии судьбы, была плотью от плоти своего рода, а потому в долгу не осталась: в семье Тонксов дружно делали вид, что ужаснейшее семейство Блэк никакого отношения к ним не имеет. Дора вполне могла понять свою мать: рассказывать всем направо и налево, что твоя старшая сестра — главная приспешница самого страшного волшебника, о котором пишут все газеты — не самая удачная идея для знакомства. Дора, в общем-то, ничего больше о Беллатрисе и не знала, потому что о сестрах матери в семье не говорили. Из нескольких случайных фраз от папы, когда он забывался, Дора выяснила только, что Беллатриса была поехавшая на чистоте крови стерва, а Нарцисса — внушаемая и зацикленная на себе девочка, смотревшая старшей сестре в рот. Об остальных ничего не знал даже папа. А может, знал, но тоже считал, что Доре вредно слушать такие рассказы.

Дору это злило — что в десять лет, когда она случайно нашла надорванную и заломанную фотографию матери с сестрами, что в двадцать, когда она пыталась среди семейного хлама найти хоть что-то о корнях. Разница была только в том, что она уже перестала быть ребенком, отучилась на, Мерлиновы кальсоны, аврора и сама по службе навидалась и наслушалась такого, от чего волосы вставали дыбом. В том числе — начиталась в архивах Аврората о преступлениях Беллатрисы Лестрейндж и ее мужа Родольфуса, которые они творили под знаком Темного Лорда. Дора искренне не понимала, чего боится мать. Хуже, чем убийство забавы ради троих маггловских детей, она вообразить себе не могла.

Было только два исключения во всем семействе, о которых можно было говорить. Первым был дядя матери Альфард — его Дора помнила плохо: в памяти остались лишь несколько раз, когда он приезжал на праздники и всегда оставлял ей огромную коробку сладостей, хотя мать и страшно ругалась и прятала коробку, чтобы Дора не съела все сразу. Зато второго человека она помнила очень хорошо. Даже слишком хорошо — и сейчас, по прошествии лет, иногда с досадой думала, что предпочла бы стереть из памяти это лицо.

Сириус был нахальным и до невозможного обаятельным придурком; мать трепала его за волосы и называла проклятьем, на что он ржал, запрокидывая голову, и называл ее своей любимой кузиной. Для маленькой Доры он был живая легенда: сбежавший из дома в шестнадцать лет и тоже выжженный с гобелена, ездивший на огромном рычащем мотоцикле, который умел летать, и состоящий в настоящем тайном обществе. Когда Сириус появлялся в доме Тонксов, от него пахло машинным маслом, крепким табаком и тяжелым одеколоном. Он привозил Доре конфеты и резиновых призраков, у которых, если их сжать, выкатывались и надувались глаза, давал ей поносить свой шлем и, когда родителей не было поблизости, называл Темного Лорда лысым старым ублюдком. Дора после этих встреч пребывала в восторге. Она хотела, когда вырастет, стать как Сириус — или хотя бы похожей на него.

А потом вдруг отовсюду стали кричать, что война кончилась, что Пожирателей Смерти судят и отправляют в Азкабан и среди них — главная рука покойного Темного Лорда, молодой шпион Сириус Блэк, убивший тринадцать человек за три минуты до своего ареста. В газетах, которые Доре не хотели показывать, были колдографии Сириуса: он ржал, запрокинув голову, и словно пытался сорвать с себя кожу, пока его оттаскивали с места авроры. В доме о нем тоже больше не говорили.

Дора училась на подготовительных курсах и готовилась к выпуску, когда газеты снова стали кричать, что опасный убийца Сириус Блэк впервые за всю историю Азкабана бежал и вероятно хочет убить юного Гарри Поттера. Но на этот раз Дора уже была взрослой, и все ее существо требовало действия. Однако ничего не происходило: стажеров никто не отпускал на серьезные дела, Хогвартс охраняли дементоры вместо авроров (Грозный Глаз при любом удобном случае называл их “выродками тьмы” и бормотал, что Фадж рехнулся, раз пускает таких чудовищ близко к детям), и все, что ей оставалось — протирать мантию в учебных аудиториях подготовительного корпуса и готовиться к экзаменам, слушая репортажи, как Министерство браво ловит и ловит, но все никак не поймает Блэка, который гулял по Хогвартсу так, словно это была его вотчина. А потом, когда его наконец поймали — умудрился каким-то образом снова бежать, и теперь Кингсли возглавлял специальную группу, которой приходилось искать следы Блэка в Тибете. Все это уже тогда заставило Дору усомниться в том, что Министерство знает, что делает. А теперь она знала, что оно ни много ни мало игнорирует возвращение самого опасного волшебника за последние пятьдесят лет — после такого было сложно всерьез относиться вообще ко всему, что оно заявляло.

Это было похоже на какой-то бредовый сон: Дора приходила на работу, смотрела на коллег, на Арчи, который показывал фотки своей сестры из Хогвартса, на Квилла, который сплетничал, гадая, кого повысят, на Долиша, который опять грозился написать на кого-то рапорт — и ей казалось, что ее окружают инопланетяне. Словно у них вокруг нормальный, спокойный мир, где все хорошо, и только для нее существует реальность, где заголовки в газетах казались фальшивкой, заявления директора Дамблдора, просочившиеся в “Пророк”, выглядели искаженными и выдранными из контекста, а слухи о Гарри Поттере, распускающим опасную крамолу — просто травлей подростка, которому никто не верит.

Дора сама не до конца понимала, почему поверила она. Наверное, потому, что слишком хорошо знала Грозного Глаза, чтобы думать, будто ей дурят голову, и Кингсли, чтобы опасаться, будто это все параноидальный бред. Кингсли был очень трезвомыслящим, и, раз уж он твердо верил, что Темный Лорд вернулся и ситуация серьезная — значит, у него на то были основания. А еще после они втроем встречались с Дамблдором, и у Доры отпали последние сомнения. Где-то в середине их разговора в кабинет явился Снейп с каким-то своим делом, но Дамблдор попросил его о чем-то. Снейп кинул на Дору неприязненный взгляд (и она сразу вспомнила все те случаи, когда ее наказывали за “непозволительное передразнивание преподавателя” — стыдно не было ни тогда, ни сейчас) и задрал рукав. Дора стояла так близко, что могла бы пощупать Темную Метку на его руке. Она была настоящая и словно пульсировала — Снейп неохотно сообщил, что Темный Лорд может его потребовать в любой момент. Тут Кингсли пришлось шепотом Доре на ухо пояснять, почему ее школьный учитель — бывший Пожиратель Смерти и его не надо хватать с криком “вы арестованы!”. У Доры от количества полученной информации натурально плавились мозги, и она боялась трясти головой, чтобы они не вытекли через уши. За какие-то несколько суток ее мир перевернулся, потеряв все привычные опоры. Она заполняла отчеты по работе и думала, что пока они здесь возятся с бумажками, где-то восставший Темный Лорд, возможно, планирует первые нападения. И она даже не могла никому об этом рассказать. Хотя, честно, ей хотелось вскочить, опрокинуть стул, встряхнуть товарищей и закричать — очнитесь, вы не видите того, что творится у вас прямо под носом! Вы все в опасности, мы можем ждать нападения в любой момент, с любой стороны, а вы спорите, кто чье перо забрал!

Теперь она как никогда хотела действовать: теперь-то она могла наконец принести пользу и сделать что-то правильное и нужное. Но снова приходилось сидеть ровно и ждать. Кингсли успокаивал ее, когда она в обеденный перерыв сердито размешивала третью ложку сахара в своем кофе — Орден было не так-то просто собрать, нужно было найти всех старых участников, а попутно искали еще и новых. А еще не было базы, где их бы не нашли ни Пожиратели, ни Министерство. Дора нетерпеливо трясла ногой и ждала дальше. И вот наконец в один из таких перерывов, когда она даже не успела выразительно посмотреть на Кингсли, он кивнул.

— Нашли отличное место. И все наконец получили свои приглашения. Сегодня вечером собираемся. Пойдем вместе.

— Наконец-то, — фыркнула Дора себе под нос, и сделала вид, что ее очень интересует горошек, потому что мимо проходил Долиш. — Хоть кто-то что-то предпринимает…

Кингсли усмехнулся. Он был намного спокойнее и, даже если сам ждал действий, умело сохранял невозмутимость.

— Да, Тонкс, возможно, тебя ждет кое-какой… сюрприз, — тут он подмигнул. Дора подняла бровь:

— Шеклболт, что это за намеки? Колись! Ну-ка колись!

Она выпытывала из него правду весь перерыв и даже после, но Кингсли был неприступен, как скала. Дора умирала от любопытства и не могла сосредоточиться на работе. Одним глазом глядя в отчеты, она рассеянно ворошила старые газетные вырезки, которые сохранила себе на память. Аресты Пожирателей, дело Крауча-младшего — тут Дора мрачно усмехнулась, потому что тощий парень в газете вообще не походил на человека, способного запрятать Грозного Глаза в его же сундук — заявление о нападении Фенрира Сивого, бегство Блэка из Хогвартса… Ее глаза зацепились за статейку; она лениво пробежала глазами по строчкам о том, как Блэк заколдовал учеников, как они могли погибнуть, если бы не храброе вмешательство профессоров С. Снейпа и Р. Люпина, которые сумели вызволить бедных детей из-под темных заклятий… Дора бы дорого дала, чтобы знать, сколько в этой статейке правды и сколько из того, что было на самом деле, просто не пустили в печать. Теперь она даже статьям про Блэка не верила полностью.

Дождаться конца дня было непросто — вдвойне потому, что ей приходилось делать вид, будто не происходит ровным счетом ничего и ни на какое подпольное собрание она не отправляется. Собиралась домой она нарочно медленно, даже остановилась перекинуться парой слов с Арчи. Потом слилась с толпой, выскользнула в Атриум, где ее уже ждал Кингсли, и они, переговариваясь, как ни в чем не бывало, спокойно аппарировали к Кингсли на квартиру. Кингсли осмотрел все комнаты, потом — неслыханное дело! — наложил по периметру Заглушающие чары и вытащил из кармана клочок пергамента.

— Прочитай про себя, — сказал он, протягивая клочок Доре. Там, среди каллиграфических завитушек незнакомого почерка, она с трудом разобрала:

Приходите по адресу: Лондон, площадь Гриммо, дом 12.

— Запомнила?

— Ну да, — недоуменно кивнула Дора, — а просто сказать нельзя?

— Меры предосторожности, — сказал Кингсли таким тоном, что ей расхотелось с ним спорить. — Ну что, готова?

— Мое паучье чутье подсказывает мне, что нас ждет какая-то задница, — вздохнула Дора, берясь за его протянутый локоть. Кингсли усмехнулся:

— Я думаю, это твое рагу после аппарации.

— Тогда тебе стоит опасаться за мантию.

Она фыркнула, но продолжала прислушиваться к ощущениям в груди: Дора, возможно, не очень хорошо читала знаки судьбы в хрустальном шаре, зато прекрасно могла отличить обычную тошноту от того мерзкого посасывающего под ложечкой чувства, что мир приготовил тебе яму со скорпионами. Даже если оно маскировалось под тошноту с поразительной точностью.

Правда, как только они аппарировали, Дора действительно зажала рот рукой: в воздухе разлился резкий запах гнили. Аппарация привела их на тесную неуютную площадь — сначала даже трудно было понять, в какой части города они находятся. Она пригляделась к одинаковым викторианским домам, по линеечке выстроившимся вдоль чахлого сквера, и догадалась, что они на севере; более “маггловское” место сложно было себе представить. Дора довольно хмыкнула: будь она Министерством, в жизни не подумала бы искать здесь подпольное общество.

Единственная проблема заключалась в том, что дома номер номер двенадцать на площади… не было. Дора присмотрелась к облупленным фасадам, ожидая, что табличку с номером просто сорвали — дома здесь были старые, краска облетала, какие-то окна вообще были разбиты, у дверей валялись мусорные пакеты, и это от них над площадью плыл гнилостный аромат. Она нашла одиннадцатый дом, нашла тринадцатый… Двенадцатый должен был быть прямо между ними. У Доры сложилось неприятное ощущение, что ее заставляют решить загадку, а загадки она терпеть не могла, потому что решала их через раз, но никогда не просила помощи. Нарочно не глядя на Кингсли, она сверлила взглядом стену между дверями и пыталась понять, куда мог пропасть целый дом. В записке точно было сказано — площадь Гриммо, дом номер двенадцать, и вот они стоят на площади Гриммо, как раз напротив того места, где должен быть этот проклятый дом, а он решил уйти погулять!

И стоило ей об этом подумать, как соседние дома раздвинулись в стороны, как картинки в детской книжке-раскладушке, а между ними появился еще один, с коваными решетками на окнах и дверным молотком в виде змеи. У Доры отвисла челюсть.

— Ладно… это было впечатляюще, — признала она, когда они поднимались по вытертым ступенькам к двери. — Фиделиус?

— Плюс еще десятка три защитных чар, — кивнул Кингсли. — Часть, вероятно, очень старые и темные, но они все давно спутались в клубок…

— Ага, прямо как эти змеи, — Дора постучала костяшками по дверному молотку. — А что это за место?

Едва эти слова вырвались у нее изо рта, она пожалела, что спросила: от дома веяло чем-то знакомым и далеко не в приятном смысле. За дверью с глухим шорохом звякали цепочки и отодвигались щеколды. Изнутри просачивался запах пыли и запустения. Она приглашающе махнула рукой:

— Не хочу запнуться о свою ногу и напороться на какое-нибудь охранное заклинание, от которого мы умрем долгой мучительной смертью.

— Предлагаешь мне умереть первым? — Кингсли распахнул дверь и смело шагнул внутрь. Дора заглянул следом. В нос ей моментально набилась пыль, и она звонко расчихалась.

— Ты очень… апчхи! — очень плохо обо мне думаешь, — возмутилась она. — Я что, похожа на того, кто отправит приятеля на смерть?

— Зато те, кто тут жил, были, — раздался из пыльного полумрака хриплый голос.

От его звука у Доры по спине пробежали мурашки. Она выдернула палочку из кобуры и нацелила в темноту. Потом обернулась на Кингсли — голос был настолько знакомым, что она почти решила, что ей померещилось. Но Кингсли взмахнул палочкой, зажигая свет в газовых рожках. Тусклая желтизна залила длинный коридор и фигуру в дальнем ее конце, и все резко стало на свои места: куча защитных заклинаний, змеи, север Лондона, заброшенный дом, и беглый убийца Сириус Блэк, который медленно приближался к Доре, игнорируя ее поднятую палочку.

— Тонкс… — начал он, но Дора махнула рукой:

— Нет-нет-нет, ничего не говори. Я точно знаю, что ты должен быть в Тибете, потому что ты самый страшный убийца за последние тридцать лет сразу после Волдеморта, — ей показалось, что от последнего слова по стенам побежал возмущенный шепот. — И если ты здесь, то я вижу только два выхода. Либо, — тут она повернулась к Кингсли, — вы все в сговоре и решили меня убить, хотя я понятия не имею, за что, либо ты недоговорил мне самую интересную часть истории, где объясняется, какого черта мой дядя, которого ищет весь Аврорат, стоит прямо перед нами и не пытается никого прикончить.

Кингсли переглянулся с Сириусом. Сириус запрокинул голову и надтреснуто расхохотался.

— Клянусь, ты стала просто потрясающей, — заметил он между приступами хохота. — Кингсли, ты не рассказал ей?

— Вам просто повезло, что я сегодня добрая и не прибегла к особо страшным аврорским пыткам, — закатила глаза Дора, переводя взгляд с одного на другого. — Я могу, в конце концов, узнать правду?

Поскольку она отказалась сдвигаться с места, Кингсли пришлось прямо в коридоре объяснять ситуацию. Сириус в основном отпускал ехидные комментарии и посмеивался — изредка только добавлял деталей. Из этого странного рассказа Дора выяснила, что Сириуса на самом деле подставили двенадцать лет назад, что никого он не убивал и во всем виноват незарегистрированный анимаг Питер Петтигрю, а сам Сириус вместе с Кингсли дружно делают вид, что искать его надо в Тибете, не задаваясь вопросом, что вообще Сириус там забыл. А еще — что Сириус очень рад ее видеть.

— Ладно, я тоже рада, — согласилась Дора, когда рассказ кончился и она с облегчением опустила палочку. — Особенно, если ты не маньяк и убийца. Кстати, для беглого преступника ты выглядишь преступно хорошо.

— Это ненадолго, — Сириус откинул за спину длинные черные волосы, блестевшие совсем как в молодости. — Я здесь трое суток, посмотри на мои круги под глазами. Фамильный склеп жрет меня заживо.

Он драматично оттянул веки, скорчив унылую физиономию, и Дора захихикала. Где-то наверху послышался сдавленный грохот и глухая ругань, от которой пара портретов, висевших на стене, недовольно зашушукались.

— Ужас, что творится в доме, — послышалось мрачное ворчание, и Дора чуть не подпрыгнула, когда из темноты под лестницей прямо ей под ноги выполз старый лысый домовик, — дом моей бедной госпожи, никто о нем не позаботится, а хозяин, чтоб ему провалиться, только и тащит своих поганых дружков…

Сириус скривился и громко бросил:

— Кикимер, ты, может быть, оглох на старости лет, но я велел тебе не сметь так говорить! Все свои сожаления и вздохи по моей дражайшей матушке оставь при себе.

Домовик бросил на него взгляд, в котором странным образом отвращение переплеталось с покорностью.

— Как хозяин прикажет, — прошамкал он и процедил под нос еле слышно: — Неблагодарный щенок, если бы только госпожа знала, что он себе позволяет…

Шаркая ногами, Кикимер убрался вверх по лестнице, не переставая ворчать и проклинать всех и вся. Сириус со вздохом пожал плечами.

— Мне кажется, он охотнее слушает портрет мой мамаши, чем меня. Старик за те десять лет, что жил здесь один, совершенно выжил из ума — поэтому дом в таком состоянии. Сомневаюсь, что матери понравилось бы, как он справляется со своей работой, — добавил он с мрачным смешком.

— Отпустить его ты не думал? — поинтересовалась Дора, перескакивая через складки на древнем ковре.

— Нельзя. Он слишком много знает, если что — сбежит прямо к Нарциссе и сдаст нас всех с потрохами.

— А Люциус, конечно же, снова вернулся облизывать ботинки Волдеморту…

Сириус посмотрел на нее с теплом:

— Черт возьми, Дора, из тебя получилась чертовски отличная волшебница.

— Я училась у лучших, — она подтолкнула его в бок, и мрачное лицо Сириуса наконец стало похоже на то, которое помнилось ей из детства.

Они спустились до самого конца лестницы и оказались в кухне. Окон там не было, но очаг горел ярко, а газовые рожки рассеивали мрак по углам. И все-таки даже этот свет словно бы не грел; от всего дома сквозило ощущением, что здесь кто-то медленно умирает. Сириус невесело махнул рукой:

— Дом благороднейшего и древнейшего семейства Блэков! Он же — новый штаб Ордена Феникса. Мы посовещались с Дамблдором и решили, что это место сойдет. Тут, правда, пыльно… Но, в целом, жить можно.

— Тут очень мило, — ухмыльнулась Дора и смахнула паучка, пытающегося забраться ей на воротник.

— Мило для склепа. Вы сговорились, что ли, ты уже вторая!

— Очень интересно, а кто же первый?

Сириус ткнул пальцем в потолок; сверху как по заказу опять что-то загремело.

— Один мой хороший друг, — произнес он так, что неясно было, сарказм это или нет. — Уверен, вы поладите.

— Твой друг — упырь, Сириус? Наш на чердаке, я помню, те же звуки обычно издавал.

В дверном проеме возникла высокая фигура, и свет рожка блеснул на причудливой серьге. Дора завизжала от восторга, подпрыгнула — и минуту спустя уже висела у фигуры на шее:

— Билл! Да ладно, это ты?! За загаром даже не узнать! — она схватила его за щеки и завертела лицо в разные стороны. Билл Уизли, Дорин старый школьный друг, подхватив ее, хохотал.

— Привет, кроха! Все еще сшибаешь стулья?

— Эй! — возмутилась Дора и ударила его по плечу. — Вообще-то теперь даже столы!

Билл поставил ее на пол, где выяснилось, что Дора, прямо как в школе, все еще сердито дышит ему в ключицы.

— Ну ты вымахал, — высказалась она, когда Билл наконец отсмеялся. — Девчонки в восторге, а? — Он только озорно подмигнул и приложил палец к губам. — О-о-о, да ладно, неужели ты наконец решил остепениться? Не говори мне, что это ради нее ты вернулся в Англию!

— От любопытства кошка сдохла, — хохотнул Билл. Дора закатила глаза и постучала себя по аврорскому значку на груди:

— Не хочу хвастаться, но ты страшно неуважительно относишься к стражам порядка, мистер Уизли. Кстати, а где Чарли? Его даже надвигающийся Апокалипсис не сможет оторвать от драконов?

Как выяснилось, не сможет — Чарли, тоже старый школьный друг Доры, остался в Румынии налаживать контакты с иностранными волшебниками. Зато почти вся остальная семья Уизли явилась сразу вслед за Биллом. С Артуром Дора виделась пару раз на работе, но они не общались, Молли помнила ее еще девочкой и теперь ахала и охала, как та выросла, а близнецы Фред и Джордж, шокированные до глубины души, не могли оторвать от Сириуса восхищенных взглядов. Только долговязый и младший Рон здоровался с Сириусом так, словно они давно были знакомы, и что-то говорил ему про сов. В кухне мгновенно стало шумно и людно — а народ продолжал прибывать. Сириус выцепил Дору за локоть и пытался перезнакомить ее со всеми. Она с удивлением пожала руку Эммелине Вэнс из Отдела по обеспечению магического правопорядка, чуть не задохнулась от потрясения, когда ее выловила в толпе профессор Макгонагалл и, смерив ее серьезным взглядом, заметила, что Дора “отлично выглядит”. Дора зарделась и поправила мантию. Где-то раздался подозрительный голос, и мимо проскользнул Наземникус Флетчер.

— Серьезно, — прошептала Дора, — он тоже? Его только на прошлой неделе опять оштрафовали за незаконную торговлю жабами…

— Он предан Дамблдору, — заметил Сириус, — я точно не знаю, но у них какие-то свои связи… А, Стерджис, здорово!

Он обменялся рукопожатием с крепким волшебником с квадратной челюстью, с которым Дора познакомилась несколько минут назад. Толпа стала такой, что на кухне было уже почти не протолкнуться, Молли то тут, то там вскрикивала, пытаясь собрать детей и выдворить их из кухни подальше от взрослых ушей — Дора несколько раз поймала себя на том, что ждет, когда очередь дойдет и до нее. А очередь не доходила: на нее смотрели спокойно, кто-то продолжал здороваться, представляться, хотя от количества имен у нее все уже слегка перемешалось в голове. Стараясь выбраться из центра, где она вот-вот должна была кого-то задеть и либо опрокинуть, либо рухнуть сама, Дора лавировала между знакомящимися друг с другом членами Ордена и уже мысленно поздравила себя с успехом, но… Всегда было это маленькое “но”.

Она даже не видела, обо что споткнулась — шнурки, чужой ботинок, край собственной мантии. Вот минуту назад она твердо стояла на земле, а затем раз, и она уже летела носом прямо в пол, зажмурясь.

Удара не произошло. Точнее, он произошел, но был какой-то неправильный, очень легкий и очень мягкий, и ударилась она только животом обо что-то теплое. И это-то что сейчас двигалось, пытаясь поставить ее на ноги. У Доры возникло ощущение, будто это уже происходило с ней буквально на днях.

— Вы в порядке? — пробился сквозь гул взволнованный голос. Нечто теплое на животе оказалось мужской рукой; Дора ухватилась за нее и благополучно выпрямилась.

— Простите, — рассмеялась она, — а я надеялась, что сегодня обойдется… Я вас не ударила?

— Нет, все нормально — а вы?

Отряхивая мантию, она вскинула голову и увидела высокого бледного мужчину в сером, смотревшего на нее, нахмурив брови. Дора замахала руками:

— Все хорошо, я в полном порядке! Мы, кажется, еще не знакомы — я Тонкс! — она протянула ладонь. Мужчина выдохнул и пожал ее, пальцы у него были очень тонкие, шершавые.

— Тонкс, и?.. — он приподнял бровь, рассеченную старым шрамом.

— Просто Тонкс, у меня ужасное имя, не хочу позориться в первую же минуту знакомства, — рассмеялась она. — А ты?

— Ремус, — по его узкому лицу скользнула легкая улыбка. — Просто Ремус. У меня страшная фамилия, не хочу позориться в первую же минуту знакомства.

— Туше, — Дора развела руками. — Кажется, у нас обоих есть скелеты в шкафах.

Рядом из ниоткуда возник Грозный Глаз и смерил их взглядом:

— А, ты уже познакомился с Нимфадорой…

— Не зови меня Нимфадорой! — шикнула она, но Грозный Глаз пропустил мимо ушей и тоже протянул руку. Мужчины обменялись рукопожатием.

— Кажется, Грозный Глаз, теперь мы товарищи по проклятью?

— Все еще сам поверить не могу, что этот паршивец Крауч-младший такое провернул… Ладно, пойду проверю, где Альбус.

Он скрылся обратно в толпу, а Ремус обернулся к Доре:

— Прости, ты сказала, что тебе не нравится “Нимфадора” — почему?

— А ты был бы рад, если бы тебя так обозвали? — она глянула на него снизу вверх так, чтобы он как можно быстрее осознал, какую сморозил глупость. Он не осознал — и не отмахнулся, как она ожидала. Этот чудак вдруг вздрогнул, как подавился, и, несмотря на все его старания, сквозь плотно сжатые губы вырвался смешок, затем второй, и спустя секунду он тихо рассмеялся. — Так, что смешного, делись!

— Действительно, что такого смешного ты нашел перед лицом надвигающейся войны, Люпин? — раздался голос, от которого они оба чуть не подпрыгнули, и смех застрял в горле. Позади них стоял Снейп с таким лицом, словно только что унюхал гору драконьего навоза.

— Здравствуй, Северус, — Люпин совершенно не изменился в лице, только, наверное, побледнел сильнее. — А профессор Дамблдор уже здесь?

— Скучаешь без хозяйской руки, волчонок? — губы Снейпа зазмеились в противной усмешке. — Боишься, что хозяин забыл про своего ручного оборотня? Директор задерживается. Да, держи, это тебе. Надеюсь в этот раз ты обойдешься без напоминаний.

Он почти швырнул Люпину большую непрозрачную бутыль, и тот поспешно прижал ее к груди, чтобы не выскользнула.

— Спасибо, Северус.

— Этого должно хватить на неделю, но я проверю, — предупреждающе процедил Снейп. — Не хочется, знаешь ли, чтобы половина Ордена повадилась выть на луну каждый месяц. — Тут он обернулся и наконец заметил Дору, которая в непонимании таращилась на обоих. Мерзкая ухмылка Снейпа стала еще шире. — О, наш стыдливый оборотень постеснялся тебе рассказать свой маленький секрет? На твоем месте, Тонкс, я не стоял бы так близко, еще цапнет.

Вдоволь насладившись их лицами, Снейп бесшумно удалился. Люпин придерживал бутыль и смотрел на Дору с тем же спокойствием. Дора переводила взгляд с бутыли, на худое, какое-то серовато-болезненное, словно покрытое пылью лицо Люпина, и пыталась поймать за хвост мысль, которая должна была напрашиваться после слов Снейпа.

— Так ты… оборотень? — наконец спросила она — и это слово, показалось ей, прозвучало в теплой шумной комнате странно и неестественно.

Дора почти никогда не видела оборотней. Она встречала несколько раз в коридорах Министерства людей, которых вели в Комиссию по регистрации оборотней в сопровождении Охотников из Отдела по отлову. Эти люди были дикие на вид, в грязной и драной одежде, с озлобленными или напуганными лицами и больше походили на бродяг. Дора не знала, были ли они настоящими оборотнями — никогда не встречалась с ними после. В газетах печатали фотографии Фенрира Сивого, которого в Аврорате безуспешно пытались поймать еще с тех времен, когда родители Доры учились в Хогвартсе — на фотографиях он выглядел, как последний головорез, но так выглядели все фотографии к статьям, если Рита Скитер бралась за скандалы и сплетни. В школе, когда они проходили Темных существ на уроках защиты, профессор показывал им гравюры оборотней, где те даже в человеческом облике казались неприятными и страшными. И, хотя Дора вычитала в учебнике Ньюта Скамандера, что оборотни не лучше и не хуже, а ровно такие же, как люди, во все время, когда луна не полная, мало кто был с ним согласен. Оборотни жили отдельно от людей, сбивались в стаи или “коммуны”, как они сами их называли, они ни с кем не общались, не пускали к себе чужих, их часто ловили на воровстве и грабеже, и иногда — даже на убийствах. Их боялись, презирали и не любили. Дора не знала, как к ним относиться, потому что сама с некоторых пор не доверяла почти ничему кроме того, в чем убедилась лично.

Ей, наверное, следовало бы обеспокоиться. Или поразиться. Но она чувствовала только… недоумение. Перед ней, бережно придерживая бутылку с зельем, стоял болезненный парень с одновременно неловким и смеющимся лицом, словно он знал, что все так будет, но не мог этого предотвратить и теперь просил прощения, что Доре пришлось наблюдать всю эту сцену. Он был нездорово худым и бледным, и, только сейчас, присмотревшись внимательно, она увидела несколько старых тонких шрамов, протянувшихся через его лицо — но, не считая этого, он ничем не отличался от всех, кто стоял в комнате. Дора подумала, что если бы она встретила его на улице, то ей в жизни не пришло бы в голову подозревать его. И громкое и страшное слово “оборотень” совсем с ним не вязалось.

— Не буду отрицать, — отозвался Люпин, пожав плечами. Он улыбнулся так, как улыбаются, говоря о старой, надоевшей, но привычной аллергии или насморке. Ни страха, ни смущения — легкая досада и шутливость. Люди, которых Дора видела в Министерстве, рыдали, отрицая свою ликантропию. Реакция Люпина сбила ее с толку, и она окончательно запуталась.

— Ты неправильно знакомишься, — усмехнулась она, поддернув к локтям сползающие рукава форменной мантии. Это было глупо, но ничего больше ей в голову не шло, и она пыталась хоть как-то сдвинуть разговор с точки, где они неловко топтались. — С этого надо начинать, и тогда шок-эффект тебе обеспечен.

Люпин слабо улыбнулся:

— К сожалению, после такой новости обычно приходится полчаса убеждать всех, что ты не ешь ничьих бабушек и внучек в красных шапочках, поэтому я предпочитаю беречь чужое и свое время.

Он еще раз пожал плечами и слегка потряс бутыль:

— Прости, мне нужно отнести это в комнату.

— А, ничего страшного, — махнула рукой Дора, и ей тут же пришла в голову идея: — Можно я пойду с тобой? Хочу посмотреть дом.

Люпин улыбнулся и, лавируя среди членов Ордена, повел Дору к лестнице. Она порадовалась про себя, что высокому Люпину все давали пройти, а ей благодаря ему не приходилось следить, чтобы не отдавить чью-нибудь ногу. Они дошли до первого этажа, Люпин повернул на следующий пролет, Дора шагнула за ним, и… У нее в животе что-то свернулось и попросилось обратно. Вдоль лестницы на больших пластинах висели головы — как в старых домах раньше вешали чучела из голов животных. Но это были не головы животных: она узнала большие развесистые уши и глаза, похожие на теннисные мячики. На Дору мертвыми зрачками смотрели домовые эльфы. Люпин, заметив, что она отстала, обернулся:

— Все в порядке?

— Да… — Дора продолжала разглядывать голову особенно старого эльфа, с тупо-покорным выражением на лице, будто к своей смерти он отнесся как к обычному распоряжению хозяев. — Да, просто… Я много слышала про этот дом, но не ожидала…

Слова вырвались у нее случайно, и она рассердилась сама на себя, потому что Люпин мог решить, что она струсила. С усилием Дора смогла отвернуться от голов и посмотреть на лестницу перед собой. Она была здесь не при чем, и она это знала — не она придумала украшать дом головами эльфов, не она пыталась протащить через Министерство анти-маггловские законы, и не ее была вина, что Блэки веками зарабатывали себе славу самой страшной семьи в стране. Но отрекаться от Блэков было легко, сидя в Аврорате и подтрунивая с Арчи — а в этом доме вся тяжесть фамильных грехов словно навалилась ей на плечи. Дора резко поняла, почему Сириусу так не хотелось здесь находиться.

— Милое местечко, да? — выдавила она из себя, натянув усмешку.

— Я тоже так сказал Сириусу, — мрачно ответил Люпин, с неодобрением косясь на ближайшую к нему голову. — Он выразился предельно ясно, что думает обо мне.

— А, так это ты тот самый друг Сириуса, с которым он обещал меня познакомить? — обрадовавшись, Дора ухватилась за возможность соскочить с неприятной темы. Поведя плечами, словно тяжесть, давившая на них, была осязаема, она торопливо поднялась к нему и следом за ним выбралась в коридор. Люпин поднял брови:

— Он обещал? Не думал, что успел стать знаменитостью — даже не знаю, радоваться или огорчаться.

— Забавно, что у меня такое чувство, будто я тебя уже знаю.

Дора огляделась. Они шли по узкому коридору, где зеленые обои с серебристым узором медленно выцветали и отслаивались от стен клочьями. Двери, выходившие в него, были все одинаковые, темные, с литыми ручками в виде змей. Зацикленность Блэков на Слизерине уже напоминала Доре сумасшествие, когда на пятом курсе ее соседки по спальне завешивали весь свой угол плакатами “Вещих Сестричек” и даже красились, как их солист. Она хихикнула — и испытала неожиданное облегчение. Словно боггарта лопнула.

Хмурясь и явно считая про себя двери, Люпин остановился возле одной из них и только в этот момент ответил:

— Знаешь, вполне возможно. Ты же дочка Андромеды? Я был у вас, когда все это происходило в первый раз — Андромеда и Тед попросили нас усилить охранные чары на доме.

Дора удивленно уставилась на него — она никого похожего припомнить не могла, но ей подумалось, что Люпин, наверное, был одной из тех темных фигур, которые она видела тогда. Она попыталась вызвать их в памяти, но фигуры все были в темном, лица смазанные, и она вообще не была уверена, что это были члены Ордена. Люпин мог приходить в другое время, а она просто его не заметила.

— В этот момент меня должно осенить случайны воспоминанием, где я, восхищенная, наблюдаю за тобой и думаю: “Ух ты, какие крутые взрослые маги!” — но задери меня мантикора, если я хоть-то такое помню, — рассмеялась она, и Люпин тоже фыркнул от смеха:

— Что ж, зато мне не придется мучиться от того, что мой героический образ из прошлого теперь разрушится у тебя на глазах. — Он толкнул дверь и вопросительно глянул на Дору: — Хочешь чаю? Судя по форме, ты прямо с работы — аврорат?

— Он самый, и если у тебя есть чай, я тебя расцелую, потому что наш кофе скоро полезет у меня из ушей.

— Должен предупредить, у меня только в пакетиках.

— Люпин, я пью аврорский кофе вместо завтрака, тебя не удастся меня напугать, — отмахнулась Дора. Она с любопытством заглянула в комнату.

Это была тесная спальня, запущенная, как весь дом — но было видно, что ее пытались хоть как-то облагородить: пыль протерли, окно было приоткрыто, и тяжелые занавески шевелились от сквозняка, на полках стояли книги с закладками, затертые, подклеенные, ими очевидно часто пользовались, по столу были разбросаны свежие листы пергамента. Других вещей почти не было видно, но на стуле стоял распахнутый чемоданчик, из которого что-то торчало. Люпин поспешно сунул бутыль на тумбочку у кровати, закрыл собой от Доры чемодан и, покопавшись там, вытащил пару надколотых кружек, а помятый чайник снял с тумбочки.

— Присаживайся, — он подтолкнул к ней стул; чемодан уже был закрыт и задвинут в угол. Дора с облегчением опустилась, радостная, что больше ничего не собьет.

— И давно вы тут? — спросила она, потому что в комнате повисала та самая неловкая пауза в разговоре двух малознакомых людей. Люпин качнул головой:

— Три дня. Сириус сказал, что, цитирую, один он в этом склепе торчать не будет, а я не смог ему отказать. Ну, ты знаешь, — он усмехнулся, — зачем нужны друзья, если с ними нельзя коротать заключение в фамильном склепе твоей матушки… Осторожно, горячий.

Люпин протянул ей щербатую кружку, а сам сел на узкую кровать, уперевшись локтями в колени и перекатывая свою чашку в ладонях.

— Как дела в аврорате? — спросил он, и Дора почувствовала, что он тоже ощущает эту неловкость.

— Бумажки, бумажки, сплошные бумажки — я скоро превращусь в мадам Пинс и нацеплю на нос очки, потому что у меня в глазах уже троится.

Скорчив недовольную мину, Дора заставила свой нос расплыться и собраться в крючок, которым мадам Пинс неодобрительно дергала всегда, когда находила следы пальцев на страницах. И тоже дернула. Произведенный ею эффект превзошел все ожидания: Люпин вздрогнул, расплескал чай на пол, заморгал так, словно восставшего из мертвых увидел, и потрясенно пробормотал:

— Ты метаморф?

— А ты наблюдательный! — хихикнула довольная Дора и потрясла головой, чтобы нос вернулся в норму. Люпин все еще не сводил с нее распахнутых глаз.

— Поразительно, что ты еще не довела Грозного Глаза до сердечного приступа…

— О, он был в ярости, — отхлебывая чай, она оперлась на спинку стула. Несмотря на душный вечер за окном, в доме стояла сырая затхлость, и по телу заструилось тепло. — “Постоянная бдительность, Нимфадора, если будешь щелкать клювом, тебя прикончат раньше, чем ты достанешь палочку!” — и Дора, снова напрягшись, вытянула губы в утиный клюв. — Посто-кря-нная! Бдитель-кря-сть!

Изо рта Люпина вылетел странный сдавленный звук; он чуть не выронил кружку, безуспешно пытаясь остановить рвущийся наружу хохот, но проиграл, махнул рукой и расхохотался:

— Боже, если бы он тебя услышал! — простонал он между смешками. — Он бы, пожалуй, убил нас с тобой даже не раздумывая!

Дора засмеялась, и чай закапал ей на колени.

— Еще сказал бы: вот что бывает с теми, кто недостаточно серьезно относится к работе! — подхватила она, и они захохотали еще сильней. Громкий, несдержанный смех казался чужеродным в стенах мрачного дома, она услышала, как за дверью что-то негодующе прошамкал Кикимер. — Ладно, это еще ничего — видел бы ты лицо Снейпа…

Пытавшийся вытереть с глаз слезы Люпин так и замер.

— Ты же не имеешь в виду, что…

— Мы даже не знали, что он умеет так орать.

— Прости мне мою нескромность, но как ты закончила Хогвартс?

— Люпин, я задаю себе тот же вопрос уже пять лет. Кстати о Хогвартсе — чем ты так насолил Снейпу?

Улыбка Люпина поблекла и стала слегка натянутой. Он коротко поморщился и сказал:

— У нас с ним… долгая история — еще со школьных времен. И, думаю, он немного раздосадован, что Сириус в итоге не оказался жестоким убийцей, а я — его сообщником.

— Сообщником? — удивилась Дора. — Про тебя же писали в газетах, что ты помогал защищать учеников от Сириуса — храбрый профессор Хогвартса и все такое…

— О, нет, я не профессор, больше нет, — Люпин явно не хотел рассказывать подробности, он даже запнулся, подыскивая слова. — Там была… сложная ситуация, и история с Сириусом тоже сыграла свою роль — я как раз тогда ушел в отставку.

— А…

За дверью раздалось бесцеремонное покашливание, и Кикимер просунул свой длинный нос в комнату.

— Хозяин просил передать, что ждет господина и молодую госпожу в кухне, все уже собрались. — Он неохотно наклонил голову, едва не упираясь носом в ковер, и тихо, но очень четко проворчал: — Мерзкий оборотень, топчется своими грязными лапами по дому моей бедной госпожи, если бы только она знала, каких животных теперь пускают в дом…

Люпин никак не отреагировал на эту уничижительную тираду: спокойно допил чай, поставил кружку на стол и поднялся.

— Спасибо, Кикимер, — сказал он вежливо. — Передай, пожалуйста, Сириусу, что мы сейчас спустимся.

— Кикимер передаст, — шамкнул эльф, и поплелся вниз, шипя на все лады, — бедная моя госпожа, еще и грязнокровку, поганую девчонку предательницы сюда притащили, словно ей тут место…

— Бедняга, — сказал Люпин, одергивая свой серый джемпер. — Сириус говорит, что он провел десять лет в одиночестве — в таком месте легко было лишиться рассудка.

— А мне кажется, он прекрасно понимает, что и кому говорит, — заметила Дора. Она тоже встала, оставив кружку на столе. — Зная мою семейку, ничего удивительного. Но мне его все-таки жаль.

Они уже вышли в коридор и ступили на лестницу, а свет рожков снова задрожал в слепых глазах эльфийских голов. Дора не могла не думать, что, не скончайся госпожа Вальбурга раньше своего эльфа, его голова, вероятно, тоже оказалась бы на этой стене.

— Да, незавидная судьба, — кивнул Люпин, торопливо спускаясь. — Эльфам и так живется несладко, но в его случае… Смерть уже не так пугает. О чем ты говорила, когда он появился?

— Хотела спросить, чем ты занялся после Хогвартса, — у Доры было ощущение, что это не самый удачный вопрос, но соврать убедительно у нее не было времени. К счастью, Люпин отнесся к нему намного спокойнее, чем к предыдущему. Сворачивая вниз к кухне, он сделал неопределенный жест рукой:

— Отправился в свободное плавание, беру частные уроки. А теперь еще Орден, так что дел хватает.

В кухне все уже устроились вдоль длинного стола — во главе сидел Дамблдор. Сириус, увидев их, похлопал по оставленным стульям; Люпин сел справа от него, возле Дамблдора, Дора слева. Она заметила краем глаза, что близнецов уже не было в комнате — хотя не сомневалась, что они где-то поблизости. На секунду повисла оглушительная тишина, и все взгляды устремились на директора, который протирал платком свои очки-полумесяцы. У Доры в животе взволнованно и предвкушающе екнуло: ей казалось, что происходило что-то из тех событий, которые вовсю эксплуатируются плохими авторами, чтобы драматично вписать в свой роман как жизнь разделилась на До и После. Их До все еще тянулось по мере того, как спокойно Дамблдор протирал уже блестящие стекла. И вдруг он убрал платок в складки своей лиловой мантии, водрузил очки на нос, и его внимательный взгляд скользнул по всем членам Ордена. Теперь не было слышно даже, как возится где-то наверху Кикимер.

— Прежде всего я хочу поблагодарить вас всех, что добрались сюда, — сказал Дамблдор таким же тоном, каким он повторял правила каждый год на приветственном пиру. — Я знаю, что для многих из вас это было непросто, и я рад, что могу видеть вас сегодня. Вдвойне я рад приветствовать наших новых участников, потому что прийти сюда — означало поверить нам без каких-либо доказательств. И все же вы поверили.

На другом конце стола черноволосая колдунья отвела взгляд и одернула мантию с таким лицом, будто сама не верила, где находится. Сириус шепнул Доре:

— Это Гестия Джонс, мы вместе учились. Не думал, что ее уговорят — хотя учитывая, как она лупила слизеринцев своей метлой…

Люпин шикнул на него, и Сириус закатил глаза. Дамблдор продолжал:

— Для начала, я полагаю, нам нужно разобраться в том, что уже произошло. Двадцать третьего июня, во время последнего испытания Турнира Трех Волшебников, Гарри Поттер был перенесен кубком, который, как мы выяснили, оказался порталом, в неизвестное место. Там его ожидали Пожиратели Смерти…

Дора пропускала часть слов мимо ушей: всю эту историю ей уже рассказывали дважды, и она знала, как Барти-младший в облике Грюма превратил кубок в портал и сознался в этом, прежде чем его поцеловали дементоры, Гарри заманили на кладбище, где Питер Петтигрю (тот самый крысеныш, подставивший Сириуса) проводил ритуал, как ему удалось сотворить для Волдеморта новое тело, как тот едва не убил Гарри, но их палочки отказались воевать, как Гарри бежал оттуда, и как по роковой случайности из-за этого погиб второй чемпион Хогвартса, Седрик Диггори. Она не очень хорошо помнила Седрика — он поступил на первый курс, когда она перешла на выпускной, но он был милым и прилежным мальчуганом и в гостиной его постоянно видели в окружении друзей из таких же первокурсников. Абсолютно солнечный ребенок, никому не желавший зла; его смерть была бессмысленной и жестокой, он просто оказался не в то время не в том месте, лишь из-за того, что хотел, чтобы его факультет хоть раз где-то оказался лучшим и получил хоть немного славы. То ли Грюм и Кингсли говорили о его смерти очень кратко, не задерживаясь на ней, то ли в словах Дамблдора была какая-то особенная сила, но Дора только сейчас ясно осознала их. Зло не просто возродилось. Оно уже убило человека — и это только в тот вечер. Кто знает, сколько умерло до того, как Волдеморт оказался в ту ночь на кладбище? В груди стало холодно и сдавило, словно ее легкие сжимала ледяная рука.

— …Министерство отрицает положение дел таким, какое оно есть. Однако сейчас, когда лорд Волдеморт снова вернул себе физическое тело и перестал зависеть от своих слуг так, как прежде, он, скорее всего, постарается вернуть себе прежнюю мощь.

— Вы имеете в виду, профессор, — уточнила Гестия Джонс, — он постарается собрать вокруг себя бывших сторонников?

— Прежде всего, — мрачно каркнул Грюм.

— Даже тех, кто сидит в Азкабане?

— Когда мы говорим о лорде Волдеморте, я не исключаю ни один из вариантов событий, — кивнул Дамблдор. — Поэтому нашей главной задачей должно стать наблюдение за всеми прежними сторонниками Волдеморта — учитывая то, что случилось на финале Чемпионата, нам стоит ожидать, что теперь их действия станут более решительными. И есть еще одна вещь, за которой нам придется следить.

Дамблдор достал палочку, сделал несколько сложных взмахов, и дым, выступивший из кончика, сложился в очертания массивной двери. Дора чуть не подпрыгнула:

— Это же вход в Отдел Тайн.

— Верно, мисс Тонкс, — Дамблдор чуть улыбнулся. — За этой дверью находится один предмет, ради которого лорд Волдеморт, по моим предположениям, на многое может пойти. Видите ли, когда-то давно было сделано пророчество о самом Волдеморте и мальчике, который способен победить его. К нашему счастью, ему известна только первая половина пророчества…

— А мы не можем позволить ему узнать вторую, — прорычал Грюм. — Поэтому нам придется следить за тем, чтобы никто, кому не положено, и близко к этой двери не подошел.

Члены Ордена зашевелились, зашушукались, чего не позволяли себе, пока Дамблдор говорил. Люпин подался к нему, наклонившись вперед, так что растрепанные, неаккуратно подрезанные волосы упали на лицо.

— Профессор, а что насчет других сообществ? В прошлый раз…

Дамблдор ответил ему что-то очень тихо, и Дора не расслышала. Снейп со своего места напротив них презрительно фыркнул, но ей уже было не до того. Она смотрела то на дверь Отдела Тайн, призраком все еще висевшую в воздухе, то на Артура Уизли, тревожно переглядывавшегося со своей женой, то на Кингсли, который выглядел спокойным, как всегда, и невозможно было догадаться, о чем он думает на самом деле. Впрочем, в этот раз она подозревала, что все они думают об одном: попасться у двери в Отдел Тайн и вызвать подозрения — почти все равно, что покуситься на государственную тайну. Им ничего не стоило бы потерять работу, а ведь она только год, как прошла аккредитацию — поработала всего ничего…

Когда закончилась война, ей было восемь. Дору как могли, старались защитить от тех ужасов, которые происходили вокруг. Она помнила, как мать всегда волновалась, если они с соседскими детьми заигрывались и отходили слишком далеко, помнила, каким бледным и злым становилось всегда доброе лицо папы, когда он раскрывал газету — Дора много позже поняла, что он боялся в списках убитых магглов найти своих родственников или друзей. Она помнила, как те смутные фигуры в капюшонах и темных мантиях ходили по дому из комнаты в комнату, проверяя и перепроверяя все раз за разом. Родители на ее памяти никогда не выглядели счастливее, чем в то утро, когда по всей стране разлетелась новость, что маленький мальчик по имени Гарри Поттер выжил после нападения Темного Лорда, а сам Темный Лорд сгинул без следа. Через три года ей пришло письмо из Хогвартса, и когда папа в шутку спрашивал, решила ли она уже, кем собирается стать, Дора, тогда еще не избавившаяся от детской картавости, очень серьезно посмотрела на него и сказала:

— Ав’го’гом.

Ей не поверили — во всяком случае мать. Не верили до последнего, пока она не подала бумаги в подготовительный аврорский корпус, а через две недели получила письмо с поздравлением о зачислении. Но Дора никогда даже не рассматривала других вариантов. Она очень хорошо помнила, какими счастливыми были ее родители, когда темный волшебник, мучивший их страну, наконец исчез. Она не могла позволить, чтобы их страх вернулся — не для этого были мучительные часы уроков у Снейпа, придиравшегося к ней по любому поводу и без, чтобы сдать ЖАБА для поступления, не для этого были тренировки по тринадцать часов в сутки и долгие, едва не заваленные аккредитационные экзамены. Дора знала, чего хочет, и добилась этого. Она отколола от мантии значок аврора с выбитым на нем именем и номером и повертела в руках. Внушительный блеск стали показался ей тусклым и дешевым. Как много было гордости от него в день выпуска, так же мало было ее сейчас, когда она вспоминала своих коллег с такими же значками, закрывших уши и глаза и слепо идущих за Министром.

— Ты выглядишь так, словно у тебя разбилась мечта, — шепнул Сириус. Дора усмехнулась.

— Мечта на месте, просто вот это, — она потрясла значком, — как оказалось, просто блестяшка. Кстати, я после собрания загляну к родителям, хочу их предупредить. Маме передать от тебя привет?

— Ты еще спрашиваешь, — Сириус ухмыльнулся во весь рот.

After two days in the desert sun

My skin began to turn red

After three days in the desert fun

I was lookin' at a river bed

And the story it told of a river that flowed

Made me sad to think it was dead

Horse With No Name — America, George Martin

Первое, что узнал Ремус, перебравшись на площадь Гриммо — это то, что в будильнике у него больше не было необходимости: ровно в восемь утра Кикимер, донимаемый болями в коленях, выбирался из своего логова (никто не знал, где оно находится, Сириус только предполагал, что старый эльф прячется где-то рядом с кухней, где теплее) и шаркал по дому, ворча на все лады. Ворчание его особенно усиливалось, когда он взбирался по лестнице до второго этажа и плелся вдоль спален. В этом месте он начинал особенно яростно поносить Сириуса, из-за чего наверху начинал беспокойно и громко клекотать Клювокрыл, а Ремус скатывался с кровати и встречал новый день.

Он занял одну из спален возле комнаты Сириуса; тот, к удивлению, вернулся в свою старую спальню, называя ее самым нормальным местом в доме и, глядя на плакаты девушек в купальниках вперемешку с фотографиями мотоциклов, Ремус был вынужден с ним согласиться. Ему самому за три дня уже в зубах навязли обои с узором из змей, на которые он пялился, когда засыпал, и которые видел, когда просыпался.

Шел четвертый день его пребывания на Гриммо, за окном все так же немилосердно палило, но в спальне по-прежнему было сыро. Ремус не без труда раздернул заплесневелые шторы, распахнул окно в надежде впустить внутрь хоть немного сухого воздуха с площади и, зевая, побрел в ванную. Зеркало над умывальником недовольно цыкнуло и отказалось его отражать. Ремус пошарил по полочке в поисках мыла.

— Мне надо побриться, — сказал он миролюбиво. Зеркало хмыкнуло, и он сделал вид, что тянется к палочке, заткнутой за пояс спортивных штанов, бывших у него за пижамные. Стекло пошло рябью.

— Ну ладно, ладно, чего сразу, — пробубнило зеркало и вернуло изображение. Синяки под глазами Ремуса достигли фантастически-неправдоподобной отметки, щетина выглядела хуже, чем у Наземникуса.

— Нет — правду, пожалуйста, — снова вежливо попросил Ремус, не убирая руки с рукояти палочки. Зеркало закатило глаза — точнее, глаза его отражения, — и снова подернулось. Синяки стали относительно приличными, щетина втянулась до нормальной суточной длины. — Спасибо.

Сириус просыпался поздно. Он высунул из своей комнаты нос к тому моменту, когда Ремус, уже выбритый, одетый и собранный, спускался с портфелем на кухню. Бредущий мимо Кикимер не преминул высказаться, как рано всегда поднималась его госпожа, и что Сириус всегда отличался ленью и дурным нравом.

— Мой дурной нрав ты сейчас испытаешь на себе, — буркнул Сириус, запахивая халат и с зевками шлепая по лестнице. — Иди-ка отсюда, пока я не дал тебе хорошего пинка…

— Ты только доставляешь ему удовольствие тем, что отвечаешь, — заметил Ремус через плечо, на что Сириус выругался себе под нос.

Накануне вечером Молли Уизли пришла в ужас от состояния дома и заявила, что Орден не будет квартироваться в свинарнике. Она вместе с детьми должна была приехать сегодня или завтра и помочь привести штаб-квартиру в порядок до конца летних каникул. Бурные переживания Молли были совершенно оправданы: дом Блэков выглядел даже хуже, чем холостяцкая берлога Сириуса в его двадцать.

Найдя в кухонном буфете хлеб и немного масла, Ремус сообразил из них нехитрый бутерброд и придвинул масленку к Сириусу:

— Завтрак?

— Потом, — тот потер лоб и поискал глазами кофейник. — Мерлина ради, Люпин, там где-то лежит ветчина — как ты можешь есть эту дрянь?

Ремус, уже собиравшийся откусить, остановился с открытым ртом.

— Это вкусно, — пожал он плечами. Сириус расхохотался мрачно и отрывисто, как простуженный пес залаял:

— Голый хлеб с маслом — вкусно? Твою мать…

Ремус еще раз пожал плечами, не уточняя, что в его жизни бывали периоды, когда о хлебе с маслом можно было разве что грезить. Совету Сириуса он, однако, внял: нашел ветчину и отрезал ломоть на хлеб. Теперь бутерброд почти напоминал сэндвичи на завтрак в Хогвартсе.

— Сегодня ты куда?

— Ученики, — отозвался Ремус, второй рукой подхватывая портфель, который с трудом закрывался, так туго он был набит. Сириус покосился на него:

— Что там у тебя, кирпичи?

— Учебники. Извини, я опаздываю, мне пора.

Ремус немного преувеличил, на самом деле сегодня у него был всего один ученик. Остальные почти все отказались от него, и теперь осталось трое самых отчаянных. На ходу дожевывая бутерброд и щурясь от солнца, заливавшего площадь Гриммо резким светом, он развернул вчерашний Ежедневный Пророк и пробежался по объявлениям о работе. Куда-то требовался сторож, но в ночные смены, а он теперь не мог себе позволить отсыпаться днем; где-то искали заклинателя в контору, но на полную неделю, не то, не то, опять не то… Ремус стряхнул крошки с пальцев и слабо усмехнулся, отчеркнув ногтем строчку о том, что какому-то пабу на севере требуется посудомойщик; можно было подумать, что, если бы не Орден и ученики, у него были бы шансы найти приличную работу. Пророк отправился в портфель, а он забежал за ближайший угол и аппарировал.

Его последнюю оставшуюся ученицу звали Кэрри, ей было тринадцать, и ее мать была в ярости, что на четвертый курс ее перевели авансом — при том условии, что Кэрри успешно сдаст все проваленные экзамены осенью. Теперь они с Ремусом занимались трижды в неделю — не он один оказался брошенным, остальные преподаватели от Кэрри отказались — и вместе держали оборону против ее матери. Жили они в Кэмдене, в большой, но старой квартире на четвертом этаже; Ремус привык, что, поднимаясь туда, нужно крепко хвататься за перила, иначе было легко поскользнуться на вытертой сотнями шагов лестнице и кубарем скатиться вниз. Подтягивая себя на площадку четвертого этажа (несытое и еще сонное тело было тяжелым, как мешок с костями), он широко зевнул и ощупью нажал на кнопку звонка. Звонок задребезжал в утренней тишине неприятно-резко и тут же стих, словно дом осуждал такое бесцеремонное вторжение в свою респектабельную жизнь.

Ремуса в целом сложно было назвать респектабельным человеком — он обычно оказывался тем, на кого такие люди смотрели с подозрением, в основном потому, что он был устойчивым временно-безработным, а потому неблагонадежным элементом общества. Стоя перед обитой зеленой клеенкой дверью, которую ему совсем не торопились открывать, Ремус скосил взгляд на свои ботинки, поморщился и попытался обмахнуть их хотя бы рукой. Все щетки, годные для чистки обуви, были во владении Кикимера, и старый эльф скорее бросился бы на столовый нож, чем добром отдал бы что-то Ремусу, а Сириус из-за внешнего вида своих ботинок так не переживал. По правде говоря, он вообще мало из-за чего переживал последние дни — и это уже начинало тревожить, потому что спокойный Сириус был сродни подмоченному пороху, то есть переставал быть самим собой. Они виделись за последний год всего несколько раз, когда Сириус вернулся с юга, и Ремусу очень не нравилась перемена, которая произошла с ним за последние дни. Еще больше ему не нравилось только собственное бессилие. Он хотя бы мог выходить из дома, хотя поводы для этого у него стремительно сокращались, а вот Сириус…

Ремус с успехом мог нырнуть в это болото еще глубже, но, на его счастье, дверь открылась и за ней показалась мать Кэрри. Она Ремусу была несимпатична примерно настолько же, насколько законы об ограничении прав оборотней, и принадлежала к разряду женщин и матерей, с гордостью возглавляемых Петуньей Дурсль. При виде Ремуса ее вечно недовольное лицо тут же изменило выражение на то, которое должно было убедить всех окружающих, что она человек в высшей степени приличный и порядочный.

— Доброе утро, мистер Люпин, — проговорила он так, словно ничего на свете не радовало ее больше, чем визит учителя (разве что его окончание). Затем обернулась и, мгновенно изменившимся тоном прикрикнула: — Кэрри!

Где-то в глубине комнат что-то шлепнулось, кто-то вскрикнул, затопали шаги, потом что-то рассыпалось, и панические звуки только усилились. У матери Кэрри на виске забилась жилка.

— Кэрри! — повторный окрик не возымел никакого действия, и она снова натянула улыбку: — Извините, сэр, я сейчас разберусь, почему она не готова. Вы же знаете, она такая рассеянная…

И она исчезла со скоростью фурии, спешащей на помощь любимому чаду. Ремус тяжело вздохнул. Он начинал подозревать, что остальных учителей отпугнул вовсе не академический провал Кэрри.

Они занимались в гостиной — всю мебель там уже отодвинули к стенам, а Кэрри нервно ползала на коленях по ковру, собирая листы пергамента, и ее тонкие косички мотались туда-сюда от каждого ее движения. Увидев Ремуса, она радостно вскочила и бросилась прямо к нему, прижимая листы к груди.

— Доброе утро, Кэрри.

— Доброе утро, сэр! — она хотела протянуть ему руку, но листы посыпались, она ойкнула и принялась их ловить. В двери, ведущей в кухню, появилась голова матери и прошипела:

— Ты почему не собрала листы, вон там у стола еще остались! Я говорила тебе, что все должно быть в порядке!

Кэрри виновато залилась краской и поспешила к столу. Ее косички грустно дернулись вверх и мгновенно опали.

— Как твои дела, Кэрри? — дружелюбно спросил Ремус, ставя портфель на стол и дожидаясь, пока девочка вынырнет из-под него с последним листом в руках. Та улыбнулась:

— Хорошо, сэр. У меня получилось Обезоруживающее заклинание, правда, я тренировалась только на старом манекене, но получилось! А еще я нашла…

— Кэрри, не болтай чепухи! — одернула ее мать, проходя мимо со стопкой свежих чехлов на диванные подушки. — Мистер Люпин спрашивает тебя из вежливости, ему не интересно слушать про глупости, на которые ты тратишь время вместо учебы.

Кэрри поникла, как одуванчик, сшибленный палкой какого-то мальчишки; косички грустно упали на плечи, а пальцы ее нервно мяли пергаменты. Ремус почувствовал неприятное жжение в желудке, хотя он завтракал. Он очень медленным, непринужденным движением человека, который никуда не торопится, щелкнул замком портфеля, достал из него авторучку с красными чернилами и записную книжку — и задержал руку на переплете, поглаживая его большим пальцем. Истертая, в морщинках кожа слегка щекотала палец.

— Наоборот, мне очень интересно, — заметил он вежливо. — И я уверен, Кэрри старательно занимается. Не хочешь показать мне, как у тебя получается Обезоруживающее заклинание?

— Да, сэр, — несмело отозвалась девочка, косясь в сторону матери. Ремус тоже скосил глаза, и заметил, что та смотрит на дочь с подозрением, словно чувствует проступок, но не понимает, как за него карать. — Я принесу манекен?

— Нет, не нужно, — Ремус принципиально отвернулся и смотрел теперь только на ученицу, — не хочешь попробовать обезоружить меня?

Кэрри уставилась на него с недоверием:

— Вас? А если у меня ничего не выйдет?..

— Тогда мы просто попробуем еще. Ты готова?

Она сосредоточенно нахмурилась и вытащила волшебную палочку, покачивая ее в пальцах и вертя рукоятку.

— Не крути, не то спалишь кому-нибудь мантию, — одернула мать походя.

Кэрри втянула голову в плечи и замерла, когда она проходила мимо, но, как только мать скрылась из гостиной, заметно расслабилась. Она навела палочку на Ремуса, уже доставшего собственную, и напряженно смотрела перед собой, будто бы решаясь.

— Экспеллиамус!

Палочка в руке Ремуса дернулась и тут же остановилась. Кэрри залилась краской:

— Ну вот, я же говорила, что ничего не выйдет.

— Первый раз часто бывает неудачным, это не страшно, — заметил Ремус мягко. — У тебя обязательно получится, если практиковаться. Не торопись, попробуй говорить медленнее и четче: Экспеллиармус, слышишь разницу?

— Экспеллиармус… — лицо Кэрри выражало крайнюю степень сосредоточенности, она явно заставляла себя говорить медленнее, — экспеллиам… экспеллиармус, экспеллиармус… я поняла, сэр.

— Хорошо. Попробуем еще раз?

На этот раз она собиралась с духом еще дольше — зато палочка почти выскользнула у Ремуса из пальцев.

— Хорошо, Кэрри, — подбодрил он. — У тебя прекрасно получается.

Они тренировались до тех пор, пока палочку со свистом не выбило и не отбросило. Покрасневшая от гордости Кэрри глядела на свою руку так, словно не до конца верила, что у нее действительно получилось. Однако на ее лице снова разлилось уныние, едва Ремус достал из портфеля ее сочинение о сравнении гриндилоу и каппы. Почти в каждом абзаце поверх ее неровных записей были видны его красные помарки.

— Все так плохо, да? — спросила она упавшим голосом. — Миссис Боз говорила, что я никогда не научусь писать — она мои сочинения просто перечеркивала, даже не читала.

Ремус щелкнул авторучкой нечаянно громко и поднял взгляд от пергамента. Кэрри сидела, сложив руки и глядя на сочинение с видом человека, который давно смирился со своей участью. С миссис Боз Ремус не был знаком, но опыт подсказывал ему, что они бы не поладили.

— Мне понравилось твое сочинение.

— Но… здесь же столько исправлений…

— Ты несколько раз перепутала местами буквы, но мне понравилось содержание, — пожал плечами Ремус. — Это хорошая работа. А насчет букв… Можно попробовать писать крупнее, тогда буквы не так сливаются. Мне помогает.

— То есть, — осторожно спросила Кэрри, которая все еще смотрела на него с недоверием, — вы не вернете мне мое сочинение, чтобы я переписывала все заново, сэр?

— Я верну его тебе, чтобы у тебя были записи к экзамену, — спокойно сказал он и придвинул к ней пергаменты. Кэрри, кажется, готова была воспарить без всякой магии.

— Мерлин, что ты тут нацарапала? — послышался вдруг над их головами раздраженный голос матери, и Кэрри ойкнув, нырнув носом в сочинение. — Хруст… хрусткие? Это что еще выдумала? Нет такого слова! Решила, что если миссис Боз ушла, то можно и перестать стараться?

— Мам, я… — пробормотала Кэрри, чуть ли не придавленная матерью к столу, — это просто почерк…

— «Просто почерк»! — передразнила ее мать, бегая глазами по пергаменту. — Царапаешь свои каракули и думаешь, что учителя должны их разбирать, да? Вот мистер Люпин тоже от тебя откажется, потому что ты бестолковая, и тогда посмотрим!

Ремус поднялся с места чуть быстрей, чем хотел, но заговорил еще тише, чем раньше:

— Мэм, могу я кое о чем с вами поговорить?

Матери Кэрри определенно не хотелось с ним ни о чем говорить, но она слишком дорожила приличиями, чтобы отказать, и снова натянула на себя улыбку хорошей хозяйки:

— Простите, мистер Люпин, я не знала, что у нее такие проблемы с дисциплиной… не беспокойтесь, я этим займусь. Она вечно такая, занимается чем угодно, кроме уроков, вы не бойтесь быть с ней построже, ей это только полезно… — ее глаза сузились в щелки, и внутри них блеснул неприятный злобный огонек.

— Правда? — отозвался Ремус с недоумением. — Судя по ее успехам, она очень усердно занимается. Меня впечатляют ее результаты.

— Вы так полагаете? — казалось, что мать успехам Кэрри не только не рада, но даже наоборот, еще больше досадует.

— Абсолютно. Я думаю, что она добьется еще больших успехов, если ей будет проще сосредотачиваться. Мэм, я могу вас попросить оставлять нас с Кэрри во время урока? Я понимаю ваше беспокойство, — добавил он, когда она собиралась возразить, — но я на вашей стороне, я тоже хочу, чтобы Кэрри хорошо сдала экзамен. Ей просто нужно немного больше тишины и пространства, вы не против? Благодарю вас.

Ей точно пойдет на пользу отсутствие карающей матери за ее плечом хотя бы полтора часа в день.

Мать Кэрри не успела понять, как и когда она стала понимающей родительницей, пекущейся об образовании ребенка, но найти подвох так и не смогла и исчезла на кухне, а Ремус вернулся заканчивать урок. Удивительно, но на этот раз Кэрри снова волшебным образом ожила, как только ее прекратили перебивать и одергивать через слово. Через полчаса она получила домашнее задание и убежала во двор, где ее уже ждали друзья. А Ремус, напившись чаю, который мать Кэрри предлагала ему каждый раз так настойчиво, что отказ, казалось, оскорбит ее навсегда (чай у нее горчил, словно она проливала в заварник жгучие слезы по загубленному, с ее точки зрения, академическому будущему дочери), спустился по гладкой лестнице назад и окунулся в раскаленный июньский полдень. В воздухе плыл запах перегретого асфальта, бензина и, чем ближе Ремус подходил к Чаринг-кросс-роуд и Дырявому Котлу, — запах каминного нагара.Бригада уже ждала его в конторе.

Становиться трубочистом точно не входило в жизненные планы Ремуса — но жизнь всегда строила планы, не спрашивая его мнения. Его уход из Хогвартса вызвал скандал в прессе: негодующие родители нападали на школу, жаловались в Министерство, и, хотя Дамблдор пытался изложить свою версию, Министр решил, что это уже слишком. Буквально через месяц, когда Ремус пришел устраиваться в очередную побитую временем конторку, дверь захлопнули у него прямо перед носом и пригрозили заявить «куда следует». Ему это показалось неудачным совпадением, но спустя пару дней он из выброшенной кем-то газеты он выяснил, что некая Долорес Амбридж предложила закон «О разумном ограничении деятельности оборотней», который был составлен с большим вниманием и заботой о безопасности волшебного сообщества Британии и официально запрещал оборотням наниматься на работу, если они не прошли официальную регистрацию в министерской комиссии. Знакомиться с комиссией Ремусу хотелось так же, как снова встречаться со Снейпом — благодаря которому теперь только отшельник, не бравший в руки Пророк, не знал, что некий Ремус Люпин, оборотень, скандально бежал с поста преподавателя Хогвартса. Перед ним буквально захлопывали двери, едва ему стоило назвать свою фамилию. Какое-то время он перебивался случайными подработками у магглов, пока в конце концов не наткнулся на то самое объявление где-то в обшарпанном пабе, куда зашел погреться.

В конторе Искра и Пепел не спрашивали документов и не особенно присматривались к лицам; он назвался Джоном Хауэллом, и ему поверили — или сделали вид, что поверили. Работа была нерегулярная, платили мало, и Ремус думал, что долго там не задержится, как и везде… Шел уже седьмой месяц, как он работал на них, и третий, как его поставили руководить отдельной бригадой, куда согнали мальчишек со всех других.

— Они под ногами путаются, мозги есть, а понятия нет, — сказал ему конторщик Кевин, жуя зубочистку и что-то высчитывая в гроссбухе, — а ты парень толковый, Профессор, старший бригадир вроде доволен — вот и возьми этих шалопаев себе, сбей с них лишнюю дурь.

Мальчишки-трубочисты почти все были, как называли это старики, «зубастые»: упрямые, самоуверенные, острые на язык и не признающие над собой никаких авторитетов. На Ремуса они смотрели как на очередного старшего, который будет раздавать тычки и подзатыльники — и удивились, когда их не последовало. Это им не понравилось; приученные суровым законом улицы, что хорошее просто так не случается, мальчишки принялись искать подвох. То есть доводить Ремуса всеми возможными способами. Они не слушали его инструкции, язвили в ответ на каждое слово, передразнивали его за спиной — а кто-то даже открыто. Все ждали момента, когда «добренький профессор» расколется и наконец отвесит кому-нибудь тумака, как нормальный бригадир.

Больше всего недоволен был Ларри. Старший среди них, он довел всех остальных бригадиров до того, что они отказались с ним работать, почитался остальными мальчишками за героя, потому что умел курить маггловские сигареты и забираться в трубы без страховки. Ремус попытался подойти к нему, как к своим бывшим ученикам — терпение и вежливость с ним не работали, Ларри смеялся, перекатывая сигарету во рту, и советовал Ремусу сменить работу, если он такой впечатлительный. Все кричало о том, что эта история плохо кончится.

Они чистили камин в коттедже где-то под Дублином. У Ремуса с самого утра в животе засело неприятное чувство; он пытался его игнорировать, но получалось плохо, особенно когда он смотрел на Ларри, с самоуверенным видом играющего шомполом.

— Застряло что-то, дым не проходит, — жаловалась пожилая ведьма, — трубу-то только недавно ремонтировали…

— Не переживайте, миссис, разберемся, — ухмыльнулся Ларри. Он уже надвинул кепку на самые глаза и небрежно разворачивал экран для защиты комнаты от сажи. Пихнув его в руки младшим, чтобы натянули перед камином, он полез внутрь.

— Ларри, — Ремус попытался удержать его, как всегда, — страховка.

Ларри пренебрежительно скинул его руку:

— Да хватит вам, Проф, не стройте из себя доброго папашу. Я сто раз так делал — я в этой страховке быстрей запутаюсь и застряну.

И, не слушая, он нырнул в дымоход. Том и Джейми затянули экраном зев камина, откуда слышалось, как шуршат ботинки Ларри по кирпичным стенкам трубы и вниз мягко сыплется сажа. Ремус держал в руках страховочный карабин и не спускал глаз с часов. Секундная стрелка двигалась рваными скачками, и в такт ей Ларри карабкался по трубе. Десять секунд, пятнадцать, двадцать… Через полминуты шуршание прекратилось, и из трубы донесся глухой голос:

— Тут что-то есть! Суньте вниз ведро, я его сброшу!

— Ларри, не трогай его! — Ремус оттянул край экрана и сунул голову в камин. — Ты не знаешь, что это!

— Да хватит вам! — огрызнулся Ларри, — сейчас я е…

Не договорив, он вдруг вскрикнул, а потом истошно завопил. Раздался громкий скрежет, словно он съезжал вниз по трубе, отчаянно сопротивляясь.

— Проф… профессор! — слова с трудом были слышны из-за хрипа. — Я за… застрял!

Том и Джейми застыли в ужасе, хозяйка панически причитала. Ремус одним движением сдернул экран, пристегнул страховку и полез внутрь.

— Тяните за ноги, если я закричу, — приказал он бледным мальчишкам. — Люмос!

Палочку пришлось зажать в зубах, огонек метался по стенам. В трубе горько пахло маслом, сажа сыпалась на лицо, забиваясь в глаза. Ларри застрял высоко поперек трубы и дрожал — его хрипы перемежались со странным шипением. Свет отразился от двух багровых глаз; Ремус узнал пепламбу. Змея обмоталась вокруг его шеи и давила.

— Не дергайся! — он, упираясь коленями, оторвал одну руку и схватился за палочку. Свет погас, и в темноте хрипы Ларри стали еще громче.

Бить пришлось почти наугад, Ремусу страшно повезло, что змея, испуганная и рассерженная, не бросилась на него, а отпрянула в сторону. Полузадушенный Ларри держался из последних сил. Когда его выволокли из камина, у него были содраны до мяса ладони, глаза налились кровью, он хрипло кашлял и все никак не мог отдышаться. Хозяйка принесла воды, и Ремус, не выпуская Ларри, заставил его пить. Вопрос о страховке с этого дня был решен раз и навсегда.

После этого мальчишки больше не рисковали спорить с Ремусом. Ларри, вероятно, переосмыслив свою жизнь за те минуты в трубе, когда он рисковал с ней попрощаться, теперь ходил за ним по пятам. Остальные посмеивались над ним и называли его «профессорским секретарем» — кличка к Ремусу приклеилась намертво, но в ней уже не было той издевки, что раньше.

— Профессор у нас из образованных, — шутил мрачный Том, — он даже на копоть в трубе ругается прилично.

Мальчишки развалились в задней комнате за конторой, где хранили щетки, веревки и прочие инструменты — все уже нацепили на себя рабочие куртки с въевшейся в них сажей и теперь лениво, разморенные жарой, болтали. Кто-то грыз яблоко или жевал хлеб. При виде Ремуса они немного зашевелились, кто-то подобрался, но не особенно.

— Добрый день, ребята, — Ремус поставил свой портфель на лавку и принялся расстегивать рубашку. Ларри, до этого валявшийся в углу и лениво грызущий яблоко, оторвался от него.

— О, здорово, Проф, — ухмыльнулся он. — А у нас большой заказ на сегодня — две трубы в Шотландии и большой камин в Дувре. Камин по двойной цене, там что-то шуршит, а хозяин богатый, готов раскошелиться.

— Опять перед кошельками расшаркиваться… — проворчал Том, растянувшийся на лавке и прикрывший лицо кепкой.

— Да ладно тебе, лишь бы заплатил и не надул.

— Да достало меня это все, — Том сел, уронив кепку, и стало видно, как у него покраснели щеки, — терпеть, что на нас смотрят, словно мы тоже сажа из камина. Как проблемы, так сразу к нам бегут, а как починишь — так и смотреть не хотят. Профессор, вот вам разве не противно?

Ремус, уже натянувший рабочую серую от копоти рубашку и заправлявший ее в штаны, замер на полпути. Мальчишки пытливо уставились на него, сгорая от интереса. Где-то в теле что-то неприятно потянуло, как будто перекрыло ему воздух, и он судорожно втянул его снова. Пальцы никак не попадали за пояс, рубашка цеплялась и вылезала назад.

— Мне тоже это не нравится, Том, — сказал он негромко, но мальчишки молчали так, что слышно было каждое слово. — И это не изменить так просто — но тех, кто работает на совесть, уважают больше, в этом я убедился.

Том покачал головой и потянулся к щетке; в глаза у него горел блеск, уже знакомый Ремусу — и тот не сомневался, что Том так просто не смирится. Ремус вытащил из портфеля затасканный кожаный жилет, влез в него, застегнул — жилет лег плотно, прижав рубашку к коже, и ему показалось, что на него надели промасленный футляр. Он быстро переобулся, спрятал хорошую одежду и, нахлобучивая кепку, повернулся к своей бригаде:

— Пора за работу — все взяли страховку?

— Да-а, Профессор, — раздалось лениво со всех сторон.

— Отлично, разбирайте щетки — и не забудьте платки, иначе к камину не подпущу.

Проходя мимо, Ремус некрепко сжал Тома за плечо. Том хмыкнул в угол губ. Толкаясь и споря, кто чьи инструменты взял, мальчишки потянулись из комнаты. Ремус заскочил в контору, узнал у Кевина название ближайшей таверны и адрес хозяина с богатым камином, поздоровался с одним из стариков, тоже притащившихся на работу, забежал за своими вещами и первым нырнул в камин. К каминной сети он всегда относился спокойно, но с некоторых пор перемещения по дымоходам вызывали у него невольное желание схватиться за голову от состояния большинства труб. Его выбросило в небольшой лавке, за окном которой виднелись мрачные серые горы. Мальчишки уже нетерпеливо переминались на улице, поджидая его.

Это было одно из тех крохотных поселений, разбросанных по шотландскому хребту, где несколько домов жались друг к другу среди продуваемых ветром холмов или под нависающими над ними склонами гор, и среди них изредка появлялась палатка странствующего торговца всякой всячиной. Деревушка, в которую они попали, была еще относительно крупной, раз в ней смогла появиться своя лавка. Пока бригада шла к дому заказчика, дорогу им несколько раз неспешно перебегали овцы, которые паслись прямо здесь же, вокруг домов. Молоденький барашек боднул в бок Джейми, пробуя о него свои только проклюнувшиеся рожки, и Джейми со смехом почесал ему макушку. Мальчишки, которые старательно показывали, что они взрослые городские жители и их после Лондона не удивить какими-то овцами, уставились на барашка, как на рождественскую ель. Барашка немедленно взяли в окружение из гладящих его рук — самый важный и серьезный Ларри даже выудил из кармана свое надкушенное яблоко. Довольный барашек, оставив от яблока только огрызок, благодарно заблеял, подняв хвостик, подышал на руки мальчишек своими бархатными ноздрями и потрусил дальше по своим делам. Ларри остаток пути проделал с рассеянной, почти детской улыбкой и несколько раз тер пальцы друг о друга, будто щупал шерсть. Ремус спрятал ухмылку в воротник куртки.

Трубы в Шотландии были проще лондонский, но с ними тоже хватало мороки. Во-первых, они были очень длинные и высоко поднимались над крышами — сорваться с нее было проще простого. Во-вторых, на севере еще сохранилась старая мода класть трубы в форме штопора, и забираться вверх по дымоходу приходилось, постоянно вращаясь вместе со стенами. Мальчишки были в восторге, и Ремус тяжело вздохнул, глядя на их горящие энтузиазмом лица.

— Джейми, Том, Мики и Нэд, сегодня работаете на земле. В трубу поднимемся я и Ларри, — сообщил он, отворяя калитку перед домом. У него за спиной тут же раздались громкие стоны протеста, которые он безжалостно проигнорировал. — Нет, мальчики, это слишком опасно.

— Мы уже не маленькие… — ворчал себе под нос Нед, второй по старшинству в бригаде. Мики согласно кивал, уныло поглядывая на трубу. Ларри старался не задирать нос, но не слишком успешно.

Трубы внутри оказались еще хуже, чем Ремус помнил — выбравшись наверху из дымохода и протирая глаза платком, он с трудом подавлял желание не смотреть вниз. Ларри, одолживший у хозяев метлу, парил со страховкой возле трубы и протянул ему флягу с водой. Ремус жадно припал к ней и за один глоток опустошил наполовину. Вода была горькая, с привкусом сажи. Кожа на лице была сухая и натянулась, как на барабане, руки щипало, и в воздухе вокруг него словно стояло облако из угольной пыли.

— Чисто? — спросил Ларри, всматриваясь в его лицо и пытаясь прочитать по нему новости. Ремус судорожно кивнул, облизав сухие губы:

— На первый взгляд да, во всяком случае, никто на меня не бросился. Я проверю еще раз, когда буду спускаться. Как кладка?

— Снаружи все в порядке. Проф, вы уверены, что вам стоит спускаться? Давайте я вместо вас?

Ремус скосил глаза и все же глянул вниз, прикидывая расстояние. Земля внизу выглядела неприятно далекой.

— Нет, ты пойдешь в следующий раз, сейчас последнее, что нам нужно — сломать шею, упав отсюда. Следи за страховкой.

Сажи и золы из обеих труб набралось на три мешка, и Ремус уже знал, что Кевин будет ворчать о том, как это мало. Золу продавали на удобрения — в конторе деньги делались буквально из любой грязи. Младшие мальчишки продолжали обиженно пыхтеть и по дороге назад до лавочки, Нед и Микки смотрели на Ремуса как на предателя, отобравшего у них сокровище прямо из-под носа, и громкие рассуждения Ларри об опасности местных труб нисколько их не утешали. Дулись они вплоть до момента, когда камин выплюнул их на черную лестницу того самого дома в Дувре, чьего хозяина Том уже заранее ненавидел. Их оглядели с ног до головы — особенно Ремуса и Ларри, уже до самых бровей покрытых сажей, заставили почиститься заклинаниями (помогло это не слишком, Ремус все равно чувствовал, как чешется под ногтями) и только потом, все еще косясь неодобрительно, вывели в «чистую» половину дома. Они шли через огромные комнаты, одна больше и богаче другой, и с каждой лицо Тома мрачнело все больше. Остальные сжались, втянув головы в плечи и держась поближе друг к другу, даже Ларри не решался отставать. Ремус чувствовал взгляды, упирающиеся ему в спину. Он был уверен, что на него таращатся портреты, в изобилии развешанные по стенам. Хозяев они не видели: в таких домах хозяева не унижались до общения даже со своими слугами, не считая пары избранных. Им даже не назвали фамилию, и Ремус гадал, в чей дом они попали. Для старого родового поместья здесь было слишком много людей и мало эльфов — наверное, какой-то нувориш выкупил это имение, чтобы придать себе веса в высшем обществе.

Камины здесь были не меньше, чем в Большом Зале Хогвартса: Ремус мог спокойно войти под его арку и даже не задеть ее головой. Его бригада уставилась на камин со смесью восторга и ужаса. Ларри уже шелестел полотном, проверяя, хватит ли им экрана на такой огромный зев.

— Можете приступать, мистер… — проскрипел сопровождавший их лакей с таким видом, словно присутствие бригады в доме оскорбляло сами основы мироздания.

— Хауэлл, — вежливо подсказал Ремус. Лакей скривился — должно быть, счел ношение подобных фамилий дурновкусием.

— В трубе каждый раз, когда мы топим, слышны шорохи, шипение, и щелчки, — сообщил он. — Мы ставили ловушки, но никто так и не попался. Если вы устраните источник шума, мистер Флинт будет очень вам признателен.

Флинт? изумился Ремус, снимая с плеча шомпол. Должно быть, кто-то из младшей или боковой ветви — родовое гнездо Флинтов где-то в Нортумберленде… Он еще раз бегло оглядел комнату, в которой они оказались, хмурого лакея, а затем вспомнил Маркуса Флинта, которого успел увидеть в Хогвартсе. На уроках Защиты от Темных Искусств Флинт слушал вполуха, занятый в основном составлением схем игры или, судя по его игре, составлением списка нарушений, которые он собирался совершить во время матча. В его команде не было ни одного волшебника, чья фамилия не числилась хотя бы в списках чистокровных — и профессор Стебль успела пожаловаться Ремусу, что Флинт взял ловцом сына Люциуса Малфоя исключительно потому, что Люциус купил команду новыми метлами. Возможно, сейчас они находились в поместье, которое выделили Флинты Маркусу после совершеннолетия, и он сам бродил где-то по комнатам. Интересная вышла бы встреча…

— И советую вам поспешить, — добавил лакей, грубо вырвав Ремуса из его мыслей. — Мы вечером ожидаем гостей, и чем раньше вы сделаете свою работу, тем лучше.

— Сделаем все возможное, — кивнул Ремус. Он приблизился к камину, попытался на глаз прикинуть его размеры и посмотрел на экран, зажатый у Ларри подмышкой.

— Оставь его мне, бери Тома и Микки и поднимайтесь на крышу, — как только он заговорил о деле, другие мысли улетучились из головы. На ближайшие пару часов Ремусу стало плевать, чей камин ему придется потрошить. У него была работа, он должен был ее сделать — и это все, что имело значение. — Сэр, вы не покажете им дорогу?

Лакей раздраженно посмотрел на него, словно не понимал, зачем Ремус тратит его терпение, и надменно произнес.

— Моя задача — следить за вашей работой здесь. Я позову тех, кто их проводит.

— Очень вам признательны, — как ни в чем не бывало улыбнулся Ремус. Эти слова были встречены еще одним презрительным взглядом, к которым он уже устал придумывать сравнения. Ремус отвернулся от лакея и критически посмотрел на Джейми и Неда. Первый смотрел выжидательно, второй — с подозрением. Джейми оставался внизу всегда, потому что был еще маленький, но Нэд часто работал вместе с Ларри на крыше, и теперь на его лице появилась жадная надежда. Он наслушался рассказов Ларри про карабканье по трубам и теперь ему не терпелось самому стать «как взрослые». Ремус отнюдь не спешил отправлять парнишку прямо в пасть тому, что должно было его убить и оттягивал этот момент каждый раз. Но в этот раз труба была очень большая, Ларри нужен был наверху, и Ремусу не хватало рук и глаз. Он тяжело вздохнул. Нед поймал этот вздох и поднял брови.

— Нед, помоги Джейми натянуть экран и пристегивай страховку, — слова вышли из горла с усилием. — Сегодня пойдешь со мной.

Не веря своему счастью, Нед сначала разинул рот и уставился на Ремуса, потом на Джейми, потом, явно с трудом, захлопнул рот, подхватил экран и стремительно бросился к камину.

— Только не спешите! — бросил ему вдогонку Ремус, но он не был уверен, что его еще слушают. Взгляд лакея присоединился ко взглядам портретов и теперь тоже прожигал ему спину. Должно быть, боялся, что стоит ему отвернуться, и кто-нибудь из бригады свистнет тяжелую бронзовую лошадь, вставшую на дыбы на каминной полке — хотя судя по размерам лошади и их карманов, спрятать ее можно было бы разве что в желудке.

— Проф, вы думаете, это пепламба, да? — спросил Нед сдавленным от волнения голосом, промахиваясь карабином страховки мимо петли. В глазах у него была надежда на то, что пепламба окажется размером с василиска. Ремус уже раскаивался, что согласился взять его.

— Сейчас рано делать выводы, — нахмурился он. Нащупав в кармане жилета маленький флакон на резинке, он пошептал над ним и сбросил внутрь язычок голубого пламени. Флакон Ремус пристроил на лбу, как делали гоблины-горняки, работавшие в шахтах. Затем строго взглянул на Неда: — Выше меня не подниматься, в темноту не бежать, о любых подозрительных звуках сразу мне сообщать. Договорились?

— Так точно, Проф!

Нед козырнул, и кепка свалилась с его головы в сажу, подняв облачко пыли. Он поспешно подхватил ее, обтер (только больше испачкав), и нахлобучил на голову. Потом трясущимися руками натянул на лицо платок. Видно было, что он изо всех сил стремится быть серьезным, но глаза выдавали его нетерпение. Наверху что-то зашуршало, и он тут же схватился за пояс с палочкой:

— Это оно!

— Не думаю, Нед, — мягко возразил Ремус, тоже задравший голову и вглядывавшийся в бледный светлый квадрат высоко над ними. — Это Ларри с ребятами спускают веревки.

В квадрате и правда мелькнула чья-то тень, а затем к ним из темноты с шорохом спустились страховочные веревки.

Труба была широкая, как коридор, двигались медленно, проверяя дюйм за дюймом. Нед каждый раз очень гордо произносил Ревелио, так что эхо дробью разбегалось по стенам и затихало в глубине трубы. Они поднялись уже футов на двадцать, но все еще не нашли ничего подозрительного, и Ремус начинал нервничать: ему совсем не улыбалось разбираться с еще неведомой им тварью под самой крышей, рискуя свалиться и пробить себе голову — тем более, когда рядом был Нед, которого и так приходилось постоянно останавливать, чтобы он не сбежал, забыв о своем обещании, вперед.

Прошло еще несколько минут медленного подъема. И вот, после очередного «Ревелио» в стенках трубы словно что-то шевельнулось. Ремус мгновенно повернулся к Неду и приложил палец к губам; тот послушно застыл, и только его глаза метались по стенкам, озаренным слабым светом фонарика. Звук повторился. Он шел сверху, чуть выше того места, где они находились, и был похож на то, будто кто-то щелкает по камню резиновой присоской. Щелчок раздался ближе, и на трубочистов посыпались легкие хлопья сажи. Нед покрепче перехватил палочку, Ремус движением руки загасил свой фонарик. Первые несколько секунд они находились почти в кромешном мраке, а затем…

— Проф… — выдохнул Нед и сглотнул.

Было от чего: камни над их головами в темноте излучали слабый, мерцающий свет, а по этим камням быстро пробегали, создавая тот самый щелкающий звук, небольшие ящерицы, словно окруженные ореолом пламени. Как только тревоживший их свет погас, он осмелели, и теперь сновали вверх и вниз по трубе, раскаляя и подсвечивая все новые камни.

— Это… это же саламандры? — прошептал Нед. Ремус кивнул, потом спохватился, что в темноте мальчик ничего не видел, и отозвался тоже шепотом:

— Да, это они. Вероятно, спускались вниз по трубе, когда в камине разводили огонь, поэтому в доме и слышали шорохи.

— Что будем делать?

— Для начала — не тревожить их. Спускаемся.

Они мягко соскользнули по трубе обратно в камин и выглянули за экран, где их ждали сгоравший от любопытства Джейми и скучающий лакей Флинтов. Прежде чем высовываться за экран, Ремус отряхнул тяжелую от сажи одежду и потряс головой, как собака — из волос вылетела целая тучка пыли.

— Боюсь, у вас в трубе целое гнездо саламандр, сэр, — заметил он, и лакей тут же вздрогнул:

— Саламандр? Вы же разберетесь с ними? Это долго? — в его голосе слышалось волнение человека, которому в случае чего придется отдуваться за других. Ремусу стало его жаль, и он покачал головой:

— Нет, совсем недолго, мы знаем, что делать в таких случаях. Нед, беги на крышу и скажи Ларри и мальчикам, чтобы по моему сигналу они запустили ветер в трубу.

Неда как ветром сдуло — он все еще не мог поверить в свою удачу, и его распирало от гордости. Пока он добирался на крышу, Ремус и Джейми натянули внизу зачарованное от огня полотно и приготовили несколько ведер с плотными крышками, где тлели угольки для саламандр. Все произошло ровно так, как они рассчитывали: как только холодный вихрь устремился по трубе, саламандры бросились вниз — прямо туда, где их ждали. Они шлепались на полотно целыми гроздьями, подпрыгивали на нем, как на батуте, ошеломленные, принимались носиться кругами, пока их не загоняли в ведра с углем, вспыхивавшим от одного соприкосновения с огнем. Несколько пытались сбежать, но Джейми, вооружившись парой перчаток, хватал их за пылающие животы и очень деликатно отправлял к уже упакованным в ведра собратьям; саламандры мгновенно успокаивались и сворачивались кольцом. Через десять минут Ремус поднялся по трубе еще раз и не обнаружил теперь никаких признаков живого.

Мальчишки, возглавляемые Ларри, уже спускались вниз, и всем не терпелось посмотреть на саламандр. Они препирались у ведер, пытаясь заглянуть в щелку под крышкой, чем вызывали у лакея Флинтов нервные подергивания щеки и напряжение остатков нервов. Ремус усмехнулся и оглядел камин в последний раз, чтобы не упустить какого-нибудь саламандрового детеныша спрятавшимся между камней в кладке. Никто не обращал на него внимания. Он бросил взгляд на лакея, затянутого в свою мантию так туго, что периодически воздух выходил из него с хрипом, на комнату, в которой казалось неприличным вообще присутствовать. Вечером здесь должны были собраться гости — подросшие копии тех чистокровных мальчишек с задранными носами, которые собирались кучкой на квиддичном поле перед матчем. Флинты никогда не попадались на прямой связи с Волдемортом или Пожирателями Смерти, но в их дом всегда были вхожи люди, яростно отрицавшие свою связь. Ремусу вспомнился вечер первого собрания на площади Гриммо и слова Дамблдора. Они теперь могли доверять только друг другу и еще немногим проверенным избранным — а снаружи их маленького орденского мирка, в кругах, им недоступных, велись сейчас встречи за закрытыми шторами, на которых человеческими жизни перебрасывались как косточками на счетах. Никто не мог поручиться, что сегодняшний вечер не будет одним из таких.

Ремус опустился на корточки в дальнем углу камина, делая вид, что проверяет кладку, и еле заметным движением палочки наложил несколько сложнопроизносимых заклинаний. Затем он отряхнул руки (жирная сажа только размазалась гуще) и, как ни в чем не бывало, сказал мальчишкам собирать инструменты.

Том зря опасался, что им придется расшаркиваться: лакей так нервничал и торопился, что практически силой всунул деньги в руку Ремуса, едва тот назвал сумму, и выпроводил их. Саламандры ерзали в своих ведрах и изредка выбрасывали из-под крышки искру-другую. Мальчишки, по очереди неся ведра, гадали, что с ними сделают в конторе. Ремус и Ларри переглянулись: у обоих было неприятное ощущение, что бедные ящерицы закончат свой жизненный путь в качестве нескольких флаконов с кровью саламандр, и они не спешили говорить об этом младшим.

Кевин очень довольно осмотрел ведра, сосчитал деньги и, небывалое дело, похвалил мальчишек вслух. Те, гордые собой, умчались на задний двор плескаться вокруг бочки с водой. Ремус тоже там задержался: вымыл, как мог, лицо и руки, отряхнул одежду и, попрощавшись, аппарировал прямо в дом на Площади Гриммо. Каминами на сегодня он был сыт по горло.

В доме все было ровно так же, как Ремус оставил утром, разве что Сириус переместился из кухни в гостиную — оттуда слышалась его ругань, и ей вторило скрипучее ворчание Кикимера. Пользуясь тем, что друг занят, Ремус бесшумно проскользнул мимо портрета миссис Блэк по лестнице и закрылся в ванной. Зеркало скорчило мину, увидев его — его же лицом.

— Неряха.

— Спасибо за такую точную оценку, — пропыхтел Ремус, стаскивая пропитавшийся потом жилет и пытаясь выпутаться из липнущей к телу рубашки. Тело, весь день державшееся изо всех сил, наконец сдалось — и Ремус сморщился от зуда, разлившегося по телу. Зудело везде, рубашка казалась липкой влажной теркой, методично сдирающей с него кожу. Между лопаток она словно приросла, шея под воротником ныла. Кое-как швырнув ее на пол, он забрался в ванную и взялся за мочалку. Вода уходила в сток сперва серая, потом черная: сажа вымывалась неохотно, слой зе слоем, ее приходилось отскребать намыленной щеткой — и она все равно оставалась где-то в складках. Под ногтями, сколько бы он ни тер, так и осталось черно. С силой выскребая жирные хлопья из волос, Ремус мрачно подумал, что если Пожиратели Смерти или министерские захотят, то смогут найти штаб-квартиру исключительно по тому, сколько в нее уходит воды.

Стирка была еще более безнадежным занятием, чем мытье, даже очищающие чары справлялись кое-как. Хотя особенно он и не надеялся: одежда трубочиста не годилась ни на что другое после первой экспедиции в трубу. Не протирая запотевшее зеркало, Ремус отжал влажные волосы полотенцем. Они уже отросли и откровенно ему мешали, но он никак не мог собраться и что-то сделать с ними — после работы обычно просто не хватало сил. И желания видеть свое лицо в зеркале лишний раз.

Когда спустя еще час он развесил свою одежду сушиться в спальне и устало выполз на кухню, Сириус тоже был там и сердито шарил по буфетам. Его дурное настроение никуда не делось с утра, как и его трехдневная щетина, он только сменил халат на рубашку с жилетом. Ремус упал на ближайший стул и зарылся носом в воротник своего джемпера. Какая бы погода ни стояла на улице, в кухне всегда было зябко, если очаг не горел.

— Заходил Кингсли, оставил пакет с яблоками, — бросил Сириус, не здороваясь. — Ты ничего не купил?

— Нет, прости, — покачал головой Ремус, и Сириус издал недовольное урчание.

— Не думал, что скажу это, но я уже не против того, чтобы Молли обосновалась здесь, — проворчал он. После продолжительных поисков удача все же улыбнулась ему, и он торжествующе извлек откуда-то несколько яиц. Ремус усмехнулся:

— Готов признать свою бытовую беспомощность, чтобы тебя накормили?

— Ты не знаешь, на что я способен от голода, — последовал ответ, и губы Сириуса дернулись, обнажая зубы в сумрачной усмешке. — Рыться в мусорных баках — это еще не худшее… Яичницу будешь?

У Ремуса с утра кроме пресловутого бутерброда в животе было только яблоко, которым с ним поделился Микки, и он не стал отказываться. Сириус, бормоча себе под нос ругательства, принялся за готовку.

— Как ученики?

— Неплохо, делают большие успехи. За Кэрри я почти спокоен: если она продолжит так же, то «Превосходно» на экзамене ей обеспечено. Остальные, правда, сейчас слишком торопятся, но…

— Боже, Лунатик, — Сириус обернулся к нему, громыхнув сковородой о стол, — это уличные мальчишки — а ты серьезно говоришь о них так, словно они твои ученики.

— Я…

— Ты сегодня торчал два часа в ванной и от тебя пахнет горелым углем — я не слепой. Ты продолжаешь туда ходить.

— У тебя есть варианты получше? Если да, то я открыт для предложений, — холодно ответил Ремус, раскладывая по тарелкам хлеб. На это Сириусу было нечего возразить, и он злобно шлепнулся на свой стул и стал терзать яичницу, превращая ее в омлет. Ремус молча принялся за свою порцию, и какое-то время в кухне было слышно только движение двух пар жующих челюстей. Затем он все же поднял взгляд на друга и произнес уже спокойнее: — Послушай, я сам не в восторге, от такой работы, но это хоть какая-то работа, за которую мне еще платят деньги. Ученики от меня отказываются, устроиться даже в самую завалящую лавку мне не дает закон. Либо трубы — либо идти в Лютный переулок и искать там. И между ним и трубами я выбираю трубы. Это хотя бы честно. К тому же… я не могу бросить своих мальчишек. Не сейчас, они только начали понимать, как правильно работать. Без меня их снова начнут бить по головам за любое неверное движение, и если я могу что-то для них сделать, я не уйду, пока не сделаю этого.

Сириус посмотрел на него исподлобья и фыркнул:

— Ты всегда был чертовым неисправимым идеалистом.

— Я учитель, — сухо усмехнулся Ремус, — мне по должности положено.

I get up in the morning for my dose of the news

Crawl right back in the sack, girl, had enough of the truth

Spend your dollars and rubels, buy a piece of the wall

Build it up in your backyard, I'm so sick of it all

Crazy World — Scorpions

Двойная жизнь оказалась на удивление скучной, и это взрывало мозг Доры больше всего. Когда она училась в школе, папа пачками приносил ей романы про пришельцев, шпионов и детективов, которые она читала под одеялом с фонариком, потому что иначе мама грозилась отнять книгу до утра и ворчала, что Дора испортит себе зрение. Ей всегда нравились герои-шпионы, и, читая о том, как они ходят по лезвию ножа, Дора нередко сгрызала ногти так, что наутро болели пальцы.

Реальность оказалась до смешного, даже возмутительного прозаичной. После первого собрания и взволнованного предвкушения все, на первый взгляд, вернулось на круги своя: Дора, зевая по утрам, приползала по жаре в Аврорат, занималась вместе с Арчи какими-то мелкими жуликами, заполняла бесконечную вереницу пергаментов, которые сыпались на ее стол, как снег в январе, шутила с коллегами, дразнила Долиша, покупала кислые ягодные пончики в булочной рядом с домом и валялась по вечерам под радио на кровати вместе с кошкой.

По радио вещали о том же, о чем и всегда. Волшебники и ведьмы из маленьких деревень по-прежнему теряли дядюшкины часы, дядюшкиными трудами выращенные для ярмарки тыквы (или самого дядюшку) и просили каждого, кто увидит часы, тыкву (или самого дядюшку), сообщить за соответствующее вознаграждение, Селестина Уорбек и Вещие Сестрички продолжали давать концерты, иностранных торговцев, пытавшихся контрабандой протащить на британские рынки ковры-самолеты, дружно хаяли в Департаменте Международного Магического сотрудничества, а их самих в придачу к контрабандистам хаял кто-нибудь из последователей Риты Скитер. Сама Рита внезапно исчезла из прессы, и на этот счет все строили теории, одна невероятнее другой. Правда, ее последователи не отставали и обзавелись крайне неприятной привычкой: примерно раз в пару дней они прохаживались насчет Гарри Поттера.

«…будем надеяться, у преемника Барти Крауча не появится шрама на лбу, а то от нас потребуют, чтобы мы на него молились…»

«В этой заварушке не хватает только Поттера с заявлением о том, что это очередной темный маг воскрес…»

«…такими темпами мы скоро придем к рассказам о том, что и Гриндевальд вот-вот выберется из Нурменгарда…»

Доставалось и Дамблдору: в редакции Пророка мигом вспомнили все его «чудовищные педагогические ошибки» и теперь с удовольствием смаковали «спорные назначения преподавателями явно некомпетентных людей — а иногда и не совсем людей». Дора перестала покупать Пророк, чтением которого она обычно забивала перерыв между первой утренней кружкой кофе и первым осмысленным диалогом — из принципа. Приходилось воровать газету у Арчи или Августа.

Дора никогда не видела Гарри Поттера, только его фотографии с прошлогоднего Турнира Трех Волшебников. Ему сейчас должно было быть около пятнадцати, хотя выглядел он младше — на всех снимках он был какой-то худой, угловатый, и смотрел в камеру с таким видом, словно предпочитал быть где угодно, лишь бы не перед ней. Делать выводы по внешнему виду (ха) было не в привычках Доры, но, сколько бы она ни смотрела на лицо Поттера, она не могла поверить, что этот мальчишка, пытающийся отодвинуться к краю фотографии, ради банальной популярности распускает слухи, которыми в нормальном обществе даже не шутят.

Еще, наверное, дело было в Дамблдоре. Дора вспоминала, как члены Ордена смотрели на него на первом собрании, и вынуждена была признать, что все они, включая ее саму, верили, что если Дамблдор говорит, значит, это правда. Это, конечно, противоречило всему, чему ее учили в Аврорате — любой аврор должен был искать доказательства.

Доказательством была Темная Метка на руке Снейпа, которую почти невозможно было бы подделать. Доказательством был безумный марш пьяных Пожирателей Смерти на финале Кубка Мира год назад, после которого в небе висела точно такая же гигантская Темная Метка. Доказательством был рассказ Сириуса, сумасшедший настолько, что нарочно не выдумаешь. Сириус, в отличие от большинства, не благоговел перед Дамблдором — или хотя бы не выражал это вслух, — а значит, был относительно непредвзят. В поисках доказательств Дора невольно стала обращать внимание на то, чего раньше не заметила бы. Например на то, как часто теперь она встречала в министерских коридора Люциуса Малфоя. Часто в сопровождении Фаджа. Люциус ловко делал вид, что понятия не имеет, кто такая Дора, и та начала подумывать, не поздороваться ли с ним однажды при Министре как-нибудь вроде «Здравствуйте, дядя Люциус!»

Сам Фадж тоже изменился: он стал нервным, и ходил чуть ли не оглядываясь, словно его подкарауливали за каждым углом. В газетах почти через день публиковались его заявления насчет «опасных фантазий, распускаемых все знают кем» и заявления эти с каждым днем становились все истеричнее — можно было подумать, что Фадж остался единственным, кто еще не верит Дамблдору и Поттеру. На самом деле мало кто вообще обсуждал это с коллегами, а если такие и находились, то они больше смеялись, вторя тому, что написано в газетах. Некоторых из них, к неприятному удивлению Доры, раньше казались ей вполне приличными людьми.

Находились, само собой, и такие, кто считал нужным высказываться при любом удобном и неудобном случае. Например, Долиш. Дора никогда не питала к нему какой-то крепкой сердечной привязанности, но слушать, как в обеденный перерыв он нахваливает упорство Министра, было, мягко говоря, невыносимо.

— Можно подумать, он лично свидетельствовал, что Поттер сумасшедший, — ворчала Дора в обеденный перерыв, пока они с Кингсли в каком-то пабе неподалеку от Министерства устало жевали красную фасоль с очень жирными сосисками. Сосиски при попытке их нарезать хрустели шкурками, лопались и истекали соком. Кингсли слушал и усмехался. Дора его за это любила отдельно: он никогда ее не останавливал, если на нее нападало настроение сердиться.

Кингсли был одним из немногих, незаметных на первый взгляд изменений, которые все-таки случились. Они стали больше времени проводить вместе, и оказалось, что Кингсли был сокурсником Сириуса, только с Когтеврана, и знал кучу анекдотов, от которых Дора неприлично громко хрюкала и случайно превращала нос в пятачок.

— Ты знала, что Сириус собирался пойти служить в Аврорат? — заметил он. Дора поперхнулась сосиской:

— Да ну! Сириус и служба — это игра до первой крови, и, я готова поставить свой значок, что кровь будет не его.

— Так он и не попал в Аврорат, потому что разругался с Краучем-старшим, — хмыкнул Кингсли. Он вытащил из уха свою тяжелую золотую сережку и неторопливо протирал ее салфеткой. Две старушки за соседним столиком пялились на нее и Дорины волосы и, судя по судорожным подергиваниям, искали распятие. — Крауч себе чуть все усы не вырвал от ярости от того, что Сириус ему наговорил.

— И ты это, конечно, все слышал лично?

— Естественно, крик стоял такой, что в кабинете Крауча потом заново вешали дверь.

— Врешь ты все, — хихикнула Дора, махнув вилкой. Кингсли только пожал плечами и вставил сережку обратно в ухо:

— Сама его спроси, если захочешь. Уверен, он будет рад вспомнить свою бурную молодость. Кстати, загляни к ним сегодня, пришла записка, говорят, нужна твоя помощь.

Игнорируя возмущенные взгляды старушек, они расплатились, вышли на залитую отвратительно палящим солнцем улицу и медленно потянулись ко входу в Министерство. Разговор продолжился сам собой.

— А ты, похоже, совсем не жалеешь, что оказался на Когтевране, а не на Гриффиндоре? Пропустил все веселье?

Кингсли рассмеялся густым басом:

— Семь лет в одной спальне с Поттером и Блэком? Их не мог выдержать никто! Видела Люпина? Он был тогда их префектом — ну, теперь и ходит седой.

— Да ну, не такой уж он и седой, просто не выспавшийся. Как тут выспишься, когда Кикимер постоянно ворчит у тебя над ухом?

Жара на улице все еще стояла такая, что Дора боролась с искушением отказаться от какой бы то ни было одежды под форменной мантией, а Атриум Министерства казался раем на земле. Они с Кингсли задержались у золотого фонтана, от которого в воздухе расходилась легкая, слегка колеблющаяся прохладная дымка. Подставив лицо под мелкие брызги, разлетавшиеся от струй фонтана, Дора задумчиво разглядывала фигуру кентавра — самую большую среди всех. Ей никогда не приходилось видеть живого кентавра, хотя в Запретном лесу, по словам профессора Кеттлберна, жил целый табун; кентавры слишком недолюбливали людей, чтобы приближаться к школе. Лицо золотого кентавра, однако, словно бы кричало об обратном: он смотрел на волшебника и волшебницу так восторженно-влюбленно, словно это были его любимые дети. Даже хуже, чем смотрели все дурацкие влюбленные парни, от которых они с Мартой плевались, когда по телевизору передавали мелодрамы. Дора скорчила рожу, и ее нос сморщился гармошкой.

В этот момент позади раздался какой-то сдавленный шум. Несколько министерских сотрудников проскочили мимо них, словно боялись пропустить что-то интересное. Дора обернулась и замерла с рукой на полпути к лицу, не вытерев его. Капли стекали ей за шиворот.

Возле лифтов собиралась толпа. Там горели две рыжие головы — одна ярче, другая слабее. А затем неожиданно загремел голос Артура Уизли, и Дора никогда не думала до этого момента, что он способен так кричать:

— Ты ослеплен своими амбициями, и не хочешь понять…

— У меня хотя бы есть амбиции, в отличие от тебя! — взвизгнула вторая рыжая голова, оказавшаяся головой Перси Уизли. — И только благодаря им я хоть чего-то добился на своей работе, пока ты копался в маггловском мусоре, бросив семью сводить концы с концами в нищете!

У Доры глаза на лоб полезли. Она помнила Перси, когда ему было четырнадцать, и Чарли уже тогда поддразнивал брата, что тот метит не меньше, чем в кресло Министра, но Перси никогда и ни с кем так не говорил. И никогда не говорил и дурного слова об увлечении отца магглами. Скорее, наоборот…

— Не смей со мной так говорить! — рассвирепел Артур, покраснев и став одного цвет со своими волосами. — Перси, Мерлина ради, одумайся, послушай сам себя!

Поразительно, как ему удавалось не проболтаться об Ордене даже в такую минуту — голос у него звучал надломленно, почти отчаянно, несмотря на ярость. Но Перси отшатнулся от него, как от больного.

— Это ты себя послушай! Ты совсем обезумел, водишься черт знает с кем, одержим этими бреднями! С меня довольно, я не стану участвовать в твоем безумии! Раз семья для тебя так мало значит, что ж, тогда я больше не желаю быть ее частью.

Негодующе сверкнув очками, Перси развернулся на каблуках и бросился к лифту таким быстрым шагом, словно цивилизованно спасался от лесного пожара. Никто не рискнул войти в лифт за ним, и никто не рисковал подойти к Артуру, оставшемуся стоять с таким видом, будто у него сердце из груди вырвали. Люди вокруг перешептывались и пожимали плечами; Дора, даже не слушая, какой яд капает с их языков, наплевала на все и подошла вплотную.

— Артур, — она осторожно коснулась его рукава, — ты… что случилось?

— Перси повысили этим утром, — ответил Артур замогильным голосом. Если бы Дора не видела Перси минуту назад живым и здоровым, она подумала бы, что повысили его посмертно. — Младший помощник министра. Прекрасно, а? Удивительно, но Министр в кои-то веки принял эффективно решение самостоятельно. Извини, Тонкс, мне пора, я… — Артур впервые посмотрел на нее. Глаза у него блестели слишком ярко. Дора сочувственно сжала его руку сквозь рукав, и Артур похлопал ее по ладони. — Спасибо. Увидимся.

— Увидимся, — кивнула Дора.

Она потерянно посмотрела ему вслед, чувствуя, что по спине у нее ползут мурашки. Ее родители не сразу, но согласились принять слова Дамблдора, когда она рассказала им все — мать даже пожалела, что не может лично поговорить с Сириусом. Перси казался ей достаточно благоразумным, чтобы поверить тоже. Она еще помнила, как он в школе восторженно смотрел на Дамблдора, и Билл смеялся, что Перси так проглотит летающую свечку и не заметит. А теперь Перси явно дал понять, на чьей он стороне — и явно не на их. В животе у Доры неприятно заворочалось, когда она подумала о том, сколько еще благоразумных людей сочтет их психами, и сколько друзей и родственников они могут потерять.

Кингсли подошел сзади и подтолкнул ее — вовремя, потому что иначе она бы так и стояла, забыв о времени. Ее запоздало нагнала тревожная мысль:

— Я не должна была вступать, да? — шепотом спросила она, хотя их лифт тоже был пуст. Кингсли незаметно огляделся и пожал плечами:

— Это выглядело естественно. Но нам лучше быть осторожнее — Артур у Фаджа и так на подозрении, если у него внезапно заведутся неожиданные приятели, он точно заметит.

Она пыталась сосредоточиться на работе весь остаток дня, но Перси занял все ее мысли — о его скандале с отцом судачили даже в Аврорате. Дора дружила с Чарли и Биллом, приятельствовала с Уизли, бывала у них дома в каникулы, и они не были ей чужими. Когда она думала, каким ударом случившееся станет для Молли, у нее самой сдавливало горло. Перси слишком любил правила и книжки, чтобы играть с ними, и близнецы Фред и Джордж, уже будучи девятилетними бесами, не упускали повода над ним за это посмеяться. Даже Билл считал, что Перси слишком усердствует в своих стремлениях. Было ли это одной из тех причин, из-за которых Перси был готов отречься от собственной семьи? Или все заключалось просто в желании вырваться из бедности? Доре очень не хотелось, чтобы все было так, и когда Долиш спросил ее, что она обо всем этом думает, она довольно грубо посоветовала ему найти себе другую работу, если в Аврорате у него хватает времени рыться в чужом грязном белье.

По какому-то негласному правилу неприятности, если уж они начинались, предпочитали заглядывать в гости кучкой. Так что вечером, когда Дора спускалась в Артиум, вспоминая, не нужно ли ей чего-то в магазине, потому что на Гриммо, где обитали двое закоренелых холостяков и сбрендивший эльф, на ужин рассчитывать не приходилось, ее лифт решил временно поработать доставщиком из Ада. В качестве представительницы дьявольского рода выступала госпожа первый заместитель Министра, в быту больше известная как Долорес Амбридж. Дора в жизни не встречала таких малосимпатичных личностей, как внутренне, так и внешне; жабья наружность Амбридж прекрасно гармонировала с ее ядовитым характером. Она была довольно молода, но ей этого словно было мало, и она всячески подчеркивала это обилием рюшечек и бантиков на своей ярко-розовой мантии — по словам Арчи, Амбридж повинуясь закону природы, предупреждала ей окружающих так же, как ее жабьи собратья хищников своей яркой расцветкой. При виде Доры она растянула губы в улыбочке и сладко улыбнулась, но глазами то и дело косилась на ее волосы. Дора продолжала ходить с фиолетовыми — они пока ее устраивали, и идей получше у нее все равно не было. Она тоже улыбнулась. Ее губы сами стали растягиваться почти по-лягушачьи.

— Добрый вечер, госпожа заместитель.

— Добрый вечер, аврор Тонкс, — прожурчала Амбридж, не теряя улыбочки. Больше они не сказали друг другу ни слова, но до самого Атриума улыбались друг другу так, будто у них было соревнование, кто сделает это шире. Судя по глазам Амбридж, Дора победила.

Она заскочила домой, покормила Клариссу, сбросила пропотевшую форму и даже успела поставить стирку. Главным преимуществом житья в густом маггловском районе было то, что фон от одной волшебницы и ее книззла не мешал работать всей той прекрасной бытовой технике, которую Дора радостно использовала вместо бытовых заклинаний.

Дом на площади Гриммо совершенно не изменился за это время — разве что в нем появились слабые признаки постоянного обитания — а придверный коврик почему-то забился пеплом и золой. Дора осторожно прокралась по коридору, миновав уродливую вешалку для зонтов сделанную в виде ноги тролля (или из нее, чему она, зная Блэков, не удивилась бы). Сверху слышалось бормотание старика Кикимера, и она решила первым делом проверить кухню на наличие живых и разумных. Решение оказалось верным: в кухне слабо горел очаг, в нем чем-то побулькивал котелок, и рядом за столом, вытянув ноги к огню, сидел Люпин. Он что-то писал на листке пергамента, морщась и хмурясь.

— Здорово, Люпин!

— А, Тонкс, проходи, — он поднял голову, улыбнулся, выдвинул ей стул и снова опустил глаза к своем пергаменту. — Ужинать будешь? Рагу скоро будет готово.

Удивленная неожиданным предложением, Дора уронила соседний стул, придвигая к себе свой. Потом она покосилась на котелок над огнем и принюхалась — пахло оттуда вполне съедобно.

— Не откажусь. Так, — она попыталась заглянуть за его локоть в пергамент, — зачем вы меня вызвали? Кингсли сказал, что нужна моя помощь.

— Да, — кивнул Люпин, снова отрываясь от пергамента, но не переставая хмуриться. — Ты же помнишь, что Дамблдор говорил о поисках сторонников?

— Дай угадаю, ты тут занят тем, что рисуешь агитационные листовки, как и положено истинному подпольщику?

Он усмехнулся без особого веселья в голосе:

— К сожалению, все намного прозаичнее. Я собираю информацию от членов Ордена, скольких людей они смогут убедить в возвращении Волдеморта — все это примерные цифры, но нам не помешает хотя бы примерно понимать, на кого мы сможем рассчитывать в случае необходимости. У тебя есть кто-то на примете?

— Ну, мои родители нас поддерживают… — Дора тоже нахмурилась, перебирая своих немногих знакомых. Школьные друзья рассеялись по стране после выпуска, и она, хоть и нечасто, подозревала, что ее учеба тоже повлияла на то, как редко они теперь виделись. — У меня есть пара людей… Мой напарник из Аврората, Арчи, возможно, он в это поверит. И моя старая подруга, она работает на журнал…

— Журнал? — оживился Люпин. Он делал на пергаменте пометки и теперь посмотрел на Дору выжидающе. Она заметила имя Перси, перечеркнутое, потом обведенное, под знаком вопроса. Новости среди членов Ордена распространялись быстро. — Не в Пророке?

— Нет, где-то в издательстве… Я могу с ней повидаться, расспросить ее.

— Это было бы прекрасно. Если у нас появился бы свой человек в прессе, мы смогли бы действовать шире. Потому что пока Министерство давит на Пророк…

Дора только сейчас заметила, что на одной из буфетных полок валяются кипой выпуски газеты, некоторые с вырезанными страницами.

— И на радио — ты слышал, что они говорили вчера по вечерним новостям?

— Нет, к сожалению, у нас нет радио, — Люпин усмехнулся, обводя рукой кухню. — Родственники Сириуса очень не жаловали технику, а если он явится в Косой Переулок, это вызовет, — в глазах у него заблестели смешинки, — скажем так, определенного рода вопросы. И что было в новостях? Очередная проповедь Министра об опасных идеях Дамблдора?

— Нет, теперь намекают, что Поттера не помешало бы отправить в больницу Святого Мунго и проверить на вменяемость, — фыркнула Дора, откидываясь на стуле и покачиваясь так, что на полу теперь стояли только задние ножки. Люпин закусил губу и, судя по выражению его лица, проглотил очень нехорошее слово.

— Я вижу, они неплохо справляются даже без Риты Скитер, — мрачно заметил он, сворачивая пергамент и помешивая рагу. — Впрочем, Рита хотя бы была последовательна в своей беспринципности.

— Да, она бы обязательно облила бы грязью и Министра, назвав его старым параноиком, который вот-вот начнет запекать своих противников в пироге.

Дора ухмыльнулась и похлопала глазами точь-в-точь как Рита. Люпин не выдержал и расхохотался; его волосы, все такие же неаккуратные и тусклые, полезли ему в глаза.

— Попробуй продать эту историю в Придиру, — посоветовал он после особенно громкого смешка. — Лавгуд ее с руками оторвет — «Министр запекает недовольных в пироге и ест на завтрак!» Для него это будет сенсация.

— Зря смеешься, — Дора откинулась на своем стуле еще дальше, рискуя упасть все больше, — я вот возьму и пойду к Лавгуду. Он-то точно не побоится критиковать Министра!

— Еще лучше было бы, если бы его критике кто-то действительно верил.

Как бы Дора ни была настроена поспорить, она не могла не согласиться с Люпином. Лавгуд, главный редактор и издатель журнала Придира, кажется, готов был напечатать вообще любую историю, если к ней можно придумать достаточно безумный заголовок. Однако совсем сбрасывать его со счетов было бы глупо — Придиру покупали разные люди и, может быть, кое-кто из них и мог бы сложить два и два. Дора решила обязательно расспросить Марту о перспективах этой затеи, конечно, если Марту сперва удастся убедить в возрождении Темного Лорда.

Люпин тем временем достал из буфета посуду. Он наполнил рагу две миски и посмотрел на третью с сомнением. Потом отставил ее в сторону и исчез из кухни, а когда вернулся, его лицо снова было хмурым.

— Не голоден, — сообщил он, отодвигая пустую миску в сторону. Не было нужды спрашивать, кто именно. Доре пришли на ум жалобы Сириуса на первом собрании, и сейчас они уже не казались ей такими беспочвенными.

Они сели есть. Рагу оказалось густым и на удивление вкусным, хотя Дора никогда не питала большой любви к тушеным овощам — а сейчас уплетала так, что за ушами трещало. Люпин улыбнулся, глядя на нее поверх своей ложки.

— Неплохо?

— Ведикодепно, — сообщила она с набитым ртом. — Где ты научился так готовить?

— У меня была нескучная на события жизнь, — пожал он плечами, — так что пришлось учиться всему подряд. А еще моя мать прекрасно готовила и кое-чему научила меня.

— У нее оказался способный ученик, — ухмыльнулась Дора, и Люпин довольно зарделся.

Они ели молча какое-то время; Люпин, казалось, полностью ушел в свои мысли, но Дора, ковыряясь в рагу, продолжала ворочать одолевавшие ее невеселые мысли.

— Люпин, ты ведь был профессором в Хогвартсе, — сказала она внезапно даже для себя. Люпин поднял бровь. — Значит, ты должен знать Гарри Поттера, верно? Он… какой он?

Люпин ответил не сразу — он задумчиво смотрел куда-то вперед, сквозь Дору, и вертел ложку в пальцах. Лицо его дрогнуло и изменило выражение, словно просветлело каждой чертой.

— Какой? — повторил он медленно. — Да, наверное, такой же, как другие. Любит своих друзей, одержим квиддичем, нарушает школьные правила и ненавидит профессора Снейпа, — на этих словах его губы дрогнули, словно он не дал себе улыбнуться. — Знаешь, при всем, через что он прошел, мне кажется, это лучшее, что могло с ним случиться.

— Ты, похоже, к нему привязан, — усмехнулась Дора. По лицу Люпина будто скользнула тень, но глаза остались светлыми.

— Я был очень привязан к его родителям, — сказал он тихо. — Видел Гарри еще до того, как все это случилось… Он вырос очень хорошим мальчиком, Тонкс, и он не заслужил всего этого, даже если стойко это выдерживает. Чем скорее мы сможем его забрать, тем лучше…

— Заберем? — она удивленно подалась вперед. — Откуда?

Но в этот момент на лестнице послушались шаги и сдавленная ругань, и Люпин не ответил. Его взгляд метнулся к Сириусу, который спускался, волоча ноги, и стал встревоженным, как у сиделки возле кровати больного. Сириус, ни на кого не глядя, прошествовал к буфету, вытащил оттуда пузатую бутылку огневиски и плеснул в стакан. Затем он запахнулся в халат с таким видом, словно он был опальным королем, и прихлебывая удалился наверх. Дора пялилась ему вслед вытаращенными глазами.

— И давно он…

— Третий раз за эту неделю, — глухо отозвался Люпин. Он резко встал из-за стола. — Извини, пойду попробую с ним поговорить. Спасибо, что зашла.

Судя по его виду, разговор мог затянуться, поэтому Дора не стала его дожидаться — дело свое здесь она очевидно выполнила. После мрачной кухни дома Блэков даже душный июльский вечер казался теплым и приятным.

На следующий день выпадал ее выходной, и увидеться с Арчи не было возможности, поэтому Дора сдержала свое слово и отправилась в Косой переулок, повидаться с Мартой.

Марта была ее соседкой по комнате и, наверное, самой близкой подругой за все семь лет в Хогвартсе. На Дору и Марту, когда они объединялись, ученики смотрели с подозрением, но предпочитали не связываться, потому что в половине таких случаев дело кончалось лишением Пуффендуя баллов и выговором от Профессора Стебль о том, как надо себя вести (хуже было только тогда, когда Дора объединялась с кем-нибудь из братьев Уизли). Марта и Дора являли собой идеально сбалансированный ураган. Дора играла за сборную в квиддич, доводила Снейпа до скрежета зубовного зельями, к которым было не придраться и обожала находить и пробовать на слизеринцах разные интересные сглазы. Кроме того, у нее под рукой всегда была метла. Марта же очень любила астрономию и нумерологию, а потому могла с равным успехом предсказать любому неприятелю его страшную и мучительную смерть вплоть до часа и «случайно» раскрыть телескоп прямо ему в глаз. Для безнадежных случаев у нее был крайне тяжелый рунный словарь. Дора души в ней не чаяла, потому что другие девочки обычно предпочитали вздыхать по тому, какая у Билла классная серьга и как он не боится профессора Макгонагалл, и не понимали, что такого классного в том, чтобы превратить коридор слизеринских подземелий в очень мыльный и красиво переливающийся каток или вломиться в запертый коридор на седьмом этаже и обнаружить там полный магического барахла сундук, принадлежавший еще старым профессорам.

Марта удивительным образом не изменилась с их последней встречи: она уставилась на Дору сквозь свои огромные толстые очки, а потом распахнула объятья и позволила Доре налететь на нее.

— О-о-о, узнаю крепкое аврорское приветствие! — обрадованно просипела она, стиснутая Дорой за ребра. Едва оказавшись на свободе, Марта сгребла Дору за щеки и подчеркнуто серьезно троекратно поцеловала ее. Дора укоризненно посмотрела ей в глаза, и они обе заржали на всю улицу.

— Выбралась за обеденным кофе? — поинтересовалась Дора, пока они сновали в толпе, которая магическим образом не уменьшалась в Косом переулке даже в такую жару — наоборот словно выросла. Марта фыркнула:

— Какой тут кофе — мы всей редакцией перешли на обеденное мороженое, больше ничего не спасает.

Они сели под полосатым зонтиком в кафе Флориана Фортескью и заказали по огромной розетке мороженого — смородинового и сливочного с шоколадной крошкой. Марта сдалась под натиском жары и вместо огромного свитера, который носила в школе даже летом, влезла в светло-песочную мантию-платье. Дора, имевшая право оставлять форму дома только в выходные вроде сегодняшнего, откровенно ей завидовала: мантии авроров, похожие на маггловские мундиры, но длиной до колен, шили из плотной ткани и вставками из драконьей кожи для защиты — красиво и внушительно, но совершенно непригодно для работы на сорокаградусной лондонской жаре.

— Мы в штаб-квартире уже перешли на кофе со льдом, — она собрала ложечкой стекающий с мороженого ягодный соус и довольно чмокнула, облизывая ее. — Освежает и бодрит невероятно — пока отберешь у Долиша кофейник, как раз проснешься.

Марта прыснула в свою розетку, хлюпнув мороженым:

— Служба на благо родины идет полным ходом, я вижу? — хихикнула она. — Сколько диссидентов, распускающих страшную крамолу о Том-Кого-Нельзя-Называть, ты уже арестовала?

Дора продолжала ухмыляться и делать вид, что ничто так не интересует ее, как мороженое, но краешком глаза она пристально следила, не дрогнет ли лицо Марты.

— Ты так говоришь, словно это не мой прямой долг, — хмыкнула она непринужденнейшим своим тоном. Лицо Марты на секунду потеряло всякую подвижность, а затем она медленно сдвинула очки на самый кончик носа и посмотрела на Дору поверх них:

— Тонкс, я тебя не узнаю, — каменным (иначе этот странный тон было не описать) голосом заявила она, — с каких пор ты ведешь себя так, словно в тебя вселилась Долорес Амбридж?

Теперь настала очередь Доры окаменеть. Она таращилась на Марту, пытаясь доказать самой себе, что ей не послышалось. Мороженое таяло и капало с ее ложки обратно в розетку. Она выпустила ее вовсе и подалась вперед; свободная рука по памяти сама скользнула к кобуре палочки на бедре.

— Я правильно понимаю тебя, Марта Уэйн, что ты сейчас выражаешь свое официальное несогласие с политикой Министерства Магии и действующего Министра мистера Фаджа?

— А что, ты меня за это арестуешь? — Марта подалась вперед, как будто никогда не слышала ничего более захватывающего. Дора осуждающе звякнула ложкой о розетку:

— Черт, Марта, ты напугала меня! Для полной картины не хватало только Гримма!

Остался дома, воет от тоски на бутылку огневиски, подумала она про себя.

Марта не выглядела раскаивающейся в содеянном ни капельки. Она лишь еще больше улыбнулась с самым невинным видом:

— Тонкс, не глупи, я твоя Лучшая Подружка Навсегда, между прочим! И, если ты еще не забыла, я работаю там, где делаются новости — я знаю, как работает эта машина лжи.

— Обожаю твою прямолинейность, — Дора облизала усы из мороженого на верхней губе, — но ты уверена, что нам стоит обсуждать это здесь?

— Вот это Тонкс, которую я знаю, — ухмыльнулась довольная Марта, — всегда знает, как правильно ломать систему.

Они неторопливо доели мороженое, расплатились и направились назад к зданию, где располагалась редакция Мартиного журнала. Марта почти не удивилась, когда услышала плохие новости:

— Я стала подозревать что-то такое, когда Фадж стал впадать в истерику, — спокойно заметила она, поправляя мантию перед витриной аптеки, — информация достоверная?

— Если ты веришь свидетельству Гарри Поттера и мнению Дамблдора, — пожала плечами Дора.

— Я-то верю, зато большинству удобнее не верить. Особенно при том, что это зло им пока ничего не сделало, а Министерство истерит из-за любого несогласного с ним вздоха. Разумеется, не все вокруг идиоты, но ведь и ты сама не бросаешься грудью на баррикады, верно?

Доре очень не нравилось, как это звучит, но Марта, как обычно, смотрела прямо в корень. Даже сложно было решить, что хуже: слепо, но хотя бы искренне верить в Министра, как Перси Уизли — или подозревать и оставаться на месте из страха лишиться работы или репутации.

— Оставим это гриффиндорцам, — махнула она рукой, — это как взламывать кабинет Филча — на лишний шум обязательно прибежит миссис Норрис. Так что скажешь, Марта, каковы наши шансы перетянуть на свою сторону хоть пару-тройку трезвомыслящих магов?

Математически точный мозг Марты не терпел «примерных цифр», и она сообщила то, что думает. Шансы были до неприятного малы — почти никто не согласился бы печатать подозрительные новости и тем более критиковать Министра даже между строк. В оговоренное Мартой «почти» входили она сама и еще один-два волшебника, достаточно отчаянные, чтобы рискнуть. А вот идея с Придирой ей внезапно понравилась намного больше, чем Люпину:

— Ксено Лавгуд — известный чудик, но он сам себе голова и никому не подчиняется, — рассуждала она. — К тому же он печатает такую отборную чушь, что никто не заметит подвоха. Главное же — сказать, хотя бы между строк, а те, у кого мозги еще не размягчились от Пророка, сумеют отделить правду от его рассказов о морщерогих кизляках. Что? — ухмыльнулась она, поймав Дорин вопросительный взгляд, — я его покупаю вместо комиксов, смеюсь перед сном так, что с кровати падаю. Он увлекательно пишет, между прочим!

— Я обожаю тебя, — рассмеялась Дора, сгребая ее за плечо. Марта пихнула ее в бок:

— Я тебя тоже, Тонкс. Твоя работа идет тебе на пользу, знаешь… Оу, а это еще кто?

Она поправила очки и в упор уставилась на кого-то с противоположной стороны улицы:

— Пялится на тебя. Знакомый?

Дора проследила за ее рукой, и увидела Кея Сэвиджа, который обычно работал вместе с Августом. Кей заметил, что она смотрит на него, и замахал.

— Коллега, — бросила Дора, недоумевая, чему Кей так радуется.

— Симпатичный, — вынесла вердикт Марта, смерив его взглядом от макушки до пяток. — Почему он машет тебе так, что у него вот-вот оторвется рука?

— Не имею ни малейшего понятия.

Кей тем временем пробрался сквозь толпу и улыбнулся им еще шире.

— О, Тонкс, привет, не ожидал тебя увидеть!

— Здорово, Кей, — Дора стукнулась с ним кулаком. — Познакомься, моя подруга Марта.

Марта и Кей пожали друг другу руки, и Кей снова перевел взгляд на Дору. Интересно, он всегда на нее так пялился, или это от перегрева под солнцем?

— Классная футболка, — он улыбнулся, указывая пальцем на ее смайлик — Доре он так понравился, что она переложила футболку на полку где, по официальной версии, хранилась ее выходная одежда. — Очень милый, э-э… человечек.

Дора и Марта мельком переглянулись и издали тихий сдавленный звук.

— Спасибо, Кей, мне тоже нравится, — очень серьезно ответила Дора, пытаясь не рассмеяться слишком уж неприлично: Кей был не виноват, что до него не дошла маггловская музыка. Хотя плакаты с этим конкретным смайликом мог бы и заметить, в Лондоне их было навалом. — Достала на маггловской барахолке, там много чего можно найти.

По радостно улыбающемуся лицу Кея было ясно, что идея маггловских барахолок ему ровно ни о чем не говорит. Дора скосила глаза, чтобы рассмотреть выглядывающие из-под его длинной мантии джинсы и футболку с логотипом Вещих Сестричек. Рядом Марта снова подавила смешок.

— Если хочешь, я могу как-нибудь тебе показать? — предложила Дора дружелюбно, потому что смеяться над бедным Кеем и дальше было аморально. Он имел право знать, откуда берутся джинсы — даже если боялся задавать такие вопросы вслух, чтобы не разрушить образ крутого аврора.

— О, да, звучит отлично! Эм, Тонкс, я все никак не успеваю спросить, — улыбка Кея немного перекосилась набок, — но у Августа через неделю день рождения, он собирается устроить небольшую вечеринку. Ты придешь?

— Как-то не думала, — Дору никто ни на какую вечеринку не звал, но, возможно, она была так занята Орденом и шпионажем за дядюшкой Люциусом, то просто-напросто забыла об этом. Она пожала плечами. — Возможно, а что?

— Я просто подумал, мы могли бы прийти вместе, знаешь? Ты не против?

Дора ответила не сразу. Она снова посмотрела на Кея, уже внимательнее — это было любопытно и странно, видеть его без формы за пределами Аврората. В тонкой мантии было отлично видно, что природа не обделила Кея сложением — бугорки мышц кокетливо угадывались под рукавами. И работа под жарким солнцем сделала свое дело, он загорел, и загар подчеркивал выгоревшие светлые волосы. Она усмехнулась себе под нос: аврорские мантии, похоже, зачаровали так, чтобы они не отвлекались на симпатичных коллег во время работы. Правда, с Кеем она работала совсем недавно и не знала хорошенько — но, если Август устраивал вечеринку для своих, нечего было волноваться, что она будет там как неупокоенная душа.

— Пришли мне сову, я проверю свое расписание, — улыбнулась Дора. Кей мгновенно заискрился от восторга, пообещал написать на днях и исчез в толпе. Марта довольно подтолкнула ее:

— Смотри-ка, у тебя завелись поклонники! Я говорила, парни еще осознают — и вот, пожалуйста!

— О, да брось, — хохотнула Дора, — это даже не свидание, кто зовет на свидание на чужую вечеринку?

— Тебе же лучше, тебя это ни к чему не обязывает, — безмятежно парировала Марта. — Сходи на вечеринку, повеселись, заодно узнаешь, что этот Кей за рыба. А если он попробует встать тебе поперек горла, — ее очки хищно сверкнули, — будет иметь дело уже со мной.

Это было приятно слышать, Дора до последнего момента не была уверена в своем решении. В ожидании совы от Кея она успела придумать три разных предлога для отказа и все их опровергла. И все же улыбка, с которой он посмотрел на нее в Косом переулке, была ей приятна, вечеринка звучала как хороший способ хотя бы один вечер не думать о творящемся вокруг безумии — и когда сова Кея принесла ей записку с датой, Дора нацарапала на обороте:

В шесть на Регентском канале. Не опаздывай.

Sunshine on my shoulders makes me happy

Sunshine in my eyes can make me cry

Sunshine on the water looks so lovely

Sunshine almost always makes me high

Sunshine on My Shoulders — John Denver

Ремус никогда не был привередлив, если дело касалось работы. Жизнь и раньше его не особенно баловала — в какой-то момент пару лет назад она завела его в полуразрушенный коттедж где-то в Йоркшире, где он делил комнату с почтенным семейством тараканов и летучей мышью, и одному Мерлину известно, как профессор Дамблдор сумел его там разыскать. А после принятия новых законов Ремус вообще был согласен на все, что не включало в себя камины и сажу.

На все, кроме того, чтобы состоять сиделкой при вполне взрослом и теоретически вменяемом последнем представителе благороднейшего и древнейшего семейства Блэков. После того, как Сириус приложился к бутылке три раза за неделю, Ремус был готов грудью встать между другом и огневиски и спасти Сириуса от горькой участи пьяницы, даже ценой их дружбы. Однако Сириус пока держался неплохо — вероятно, резкое заключение в проклятом доме выбило его из колеи, и сейчас он медленно возвращался в норму. Насколько понятие «нормы» вообще было к нему теперь применимо. Ремусу не хотелось об этом думать, но Сириус и правда изменился после Азкабана. Хотя скорее не изменился, и это-то и царапало Ремуса изнутри: с лица его ровесника на него смотрели глаза все того же двадцатилетнего Сириус, которого тянуло на улицу, в самую гущу событий. Ему нужно было снова дышать полной грудью, вероятно, подраться с парой Пожирателей Смерти, полежать в засаде под кустом у Малфой-мэнора — а его выдернули с полей, на которых он вольно пасся, заперли в его личном аду размерами тридцать на пятьдесят футов и поставили надзирать над ним Кикимера. И Сириус медленно сходил с ума.

Кикимер, сперва роптавший себе под нос, теперь наконец понял (или смирился), что дом его почтенных хозяев будет использован для таких целей, что почтенные хозяева перевернулись бы в своих гробах. И перестал стесняться: его ругань слышалась теперь постоянно, все время из какого-нибудь темного угла, где ты его не видел, но точно знал, что он он видит тебя — и утешается, сочиняя способы, которыми с тобой расправилась бы покойная госпожа Вальбурга. Если раньше он избегал комнат, где кто-то находился, то теперь он словно следовал за людьми, чтобы появиться в дверях и прошамкать себе под нос гадость. Больше всего, конечно, ему нравилось преследовать Сириуса — а Сириусу это совершенно не нравилось. Уже к концу второй недели в доме на Гриммо Ремус был готов рискнуть и вломиться в кабинет покойного Ориона Блэка: он логично рассудил, что если такое творилось и в юность Сириуса, глава семьи не мог не завести себе пару хороших затычек для ушей.

Заклинания, которые он оставил в камине Флинтов, пока вели себя прилично. Это была сложная связка сигнальных, подслушивающих и записывающих чар, которые он настроил на маленькое карманное зеркальце — если бы поблизости от камина заговорили, в зеркальце сохранилось бы что-то вроде записи, как в маггловской видеокамере. На случай, если чарами заинтересуются слишком пристально, они должны были самоуничтожиться. Ремус не возлагал больших надежд, но внимательно слушал каждую запись.

Те из Пожирателей Смерти, кто избежал Азкабана после Магической Войны, рассеялись по стране, как боггарты по заброшенному дому — в основном они стремились убраться подальше от Лондона, из-под бдительного ока Министерства, и отсиживались по фамильным поместьям. В комнате Ремуса над столом поселилась большая карта Британии, где он отмечал все потенциально опасные места — резиденции бывших «исправившихся» Пожирателей, родовые имения чистокровных, Пожирателям всегда сочувствовавших, вроде Флинтов или Булстроудов. Заброшенное поместье Лестрейнджей Ремус, немного подумав, тоже отметил: Волдеморт вполне мог занять дом своих самых преданных соратников или использовать что-то из темных артефактов в его закромах. Что в поместье Лестрейнджей хранится не один десяток ящиков проклятого барахла, он даже не сомневался. Достаточно было посмотреть на барахло, о которое они с Сириусом спотыкались при попытках выбраться куда-то дальше своих спален.

Гора выпусков Ежедневного Пророка копилась у Ремуса параллельно записям на зеркальце — в основном их приносили другие члены Ордена. Ремус читал их от первой до последней страницы в надежде хотя бы на маленькую заметку в разделе происшествий: пропавший волшебник, странный магический инцидент, мелкое преступление, что угодно, что могло бы навести на деятельность Волдеморта. Но как назло, все было тихо. Слишком тихо, словно затишье перед бурей. Временами Ремусу казалось, что он физически может унюхать угрозу, наливающуюся в застоялом лондонском воздухе.

С первого собрания в штабе прошло еще несколько; распределили дежурства в Отделе Тайн (Ремус, переборов неловкость, попросил Стерджиса поменяться с ним — иначе после дежурств он рисковал заснуть и задохнуться в трубе). Кое-кого из членов Ордена отправили собирать информацию о действиях Пожирателей. Они приходили на Гриммо в самое неурочное время, и Ремус, зевая, записывал сведения в свой блокнот. Пришлось зачаровать его так, чтобы никто другой не смог прочитать. Это было очень неудобно, потому что теперь нельзя было крикнуть Сириусу из ванной, чтобы тот нашел расписание на вторник где-то между отчетом о делишках Макнейра в Министерстве и новостями из Малфой-мэнора.

В первую войну Ремус, хотя старшим членам это и не нравилось, постоянно мотался по стране. Он ожидал подобного и сейчас, но его продолжали держать в штабе и вести записи. С одной стороны, жаловаться было бы неблагодарно — чем меньше Ремус появлялся на публике, тем скорее она должна была забыть о его существовании и, главное, наличии у него ликантропии. С другой — он начинал понимать Сириуса, и только совесть не давала ему сорваться и на него, и на Кикимера. Поневоле приходилось радоваться даже дням, когда в конторе были заказы, и его с бригадой отправляли в очередную богом забытую деревушку вычищать копоть и проверять тягу в трубах. И все равно это было… не то. Ремусу нужно было что-то делать, приносить настоящую, ощутимую пользу — втыкать булавки в карту и записывать показания орденцев было слишком легко, чтобы считаться нормальной работой. И когда в один из дней Сириус снизу крикнул, что Ремуса спрашивает Дамблдор, Ремус почти скатился по лестнице с екающим предчувствием чего-то серьезного в животе.

В кухне царило прохладное вежливое молчание. Сириус в длинном, кажется, атласном халате отца (он терпеть его не мог, но впору ему теперь были только отцовские вещи) ставил чайник. Профессор Дамблдор сидел за столом так же свободно, как в своем кабинете в Хогвартсе.

— Добрый день, Ремус, — поздоровался он, словно бы не замечая, как Сириус сдерживается, чтобы не выругаться.

— Добрый, профессор, — Ремус опустился напротив и сцепил руки. Ладони были холодными и влажными от пота. Карту он держал на коленях. — Что-то случилось? Какие-то новости?

— Пока никаких, — Дамблдор покачал головой. — Но в нашем положении, отсутствие плохих известий — уже хорошее.

Чайник громко брякнул, когда Сириус снял его с огня. Глядя на сахарницу так, как если бы она была его личным врагом, он тоже уселся.

— А что насчет Гарри? — спросил он, вызывающе глядя Дамблдору прямо в лицо. — Вчера он прислал еще одно письмо.

— Я понимаю твое нетерпение, Сириус, — спокойно ответил Дамблдор. — Но сейчас Гарри безопаснее там, где он есть.

— Безопаснее? — Сириус с хрустом стукнул кружкой по столу. — Дамблдор, эти магглы морят его голодом! Он думает только о том, как выбраться из этого дома! Ради всего святого, мы выбрали этот дом, потому что во всей стране нет ничего защищеннее — и после этого мы должны оставить его с этими магглами, которые не то что его, а себя не смогут защитить в случае чего? Плевать на защиту крови, он страдает там! Людям не нравится, когда их запирают!

— Сириус! — Ремус дернул его за рукав, но Сириус вырвался:

— А ты согласен? Согласен, что пусть лучше он страдает там, чем будет здесь, среди своих? Мистер Староста, всегда согласен с тем, что говорит директор!

— Да, я согласен! — не выдержал Ремус. — Согласен, что пусть лучше он будет жив там, чем что-то случится с ним, если мы попытаемся его забрать! И его жизнь — все, что волнует нас всех здесь!

Они уставились друг на друга не мигая, словно ждали, кто сдастся первым. У Сириуса на челюсти подергивались желваки, Ремус впился ногтями в изъеденную временем столешницу. Дамблдор не проронил ни слова. Наконец Сириус отвел глаза, и плечи у него дрогнули.

— Я не могу сказать ему, когда именно мы заберем его, да? — глухо поинтересовался он, ни на кого не глядя. Дамблдор снова качнул головой, он выглядел искренне сочувствующим.

— Мы и сами не знаем точно. Не надо давать Гарри ложную надежду, мы только окажем ему медвежью услугу.

— Ясно.

С резким скрипом отодвинувшись от стола, Сириус подхватил свою кружку и ушел наверх, не прощаясь. Ремус устало выдохнул ему вслед.

— Ему нужно выбраться отсюда, профессор. Он сойдет здесь с ума — для него это все равно, что Азкабан…

— Я знаю, — тихо отозвался директор, тоже провожавший Сириуса взглядом. — Но и вы знаете, как это опасно для него же прежде всего.

— Да…

В наступившей тишине был слышен громкий хруст и сдавленное проклятье: должно быть, Сириус в сердцах пнул одну из коробок с хламом покойных предков. Ремус не без усилия прочистил горло и повернулся к Дамблдору:

— Вы хотели поговорить со мной, профессор. Что я могу сделать?

Дамблдор коротко вздохнул и тоже перешел на серьезный тон:

— Прежде всего я хотел бы знать, как идет наблюдение за бывшими сторонниками Волдеморта. Что приносят с полей?

— Пока все тихо, — работа не давала времени посыпать голову пеплом, и Ремус быстро развернул на столе карту. — У меня побывали уже все наши, я отметил места, которые мы взяли под слежку. Вот, Малфой-мэнор, резиденции Крэббов и Паркинсонов, Эйвери-холл… Кэрроу перебрались в Норфолк с юга, а Яксли обосновался теперь в Кенте…

— А поместье Лестрейнджей? — глаза Дамблдора посверкивали за стеклами очков, пока он рассматривал карту. Ремус указал на красную булавку:

— Ничего подозрительного. Кингсли был там на днях, все заброшено. Но мы, разумеется, будем следить и за ним.

— Прекрасно. А что это? — сухой палец директора постучал по зеленой булавке на севере. Во рту у Ремуса стало сухо, и он незаметно сглотнул, прежде, чем ответить.

— Второе поместье Флинтов, профессор. Вероятно, оно принадлежит Маркусу Флинту, он главный наследник. Я… сумел оказаться внутри поместья и, — Ремус вытащил из кармана зеркальце, — теперь у нас есть свои глаза и уши в доме мистера Флинта. Пока все тоже спокойно, но я слежу.

Директор взглянул на зеркальце с живейшим интересом. Он попросил разрешения взять его и бережно коснулся пальцами стекла. То пошло волнами, отматывая запись назад.

— Это может быть нам очень, очень полезно, Ремус, — Дамблдор снова поднял взгляд, и теперь он улыбался. — Вы поступили весьма проницательно. Если не секрет, как вам удалось проникнуть в дом?

Ремус очень надеялся, что хорошая новость отвлечет Дамблдора от способа, которым она была добыта, но это было так же безнадежно, как в школе полагать, что их ночные прогулки по окрестностям Хогвартса остаются для него тайной. Он прикусил губу, собираясь с духом.

— Меня отправили в дом мистера Флинта, чтобы я разобрался со странными звуками в его камине. Я работаю в конторе по чистке труб, профессор, — слова вышли из горла легко и гладко, будто Ремус сказал, что работает, как нормальный человек, а не скрывается под фальшивым именем, каждый день рискуя попасться на лжи.

Не то чтобы ему было стыдно, что приходится заниматься подобной работой. Его это злило — где-то глубоко внутри, куда Ремус боялся заглядывать, чтобы сохранить хоть какие-то жалкие остатки самоуважения. Он знал, что выбирать ему не из чего, что эта работа кое-как, но кормила его, и все равно каждый раз, стоя в ванной и щеткой оттирая сажу из-под ногтей, он ненавидел то, что завтра придется идти в контору снова. Ненавидел запах угля, которым пропитывались его вещи, тонкие полоски копоти, не вымывавшиеся из складок кожи, ненавидел то, как на него смотрели люди, когда он выходил из конторы с шомполом на плече. И этого Ремус стыдился. Стыдился, что внутри не переставала ворочаться мысль: я был учителем. Я преподавал в Хогвартсе. Я был нормальным. Я мог бы делать что-то другое, что-то, за что на меня не смотрели бы, как на грязь под ногами — а я учу мальчишек скрести сажу в трубах, словно это то, что должны знать дети! Я скребу эту проклятую сажу, пока мой мозг ржавеет! Я ржавею на этой проклятой работе!

Ему нельзя было так думать. Если бы эти мысли продолжили расти, он обязательно совершил бы какую-то глупость — глупости в его положении были непозволительной роскошью. И Ремус не позволял себе. Почти не позволял.

Когда он пришел в контору первый раз, все сначала решили, что он ошибся дверью. Старшие рабочие, все давно охрипшие от угольной пыли, с ровной тенью неотмытой сажи на лицах, смотрели на него, как бродячие собаки на случайно прибившегося к ним домашнего щенка.

— Профессор, библиотека в другую сторону! — посмеивались они, пока Ремус в подсобке заталкивал свою приличную одежду в портфель. Ремус молчал. Он знал, что они все смотрят на него. Ждут, что он ответит. Огрызнется, попытается защититься — и тогда они нападут на него скопом. За пределами конторы, в большом мире, их даже не удостаивали взглядом, но здесь… здесь была их территория, и они диктовали свои правила. Ремуса задели плечом, когда он выходил. Он извинился, и все засмеялись. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с презрением, кто-то — с удовольствием, что жизнь поставила очередного «чистого выскочку» на место.

Это была его вина: слишком прямая спина, слишком спокойный голос, чистая речь — он не хотел задираться, но выглядел так, словно задирается. Ремус невесело усмехался себе под нос, когда его называли «профессором», и вспоминал, как мыл несколько лет назад стаканы в ирландском пабе, думая, что неплохо устроился в жизни.

Его и еще троих отправили на север, в деревню с теми самыми спиральными трубами. Кто-то из рабочих заметил взгляд Ремуса, которым он изучал кладку, и хлопнул его по спине:

— Что, испугался? Да не трусь, профессор, она внутри прямая, это снаружи так, для пафосу.

— А он уже поди вычислять начал, как по такой закорючке ползти, — гоготнул второй. — Поможет тебе твоя ученость в трубу пролезть, а?

Ремус перевел взгляд с трубы на них. Он догадывался, что за этим последует, и выдавил из себя улыбку:

— Полагаю, варианта отказаться от боевого крещения новичка для меня не предусмотрено.

— Все правильно понимаешь, — фыркнул третий, не разжимая зубов, из которых торчала пожеванная зубочистка. — Самое время развернуться и деру дать, пока еще можешь.

Они снова хрипло засмеялись. Ремус не ответил.

В доме было тесно и очень чисто; хозяйка неодобрительно смотрела на трубочистов, топающих грязными сапогами по полу. Девочка лет пятнадцати на минуту выглянула из другой комнаты, встретилась глазами с Ремусом и посмотрела на него сочувственно. Он отвернулся. Камин был уже готов: натянули защитный экран, расставили ведра. Тот, что жевал зубочистку, протянул Ремусу щетку.

— Не передумал, а, профессор?

— Не передумал, — вежливо ответил Ремус.

В трубе было темно и душно, словно жар от последней растопки не ушел из кирпичей. Кладка оказалась неровной — то тут, то там из нее торчали узкие выступы, за которые приходилось цепляться, скрежеща ногтями. Ремус запоздало понял, что нужно было завязать лицо шарфом; сажа, сметаемая щеткой, сыпалась ему на голову, забивалась в нос и оседала на ресницах. Глаза мгновенно заслезились, захотелось чихнуть, но он держался, боясь потерять равновесие и соскользнуть. Поднимался медленно, неуклюже, распирая дымоход локтями. Локти уже через несколько минут стали немилосердно чесаться и ныть. Стиснув зубы, Ремус считал про себя, сколько уже прошел. Пять подъемов, шесть, семь… На восьмом он понял, что что-то идет не так. Плечи упирались в липкий нагар, скользили, но дальше не проходили. Труба изгибалась, становясь уже, и его заклинило на повороте. С глубоким вздохом Ремус замер. Медленно попытался повернуться вместе с трубой. Безуспешно. Тогда он уперся локтями снова и сжал плечи — если бы ему удалось проскользнуть на несколько дюймов вниз, он бы сумел повернуться заранее. Однако локти натыкались на выступы и не давали опуститься даже чуть-чуть. Ремус продолжал глубоко дышать, но с каждой секундой его грудь словно сдавливали, в горле першило. Он судорожно попытался глотнуть воздуха, дернулся, ноги потеряли опору и повисли над пустотой. В глазах у него потемнело.

— Ну что, как идет? — крикнули ему снизу. Ремус, перебарывая кашель, выдавил:

— Я… застрял.

— Чего-чего? — голос раздался ближе.

— Я застрял! — голос у него дрогнул и сорвался. Внизу громко повторили:

— Парни, профессор застрял, — так беспечно, как будто Ремус просто жаловался на пыль. — Не дергайся, профессор, мы тебя сейчас вытащим! Ну-ка, вместе!

Три пары рук схватили его за ноги, беспомощно болтавшиеся в воздухе, и потянули. Нагар чавкал, не желая отпускать свою добычу, плечи терлись о кладку, пятки скребли по кирпичам. Ремус зажмурился, сжался, как мог — и с треском ткани вывалился из трубы прямо в золу камина. Та взметнулась облаком, и он судорожно закашлялся. При малейшем движении с него сыпалось, словно он попал под черный снегопад, в груди так содрогалось, что он боялся выплюнуть легкие. Кое-как уняв дыхание, Ремус высунул голову наружу. Рабочие стояли кругом вокруг камина и смеялись. Жевавший зубочистку довольно оскалился:

— Ну вот, теперь хоть не похоже, что ты заблудился. Еще раз пробовать будешь?

Ремус протер слезящиеся глаза. Вся его одежда потемнела, рукав рубашки висел на нитках, руки были черные как уголь. Он вытер их о штаны.

— Дело мастера боится. Только, кажется, эта труба все-таки не совсем прямая — у вас не найдется щетки потоньше? Не хотелось бы, чтобы вам снова пришлось меня спасать.

Рабочие переглянулись, и их смешки увяли. Ремус смотрел на них как ни в чем не бывало, вопросительно приподняв брови. Наконец один, пошарив, сунул ему другую щетку и буркнул со странным выражением лица:

— Если станет узко — выдохни заранее. И рукава закатай.

Ремус потер большим пальцем ноготь, под которым осталась серая полоса.

— Простите, профессор, но если это возможно… — чувствуя себя невероятно унизительно, он попросил: — Вы не могли бы не говорить в Ордене о моей работе? Я никому о ней не рассказывал и предпочел бы сохранить это в тайне.

Дамблдор посмотрел на него очень внимательно, не проронив ни слова. Ремус боялся увидеть в его глазах сочувствие, но его там не было. Было другое, что-то глубже и серьезнее.

— Похоже, мистер Флинт унаследовал не только поместье, но и склонность многих представителей нашего сообщества не обращать внимание на тех, кого они считают его недостойным, — ответил наконец Дамблдор и снова сверкнул глазами. Ремус слабо улыбнулся в ответ. — Прекрасная работа, Ремус, блестящая идея и очень изящное исполнение.

— Спасибо, профессор, — краска бросилась Ремусу в лицо, и он невольно улыбнулся шире. — Я расшифровал все записи с зеркала, они у меня. Я сниму для вас копию и передам с Северусом.

— Буду ждать. И если вдруг ваша контора отправится вас в похожее любопытное место, вы…

— Разумеется.

— Отлично, — Дамблдор теперь был явно доволен. Он собирался прибавить что-то еще, но в этот момент наверху раздался глухой удар. Секунду длилась тишина, а потом ее разрезал истошный вопль:

— Грязнокровки! Животные! Мерзкие твари, вон из моего дома, вы…

Ремус сорвался с места и бросился на первый этаж. Сверху по лестнице уже гремели шаги Сириуса. Он успел увидеть волох фиолетовых волос над полом, услышал сдавленное «Простите!» — потом его оглушило. Портьеры на портрете миссис Блэк разлетелись в стороны, и она надрывалась во все горло:

— Поганый выродок, позор моей крови, предатель, тащишь в дом всякую дрянь!

— ЗАТКНИСЬ УЖЕ! — взревел Сириус, в ярости дергая портьеру и едва не срывая ее с карниза. Ремус схватил вторую и потянул, что есть сил. Миссис Блэк словно вцепилась в холст с другой стороны, ее глаза закатывались, как у припадочной, на губах выступила пена. Картины по всему дому вторили ей, завывая как орда жестоких призраков. Портьеры скрежетали кольцами по карнизу, сопротивлялись и не хотели задергиваться. Сириус вторил им и скрежетал зубами, Ремус зажмурился и тянул, тянул, тянул, пытаясь игнорировать вопли, от которых вся кровь прилила к голове.

— Уроды, нечисть, на священной земле моих предков, отбросы…

— Да заткнешься ты когда-нибудь или нет! — Сириус с рыком дернул снова, и наконец портьера скрыла искаженное криком лицо. Ремус задернул свою, тяжело дыша. Он быстро отступил назад, на всякий случай, запнулся о что-то и едва не рухнул.

Это был ботинок Тонкс. Она сидела на полу, ошалело глядя на задернутые портьеры, и тяжело переводила дыхание. Опомнившись, Ремус тут же протянул ей руку:

— В порядке?

— Ага… — кивнула Тонкс, не отводя глаз от портьер. — Это… это тетя Вальбурга?

— Ты сделала очень много ошибок в словах «старая выжившая из ума карга, приклеившая свой портрет к стене навечно и отравляющая всем жизнь даже после смерти», — проворчал Сириус. Он тоже дышал часто, его всегда бледное лицо покраснело. — Я спалю эту дрянь, рано или поздно я перестану терпеть и тогда…

Развернувшись на каблуках, он швырнул заклинание в ближайший портрет и оглушил его. Поднявшийся с кухни Дамблдор посмотрел на его растрепанную фигуру, мечущуюся вверх и вниз по лестнице, легко взмахнул палочкой, и ближайшие холсты замолкли. В ушах звенел их стихающий крик. Тонкс заметила ладонь Ремуса и все же ухватилась за нее.

— Простите… Я случайно, просто, — она вытянула ногу и ткнула носком ботинка огромную подставку для зонтов в виде ноги тролля, валявшуюся на полу, — не удержала равновесие. Не знала, что поднимется такой шум, теперь буду смотреть в оба. О, добрый день, профессор!

Дамблдор улыбнулся ей:

— Вы к нам с новостями, мисс Тонкс?

— Да, я на днях встретилась со своей подругой из Чародей Букс, и она согласна помочь нам. А еще посоветовала обратиться в Придиру, — тут Тонкс обернулась к Ремусу и улыбнулась ему с самым наглым видом. У Ремуса вспыхнули уши. — Там меньше шансов, что заподозрят наше участие, и намного больше возможности посеять сомнения.

— Передавайте вашей подруге, что ее советы нам очень помогли. Думаю, к мистеру Лавгуду следует обратиться в самое ближайшее время. Мисс Тонкс, возьмите эту задачу на себя — и прихватите с собой Ремуса, — в глазах Дамблдора что-то быстро блеснуло и пропало.

Поскольку ни у Тонкс, ни у Ремуса не было неотложных дел, решили, что они могут отправиться на переговоры с Лавгудом сегодня же — в случае чего, они хотя бы могли договориться о встрече. Пока Ремус искал у себя в чемодане свою старую мантию, которую надевал на уроки в Хогвартсе, Дамблдор успел переговорить с Тонкс и ушел. Сириус скрылся в комнате своей матери, и оттуда было слышно только, как Клювокрыл чавкает и хрустит костями. Тонкс потерла ушибленное колено и глянула на Ремуса снизу вверх:

— Можешь сказать, что идея с Фаджем и пирогом была твоя, я не жадная.

Ремус, пристраивавший палочку на поясе, улыбнулся:

— Я совершал много плохих поступков, Тонкс, но воровать — против моих правил.

— Это не воровство, это подарок! — рассмеялась она, толкая входную дверь и быстро оглядываясь по сторонам. — Не будь занудой, Люпин.

— Приму это как комплимент, — он протиснулся на крыльцо и сразу решил, что надевать мантию было большой ошибкой. Между лопаток неприятно защекотало от жары, но переодеваться было уже некогда. — И можешь звать меня просто Ремус.

— У твоих родителей было интересное чувство юмора, ты знаешь, Ремус?

Они трансгрессировали прямо с крыльца в редкую рощу и теперь взбирались вверх по холму, на вершине которого высился черный дом, похожий на шахматную ладью. Ремус знал Ксенофилиуса Лавгуда в школьные годы и, к счастью, еще правильно помнил, где тот живет.

— Это традиция, — пробормотал он, на секунду останавливаясь, чтобы перевести дух. — Время от времени у нас в семье сходят с ума и решают, что нет ничего лучше говорящего имени. Моего отца зовут Лайалл, моего прапрадеда, Рудольф — мне продолжать?

Тонкс захихикала, и ее нос сам собой превратился в хрюкнувший пятачок:

— А что значит «Дж»? У тебя на чемодане написано «Р. Дж. Люпин» — ты джедай?

— Мне повезло, что я родился раньше, потому что тогда меня бы звали Йода. А так отделался Джоном.

— Скучно, — вздохнула она.

— Правда вообще часто скучная. — Ремус перепрыгнул через быстро струящийся к подножию холма ручей и немедленно отскочил в сторону, потому что Тонкс чуть не налетела на него. — Тебе тоже есть чем похвастаться?

— Слава Мерлину, нет. Когда мать решила назвать меня Нимфадорой, папа сказал, что мы должны проявить милосердие к моим будущим учителям и оставить только одно имя.

— И они страдали?

— Они-то? — она обогнала его и теперь шагала по утоптанной тропинке, ведущей прямо к калитке, выкрашенной в смесь, кажется, всех цветов радуги. — Были в восторге. Особенно профессор Стебль, когда ей надо было снять с меня очередные десять очков. Мне кажется, к выпуску мое имя знали даже мандрагоры… Смотри!

За оградкой в густо заросшем саду выделялся большой куст, густо усыпанный сливами-цеппелинами, похожими на оранжевую редиску. Возле стояла девочка с длинными белыми волосами; она внимательно изучала ветви, выбирая сливу — вторая уже висела у нее в ухе вместо серьги. От голоса Тонкс она обернулась и посмотрела на них большими, словно расширенными от удивления глазами.

— Здравствуй, Луна, — поздоровался Ремус, собираясь толкнуть калитку.

— Здравствуйте, профессор Люпин, — сказала она высоким мечтательным голосом. — Хорошо, что вы пришли, папочка обязательно вам поможет.

Тонкс уставилась на Ремуса, подняв брови, а Ремус замер с рукой на калитке, так ее и не толкнув. Луна Лавгуд была одной из его самых необычных учениц в Хогвартсе и обладала примечательным умением ошеломлять людей словами намного чаще, чем заклинаниями. Никогда нельзя было угадать, что она скажет в следующую секунду, и рядом с ней Ремус всегда волей-неволей начинал сомневаться даже в том, что твердо знал. Так что если бы выяснилось, что научилась улавливать чужие мысли с помощью сережек из слив-цеппелинов, он, наверное, даже не очень удивился бы.

— Когда ты успел предупредить Лавгуда? — тихонько поинтересовалась Тонкс. Ремус мотнул головой:

— Я не предупреждал.

— Правда, лучше бы вы пришли на неделю раньше — тогда сливы как раз начали поспевать, — заметила Луна, срывая одну сливу и пристраивая ее себе на ухо.

— Не знала, что Ремус такой охотник до слив-цеппелинов, — Тонкс улыбнулась и сама толкнула калитку, заходя в сад.

— Я тоже не знала, — удивилась Луна. — Но папочка месяц назад опубликовал статью о том, что настойка из слив-цеппелинов и жал веретенницы очень помогает при засильи мозгошмыгов в голове, а у профессора их так много, что он даже ушел из Хогвартса.

Повисло неловкое молчание, во время которого Ремус крутил в пальцах рукоять палочки, глядя на Тонкс, Тонкс с лицом одновременно озадаченным и словно на грани улыбки смотрела на него, а Луна безмятежно мурлыкала что-то себе под нос и собирала сливы в стоящую под кустом корзинку. На секунду отвлекшись от своего занятия, она повернулась к Тонкс и сказала:

— Кстати, фиолетовый цвет притягивает наглов. Они находят по нему волшебников — у меня один раз украли ожерелье из пробок. Хорошо, что делать их несложно, правда потом совершенно некуда девать сливочное пиво.

Тонкс задумчиво пропустила фиолетовую прядь между пальцев.

— Я учту это, — пообещала она. — Я Тонкс.

— Луна, — девочка немного наклонила голову и посмотрела на Тонкс, залитую полуденным солнцем. — Я раньше не встречала метаморфов. У вас не чешется кожа, когда долго не приходится меняться?

— Не замечала такого, — пожала плечами та, выглядя крайне заинтригованной, — Как ты поняла, что я метаморф?

Настала очередь Луны пожимать плечами.

— Все знают, что метаморфы искрятся, на солнце это особенно заметно. Пойдемте в дом, папочка будет рад вас видеть.

Подхватив корзинку, она двинулась к дому. Тонкс бодро зашагала следом и, когда Ремус нагнал ее, возбужденно шепнула ему на ухо:

— Потрясающая девчонка, она мне нравится!

Ремус не нашелся, что ответить — он все еще переваривал услышанное от Луны и терялся в догадках, посчитала ли та его ликантропию переизбытком мозгошмыгов, или слухи просто не долетели до нее.

— …Безумие, — он осознал, что проговорил это вслух, и поспешно прикусил себе язык. Тонкс только закатила глаза, неверно его поняв:

— Если ее отец не верит тому, что пишет Пророк, то они не более безумны, чем ты или я.

— Тонкс, — усмехнулся Ремус, — он издает Придиру. Он не читает Пророк.

— Прекрасно, значит сохранил свои мозги здоровыми!

Дом Лавгудов внутри был тоже круглый. Все в нем — мебель, плита, кухонные шкафчики, даже стены — были расписаны яркими цветами, как и калитка, и у Ремуса, перешагнувшего порог, создалось ощущение, что он попал внутрь гигантского калейдоскопа. Повсюду были разбросаны вещи, и Тонкс довольно потянулась.

— О, это мои люди! Люблю творческий беспорядок, сразу становится видна вся жизнь.

Луна, оставившая свою корзинку со сливами на кухонном столе, взбежала по винтовой лестнице на второй этаж, откуда доносился непрерывный лязг и грохот. Внимание Тонкс привлек выпуск Придиры, тоже брошенный на стол; она перелистнула его и присвистнула.

— «Альтернативный голос Магического Мира»… Мантикора меня сожри, этот парень и правда чокнутый, — сложно было понять, чего в ее голосе больше, потрясения или восхищения.

Зашумели шаги, и сверху в сопровождении Луны сбежал ее отец. Он изменился совсем немного с момента, когда Ремус видел его последний раз на старших курсах школы. Растрепанные светлые волосы стали совсем белыми, вокруг глаз собрались первые морщинки, но взгляд, которым он уставился на гостей, был прежний — словно он нашел слушателей, с которыми немедленно должен поделиться невероятно ценными знаниями.

— А, профессор Люпин! — он схватил Ремуса за руку и сжал ее обеими ладонями. — Я очень рад, что вы одумались и решили наконец покончить с мозгошмыгами — человеку вашей профессии иметь столько в голове просто опасно!

— Ну что вы, Ксено… — не ожидавший такого обращения от старого сокурсника Ремус растерялся, чувствуя себя одновременно смущенным и почему-то польщенным. — Просто Ремус, я уже давно не профессор.

— Сейчас не профессор, но обязательно вернетесь на эту должность, как только возвратите себе трезвость ума! — воодушевленно пообещал Ксенофилиус, похлопывая его по ладони. — Луна о вас рассказывала, сказала, вы были отличным учителем.

— Профессор Люпин намного лучше умел справляться со своими животными, чем профессор Локхарт, — согласилась Луна, промывавшая сливы. — Жаль, что вам приходилось пропускать уроки из-за мозгошмыгов.

Ремус ощутил, как кольцо осады из Лавгудов сомкнулось. Он открыл рот, чтобы попытаться все же направить разговор в нужное русло, но прежде, чем из него вырвался хоть звук, Тонкс вмешалась в разговор тоном заговорщицы с десятилетним стажем:

— Мистер Лавгуд, боюсь, дело в том, что у нас есть очень важное дело к вам. Это насчет Министерства Магии…

— Министерства? — встрепенулся Ксенофилиус. Затем он совершил уж совсем странную вещь: схватил ее за плечи и заглянул ей в рот. Тонкс шокированно покосилась на Ремуса, но тот сам был сбит с толку. Изучив рот Тонкс и, кажется, удовлетворившись увиденным, Ксенофилиус отпустил ее. — Я прошу прощения, моя дорогая, но мне нужно было быть уверенным, что вы не состоите в заговоре Гнилозубов. Аврорат уже не первый месяц строит козни — они хотят захватить власть в Министерстве при помощи темной магии и заболевания десен!

— В таком случае, мои коллеги не позвали меня в этот заговор, — развела руками Тонкс. — Наверное, решили, что мои десны им не по зубам!

Они трое — Луна, Ксенофилиус и она сама — рассмеялись. Ремус улыбнулся, все еще пребывая в легком шоке от происходящего.

— Так вот, мистер Лавгуд, мы, — Тонкс снова понизила голос, — подозреваем, что в Министерстве происходит еще кое-что кроме заговора Гнилозубов, и мы хотим, чтобы люди знали правду. Но Ежедневный Пророк такую статью не возьмет никогда в жизни…

Лицо Ксенофилиуса исказилось от презрения:

— Ежедневный Пророк нужен только для того, чтобы усыплять внимание волшебников мелкими, ничего не значащими фактами, отвлекая их внимание от главного. Вы правильно сделали, что обратились ко мне! Приносите свои статьи, и мы напечатаем их. Люди должны узнать правду!

— Я знала, что на вас можно положиться, — она расплылась в улыбке.

На месте договорившись с Ксенофилиусом, что они будут приносить по одной статье в каждый выпуск журнала, Тонкс предупредила его, что их с Ремусом посещение желательно сохранить в тайне — больше она ничего не прибавила, но сделала такое многозначительное лицо (почти как у профессора Макгонагалл), что Ксенофилиус все понял и заговорчески закивал. Он попытался еще раз изловить Ремуса, чтобы тот все же попробовал настойку от мозгошмыгов, но Ремус очень вежливо отказался, сославшись на непереносимость жал веретенницы, и спустя несколько минут они с Тонкс уже шагали вниз с холма, унося в карманах сливы, которые Луна предлагала им с таким видом, что они не смогли сказать «нет» еще и ей. Повертев сливу в руке, Тонкс надкусила ее, и на ее лице расплылось выражение приятного удивления:

— Слушай, а ничего так, вкусно! Давай, не нюхай ее, а ешь, — посоветовала она, когда Ремус с подозрением вытащил сливу и присмотрелся к ней. — Разгони своих мозгошмыгов для душевного спокойствия Луны.

Ремус слабо усмехнулся, но попробовал. Слива напоминала что-то между своими обычными родичами и очень мягкими и сладкими помидорами, и ему тут же пришлось слизывать потекший по пальцам сок. Тонкс захихикала, и он невольно засмотрелся, как солнце вспыхивает на фиолетовых волосах и бледной коже: легко было поверить, что фантазия Луны о метаморфах не так уж далека от правды. По непонятной причине Ремус чувствовал себя намного лучше, чем когда покидал площадь Гриммо.

— Ты была невероятна там, — он кивнул головой в сторону дома Лавгудов. — Ксено умеет быть настойчивым, но ты его переиграла вчистую, он даже не заметил подвоха, мне кажется. Это было великолепно, Тонкс.

— Да брось, — отмахнулась Тонкс, но щеки у нее залились румянцем. — Я аврор, у меня работа такая — находить выход из любой задницы.

— Я твой должник.

— Еще чего не хватало! — он шутливо толкнула его в плечо. — Мы напарники, напарники прикрывают друг друга, Ремус Скучное-Среднее-Имя Люпин.

Ремусу было нечем крыть.

Тонкс не отправилась домой сразу, как он ожидал, а вернулась с ним в штаб-квартиру, объяснив, что хочет больше узнать о своей чистокровной родне, от которой ее всю жизнь оберегали.

— Сириус говорил, что его родители мыслили так же, как Волдеморт, — она произносила его имя очень четко, словно чем четче оно звучало, тем меньше там оставалось таинственности и жути. — Надо знать своих врагов в лицо, раз уж он взялся за старое.

Но эти намерения сгинули без следа, едва они переступили порог дома. Наверху звучали шаги, раздавались звонкие голоса. Из кухни мимо них пробежала Джинни Уизли, помахавшая на ходу:

— Добрый вечер, профессор Люпин!

Ремус, каждый раз смущавшийся, когда его звали по старой должности, только кивнул. У Тонкс загорелись глаза:

— Началось великое переселение народов. Теперь мне спокойней за Сириуса, а то последние дни он выглядит так, словно сам скоро завоет вместе с портретами и Кикимером. Пошли, — она без предупреждения потянула Ремуса за рукав, — поможем!

Ошеломленный таким вторжением в свое личное пространство (которое, почему-то, не раздражало), Ремус позволил утащить себя на кухню. Там, вооруженные чемоданами и рюкзаками, как рыжие ракеты перемещались туда-сюда Фред, Джордж и Рон, а Молли, осматривавшивая очаг и буфеты с очень грозным видом, вовсю ими командовала.

— Не толпитесь, все наверх, наверх! И не вздумайте ругаться из-за комнат, спросите Сириуса, какие можно занять! Джинни, кто видел Джинни, она забыла свою сумку… Фред! — рассердилась она, когда чемодан Фреда попытался пролететь по воздуху и чуть не снес обеденный стол. — Возьми его в руки и отнеси по-человечески, пока кого-нибудь не убил! Вот Перси...

Она резко остановилась и с видимым усилием не дала своим губам задрожать. В этот момент Фред с чемоданом скрылись наверху, и Молли, увидев вошедших, резко попыталась сменить тон:

— О, Тонкс, Ремус, как хорошо, что вы здесь!

— Мы можем чем-то помочь, Молли? — поинтересовалась Тонкс после того, как ее расцеловали в обе щеки. Молли замахала руками:

— Они сами прекрасно справятся, а вы устали после работы. Тонкс, милая, ты слышала наши новости? Я сегодня была у Перси, но он... не открыл даже дверь, — на этот раз слезы блеснули ее в глазах. Молли со вздохом покачала головой, борясь с собой, когда Тонкс погладила ее по руке. — Как он теперь будет, даже не знаю... Джордж, убери руки от хлеба, скоро будем ужинать! Боже, Ремус, ты такой худой, у тебя щеки впали совсем — и, ты прости меня, но твои волосы…

Сверху раздался какой-то грохот, и Ремус немедленно воспользовался подвернувшейся возможностью:

— Извини, Молли, мне нужно проверить, что это — убедиться, что никого не пытаются убить.

Он улыбнулся и быстро, пока Молли отвлеклась на Рона, чья крохотная сова издавала громкий возбужденный шум, удалился с кухни. Тонкс догнала его уже на лестнице, затыкая рот, чтобы не расхохотаться.

— Не начинай, — пробормотал Ремус, вытаскивая палочку и прислушиваясь. Тонкс хрюкнула:

— Так значит, Ремус Люпин, член Ордена Феникса, герой войны, большой серый волк, боится чьей-то мамы с расческой?

— Ничего подобного, — буркнул он. — Она сразу возьмет ножницы. Что это был за шум?

В этот момент из гостиной раздался звон и ругань Сириуса. Ремусу и Тонкс, вбежавшим в комнату, открылась живописная картина: Кикимер, державший нечто вроде очень старой, изрядно траченой молью пары брюк, забрался на высокий шкаф, а Сириус, стоявший прямо под ним, пытался угрозами и заклинаниями стащить Кикимера вниз. Эльф уворачивался и поносил Сириуса отборной руганью, при этом задевая и роняя ему на голову что-то, что запихнули на шкаф с глаз долой.

— Слезь оттуда, ты, старый мерзавец! — ревел Сириус, отбивая летящий на него хрустальный графин. Кикимер выглядел так, словно вместо графина разбили его душу, но ругаться продолжал.

— Неблагодарный негодяй, господин разбил сердце матери, а теперь хочет испоганить весь дом, выбросить все, что принадлежало семье, Кикимер не допустит, нет, не допустит…

— Если ты не слезешь, я тебя оттуда голыми руками стащу!

В ответ с края шкафа сорвался и полетел большой сундук. Ремус успел выбросить руку с палочкой в последний момент:

— Депульсо! — но воскликнул не он один: палочка Тонкс тоже была поднята. Сундук с треском рухнул на пол в нескольких футах от Сириуса. Ремус восхищенно поглядел на Тонкс. — Потрясающе.

— Спасибо, — ухмыльнулась та, — ты тоже ничего. Смотрите!

Сундук, не пострадавший от падения, сам собой перевернулся и встал крышкой вверх. Она медленно, со зловещим скрипом несмазанных петель откинулась — а потом резко захлопнулась. И начала приподниматься снова. Ремус, Тонкс и Сириус, оказавшиеся по разные стороны вокруг сундука, переглянулись.

— Мне кажется, он хочет нас сожрать, — озвучила Тонкс то, что Ремус и Сириус подумали.

Словно в подтверждение ее слов, сундук прыгнул по ковру, наткнулся на отбитое донышко хрустального графина и, плотоядно щелкнув крышкой… проглотил ее. Подбросил в воздух и действительно сожрал. Изнутри донеслось урчание.

— Из меня плохой обед для сундуков, — заявила Тонкс пятясь. — Я костлявая.

— Можно подумать, мы с Люпином упитанные… — проворчал Сириус.

Но сундук, кажется, решил, что Сириус выглядит достаточно упитанным: клацая крышкой как гигантской вставной челюстью, он запрыгал прямо к нему.

— Экспульсо! — заклинание попало прямо в его раскрытый зев, но сундук только чавкнул и проглотил его тоже. Сириус вскочил на попавшееся на пути кресло. Тонкс уже карабкалась на диван.

— Редукто! — у нее тоже ничего не вышло. Ремус, единственный еще стоявший на полу, попытался атаковать сбоку, исподтишка:

— Диффиндо! — из его палочки вырвались тонкие шнуры, опутавшие сундук. Тот замедлился, казалось, что сейчас он совсем остановится. Но мгновение спустя раздался громкий всасывающий звук, и шнуры исчезли внутри сундука, втянувшего их, как моток спагетти. Зато теперь он повернулся прямо к Ремусу и решительно наступал, загоняя его в угол.

— Это не по-честному! — возмутился Сириус, швыряя новое заклятье. — А ну повернись!

Сундук подпрыгнул, чтобы развернуться, и на его крышке блеснул металл.

— Стойте, на нем руны! — выставив палочку перед собой, Ремус всмотрелся. Сундук клацнул крышкой и снова откинул ее, но ему хватило времени. — Тут написано «то, что отперто, назад не запрешь».

— Гениально, — Сириус теперь упирался ногами в подлокотники кресла, потому что сундук пытался выдрать обивку из сидения, — что-то еще более бессмысленное нельзя было написать? Это может быть что угодно!

— Как он открылся? Кто-то видел? — Ремус пытался вспомнить, но все они упустили тот момент, когда сундук оказался отперт.

— Или мы может просто поискать ключ, — предложила Тонкс, отпрыгивая на дальний конец дивана. Она огляделась, а потом взмахнула палочкой — и в ладонь ей упал маленький серебряный ключ. — Сомневаюсь, что мы первые, кто его открыл.

Других вариантов у них все равно не было. Сириус, пошарив в карманах, защелкал языком, как подзывал собаку:

— Эй, деревянный! Есть хочешь? Иди сюда!

Он швырнул в крышку скомканым платком. С удивительной для такого тяжелого предмета легкостью, сундук развернулся в прыжке и проглотил платок. В этот момент Ремус напал на него сзади и силой навалился на крышку, не давая ему распахнуться снова.

— Тонкс, давай!

Тонкс уже слетела с дивана. Сундук брыкался под Ремусом, пытался откусить ей пальцы, но на помощь поспешил Сириус, и вдвоем они заставили его закрыться. Ключ щелкнул в замке, Тонкс отскочила назад — но дерево уже затихло. Сириус откинул волосы со лба и устало хмыкнул:

— Ну, значит руны тоже ошибаются… Тонкс, мы обязаны тебе тем, что не стали обедом для человекоядного сундука.

— Любите же вы все усложнять, — Тонкс плюхнулась прямо на пол, не доходя до дивана, и вытянула ноги. — Классный прыжок, Ремус.

— Я говорил, что из Лунатика вышел бы отличный вратарь, — вредным голосом ответил Сириус, — но он всегда б…

— Из меня ничего бы не вышло, — оборвал его Ремус, но ему было лень сердиться. и он тут же добавил: — Отличный отвлекающий маневр, Бродяга.

Сириус хрустнул пальцами:

— Старого пса, может, и не научишь новым трюкам, зато старые…

— Погодите! — прервал их потрясенный возглас. — Бродяга? Лунатик?!

В гостиную заглядывали близнецы, и на их веснушчатых лицах было написано одинаковое потрясение.

— Не может… — начал Фред.

— …быть! — выдохнул Джордж. Сириус сиял, как начищенный галлеон.

— Что я слышу! Лунтик, старина, неужели мы все-таки увековечили свои имена в истории Хогвартса?

— А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее, — вмешалась Тонкс, пожирая их глазами. — Где и что вы успели увековечить?

Ремус вздохнул.

— Это будет долгая история…

I'm a sinner, I'm a saint

I do not feel ashamed

I'm your Hell, I'm your dream

I'm nothing in between

You know you wouldn't want it any other way

Bitch — Meredith Brooks

Подавляющее большинство авроров были мужчины, и Дору предупреждали об этом все подряд с того самого момента, когда она подала документы в подготовительный корпус. Отчасти не зря: в их наборе кроме нее было всего три девушки. Одну завалили на экзаменах — из-за чего именно, никто не знал, но ходили слухи, что ее посчитали «недостаточно выносливой» и списали заранее. Вторая ушла спустя три месяца — не выдержала давления и шуток, которые отпускали авроры, люди в большинстве своем свободные на язык. «Слабонервная» — сказал про нее Долиш. Третья делала карьеру и уже поднялась до командира маленького отряда — она положила Арчи в армрестлинге, даже не напрягаясь, разговаривала по-военному, и чувствовала себя в аврорате как дома.

Дора была где-то посередине. Она не соревновалась с коллегами в силе, не смеялась басом и не делала вид, что она серьезнее, чем есть на самом деле. Ей нравилось по утрам, если хватало сил перед дежурством, нарисовать стрелки почетче и провести по губам помадой, она упрямо раскрашивала ногти во все цвета, какие находила, игнорируя чьи-то смешки насчет «принцесс». Если кто-то особенно наглый переступал границы дозволенного, она швыряла сглаз ему в лицо и уходила, даже не оборачиваясь. Она хохотала звонко, каталась от своего стола к столу Арчи на своем кресле, и умела хлопать ресницами, если нужно было на что-нибудь уломать Августа.

Ее до сих пор не все воспринимали всерьез — ждали, когда «радужная девчонка» сломается в суровом мужском мире и сбежит к маме и папе. Дора усмехалась и приходила на службу в разноцветных носках, от которых Долиша, казалось, хватит сердечный удар. А потом они с Арчи на ужасной жаре наконец ловили того самого подпольного букмекера которого никто не воспринимал всерьез, пока не выяснилось, что он балуется Темной магией (Доре помог, неожиданно, Наземникус — букмекер оказался ему знаком), и Скримджер хвалил их за хорошую работу, пока Дора старалась не выглядеть слишком… ага, еще не хватало — она раздувалась от гордости, не испытывая никаких угрызений совести. И волей-неволей коллеги, когда она проходила мимо, переставали снисходительно ухмыляться.

С другой стороны, в таком коллективе шансы поговорить о квиддиче возрастали в геометрической прогрессии; а еще становилось проще найти подарок, если тебя звали на чью-то вечеринку — важно было только знать любимую команду виновника торжества. Август болел за Паддлмир Юнайтед, и Дора собиралась подарить ему плакат с новым составом команды: они взяли в основной нового вратаря, Оливера Вуда. Плакаты отпечатали всего несколько недель назад, так что она не сомневалась, что подарок придется кстати.

— Пойдешь на вечеринку? — поинтересовалась она у Арчи, спускаясь с ним после дежурства в Атриум. Арчи, занятый тем, что жевал взятый из дома сэндвич, утвердительно промычал. — Как твоя сестра?

— Страдает, что каникулы наполовину кончились, — хмыкнул Арчи. — Ей в этом году на четвертый курс, уже такая большая… У нее день рождения осенью, я обещал ей метлу — откладываю вот.

Дора улыбнулась, но ее мысли двигались совсем в другом направлении. Сестра Арчи была его единственной близкой родственницей, а он — ее опекуном до совершеннолетия. Ее фотографии висели у него на рабочем столе, он носил из дома сделанные ей сэндвичи, когда она приезжала на каникулы, и ее благополучие заботило его больше всего остального. Несколько раз Дора почти решалась заговорить с ним о политике Министра, но каждый раз останавливалась: Арчи зубами держался за действующий порядок, даже если не верил в него, потому что ему было, что терять, и Дора не была уверена, стоит ли его пугать. Однако она обещала Дамблдору попытаться. Она пообещала себе попытаться. К моменту, когда лифт, брякнув дверями, остановился и выпустил их, Дора решила дать себе время до сегодняшнего вечера. Если на вечеринке у Августа не произойдет ничего, что выдаст полную неспособность Арчи прислушаться к словам разума, завтра она попробует забросить крючок.

— Ты тоже пойдешь? — спросил Арчи уже после прощания.

— Да, с Кеем, он позвал.

— Сэвидж? — он выглядел удивленным, но больше ничего не сказал — шагнул в камин, помахал фуражкой и был таков.

Между приглашением Кея и вечеринкой было достаточно времени, чтобы узнать о нем побольше, но Дора этого не сделала. Она предпочитала жить здесь и сейчас, не загадывать, не строить грандиозных планов, чтобы потом горевать на их обломках. Ее пригласил на вечеринку симпатичный коллега, это было все, что она знала, и этого ей вполне хватало, чтобы рассчитывать на приятный вечер. На все непредвиденные ситуации у нее были волшебная палочка и аврорская выдержка. Мать была бы в ужасе. Дора предпочитала считать, что она оставляет в своей жизни место для приятного сюрприза.

Она не стала особенно наряжаться — освежилась, сделала цвет волос немного поярче, и на том и остановилась. Кларисса, крайне недовольная тем, что ее хозяйка где-то пропадает с утра до ночи, терлась о ее ноги и настойчиво требовала внимания.

— Не хочешь меня отпускать? — рассмеялась Дора и, подхватив громко мурчащую сожительницу на руки, завалилась с ней на кровать. Кларисса моментально легла поперек ее живота с явным намерением больше не выпускать. Дора лениво гладила ее по пушистой спине — шерсть у Клариссы была очень красивая, дымчато-полосатая, и она была похожа на маленького тигра. К Доре Кларисса пришла сама и категорически отказалась уходить; магозоолог, которому она показала кошку, заявил, что ей может быть уже около тридцати лет или даже больше. Характер у нее действительно был как у пожившей на свете матроны, степенный и умеренно-сварливый, с той только разницей, что ее не волновало, каким цветом Дора выкрасит волосы в этот раз. Она жила в квартире своей, независимой жизнью и, если в обед и ужин в миске было достаточно корма, иногда на нее находили приступы нежности — хотя Дора назвала бы это собственничеством.

— И как же ты тогда я, по-твоему, должна найти себе какое-нибудь «долго и счастливо»? — поинтересовалась Дора, поворачивая морду Клариссы к себе. Кларисса зевнула, глядя на нее желтыми немигающими глазами. — Ты не хочешь для меня счастья?

Произнеся это вслух, она задумалась, прикусив губу. Переживать из-за замужества вообще было не в ее правилах: она всего год, как получила аккредитацию и начала работать, всего четыре, как выпустилась из Хогвартса, ей было двадцать три, и она еще даже не успела как следует попробовать жизнь на зуб. Дома всегда была мать — Дора очень любила ее, но иногда воспитание Блэков давало о себе знать, а примерным ребенком Дора не была никогда. В Хогвартсе она почти никогда не оставалась одна, в спальне можно было только задернуть полог кровати, и то приходилось жить по распорядку, не ругаться с соседками (очень желательно), не терять баллы факультета (крайне желательно, Дора, иначе мы опять окажемся на последнем месте в этом году)… Сейчас у нее наконец была своя квартира, во что верилось еще с трудом, но Дора прикладывала все усилия. Да, съемная, зато никто не мог отчитать ее за бардак, запретить танцевать в одном белье под Вещих Сестричек с утра просто потому, что настроение хорошее, или потребовать выключить свет после полуночи. Впервые в жизни Дора наслаждалась свободой, и ей было слишком хорошо, чтобы беспокоиться о свиданиях, парнях, женихах и прочей романтике — это волновало пятнадцатилетнюю Дору, которую никто из мальчиков не звал погулять в Хогсмид. Нынешняя Дора, устраивая себе после получения жалования прогулку по Косому переулку, чувствовала себя совершенно довольной.

Возможно, когда-нибудь потом, когда ей этого захотелось бы, она бы задумалась всерьез, а пока… Дора посмотрела на часы и протестующе заворчала. Пора было собираться, а она, как назло, пригрелась под теплым боком Клариссы, разомлела и не хотела никуда выходить. Сняв с себя обиженно мяукающую кошку, она влезла в свои любимые рваные джинсы и стала искать подходящую футболку.

— Вернусь поздно, — предупредила она Клариссу, насыпая ей корм. — Возможно утром. Без меня не буянь, поняла?

Кларисса фыркнула, дав понять, что она выше такого ребячества.

Кей ждал ее на мосту, держа под мышкой сверток с подарком. Дора усмехнулась, расправляя плечи, чтобы рисунок на футболке расправился. Кей несколько раз моргнул и неуверенно улыбнулся:

— Привет, Тонкс! Очень… яркие губы, — он понял, что звучит странно, и поправился, — которые на футболке. Это тоже с… барахолки?

— Нет, это мне подруга подарила — классная группа, хорошие песни поют.

— А! — Кей почувствовал себя спокойнее, и улыбнулся шире. — Что за группа?

— Маггловская, ты слушаешь маггловскую музыку?

— Я вообще не большой фанат, — пожал он плечами, — но никогда не поздно попробовать, верно?

Уже неплохо, мимоходом заметила Дора, пока они спускались под мост, подальше с глаз магглов. Мог отмахнуться еще на слове «маггловская». Во всяком случае он вежливый. Кей предложил ей руку очень серьезно, как джентльмен, и она, хихикая, все же за нее уцепилась — почему бы, собственно и нет?

К Августу стянулись еще не все, но в доме уже было шумно, весело, именинник раскраснелся не то от удовольствия, не то от огневиски и радостно выбежал им навстречу.

— О, Тонкс, молодец, что пришла! — сообщил он довольным тоном, резко отличным от своего официального рабочего. — Проходите в комнату!

Он одной рукой придерживал подарки, второй махнул им в сторону гостиной, где из граммофона громко играли Вещие сестрички и время от времени взрывались зачарованные хлопушки с конфетти.

— Потанцуем? — предложила Дора быстрее, чем Кей успел открыть рот. Он слегка порозовел, но затем активно кивнул:

— Разумеется!

Гостиная была небольшая, танцующие натыкались друг на друга, не извиняясь, а только смеялись и продолжали качаться. Дора подхватила Кея за запястье и втянула его в самый центр. От музыки ей сразу стало весело, внутри все поймало ритм песни, и она с удовольствием ощущала, как больше не нужно ничего контролировать. Ее тело, обычно неуклюжее до нелепого, было словно создано для этого: она встряхивала головой, щелкала пальцами, кружилась на месте, взмахивала руками — резко, неровно, будто каждый гитарный риф отдавался в ней разрядом тока. У нее не было ни ловкости, не элегантности, зато была энергия, которая множилась от шумной песни и требовала выпустить ее наружу. Кей пытался успеть за ней, но то ли стеснялся, то ли боялся, что она уронит его. Дора рассмеялась и подхватила его ладони:

— Это просто, Сэвидж! Слышишь, гиппогриф может танцевать, и ты тоже! Давай, не бойся!

Она потянула его на себя, качнула, подтолкнула. Они закружились, чуть не налетели на другую пару, и Кей покраснел еще больше.

— Тонкс, ты уверена…

— Просто расслабься, чувствуй музыку.

Это было хорошо. Дора тряхнула волосами, и с теми что-то произошло, потому что кто-то из девчонок охнул, но она не обращала внимания ни на что: просто ритм, просто слова, просто музыка, которая качала ее, как волна, и теплые руки Кея, которые она не отпускала. Он очень старался, изо всех сил, и выглядело это так забавно, что она не могла не хихикать над его красным, сосредоточенным лицом. В конце концов они оба выбились из сил и рухнули на диван. Кей тяжело дышал, Дора махала ладонями на лицо — у нее под кожей словно все загорелось. Сейчас она, наверное, могла бы заискриться, если бы очень захотела, прямо как сказала Луна Лавгуд.

— Устал? — она подтолкнула Кея локтем. Тот выдохнул:

— Нет, все прекрасно, мне… — одышка нагнала его снова, и он потер лоб, — мне понравилось. Ты здорово танцуешь!

— Пф-ф, не льсти мне.

— Нет, правда! — Кей вскинул подбородок. — Ты такая… свободная! Тебе знаешь, словно все равно, что о тебе подумают, это… это круто, Тонкс.

— Ну ладно, убедил, — ухмыльнулась Дора.

Кей, словно вспомнив о чем-то, вскочил — и тут же вернулся, не успела она даже глазом моргнуть. В руках у него было два стакана с чем-то мутным и определенно взрослым на вид.

— Не знаю, чем запасся Август, но ставлю сикль, что это точно не тыквенный сок, — хмыкнула она, принимая стакан. Кей прыснул:

— Это именно сок. С виски. Или виски с соком… — он глотнул, зажмурился и кивнул: — Да, точно виски с соком.

Дора поперхнулась от смеха, и сок чуть не пошел у нее из носа; она в последний момент удержалась. Кей был очень… старательный, самое удачное слово. Будто перед их встречей прочел книжку, как ухаживать за девушкой на свидании. Сама Дора была, в общем-то, без понятия, как за ней надо ухаживать, потому что на свиданиях была столько раз, что их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Но она ценила, что Кей прикладывает усилия, потому что флирт явно не был его сильной стороной.

— Что ты подарил имениннику? — спросила она, расеянно наблюдая, как вернувшийся в гостиную Август вместе с еще несколькими из их отдела стал уговаривать Арчи взять гитару. Арчи, выглядевший неприлично трезвым (из-за сестры, догадалась Дора), ворчал и отбивался, но его задавили числом. Кей понизил голос, чтобы не мешать ему:

— Фигурку ловца Паддлмир, Август собрал все, кроме него… а за кого ты болеешь?

На заднем плане ребята нестройно, но очень душевно подпевали Арчи, игравшему какую-то унылую балладу.

— Гарпии. Четвертое место в лиге, и, если они не проиграют Паддлмиру, у них есть все шансы войти в тройку в этом сезоне, — Дора снова чувствовала это легкое напряжение, как в ее первую встречу с Люпином, но в этот раз ничто не спешило прийти им на помощь и разрядить неловкость. — Я люблю Августа, но тут мы с ним враги до гроба. А ты?

— Гордость Портри, — Кей смотрел ей прямо в лицо, открыто улыбаясь, и Дора отвела глаза, потому что от попытки ответить ему тем же у нее закружилась голова.

— Неплохо. Был на их матчах?

Он, словно спохватившись и вспомнив, что нужно проявлять инициативу в разговоре, оживился, даже сел ровнее:

— Нет, я, знаешь, не большой фанат шума и толпы…

— Да ну? Ты явно бросил себе вызов, поступив в Аврорат!

— Ну-у, — Кей поскреб в затылке, — это достойная работа, уважаемая… Я стараюсь соответствовать!

Не то слово, подумала про себя Дора. Она подперла голову ладонью и слушала Кея, глядя из-под ресниц. Ты вообще словно пытаешься чему-то соответствовать — знать бы еще, чему…

Разговор тек вяленько, о чем-то общем; Кей говорил о работе, о каких-то общих знакомых — даже к квиддичу не вернулся, там Доре хоть не приходилось делать вид, что ей интересно. Ситуацию спас Арчи, который вырвался из осады, бросив в Августа гитарой, и упал прямо к ним на диван, с другой стороны от Доры.

— Я его прикончу, — выдохнул он. — Стоит Августу хоть немного выпить, и он начинает упрашивать меня, чтобы я сыграл что-нибудь из Селестины Уорбек.

— Погоди, почему я впервые слышу, что ты умеешь играть Селестину Уорбек? — Дора снова подавилась соком и уставилась на него. — Арч, мы знакомы с тобой четыре года, как ты мог скрывать от меня такое? Откуда ты вообще ее выучил?

— Виолетта, когда была маленькая, не засыпала ни от чего, кроме Селестины, а пластинки тогда стоили слишком дорого… Пришлось научиться играть, — Арчи пожал плечами, и на секунду лицо его стало почти нежным. Затем он посмотрел на Августа и снова помрачнел. — Но Август каждый раз выбирает самые унылые песни, и это невозможно играть — у меня самого слезы на глаза наворачиваются.

Повисла пауза, во время которой Август утирал слезы, обнимая гитару и уткнувшись в кого-то из авроратских ребят. Дора взболтала свой стакан и глубокомысленно заметила:

— Я даже не знаю, что шокирует меня больше: то, что у Селестины можно найти что-то, от чего на глаза наворачиваются слезы, или то, что Август ее тайный… — она покосилась на Августа, — уже не тайный поклонник. Ты просто представь, как я в понедельник должна буду смотреть ему в глаза!

Она хлебнула еще, и в голову ей пришла шальная мысль. Это означало обычно две вещи: что скоро стакан нужно будет отставить в сторону, чтобы утром ни о чем не пожалеть — и что прежде, чем это успеет произойти, она совершит что-то очень безумное.

— Август, это возмутительно! — сунув стакан в руки оторопелому Кею, Дора вскочила и подлетела ко все еще безутешному имениннику. — Я понимаю, что мысль о стремительно уходящих годах и приближающейся смерти удручает, но что толку горевать! Раз жизнь проходит, надо успеть взять от нее все! Например, классную вечеринку. Арч, — она обернулась к напрягшемуся на диване Арчи, с видом, будто объявляла начало операции, сидя в засаде, — ставь пластинку.

Арчи посмотрел на нее нечитаемым взглядом. Он потянулся к ящику, и его рука зависла над стопкой.

— Что ставить?

Дора расплылась в ухмылке от уха до уха:

— Ты украл мой котел, но моего сердца тебе не видать.

Август мгновенно перестал горевать по своим стремительно проносящимся годам, и уставился на нее. Все остальные в комнате тоже. Щелкнула игла граммофона, и по комнате рассыпалась вступительная дробь ударных. Дора выцепила девушку Августа, Агнессу, и вытащила ее за руку в коридор:

— Несс, ты должна мне помочь. — Агнесса ничего не поняла, но с готовностью кивнула.

Спустя несколько мгновений Дора предстала перед все еще пораженными отмечающими вновь. За это время Агнесса успела одолжить ей простыню, которую она обмоталась на манер тоги, и новогоднюю мишуру — та теперь болталась у Доры на шее. Селестина из граммофона уже вовсю распевала, как негодяй-волшебник возомнил себя умным чародеем, и Дора двинулась вперед по комнате, театрально взмахивая руками и покачивая бедрами. Слова обрывками всплывали в голове, но она беззвучно открывала рот и старательно подмигивала всем собравшимся. Толпа расступалась перед ней, все переглядывались, кто-то уже посмеивался. Дора поискала глазами Кея: он выглядывал из-за спин и выглядел одновременно шокированным и озадаченным, озираясь по сторонам. Она подмигнула ему отдельно, и он пошел красными пятнами.

— О, ты украл мою любимую черную шляпу… — затянула Селестина, и тут Дора, подобрав полы своей простыни, вскочила на стол. Кто-то охнул, кто-то одобрительно вскрикнул. Она притопывала по столу, глядя на них сверху вниз. Строчка, еще одна… — Да, ты украл мой котел…

Резко оттолкнувшись, Дора крутанулась на месте, быстро зажмурившись и напрягая все свои мысли. Волосы вытянулись, кожу, менявшую цвет, защекотало. Она махнула головой, откидывая темную челку, и с улыбкой прижала руки к груди.

— Но моего сердца тебе не видать!

Парни восхищенно гудели, девчонки глядели на нее во все глаза. Дора послала в толпу воздушный поцелуй — кожа на ее руках отливала эбонитом. Значит, получилось. Раздался свист, и Арчи бросил ей метлу; на лету поймав ее, Дора прижалась губами к древку, как к микрофону. Восторженный рев усилился.

Она не сходила со своей сцены остаток песни и всю следующую — пели уже хором, пританцовывали, кто-то аплодировал. Август выглядел намного счастливее и горланил песню во все горло, прижав к себе Агнессу. Потом кто-то крикнул: «Тонкс, давай Майрона Вэгтейла!» Снова закрутили Вещих сестричек, с Уильямсона сорвали его кожаную куртку, и, пока он пытался ее вернуть, Дора успела побледнеть до оттенка, при котором поздно звать целителей. С предельной торжественностью облачившись в куртку, она встряхнула головой, и ей на плечи упали пепельные локоны. Настала очередь девчонок визжать от восторга. Комната превратилась в одну безумную танцплощадку — даже Уильямсон забыл, что его лишили куртки, и подсадив себе кого-то на плечи, ревел во все горло, даже Кей затесался в общую кучу и подергивался в такт музыке. Отбивая ногой ритм, Дора крутила метлу, припадала к ней всем телом, томно закатывала глаза и наконец, прыгнув со стола, приземлилась на колени и раскинула руки под шум аплодисментов и потрясенные выкрики.

Ее хлопали по плечу, по спине, не переставали сыпать комплиментами. Дора раскланивалась на все стороны:

— Спасибо, спасибо, вы лучшая публика, которая у меня была! — Комната взорвалась хохотом.

Она чувствовала себя приятно усталой и пьяной, но не от виски, а от всего сразу — теплого, разогретого танцующими людьми воздуха, все еще грохочущего граммофона, всеобщего внимания, улыбок и смеха. Вернув Уильямсону куртку и все еще с важным видом принимая поздравления, как звезда после концерта, Дора профланировала по комнате и упала на свое место на диване. Кей появился откуда-то сбоку — тоже разгоряченный, с широко распахнутыми глазами.

— Тонкс, ну ты… вот это да! — выдохнул он. — Это было нечто, ты прям один-в-один!

— Я буду считать это комплиментом, спасибо, — ухмыльнулась Дора и откинулась на спинку. Кей не сводил с нее восхищенных глаз.

— Ты буквально можешь что угодно? — поинтересовался он, еще сильнее краснея. — Я знал, что ты метаморф, но никогда не видел, чтобы ты так… совсем перевоплощалась!

— Ну, зависит много от чего… Если, скажем, ты попросишь меня превратиться в Скримджера, я буду очень мучиться и нравственно страдать от морщин в двадцать три года, но что-нибудь может получиться. Но в Амбридж превращаться даже не проси, такое за пределами моих возможностей!

— Нет, Мерлин упаси, такого я точно просить не буду, мне дорог мой сон!

— Отлично, смотри, как мы друг друга прекрасно понимаем…

В жаркой комнате после стакана виски и колоссального напряжения перед толпой Дору начало клонить в сон. Она зевнула, съехав пониже на диване, и ее голова сама собой скользнула на плечо Кея. Она зевнула и потерлась о него щекой:

— А ты мягкий… не тяжело?

— Н-нет, — пробормотал Кей. Дора зажмурилась и выдохнула, но что-то мешало ей расслабиться окончательно. Замерев на секунду и не открывая глаз, она прислушалась. Кей дышал шумно и тяжело, слишком тяжело для запыхавшегося.

— Эй, все в порядке? — она глянула на него вполглаза. — Ты нормально себя чувствуешь?

— Д-да…

Его тон насторожил Дору еще больше. Сонливость сняло как рукой.

— Так. Что такое? — Он избегал ее взгляда, и ей пришлось придвинуться ближе. — Сэвидж, что случилось?

На него жалко было смотреть, он весь побагровел и кусал губы, что-то неразборчиво мыча. Потом все же сдался и выдавил:

— Ты просто… быстрая. Я думал, я… ну, я же должен сделать первый шаг, я мужчина и все такое — а ты уже… А вдруг ребята, подумают, что я…

Не договорив, Кей снова отвел глаза, но Доре не нужно было окончание — она сама могла догадаться. И не то чтобы оно ее очень удивляло.

— М-м. Ясно.

— Тонкс, я… — Кей вскинулся и уставился на нее глазами ударенного щенка. — Я не хотел тебя обидеть…

— Мерлин, не дрожи так, — она похлопала его по плечу, от чего он содрогнулся. — Чтобы меня обидеть, нужно очень постараться. Я что-то сонная, так что поеду домой. Веселись.

Дора нашарила свою куртку, попрощалась с Августом и Агнессой (Арчи ушел немного раньше), и двинулась к выходу. Кей нагнал ее в дверях; протянул руку, словно хотел удержать за рукав, но в последний момент передумал и отдернул ладонь.

— Тонкс, я правда не подумал… прости, я…

— Сэвидж, я не злюсь, — усмехнулась Дора, приглаживая вернувшиеся в состояние фиолетового дикобраза волосы. — Это было неплохо. Давай просто остановимся на этом «неплохо». И… не парься так, что подумают ребята. Поседеешь раньше времени, а седина добавляет неуверенности в себе. Увидимся на работе.

Она еще раз хлопнула его по плечу на прощание и толкнула входную дверь. Прохладный воздух лестницы обнял ее лоб, затек под куртку. Дора спускалась неторопливо, потирая щеку, которой пять минут назад прислонялась к рубашке Кея. У нее правда не было на него злости — даже особенной досады. В какой-то мере она просто… была готова к чему-то подобному. Разные мальчишки в жизни научили ее нескольким важным штукам, прежде всего — не питать иллюзий. Дора и не питала. Она просто знала, какова вероятность, что люди поведутся на маску (ей лень было высчитывать заново, с учетом Кея в своей статистике, но цифра и без него была внушительная). Поэтому она никогда не стеснялась. Ее лица менялись, но себе она никогда не изменяла: чтобы все видели (ха, ирония), с кем они имеют дело. Если кому-то это не подходило… Что ж, Дора знала и то, сколькими способами все может пойти не так, и знала, что делать в любом из них. И это был далеко не самый худший.

Она редко думала об этом — все это просто хранилось где-то в ее голове, всплывая в нужный момент. И нет, она не была несчастна. Несчастна была девочка с зелеными косичками, врезавшая Феликсу Розье, когда тот назвал ее «перевертышем». Дора была… усталая, немного сонная и очень сильно хотела пить.

На улице наконец-то стало приятно находиться, по земле стелилась прохлада, легкий ветер перекатывал по тротуару песок и мелкий мусор. Постояв немного и посмотрев на пустую в этот час дорогу — время близилось к полуночи, — Дора сунула руку внутрь куртки. Взмах палочки был такой быстрый и короткий, что ни один маггл, даже если бы он в этот момент выглянул из окна, не понял бы, что произошло. Секунду все оставалось по-прежнему. Затем из темноты послышался стремительно приближающийся гул. Он перерос в жуткий рев, как если бы мотоцикл Сириуса стал раз в десять больше. Дору ослепила вспышка яркого света, она прикрыла глаза рукой, а когда опустила, прямо напротив нее отъехала в сторону ярко-фиолетовая автобусная дверь и на фоне ярко освещенного прямоугольника появилось молодое, присыпанное прыщами лицо.

— Привет, Тонкс! — хмыкнул кондуктор.

— Привет, Стэн, — ухмыльнулась Дора. — Местечко на сегодня найдется?

— Для старых друзей место завсегда найдется, — Стэн Шанпайк приглашающе махнул рукой внутрь салона.

Эрни, увидев Дору, потер свои толстые очки. Дора помахала ему и сунула руку в карман.

— Так, и куда едем-то? — поинтересовался Стэн, забираясь в свое кресло возле Эрни. — Нечасто, знаешь, доводится авроров возить, верно, Эрн?

Дора посмотрела за окно: освещенный Лондон пропал, как и не было его, и автобус петлял в непроглядном мраке, изредка выхватывая в лучи фар черные волны, разбивающиеся о камни в клочья белой пены.

— Где мы сейчас?

Стэн тоже выглянул в окно, прищурившись, потом опустил раму. В салон ворвался порыв свежего ветра, запахло водой и солью.

— В Норфолке, поди, — отозвался он. — Так куда тебе?

— Не закрывай окно, — попросила Дора. Она подошла ближе и положила ладонь на раму. Ветер ворошил ей волосы. — Мне… езжай в Шерингем.

Лицо Стэна вытянулось от удивления, и его рука, уже тянувшаяся к катушке с билетами, замерла в воздухе.

— Прям в самый Шерингем? — уточнил он нетвердым голосом. — Ты ж помнишь, что там…

Она кивнула. Стэн беспомощно обернулся на Эрни, словно тот мог как-то воспрепятствовать решению Доры. Эрни тоже смотрел на нее обеспокоенным взглядом, но лишь пожал плечами.

— Пять сиклей, — сказал Стэн, не глядя на нее. — Мы… у нас еще четыре пассажира, а потом…

— Я не тороплюсь.

— Ага, ну… Ладно.

Он протянул ей билет, и, вкладывая деньги в его костлявую руку, Дора ощутила, как она дрожит.

Они высадили в Норидже какого-то сонного колдуна в министерской форме, взяли куда-то на Север, и Рыцарь катил так долго, что Доре уже начало казаться, что они доберутся до самого Хогвартса. Стэн с трудом поднял трех молодых волшебников — один из них точно был волшебницей, но они все были так похожи, закутаны в мантии и так плохо держались на ногах, постоянно хватаясь друг за друга, что понять, кто есть кто, не было ни шанса. Пока автобус стоял и они спускались, рискуя упасть на каждом шагу, в открытое окно просочился тонкий цветочный запах.

— Мне кажется, или мы уже в Шотландии? — заметила Дора, когда Стэн захлопнул дверь и снова уселся возле Эрни.

— Да, на Болотах Форда. Ну… — Стэн несмело посмотрел на нее. — Шерингем, значит? — переспросил он таким тоном, каким обычно предлагают последнюю возможность передумать на краю пропасти. — Трогай, Эрн.

Автобус сорвался с места, и за окнами снова замелькали горы, словно вырезанные из черного картона на фоне темного неба. Деревья метались в лучах фар, суматошно убираясь из-под колес. Дора подвинула кровать ближе к окну и уперлась лбом в прохладное стекло.

— Спасибо, Стэн, — пробормотала она вполголоса. Стэн вздрогнул:

— Да было б за что… У тебя случилось что ли чего?

— Жизнь случилась, Стэн. Только жизнь.

На прыщавом лице Стэна отразилось понимание. Они оба уже через это проходили — только вместо автобуса был старый мопед, а шотландские горы заменяли меловые холмы. Стэн никогда не задавал вопросов: Дора просто стучала в его окно, а через пять минут он выводил мопед из гаража, не слушая, что из дома кричат его бабушка с дедом. Она садилась позади него, и они гнали, гнали в холмы, пугая своим шумом пасущихся по сторонам дороги овец и поднимая над собой белую пыль; гнали до тех пор, пока не становилось видно море, в котором тонуло кровавое солнце. Стэн по каким-то крохотным, одному ему и, наверное, овцам известным тропинкам, съезжал к берегу, они бросали мопед возле утесов и просто сидели на берегу под шум прибоя. Дора ощутила спазм в горле и усмехнулась себе под нос: это было почти десять лет назад, и тогда жизнь казалась невыносимо сложной. Иногда ей хотелось вернуться на ту самую дорогу среди меловых холмов и сказать этой девочке, которая, вцепившись в тощие плечи Стэна, подставляла лицо ветру, и ветер развевал ее синие волосы, сливавшиеся с небом… сказать ей, что в конце концов она со всем этим справится.

Автобус резко затормозил у самого моря, и Стэн с Эрни дружно уставились на Дору. Судя по выражению их лиц, они оба считали Дору слегка повредившейся в рассудке.

— Подождите меня две минуты, ладно? — попросила Дора. Стэн оторопело заморгал, но, кажется, эта просьба немного успокоила его тревогу насчет Дориного помешательства, и он быстро закивал.

Они стояли у мола, далеко вдающегося в море, и слышно было, как волны яростно бьется о стенки. Дора сделала несколько шагов, глядя себе под ноги, и, только когда из автобуса ее уже было сложно разглядеть, подняла голову. Ветер бил в лицо отовсюду, влажный и холодный, но, если повернуться спиной к земле и уставиться в самый горизонт, то далеко в темноте, где, казалось, уже ничего и нет, на мгновение, краем глаза, становился виден вздымающийся над водой силуэт, который легко было принять за видение, если бы воздух в этой стороне не был странным — холоднее остального, в любую погоду. Дора почувствовала, как ее сердце сжимается само по себе. Она никогда не задумывалась над этим, но сейчас ей стало интересно, видно ли с острова землю? Видел ли ее Сириус?

Автобус был достаточно далеко, чтобы Эрни и Стэн не видели точно, где она, но Дора спиной ощущала, что они вглядываются в ночь и ищут ее. Силуэт над водой мелькнул снова, как мираж. Она отвернулась — не без труда. Какая-то ее часть хотела остаться тут, на молу, среди волн и порывов ветра. Но Дора развернулась и зашагала назад, ни разу не оглядываясь. Салон встретил теплом, и Стэн быстро захлопнул дверь, будто боялся, что Дору сейчас сдует обратно. Две пары глаз выжидающе уставились на нее.

— Ну что? Теперь-то куда?

— К Марте. Помнишь ее адрес?

Даже прыщи Стэна стали чуть розовее, когда краска вернулась на его лицо. Он успокоенно кивнул.

Марта всегда ложилась поздно — еще со школы, когда она торчала где-нибудь неподалеку от Астрономической башни на пару с Авророй с Когтеврана (Дора, приходившая с тренировок, в это время валилась без задних ног). И стуку в свою дверь во втором часу ночи совсем не удивилась.

— Как прошло? — Дора пожала плечами, и Марта распахнула дверь шире. — Понятно. Заходи.

В квартире Марты пахло помидорами и маггловскими спиртовыми маркерами. Она вытащила пробку из уже початой бутылки вина, усадила Дору на диван, а через минуту пихнула ей в руки тарелку пасты — только Марта могла готовить пасту во втором часу, потому что ей так хотелось. Дора автоматически намотала спагетти на вилку, сунула в рот — и неожиданно сморгнула слезу. Марта мгновенно оказалась рядом, и Дора уронила голову ей на грудь.

— Что он натворил? Одно слово, и я убью этого цыпленка, — нежно прошептала Марта, перебирая ее волосы в пальцах. Дора помотала головой.

— Ничего, он… ничего. Я просто очень устала. Я переночую у тебя, можно?

— Конечно. Но завтра ты покажешь мне, где он живет, чтобы я могла подбросить ему конвертик с гноем бубонтюбера.

Они обе слабо рассмеялись. Спазм, сдавливавший горло Доры, ослаб. Кое в чем ей однозначно повезло — у нее были очень хорошие друзья.

Через два дня ее вызвали в штаб-квартиру, и первое, что она увидела войдя, были макушки Фреда и Джорджа в пролете лестницы.

— Эй, вы что там делаете? — близнецы мгновенно шикнули на нее, и ей пришлось допытываться у них шепотом: — Что происходит?

Фред молча поманил ее, и Дора, на цыпочках прокравшись мимо портрета тетки Вальбурги, вскарабкалась к ним. У обоих близнецов в руках было что-то вроде длинных телесного цвета шнуров, и они подглядывали в окно на площадке с таким видом, словно в случае обнаружения им в голову могла прилететь минимум сковородка. Дора подняла брови повыше, и они, по ощущениям, спрятались где-то под волосами.

— Вы двое пойманы на месте преступления и подлежите немедленному пояснению, что такое интересное вы нашли в этом унылом склепе. И что это за шнурки?

— Удлинители ушей, — гордо прошептал Джордж и сунул свой шнур ей в руки. — На, попробуй.

Дора вставила удлинитель в ухо, и тут же чуть не подпрыгнула от голоса, раздавшегося так близко, словно она стояла рядом:

— Она чует тебя, — голос принадлежал Сириусу, и он явно наслаждался происходящим. Фред показал на окно, и Дора прижалась носом к стеклу.

Из окна было видно задний двор дома, обнесенный высокой кирпичной стеной. В нем упрямо, словно назло всему на свете, торчало одно-единственное полусухое дерево. А под деревом двигались две фигуры. Сириус развалился на складном стуле и качался так, что стул держался только на задних ножках; рядом в какой-то эклектичной футболке стоял Люпин с раскрытой книжкой в руке. Вторую руку он держал над… метлой — как первокурсник на площадке для обучения полетам. Глаза у Доры полезли на лоб вслед за бровями.

— Рад за нее, — отозвался раздраженный Люпин. Он попытался зачесать назад свою неряшливую челку, но та соскользнула обратно. — Пусть почует, что было бы неплохо меня послушаться. Вверх! — метла не шелохнулась. — Вверх. Вверх.

Метла слабо трепыхнулась, но осталась на земле. Сириус выглядел точь-в-точь, как Кларисса, сожравшая горшок кошачьей мяты.

— Они так уже минут пятнадцать, — шепнул восхищенный Джордж. — Профе… Ремус сказал, что хочет потренироваться, Сириус дал ему свою метлу.

— Она чует твой страх, — почти счастливо сообщил Сириус. Люпин еще раз резко зачесал челку:

— Блэк. Я взрослый человек. Я прошел войну. Я учил пятикурсников. Я оборотень, черт возьми. Я не боюсь куска дерев…

— Эй! — возмутился Сириус. — Полегче насчет «куска дерева»! У нее вообще-то есть чувства, необязательно грубить! И ты ее боишься.

— Если ты такой эксперт, давай сам.

Сириус даже не стал слезать со стула: легко, почти лениво вытянув руку, он бросил: «Вверх!» — и метла оказалась у него в кулаке. Люпин выглядел так, словно вот-вот взорвется. Затем он очень медленно выдохнул и проговорил так, будто просил передать ему соль:

— Положи метлу на землю, пожалуйста.

Дора чуть не хрюкнула и быстро прикрыла себе рот. Ей вовсе не хотелось, чтобы Люпин узнал о вторжении в свою частную (и явно оберегаемую от посторонних) жизнь, но было что-то невероятно забавное и приятное в том, что увидеть его не вежливым «профессором в отставке», каким он выглядел на собраниях, а раздраженным парнем в дурацкой футболке, который не может переспорить метлу. В этом было что-то от того Люпина, который пытался не заляпать себя сливовым соком, спускаясь по солнцепеку от Лавгудов.

Тем временем во дворе случилось чудо: метла подалась в руки Люпину, и он парил на ней в паре футов от земли, продолжая листать книжку — Дора уже не сомневалась, что это было пособие для первокурсников по основам полетов. Вот смешной человек, интересно, он и перед поцелуями изучал инструкции?

— Брось, ты же учился вместе со всеми, — Сириус, кажется, пытался, успокоить его, но, судя по свирепым взглядам Люпина из-за пособия, у него получалось на троечку. — Люпин, это как на велосипеде кататься, один раз и на всю жизнь.

— Если ты не садился на велосипед пятнадцать лет, можно и шею себе свернуть. Я льщу себе надеждой, что целый и невредимый я Ордену полезнее, — проворчал Люпин, но книжку все же сбросил в траву. Он вцепился обеими руками в древко критически оглядел двор. — В следующий раз я пойду в лес — здесь точно только шею сворачивать.

Он все равно поднялся выше и полетел — очень медленно, постоянно передергивая плечами и спиной. Сириус все же поднялся на ноги и двинулся за ним.

— Перенеси вес вперед, не заваливайся, ты не мешок.

— А ты записался в мои личные тренера?

— Это лучший день в моей жизни… — пробормотал Фред, не отрываясь от окна. Дора усмехнулась:

— Вы ему не дадите это забыть, я же права?

— Никогда, — торжественно пообещал Джордж.

Люпин кружил по двору с невероятно сосредоточенным видом, Сириус расхаживал из стороны в сторону и сыпал советами, метла, характером пошедшая в своего хозяина, дергалась под Люпином, не желая сотрудничать, и он не столько вспоминал технику, сколько пытался не дать ей себя сбросить. Когда он попытался резко развернуться, метла вместо поворота затормозила так внезапно, что Люпин по инерции врезался лицом в древко. Даже удлинители неточно передавали то, что он бормотал, прижимая пальцы к носу, но общий смысл Дора уловила.

— Я люблю ее, она вся в папу, — гордо проворковал Сириус.

— Мне расценивать это так, что ты всегда тайно хотел врезать мне древком по носу?

Другой бы на месте Люпина уже сдался или поискал бы более сговорчивую метлу, но он, зажав ее, как поводья строптивой лошади, продолжал: повороты, остановки, восьмерки… в маленьком дворе не хватало места, и он несколько раз чиркал прутьями по стенам, не вписываясь в поворот — лицо у него в эти моменты каменело, и он повторял маневр снова, снова и снова, пока не начинало получаться больше трех подряд. Где-то через полчаса Люпин слез с метлы; его нездоровая бледная кожа выглядела почти нормально от того, как он раскраснелся. Двигаясь неловко, будто кто-то подсыпал ему в штаны Чесоточного порошка, он двинулся к дому, Сириус с видом одновременно впечатленным и насмешливым, шествовал за ним. Фред и Джордж быстренько свернули удлинители и аппарировали с негромким хлопком, потому что внизу хлопнула дверь.

Внизу уже был Кингсли в форме, пришедший прямо с дежурства, и (Дора мысленно помолилась) Снейп в своей черной мантии — кажется, у него вообще не бывало никакой другой одежды. Дора прошла мимо него с самым невозмутимым видом, хотя готова была поклясться, что щека у него нервно дернулась, и поспешила скрыться на кухне, где уже развалился за столом довольный Сириус.

— Привет, а где Ремус? — Дора старательно делала вид, что не она только что торчала у окна битых полчаса. Сириус ухмыльнулся:

— Переодевается. Он… — он не договорил, и ухмылка его стала особенно вызывающей, потому что в кухне появился Снейп с самым неприятным выражением гаденького торжества на лице.

— О, Блэк, вижу, наслаждаешься мирной домашней жизнью в тепле, пока остальные трудятся на благо общего дела?

— Во всяком случае мне не нужно доказывать каждый день, что я порядочный человек, а не поганый Пожиратель Смерти, — отбил Сириус, почти не меняясь в лице. Но Дора на всякий случай убралась с потенциальной траектории, по которой между ним и Снейпом могли начать летать вещи. Снейп улыбнулся еще неприятнее, его губы так и змеились:

— Тебе вообще ни о чем тут не приходится беспокоиться — безопасно, сытно…

Из-за спины Снейпа раздалось тактичное покашливание. В следующую секунду оттуда появился Люпин и смерил обоих очень, очень уважительным взглядом.

— Я не хотел вас прерывать, но профессор Дамблдор уже здесь, мы начинаем.

Снейп мгновенно переменился в лице, словно его заставили глотнуть яду. Сириус закатил глаза и, когда Люпин садился, прошипел ему в ухо:

— Я прекрасно справлялся, мистер Префект!

— Бродяга, я не хочу сегодня работать еще и шекспировским могильщиком и зарывать на заднем дворе трупы, мне хватает… всего остального.

Дора, сидящая на своем старом месте слева от Сириуса, поглядывала на него краем глаза и не могла подавить улыбку: Люпин успел смочить водой свою прическу, чтобы придать волосам хоть какое-то подобие порядка и натянул на себя пыльно-зеленый свитер — никто и подумать бы не смог, что несколько минут назад он занимался чем-то несолидным для взрослого серьезного профессора, даже его лицо снова побледнело, и синие тени под глазами казались черными. Увидев Дору, он улыбнулся своей вежливой улыбкой и протянул руку, и ей показалось, что он холоднее, чем обычно:

— Привет, Тонкс.

— Здорово. Тебя так и не выпускают, сидишь над картой?

Люпин развел руками так, словно это была его личная вина, и хотел что-то сказать, но в этот момент появился Дамблдор, и разговоры прекратились. Подводили итоги, скольких людей удалось убедить в правде; члены Ордена, следившие за домами Пожирателей, отчитывались об обстановке, пока Люпин что-то записывал на большой карте, истыканной булавками. В середине одного из докладов дверь кухни резко распахнулась, и ввалился Стерджис Подмор, извиняясь за опоздание.

— Я только с дежурства в Министерстве, — пояснил он, падая на стул возле Доры. — Меня сменила Эммелина, и я сразу помчался к вам, простите… Аластор, твоя мантия, — он порылся в кармане и, вытащив комок, похожий на жидкий воздух, протянул Грюму. В Ордене было не так много мантий-невидимок, и для дежурств в Отделе Тайн имевшиеся переходили из рук в руки.

Дверь за Стерджисом закрыли и собирались продолжать, но Молли вдруг снова прервала отчитывавшуюся о происходящем вокруг Малфой-мэнора Гестию:

— Подожди минутку, дорогая…

Она прошагала к двери и решительным движением распахнула ее. Раздался глухой удар и вскрик, и через мгновение вся кухня слышала разъяренное шипение, словно Молли превратилась в негодующую гусыню:

— Я говорила вам сотню раз, а вы продолжаете! Наверх в свою комнату, и если я обнаружу еще хоть одну подобную гадость, я обшарю все шкафы! Когда вы уже поймете, что это слишком опасно… Нет, и думать забудьте! Это дело взрослых, и если хотите помочь — не мешайте им делать свою работу!

Обиженный топот двух пар ног возвестил, что Фред и Джордж поднялись наверх. Молли взмахнула палочкой, из которой вырвались полупрозрачные нити, опутавшие дверь и сразу растворившиеся. Дора хмыкнула себе под нос. Она была совсем немногим старше Фреда и Джорджа и прекрасно их понимала. У нее самой иногда было ощущение, что кто-то из членов Ордена (особенно старых, заставших еще его первый созыв) смотрел на нее так же, как и на них — и вдвойне странно было осознавать себя среди этих людей на равных. Но, раз уж ее считали профессионалом, который был нужен Ордену, Дора не собиралась давать кому-то повод в ней сомневаться. Когда после отчета Гестии спросили ее, она поднялась и уставилась в глаза Снейпу, потому что ей померещилась насмешка в его лице.

— Мы с Ремусом были у Ксено Лавгуда, и он согласился с нами сотрудничать, — заявила Дора. Кто-то улыбнулся, кто-то хмыкнул с явным скепсисом. — Он будет публиковать наши статьи в каждом выпуске своего журнала — у Придиры много читателей, и, если они читают то, что пишет Ксено, велика вероятность, что они поверят и нашим словам.

— Один вопрос, Тонкс, — Снейп даже не пытался скрыть яд в своем голосе. — Я правильно понимаю, что мы делаем ставку на… сумасшедших?

— Ксенофилиус Лавгуд — не сумасшедший, Северус, — неожиданно твердо заметил Люпин. — Он склонен верить в маловероятное и недоказанное, но главное зерно его размышлений верно — сейчас как никогда. Министерство отвлекает внимание людей от главного. Мы должны говорить с ними теми способами, какими можем. Если сейчас мы можем только писать в Придиру — нужно воспользоваться этим. Люди не смогут игнорировать правду бесконечно, но для этого нужно продолжать говорить.

Дора посмотрела на него с возросшим уважением, а Люпин, неловко кашлянув, дай ей понять, что она может продолжать.

— Спасибо, Ремус. Многие подписываются на Придиру просто из любопытства, интереса — нам нужно просто показать им, что есть те, кто сомневается в Министерстве. Пока Пророк в кулаке у Фаджа и за любое упоминание Волдеморта можно потерять работу, люди не станут говорить вслух. Пусть они увидят, что они не одни, что у них есть что-то больше, чем непроверенные слухи из третьих рук.

После такого спорить уже не решался никто, и удовлетворенная Дора опустилась на место. Под столом что-то зашуршало: Люпин нашел ее руку и пожал:

— Это было блестяще, — шепнул он, и Дора постаралась не хихикать, потому что момент был серьезный.

— В следующий раз будете сидеть вместе, голубки… — проворчал Сириус, на которого Люпин при этом навалился, и сразу же получил тычок локтем.

Дольше откладывать было уже нельзя, и на следующий день в Аврорате Дора решила действовать. После утреннего брифинга их с Арчи оставили в Министерстве — им нужно было подготовить доказательства для суда.

— Ответ от Отдела по борьбе с неправомерным использованием магии пришел? — Арчи высунул голову из-за перегородки. — Что именно из заклинаний он использовал?

— Пока молчат, я жду отчет, — Дора оторвалась от длинного пергамента из Исследовательского комитета. — Запрос в архив одобрили?

— Да, уже прислали выписку, вот, посмотри — похожие случаи уже встречались год и два назад, но тогда дела остановили за недостатком доказательств. Пойдет в примечания…

— А точно «за недостатком доказательств», или вовремя подсуетился правильный человек? — хмыкнула она. Арчи полистал выписки:

— Первое дело передали… вот, видишь, Гиббону — по-моему это тот огромный, светловолосый, который работает с Робардсом. И после передачи ему быстро закрыли… Второе он вел с самого начала, и его закрыли еще быстрее. Ты думаешь, он нарочно?

— Я могу думать что угодно, Арч, нам нужны доказательства, — пробормотала Дора, грызя кончик пера. — Поищем информацию о Гиббоне — может быть, он клал неожиданные суммы в Гринготтс, или есть какие-то свидетели… Придется допросить букмекера еще раз. Но пахнет внутренним расследованием.

Арчи откинулся на своем кресле и сердито подпер голову кулаком.

— Нет, всегда понимаешь, конечно, что авроры не святые, — выдохнул он, — но это же… Не знаю, а зачем тогда вообще идти сюда, если для тебя закон — пустой звук?

Дора напряглась вся от макушки до пяток. Она выждала секунду, дав Арчи переварить свои слова, а потом, даже не поднимая глаз, как бы между делом, заметила:

— За деньгами, за влиянием, за местью — выбирай на любой вкус. А закон… закон это для них громкая вывеска. Продавшиеся авроры еще не худший вариант.

— А что, по-твоему, хуже?

Прежде, чем сказать, она осторожно огляделась.

— Например, Министр, который готов любого уволить за слово о Вол… Сам понял.

Арчи побледнел и тоже огляделся.

— Тонкс, ты так не шути.

— А таким и не шутят. Я серьезно.

— Слушай, ты серьезно веришь Дамблдору?

— А ты считаешь, что он выжил из ума или хочет кресло Фаджа? — прошипела Дора еле слышно, придвигаясь вплотную. — Дамблдору дважды предлагали стать Министром, и он отказывался, с чего бы ему сейчас начинать?

— Тонкс, — взмолился Арчи, — если тебе не дорога твоя работа, это твое дело, но мне сестру…

— Я не предлагаю тебе лезть на баррикады, Арч. Я… — Дора подумала, — я хочу тебя предупредить. Чтобы вы с Виолеттой были готовы, когда что-то начнется. Не мне тебе объяснять.

Мать Арчи и Виолетты была магглорожденной, и во время войны ее вместе с мужем и всеми родственниками-магглами убили Пожиратели, это знали все в Аврорате. Арчи стиснул челюсти, и на его лице была написана мучительная работа мысли. Наконец он проговорил, едва шевеля губами:

— Ты мне этого не говорила, в случае чего.

— Само собой. Я тебе просто посоветовала проверить защиту на доме — а то у магглов выросли показатели преступлений, кто знает, какие люди ходят по улицам.

Она еще раз проверила: вокруг по-прежнему не было ни души. Но, если кто-то их подслушал, это стало бы известно уже к обеду.

К обеду все было спокойно. А потом вдруг начался бардак, суета, Дору оторвали от отчетов, и она даже оглянуться не успела, как их с Кингсли вызвали в кабинет Скримджера.

— Инцидент с оборотнями в Южном Уэльсе, подозреваем, что это снова Грейбек, — выдал он отрывисто. — Тонкс, Шеклболт — вы на конвой, нужно отправить задержанных в Азкабан — оставить их здесь нельзя, полнолуние через несколько часов. Все ясно? Свободны, выполняйте!

Выбегая за Кингсли и щелкая по кнопке десятого уровня, Дора чувствовала, что все ее внутренности словно перестали существовать. Она никогда не была в Азкабане и, хотя она пыталась успокоить себя, что все под контролем — внутри она к этому не была готова.

— Ты это уже делал? — спросила она у Кингсли, пытаясь не звучать слишком уж напуганной. Кингсли коротко кивнул:

— Да. Держись рядом, делай, как я, и не разговаривай ни с арестованными, ни с дементорами. Все будет нормально.

— Спасибо, когда мне говоришь это ты, я верю больше, чем своему внутреннему голосу.

Оборотней арестовали буквально за десять минут до их прихода; они все сидели в одной камере и смотрели на авроров даже без намека на страх. Доре эти взгляды крайне не понравились — она от них ощущала себя тушей на столе мясника, причем буквально.

— У-у, — фыркнул кто-то, — девочка-аврор. Симпатичная такая.

— Мягкая, наверное, — заметил второй, не отрывая взгляд от ее шеи. Его одежда вся была заляпана кровью, и в холодном воздухе подземелья от пятен еще поднимался пар. Дора стиснула зубы.

— Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в магическом суде, — отрезал басом Кингсли и обратился к Уильямсону, который доставлял арестованных в Министерство. — Обысканы?

— Дважды, — выпалил тот. — Палочки изъяты, оружия или еще чего-то мы не нашли, наручники проверены.

— Хорошо. Арестованные, выходите по одному, держа руки за головой. В случае попытки побега мы применим силу, вам ясно?

Оборотни выходили не торопясь, скалясь, будто нарочно тянули время — и скорее всего, так оно и было. У Уильямсона на виске билась жилка, он явно сдерживался, чтобы не ткнуть палочкой в кого-то из них. Дора сжимала палочку, направляя ее ближайшему в затылок. Она по-прежнему не чувствовала внутренностей, и это было даже к лучшему. Вблизи оборотни казались мерзкими — все как один вылитые бродяги, с длинными грязными когтями, в пятнах крови, — но все же это были люди, а не звероподобные монстры, и она держалась намного хладнокровнее, чем ожидала.

Для переправки арестованных воспользовались временным порталом, который привел их на причал в Шерингеме. Сейчас силуэт острова казался ближе на фоне грязно-белого, покрытого рваными облаками неба. Авроры кольцом окружили оборотней и ждали.

— Да где они? — нетерпеливо вскинулся Уильямсон. — Их, кажется, не волнует, если нас превратят в бифштекс, пока мы их ждем!

В этот момент из тумана над водой показался нос маленького катера, и арестованные вздрогнули — на его носу стояла, или скорее парила в воздухе, высокая фигура, закутанная в черный плащ. Хладнокровие Доры вдруг начало таять, и она крепче стиснула палочку в окоченевших пальцах. Кингсли заметил это и одними глазами сделал успокаивающий знак.

Часы Доры говорили, что они плыли до острова всего около полутора часов, но казалось, что это длилось вечность. Арестованные вместе с конвоем сидели внутри — в каюте, разделенной тяжелыми дверями. Уильямсон несколько раз проверил, плотно ли пристегнуты наручники к кольцам в лавках камеры, и Дора последовала его примеру. Когда она проверяла цепь, один оборотень наклонился, и ей в лицо ударил мерзкий смрад гнилого дыхания и крови. Оборотень усмехнулся и демонстративно облизал губы. Дора затянула его цепь туже. Она сидела рядом с Кингсли, почти вплотную, но никого это не волновало: на корме стоял еще один дементор, и аврорам, даже скрытым от них стенками каюты, было не по себе, все пытались держаться ближе друг к другу.

Берег острова был совершенно голый, и на гальке, хрустевшей под ногами, не было видно даже заблудших птиц. Азкабан нависал над ними, как гигантская скала; от него веяло ледяным холодом, и Доре не хотелось думать, сколько дементоров в его стенах. Они сдали волшебные палочки сразу же при входе, и их взвешивали, как в Министерстве, снабжая ярлычками. Здесь это казалось чем-то безумным — отголоском нормального мира, оставшегося за милями ледяной воды.

Теперь их сопровождали уже четыре дементора. Один показывал путь, другие окружали группу спереди и сзади. Доре казалось, что ее изнутри набили льдом. Ее плечо касалось плеча Кингсли, и оно было лишь немногим теплее всего вокруг. Они поднимались по лестницам, этаж за этажом — туда, где содержались самые опасные преступники, сидящие здесь дольше всех. С каждым этажом вокруг становилось все больше шума. К решеткам клеток прижимались лица с сумасшедшими глазами, обтянутые кожей как черепа. Откуда-то слышались крики, ругань, шепоты, кто-то смеялся — но все это стихало, едва дементоры приближались к камерам, и сменялось громкими, душераздирающими стонами боли. Стоны проникали в уши, царапая их изнутри, жалили череп, словно это ей было больно вместе с остальными. Во рту пересохло, и Дора впилась ногтями себе в ладонь. Ладонь занемела от холода, боль не чувствовалась.

Они поднялись на последний этаж, свернули в коридор. Дора обернулась и увидела за одной из решеток белую маску — она была похожа на женское лицо, но лицо потерявшее все соки жизни, мертвенное и торжественное в этой неподвижной мертвенности. Маска моргнула тяжелыми веками. Подалась ближе. В слабом свете стала видна копна густых, черных с проседью волос. На мгновение узница наклонила голову, и у Доры сдавило горло. Она знала этот поворот головы, даже здесь не потерявший своей надменности. Беллатриса еще раз моргнула, и в ее темных, запавших глазах загорелась лютая ненависть. Тонкие бескровные губы раздвинулись в жутком подобии улыбки. Дора не могла моргнуть. Беллатриса следила за ней, пока они не скрылись за поворотом.

Остаток пути был как в тумане: Дора понимала, что происходит, делала, что должна, не суетилась (ей вообще казалось, что теперь она не способна двигаться иначе) — но уже потом, на катере, в этот раз отчалившем без дементоров, она не могла точно вспомнить, что было после того, как она увидела тетку. Лицо Беллатрисы стояло у нее перед глазами как живое; она закрывала глаза, но оно становилось только ярче.

В Министерстве уже было спокойнее. Остальные конвои отбыли, на месте происшествия работали штабные и обливиаторы. Кингсли, как главный по группе, отчитался Скримджеру, всех остальных заставили подписаться под его отчетом и отпустили по домам, предупредив, что вызовут, если ночью произойдет что-то еще. Кингсли поймал Дору на выходе и обхватил за плечо:

— Пошли, — только и сказал он, но Дора была не в том состоянии, чтобы спорить. Внутри медленно теплело, но голова у нее была тяжелая, лицо Беллатрисы было видно так же отчетливо, как и два часа назад, и ей уже казалось, что так будет теперь всегда. Она даже не до конца понимала, куда они двигаются, пока за ними не захлопнулась дверь дома на Гриммо.

Дора упала на стул, с грохотом повалив соседние, но никто в этот раз не смеялся. Кингсли сказал два слова на ухо Молли, та всплеснула руками и бросилась ставить чайник. Звуки доносились как из-под воды. Подперев голову руками, Дора сидела и не двигалась — ей хотелось раствориться в тепле этой кухни и ее мягком шуме, пока внутри все не встанет на место.

Что-то легко коснулось ее плеча; она подняла глаза и увидела встревоженного Люпина. Щеки у него запали, лицо осунулось. Точно, сегодня же полнолуние… запоздало вспомнила она. Люпин протягивал ей надломленную шоколадку в мятой фольге.

— Вот, возьми, — попросил он тихонько. — Съешь — станет легче.

Он терпеливо ждал, пока Дора отломит кусок от шоколадки и положит на язык. Удивительно, но от него ей стало легче, и по венам словно заструилось жидкое тепло. Люпин бледно улыбнулся.

— Можешь съесть всю, — он подтолкнул шоколадку. Потом посмотрел на часы, и остатки краски исчезли из его лица. Взяв со стола какой-то стакан, от которого поднимался пар, он в несколько глотков осушил его и передернулся, а потом, извиняясь, быстро двинулся вон из кухни, но в дверях столкнулся с… Артуром.

Артур выглядел немногим лучше него — бледный и вспотевший. Он рванул застежку мантии и выдохнул:

— Только что в Министерстве… Они засекли заклинание Патронуса на Тисовой улице. Гарри хотят исключить.

Buddy, you're an old man, poor man

Pleading with your eyes

Gonna make you some peace someday

You got mud on your face

Big disgrace

Somebody better put you back into your place

We Will Rock You — Queen

Чахлая трава хрустнула под ногами, когда он приземлился и быстро слез с метлы. Тонкс уже отвязывала чемодан Гарри, и Ремус подхватил его со второй стороны.

— Неплохо для человека, который не подходил к метле… сколько ты сказал, четырнадцать лет? — прищурилась она. Ремус отмахнулся, чувствуя, что краснеет.

— Не сейчас, не время.

Все это походило на дурно снятое кино, монтажер которого умел резать лучше, чем соединять. Время превращалось в ряд быстрых вспышек, будто в голове кто-то беспрерывно щелкал камерой: подвал дома на Гриммо, Сириус, пытающийся стащить его вниз по лестнице, потому что Ремус еле шел сам; план вывоза Гарри, над которым Тонкс и Грюм ругались так, что еще не ясно было, кто из них главный; ночное ледяное небо, примерзающие к древку руки, метла Сириуса, которая вела себя удивительно смирно, словно понимала, что сейчас не до игр. Гарри летел над ним, и Ремус видел его бледное лицо — напряженное и одновременно счастливое. Паранойя Грюма не давала им покоя и на обратном пути, они то и дело меняли курс, и ветер свистел в ушах, когда заходили на очередной вираж. Тело слушалось малейшей мысли. Он знал, что позже за это придется заплатить, но позже, позже, не сейчас — сейчас он следил за темным небом под ними, чтобы никто не подобрался незамеченным.

Расплата нагнала его, когда они, продорогшие до костей, втащили чемодан в прихожую, и Молли, уже ждавшая их, погнала всех на кухню. Ступенька лестницы вдруг пропала из-под ног, и Ремус завалился на перила, чтобы не рухнуть. Наверху послышался стук ботинок Тонкс, и он мгновенно заставил себя собраться.

Тонкс не оставалась в штабе на ночь, потому что дома ее ждала кошка, и Ремус вышел в прихожую проводить ее (и убедиться, что портрет миссис Блэк не разбудят второй раз за вечер).

— Точно не хочешь остаться? — он прислонился к косяку, сунув так и не отогрешиеся руки в карманы. Тонкс помотала головой.

— Кларисса и так скоро перестанет выпускать меня из дому. Не переживай, я… — тут ей в голову словно пришла мысль, но она не договорила и махнула рукой: — В общем, до завтра, Ремус.

На Гриммо теперь было не протолкнуться, и Ремус начал оставлять свою рабочую одежду в конторе — а после смен вместе с мальчишками обливался водой из бочки и следил вполглаза, чтобы они не залепили друг другу глаза пеной. Все это, конечно, не могло длиться вечно: он продолжал приходить пропахший дымом и с углем под ногтями и знал, что рано или поздно Молли прижмет его к стенке и потребует объясниться, что происходит. Но до тех пор Ремус не собирался давать никому подсказок, чем он занят — дети шептались, что он уходит по делам Ордена, и он не спорил с этими слухами.

Лето перевалило за свою середину, и люди стали задумываться о надвигающихся холодах. Заказы на чистку дымоходов повалили один за другим, и порой Ремус появлялся дома только к ужину, и то с опозданием. Помня свой успех в доме Флинта, он просился на любой вызов, где не хватало мастера — Кевин не отказывал, и в итоге старания увенчались успехом: в один из дней их вызвали в квартиру каких-то родственников Эйвери, а спустя неделю (Ремус не верил своему счастью, как бы парадоксально это ни звучало) в контору обратился Корбан Яксли, потребовав «самых надежных рабочих». А когда работы не было в конторе, ее с лихвой хватало в доме. Дом Блэков сопротивлялся отчаянно, словно пыль и паутина были частью фамильной гордости Блэков. В один из дней, не успел Ремус еще подняться с пола после своего обычного утреннего падения, в его дверь постучали, а затем на пороге выросла Молли с длинной деревянной ложкой.

— Ремус, милый, прости, но у нас небольшое происшествие! — заявила она с той убийственной бодростью, которая свидетельствовала, что Молли встает и ложится слишком рано для нормальных людей. Ремус оторопело протер глаза:

— Какое происшествие?

Вместо ответа где-то раздался визг Гермионы и Рон сказал такое слово, за которое Молли могла очень рассердиться. В следующую секунду Ремус, оскальзываясь на свежевымытом (в восемь утра?!) полу, бежал за ней на звуки разрушения.

Разрушение происходило на третьем этаже, где спали дети. Большие напольные часы, которые вчера вытащили из одной спальни, чтобы освободить пространство, гудели — а обои напротив них были исцарапаны и висели клочьями. Прямо под ними на полу валялись шестеренки и иные хищно блестевшие металлом запчасти. Из ближайшей комнаты торчали головы Джинни и Гермионы; последняя подавала советы:

— Попробуй контрзаклинание!

— Пробовали! — огрызнулся Джордж, засевший в засаде за углом коридора.

— Попробуй Офферо! — Гермиона, судя по лицу, откровенно жалела о невозможности самой взять в руки палочку, как бы она ни спорила об этом с близнецами. Джордж уже начал произносить заклинание, но часы громко хлопнули дверцей, на секунду напряглись, и в следующую секунду Джордж поспешно спрятался за углом — тяжелый латунный валик врезался в стену в полудюйме от того места, где было его плечо.

— По коридору не пройти, — сообщила Джинни, заметив Ремуса. — Бросаются в каждого, кто пытается.

— Да, я вижу… — он потер виски и попытался подступиться к часам сбоку. И едва успел пригнуться, когда стрелка часов выстрелила прямо ему в голову. — …Ясно. Странные звуки — стук, треск, щелканье, смех… о, доброе утро, Гарри. Ты вовремя.

Гарри, сонно протиравший очки, высунулся из соседней с женской спальни, и ему тоже пришлось пригнуться.

— Они тикают, как сумасшедшие, — проворчал Рон, видимо, прятавшийся за углом вместе с Джорджем. — Спать невозможно.

Ремус предпринял еще одну попытку подобраться к часам; на этот раз он предусмотрительно пригнулся заранее. Первый защитный барьер разлетелся вдребезги, и Ремусу с помощью близнецов пришлось поставить сразу три и Чары Помех заодно. Пока Фред и Джордж удерживали поле, не давая часам буянить, Ремус вскрыл заднюю стенку и заглянул в механизм.

— Сигнальные чары, — объявил он, увидев, что остальные с любопытством тянутся ближе. — Должны срабатывать на враждебно настроенных, но, видимо…

— Мы здесь все угроза для традиций Блэков, — мрачно буркнул Гарри, поглядывая у Ремуса из-за плеча. Тот быстро кивнул:

— Да. Попробую остановить, нужно понять, на чем завязан контур. Придержите их, пожалуйста.

Узел контура Ремус, поковырявшись в механизме со всех сторон, нашел на маятнике. Он разомкнулся с громким щелчком — и часы замерли, перестав тикать. Дети собрали разлетевшиеся по коридору детали, но, когда Ремус привел механизм в порядок и собрался заводить часы, на всякий случай отодвинулись подальше. С хрипом шестеренки и колесики закрутились, и раздалось приличное негромкое тиканье, положенное всем нормальным часам. Ремус удовлетворенно выдохнул, а затем заметил, какое время показывают часы. Если они не врали, он уже должен был выходить из дома. Не слушая благодарностей Молли, он рванул вниз, тут же столкнулся с Гарри, неловко рассмеялся и поспешил исчезнуть еще быстрее.

Каждый раз рядом с Гарри у него начинало неприятно давить в груди, и ему хотелось оказаться в другом месте. Может быть, этого не случалось бы, если бы за прошлый год он хоть раз навестил его. Боялся. Опять боялся — а чего? Даже Сириус рискнул, чтобы встретиться с Гарри, а Ремус, как всегда, отсиделся где-то на дне и не мог себе этого простить. Даже не написал ему… Ремус на секунду стиснул лицо мокрыми ледяными ладонями, потом быстро выдохнул и вылетел обратно в коридор, торопливо хлопнув дверью.

В кухню уже стекался народ: Артур читал утреннюю газету, Сириус лениво варил кофе, в углу стола клевала над чашкой Гестия, вернувшаяся с ночного дежурства. Пользуясь тем, что никто не обращает на него внимания, Ремус выдернул с общей тарелки пару тостов, подцепил бекон и, сунув импровизированный сэндвич себе в зубы, так же тихонько поспешил к выходу, но…

— Ремус, ты же не завтракал! — всплеснула руками Молли. Ремус, которого от мира свободы отделяла только входная дверь, даже не замедляясь, помахал сэндвичем:

— Почему? Вот, завтракаю.

— Ремус Джон…

— Извини, Молли, я опаздываю, до вечера!

Он выскочил из дома и помчался к ближайшей подворотне, откуда всегда аппарировал, чувствуя себя сбежавшим с уроков школьником — одновременно глупо и смешно.

В задней комнате конторы стоял гул, неожиданно громкий для утра рабочего дня, и Ремусу это не понравилось. Махнув Кевину, он протиснулся внутрь, и мальчишки тут же прыснули по углам в разные стороны.

— Доброе утро, что-то случилось? — Ремус, придерживая портфель, осмотрел их виноватые лица, внутренне готовясь к любой катастрофе. Ларри, как старший, решил взять ответственность:

— Проф, мы тут… Мы забирали одежду из прачечной, которую им отдали на днях, а на обратном пути встретили этих…

— Угольщиков, — зло вставил со своей лавки Том, у которого под глазом красовался свежий синяк. Остальные потирали кулаки.

Угольщиками в конторе называли рабочих из угольной лавки Крэгги, которая тоже держала нескольких парней для чистки каминов: все они были возраста Ларри, тощие и злые, как недокормленные собаки, и гордились тем, что уже ходят в мастерах. Крэгговские угольщики были одной из главных причин, почему Нед и Микки так рвались в трубы — угольщики задирали их при каждом удобном случае.

— И?.. — мягко спросил Ремус, осматривая мальчишек. Про себя он молился, чтобы синяк Тома был худшим, что с ними случилось. Ларри вздохнул:

— Ну и они отобрали у нас сумку с одеждой и…

Он мотнул головой в сторону печки, где неожиданно для утра горел огонек. Перед огнем растянули замызганную тряпку, в которой Ремус узнал свою куртку.

— Простите, Проф, они бросили сумку, а тротуар был мокрый, а я не успел…

— Не надо, — влез Нед, — ты Тома держал, а то они бы его точно отлупили!

— Да не отлупили бы! — взорвался Том. — Еще кто кого отлупил бы, я их…

Он неловко умолк и уставился в пол, ковыряя ботинком доски. Остальные тоже молчали, не глядя на Ремуса. Ремус пожал плечами:

— Ну, в таком случае мне повезло, что на улице солнце — быстрее высохнет. Ларри, что сказал Кевин?

— Срочный вызов в Дублин, подозревают кладку пепламбы в трубе.

— А чего мы тогда ждем? Берите инструменты, я догоню.

— Есть, Проф! — Ларри, все еще с остатками вины на лице, схватил шомпол и принялся подгонять остальных. Ремус торопливо натянул на себя рабочее, не без дрожи влез в куртку — влажный ворот холодил шею — и побежал за остальными.

На вызов в Дублин они успели в тот самый последний момент, когда опоздание на несколько секунд уже грозило бы огромными неприятностями. Кладка камина в том месте, где пепламбы отложили яйца, уже так раскалилась, что деревянная обшивка начала чернеть и тлеть. Ремус, бережно складывая замороженные яйца в ведро, ругал себя на все лады, что не спросил о деле в первую очередь. Перчатки из драконьей кожи, которые у них с Ларри были одни на двоих, уже так истончились, что руки прекрасно чувствовали жар и упираться в стену приходилось с большой осторожностью. Влажные рукава чиркали по нагретым кирпичам, и Ремусу казалось, что он попал в горячую парильню — только шансов выйти из нее чистым у него не было никаких. Выбравшись из камина, он прежде всего сдернул перчатки и принялся дуть на запястья: они покраснели, словно он работал в горячей воде. Том обеспокоенно посмотрел на него:

— Проф, вы как? Помочь?

— Да нет, нет, все нормально. Кладка снаружи не повреждена?

Кладка была в порядке, и Ларри уже спускал с крыши страховки — работали в маггловском районе, и на нем был потрепанный комбинезон ремонтника, чтобы не привлекать внимания. Пока Ремус пытался унять боль в запястьях, Нед старательно, держась очень вежливо и деликатно (он был сиротой, но жил с каким-то студентом-магглом и считался в бригаде «благовоспитанным») объяснял хозяевам, как понять, что в трубе завелась пепламба:

— …Видите, мэм, сэр, здесь осталась тоненькая линия из пепла? — указывал он на пол возле плинтуса. — Обычно по ним можно выследить, откуда змея взялась, где отложила кладку, и где спряталась, чтобы почить с миром. Если вы пойдете по пеплу, то обязательно обнаружите кучку пыли, в которую превратилась пепламба.

Хозяева — респектабельная ведьма в летах и ее муж, седеющий чародей — смотрели на него с легкими улыбками: вежливо, но немного снисходительно, как смотрят взрослые на ребенка, хвастающегося рисунком.

— Мы будем знать, спасибо, молодой человек, — кивнула ведьма, и Нед раздулся и покраснел от гордости. Чародей обернулся к Ремусу:

— У вас очень образованные помощники, мистер Хауэлл.

Ремус положил руку на плечо Неда и ответил тоже вежливой улыбкой:

— Они очень быстро учатся — скоро станут мастерами, и мне придется отойти в сторону.

Краем глаза он заметил шорох, и почувствовал на себе встревоженный взгляд Неда, но проигнорировал его. Чародей стал улыбаться чуть менее вежливо и чуть более живо.

— Не сомневаемся… Возможно, у вас есть еще какие-то советы насчет пепламб? Очень не хотелось бы в следующий раз проснуться и увидеть, что дом уже горит.

— Нет, кажется, больше ничего — Нед прекрасно все объяснил, я сам не сказал бы точнее.

Хозяев это свидетельство успокоило, и они, расплачиваясь, добавили сверху, заявив, что приятно иметь дело с профессионалами, которые не скупятся на рекомендации. Нед был героем дня, ребята коллективно решили, что он имеет полное право задирать нос до самого вечера.

— Угольщикам такое точно не снилось, — с мрачным торжеством заключил Том. — Слышал я, как они со своими заказчиками общаются, их не гоняют только те, кто сами еще хуже.

Мальчишки дружно засмеялись, чувствуя, что справедливость в мире все-таки существует. Только Нед, несмотря на гордость, казался обеспокоенным, и, уже позже, между заказами, когда они собирали инструменты в очередном коттедже, он обратился к Ремусу:

— Профессор, а вы правда думаете, что мы скоро сможем стать мастерами? — в его голосе не было слышно особой радости. Ремус удивленно пожал плечами:

— Да, думаю. Вы с Микки прекрасно справляетесь, и, как только будете готовы, я сразу поговорю с Кевином о вашем экзамене.

— А… — Нед замялся, затем, небывалое дело для него, покраснел, и смущенно, будто спрашивал о чем-то неприличном, пробормотал: — А как же вы?

— Я не пропаду, Нед, — улыбнулся Ремус. — Кевин уж точно не оставит меня без работы — буду учить Джейми, а потом, может, меня возьмут в другую бригаду…

Нед смотрел на него с тревогой, и его зрачки метались по лицу Ремуса, как пойманная в клетку птица. Он, казалось, хотел сказать что-то еще, но промолчал.

Они провозились с заказами до самой темноты и возвращались в контору по сгущающимся сумеркам. Косой переулок был ярко освещен, и даже не все прохожие шарахались в сторону, когда они, чумазые, но смеющиеся и довольные, проходили мимо. Возле Флориш и Блоттс задержались ненадолго, когда какой-то ученого вида карапуз упросил маму позволить ему подержаться за пуговицу Ремуса — он вычитал в своей книге, что потрогать трубочиста — к счастью. Мама, держа его на руках, улыбнулась Ремусу:

— Спасибо, сэр, — ее сынишка сжал черную ладошку в кулак со счастливым видом и твердым намерением больше ее не мыть, написанном на всем своем круглом личике. Ремус подмигнул:

— Счастье никогда не лишнее. — Губы сами растянулись в улыбку — не тонкую, закрытую, которая была у него дежурной на все случаи, а широкую, непривычно открытую. Щеки, липкие от сажи, щипало, но Ремус впервые за день чувствовал себя почти человеком.

С компенсацией такой хорошей минуты жизнь решила не тянуть, и расплата нагнала их буквально у самых дверей конторы. Рабочий вход, для трубочистов и претендентов на роль таковых, был на самом стыке Косого и Лютного, и отлично просматривался из окон лавки Крэгги, возле которой обязательно всегда болтался кто-то из «мастеров».

— О, смотрите, — процедил один из них, заметив мальчишек. В пальцах у него тлела короткая трубка. — Профессор Хауэлл и его цирк дрессированных щеночков.

— Завали, Паук, — лениво огрызнулся Ларри, — у дрессированных щеночков хватает мозгов не курить рядом с угольной лавкой — а вот тебя явно жизнь извилинами обделила.

— Ларри, — Ремус коснулся его рукава, — не надо, вам еще возвращаться по домам, и я хочу, чтобы вы вернулись целые.

— Правильно, Ларри, слушайся папочку, — ввязался дружок Паука, долговязый Змей, у которого на поясе болталось с десяток защитных амулетов. — Может, он тебе конфету даст за послушание.

— Нарываешься на неприятности, Змей, — процедил Том. Он со звоном бросил щетку на мостовую и полез вперед всех. — Думаешь, мы слишком трусливые, чтобы врезать вам? Ваши рожи давно так и просят, чтобы их подправили, скажи еще только про Профессора слово, и я тебя…

— Ты меня? — захохотал Змей, складываясь пополам. Смех у него был визгливый, как расстроенная флейта, в которую дунули посильнее. — Что ты сделаешь? Зачитаешь инструкцию, как правильно страховочку пристегивать? Хоть не позорься, Томми.

Лицо Тома залилось краской, как переспелый гранат, он зашипел, как дворовый кот и точно кинулся бы на Змея, но Ремус сгреб его за ворот и оттащил назад волоком:

— Достаточно, Том. А вы двое, послушайте меня внимательно, будьте добры, — он поднял взгляд на угольщиков. Те, посмеиваясь, уставились на него, но смешки быстро застряли у них в горле. — Если еще раз я услышу, что вы нападаете на мою бригаду без всяких причин, я пойду прямо к мистеру Крэгги и попрошу его прочесть вам лекцию об этичной конкуренции.

Угольщикам не понравился его тон, но показать себя слабаками при мальчишках они не могли и отчаянно делали хорошую мину при плохой игре (мина получалась такая себе).

— Пойдешь, говоришь? — в напускным пренебрежением фыркнул Паук. — Да ты блефуешь, старик, никто тебе не поверит.

Ремус молча расстегнул карман куртки и вытащил зеркальце.

— Уверены, джентльмены?

Он щелкнул по стеклу; оттуда послышались голоса бригады и звон инструментов — это была самая первая запись из поместья, когда чары услышали их уход. Дав угольщикам послушать ровно столько, чтобы не попасться на фальшивости своих доказательств, Ремус сунул зеркальце назад. Угольщики, теперь больше похожие на двух мокрых дворняг, обруганных хозяином, избегали его взгляда. Довольная бригада прошествовала мимо них в контору. Кипел только Том:

— Проф, ну зачем вы! Ну, дал бы я ему промеж глаз, может, что и понял бы, гад, — пыхтел он, стаскивая куртку и посыпая все вокруг черной пылью.

— Потому что насилие — не выход, Том, — устало объяснял Ремус. Он тер руки мыльной щеткой, склонившись над умывальником. Влажная от пота майка пристала к спине, вдоль позвоночника с мерзкой щекоткой катились все новые капли, даже веки были липкими, и он держался из последних сил.

— Ты думаешь, Змей просто стоять будет и ждать, пока ты его поколотишь? — буркнул Ларри, чистивший шомпол. — Он тебя так разукрасит, что ты щетку потом не сможешь держать — и кто из вас после этого дурак?

Том надулся и поджал под себя ноги.

— Ларри прав, — кивнул Ремус. Влажное полотенце легло ему на шею, приятно холодя кожу и возвращая способность к сочинению сложноподчиненных выводов. — Но, кроме того… Крик, кулаки — все это вам не на руку, это все равно, что сказать «я сдаюсь». Они питаются вашим гневом, я знаю Том, они первые начинают, и они это заслужили, наверное, но, — он тяжело опустился рядом с ним на лавку и коснулся острого плеча Тома, горячего и шершавого от постоянной работы, — не кормите их. Не дайте им знать, что они вас разозлили — они будут только расти, как…

— Как дементоры от горя, — подсказал Микки, а Ремус кивнул:

— Да. Но дементоры далеко от нас, а угольщики — здесь, и они намного опаснее, чем кажется. И я прошу вас, вас всех — не давайте им кормиться вами. Они этого не стоят. Ладно, Том?

Том недовольно дернул плечами и пробубнил что-то себе под нос, но потом с усилием кивнул. Остальные поддержали его. У Ремуса в животе мерзко заворочалось что-то холодное и склизкое, как остывший нагар. Похлопать по плечу, поддержать мальчишек, по сути, почти чужих для него, и, возможно, не так нуждавшихся в его советах, как он себя тешил, было проще, чем хоть раз по-честному посмотреть в глаза Гарри и не попытаться сбежать. Ему было противно от самого себя.

Ремус теперь постоянно задерживался, приводя себя в порядок и, когда он наконец начал переодеваться, в комнате остался только Ларри, возившийся с инструментами; его грязное лицо маячило прямо за плечом Ремуса в щербатом зеркале.

— Не забудь помыться, пожалуйста, — попросил он негромко. Ларри фыркнул, но без злости:

— Ну вы чего, Проф, я ж не вчера родился.

— Прости, старая привычка. — Повисла тишина, пока Ремус возился с пуговицами на рубашке. — Ларри, можно тебя попросить кое о чем?

— А что такое?

— Если… — он заставил себя обернуться и посмотреть на Ларри прямо, — если со мной что-нибудь случится: я заболею, меня уволят, что угодно… позаботься об остальных.

Ларри поднял голову и даже глаза потер от удивления:

— Проф, вы головой не ударились? Вы ж не собираетесь помирать, правда?

— Пообещай мне, Ларри, — настаивал Ремус. — Обещай, что позаботишься и не дашь им пропасть.

— Обещаю, конечно, вы за кого меня держите, будто я сам не понимаю. Слушайте, Проф, — он отложил инструменты и развел руками, — не так все страшно.

— Страшно. Вас здесь быть не должно, вас всех — вы должны учиться магии, а не тому, как правильно щетку держать и как не дать себя обсчитать в лавке…

— Да ну бросьте, вы же сами знаете, что разлитое молоко назад не соберешь, сами нам говорите. Нам надо на ноги встать, а там… там и учиться можно, лишь бы деньги были и земля под ногами твердая. Вы это все не хуже меня понимаете.

Ремус прекрасно понимал, что Ларри прав — но принимать такой порядок вещей его сердце категорически отказывалось и болезненно ныло, словно кто-то воткнул в него ржавый гвоздь. Ларри, должно быть, почувствовал это, потому что улыбнулся мягче обычного:

— Если что-то случится, я не дам им пропасть. Я сам почти мастер, как только со мной начнут считаться, я обязательно… Но вы же точно не собираетесь на тот свет, Проф? Рановато вам еще!

— Спасибо, будем считать, что ты сделал мне комплимент, — усмехнулся Ремус, перекидывая куртку через плечо. — Из тебя выйдет хороший мастер, Ларри — но волшебник, я уверен, еще лучше. Доучись обязательно.

Он толкнул дверь и собирался уже выходить, но отвлекся на какое-то движение в окне — к своему же счастью. Сквозь мутное стекло он увидел фиолетовую лохматую стрижку и знакомый вздернутый нос. Рука сама собой дернулась от двери как ошпаренная.

Ему хватило их встречи в штаб-квартире и одного-единственного падения Тонкс, чтобы догадаться, кому он не дал покалечиться в Оленьих Рогах. Хвала Мерлину, в тот раз на нем было столько сажи, что его не узнал бы и родной отец. Тонкс ни о чем не подозревала, и чем дольше это длилось, тем лучше — остатки его достоинства держались только на бараньем упорстве и той насмешливости, с которой Тонкс называла его скучным и слишком серьезным. Глупо, ребячливо, но Ремус хотел остаться в ее глазах «отставным профессором», бедным, но приличным человеком, чем признать, что он ползает по трубам за гроши.

— Что там?

— Да ничего… — пробормотал Ремус, совсем невовремя краснея. — Показалось.

— Знакомая ваша? — Ларри нарисовался у окна, будто притянулся Манящими чарами, и уставился на Ремуса во все глаза. — Да ну, вот эта аврорша? Я вижу, вы на нее пялитесь!

— Я не пялюсь! Я… оцениваю обстановку.

— Ну да. Конечно, — у Ларри на лице было довольство кота, который видит ужас в глазах хозяина, прежде чем сбросить на пол стакан. — Обстановку того, какова вероятность, что она вас увидит. А она красивая кстати.

— Ларри, еще одно слово и я…

Ларри заржал и подмигнул ему. Красный и возмущенный Ремус дождался, пока Тонкс исчезнет из виду, и оставил его хихикать в одиночестве.

На Гриммо теперь постоянно было непривычно шумно от войны, которую гордо окрестили «генеральной уборкой». Бойцами на передовой стали все младшие Уизли, Гарри, Гермиона и Сириус — практически никто из них не испытывал особого восторга от того, чем они занимались, хотя Молли и пыталась поддержать в них боевой дух напоминанием, что они тоже трудятся на благо Ордена. Портреты на стенах от усердия бойцов с пылью и магическим хламом стонали в пять раз громче, а миссис Блэк и вовсе заводилась с полоборота, посыпая всех отборной бранью минимум раз в день.

Ремус в какой-то мере даже радовался тому, что работа требует от него задерживаться, потому что, стоило ему появиться в поле зрения Молли, как она начинала вести себя так, будто он был еще одним ее сыном, потерявшимся на последние лет десять — и, судя по тому, как Билл каждый ужин спасал от нее свои волосы, это было не так уж далеко от правды. В глубине души Ремус признавал беспокойство Молли совершенно справедливым и оправданным: в те редкие моменты, когда в зеркале он мог увидеть себя, а сажу человекообразной формы, сам себе он казался запущенным студентом перед экзаменами, который может только работать, а всякую чепуху вроде заботы о себе откладывает «на потом», что в переводе со студенческого означает «никогда». Однако все это вовсе не значило, что нужно было сажать его на табуретку, как мальчика, и стричь! Ремус клялся себе, что сам пострижется. И приведет в порядок скудные остатки своего гардероба, павшего в бою с неблагодарной работой трубочиста — в нем оставалось всего две смены одежды, достаточно приличной для выхода в люди. У него были кое-какие сбережения, и ему давно пора было перестать сидеть на них, как дракону на куче злата, и дойти до ближайшего магазина подержанной одежды. Каждое утро он обещал себе, что сделает это вечером. Вечером он обычно был слишком усталым, чтобы думать о чем-то кроме ужина и лорда Волдеморта — а потом наступало новое утро, и все начиналось опять.

Разумеется, Молли это не нравилось. Ремус готов был поклясться, что она следит за ним. Он прикидывался, что не замечает хищных взглядом, которых она кидает на его шевелюру — сзади волосы стали уже настолько невыносимы, что он тайком попросил у Джинни резинку и стягивал их во время работы и за ужином, умело изображая человека, контролирующего ситуацию. Внимание Молли это нисколько не усыпляло, и она то и дело пыталась застать его врасплох.

— Ты очень много работаешь, дорогой, — замечала она, пододвигая к нему печеную картошку, словно Ремуса морили голодом примерно полжизни. — У тебя, наверное, устают глаза, ты все время так щуришься…

Ремус мгновенно переставал щуриться сквозь челку и улыбался самой невинной улыбкой, так что Сириус прыскал в свой кубок с вином.

— Не беспокойся, Молли, я в полном порядке, это… старые привычки. — После этого он поскорее переводил разговор на что-нибудь другое и, каких бы трудов ему это ни стоило, не трогал волосы, пока не исчезал из-под ее бдительного ока.

Обычно, возвращаясь с работы, он успевал скрыться в ванной, прежде чем ему начинали задавать неудобные вопросы — но сегодня определенно был не его день. Не успел Ремус еще закрыть за собой входную дверь на все замки, мимо проскочили Фред и Джордж с обеспокоенными, но нисколько не виноватыми лицами.

— Лунтик, бегите, — посоветовал Фред на ходу. — Если мама поймает вас, вам конец.

— Что случилось? — нахмурился Ремус. Джордж ухмыльнулся:

— Наземникус опять пытался протащить в дом какую-то партию краденого, она в бешенстве — если увидит, что вы нанесли грязи…

Ремус глянул себе под ноги и выругался — от его ботинок остались черные следы.

— Мы обещаем вас откопать потом, — торжественно пообещал Фред, они с братом сдавленно захохотали и поспешили убраться прочь, потому что отдаленные раскаты материнского гнева из кухни предупреждали о надвигающейся каре небесной. Ремус быстро прикинул и, решив, что становиться опальным приемным сыном Молли он точно не хочет, последовал примеру близнецов.

Зеркало в ванной фыркнуло, едва его нос показался в стекле.

— Я на твоем месте уже сдох бы со стыда, — едко заметило оно, пока Ремус с раздраженным рычанием пытался стянуть ботинки; те липли к ступням и пекли так, будто внутрь залили горячей смолы.

— Я на вашем месте не раздавал бы советов тем, кто в них очевидно не нуждается, — сквозь зубы пробормотал Ремус, не оборачиваясь. Зеркало в ответ издало неприличный звук.

— А еще у тебя за ушами грязь остается.

— Я мою уши.

— Это ты так думаешь, — зеркало упивалось собственным злорадством. — Поверь тому, кто видит тебя — ха! — насквозь.

Ремус наконец избавился от ботинок и носков и с тихим стоном облегчения опустил горящие ступни на холодную плитку.

— Тогда, я думаю, вам точно видно, что я собираюсь с вами сделать.

— Э, э, оборотень, ты чего, — в голосе зеркала проскользнули нервные нотки. — Ты не дури давай, понял? Не дури, я говорю…

— Спасибо за совет, именно этим я и займусь, — не обращая внимания на ворчание, он приподнял зеркало и аккуратно развернул его стеклом к стене. Негодующий вскрик захлебнулся и превратился в тихое гудение, словно раздразнили осу. Внизу Молли громко вопрошала воздух, кто наследил в прихожей; Ремус поспешно повернул задвижку на двери. Сегодня точно не следовало попадаться под горячую руку — не то как бы она не перешла от намеков к действию, и тогда он окажется обрит налысо.

Он рискнул выбраться наружу только после того, как убедился, что гроза не возобновляется уже минут десять. Подхватив свои злосчастные ботинки (он обтер их влажной тряпочкой и даже смыл всю сажу с подошв) Ремус как вор проскользнул в свою спальню. Ужасно хотелось есть, но до ужина было еще далеко, и он решился испытать судьбу еще раз, воспользовавшись минуткой, когда Молли по какому-то делу поднялась к детям. Портреты косились на него — и не только портреты:

— Ремус, ты чего? — звонкий голос Тонкс парализовал его, и Ремус застыл с рукой, запущенной в банку печенья. У него в голове встрепенулась было слабая надежда, что Тонкс примет его в полумраке кухни за мебель и уйдет, но тут она увидела банку. — О, печенье!

— Тише! — взмолился Ремус, в отчаянии глядя, как она вытаскивает печенье, по пути задевая кастрюлю, так что та заскрежетала по столу. — Молли услышит, а ты знаешь, как она ненавидит, когда едят перед ужином.

— До сих пор поверить не могу, что ты ее боишься, — хихикнула она. Ремус зыркнул на нее, и она прикрыла рот ладонью. — Серьезно, ты же не ее сын.

— Это ты ей попробуй объясни… Черт!

Молли, отвечая кому-то наверху, спускалась назад. Ремус лихорадочно хлопнул крышкой (слишком громко), запихнул банку на место и рванул к кухонной двери — однако голос был слишком близко. Сердце вдруг заколотилось быстрее, он почувствовал, как кровь прилила к голове, а мысли стали трещать и обрываться на полпути. Из кухни вела еще одна дверь, узкая и старая; недолго думая, он дернул Тонкс за руку:

— Сюда!

Они вдвоем кое-как втиснулись в крохотный непроглядно темный чулан, и секундой позже шаги Молли раздались в кухне. Ремус, привалившись к стене, тяжело дышал. Он только сейчас понял, какую глупость совершил, и тихо радовался, что Тонкс не видит в темноте его краснеющего лица. Спрятался в чулане, как мальчишка — и даже не от своей матери!

— Ты где? — прошептала Тонкс. Она шевельнулась, и ее рука заехала Ремусу в глаз. Он сдавленно ойкнул. — Прости… Люмос.

Слабый свет выхватил из темноты кучу рваного тряпья, в котором что-то поблескивало. Ремус, присев на корточки, приподнял ближайшую тряпку, похожую на обрывок старого одеяла, и вытащил старый тяжелый медальон.

— Он вроде лежал где-то в гостиной… — Тонкс наклонилась ближе, чтобы рассмотреть. — Я думала, его выкинули, как и все остальное.

— Кое-кому очень не нравится, что мы выкидываем вещи, — тоже шепотом отозвался Ремус. Задумчиво повертев медальон, он оглянулся. Рядом в тряпье виднелись края колдографий с разбитым стеклом — Сириус нещадно вынес их все из гостиной и побросал в мешок у него на глазах. Женщины на колдографиях смотрели на него с нескрываемым презрением. — Кажется, мы нашли убежище Кикимера.

— У тебя под ногами дохлая мышь, — хладнокровно сообщила Тонкс. — Я чую ее даже отсюда. Не знаю, как Кикимер, а я бы точно рехнулась, если бы всю жизнь прожила в таком месте. Какие же уроды…

Ремус был с ней совершенно согласен: если некоторые чистокровные маги, пусть и не освобождая своих эльфов, обращались с ними как с членами семьи и заботились настолько, насколько умели, Блэки не утруждали себя беспокойством о жизни тех, кто обеспечивал их собственную. Сам Кикимер, никогда не упускавший повода обозвать Ремуса грязным зверем, был ему неприятен, и все же его бытие в доме хозяев не могло не вызывать сочувствия, только усиливавшегося от мысли, что свобода нисколько не облегчила бы его участи.

— Ну, теперь мы, во всяком случае, знаем, куда пропадает фамильное барахло. Скажем Сириус, пусть разбирается?.. Твоя рука!

Ремус непонимающе уставился на нее, но в этот момент ладонь, которой он вс еще сжимал медальон, словно укололи булавкой. Кожа покраснела, от металла поднимался тонкий дымок. Шипя и кусая губы, Ремус размотал цепочку и сбросил медальон назад в кучу тряпья.

— Серебро, — догадался он, глядя на обожженную ладонь. — Возможно проклятое. Да, скажем Сириусу — не хочу, чтобы Кикимер покалечился от чего-то, что он сюда притащил.

— А серебро для тебя правда опасно? — лицо Тонкс тут же стало пунцовым и виноватым — она пожалела о своем вопросе. Ремус махнул рукой, чтобы она не переживала:

— Не очень. Убить меня серебряной пулей не получится, если ты об этом — считай, что у меня на него пожизненная аллергия с обострением раз в месяц…

— Прости, я…

— Все в порядке, Тонкс, правда, я не обиж…

— Кто там прячется по шкафам? — резкий голос напомнил им, где они находятся. — Фред, Джордж, опять вы?

Ремус и Тонкс дружно ойкнули, когда дверь распахнулась, и невысокая, но крайне внушительная фигурка Молли заслонила свет очага. Ее лицо вытянулось от удивления.

— Тонкс? Ремус? Что вы тут делаете?

— Мы нашли комнату Кикимера, Молли, — Ремус моментально сделал вид, что его очень интересовали спрятанные в тряпье побрякушки. — Здесь он и прячет все, что пропало. Думаю, я скажу Сириусу, что нужно разобрать здесь все… Нет-нет, лучше не входи, тут дохлые мыши…

Молли, которую больше всего впечатлили дохлые мыши, поспешно отодвинулась от чулана.

— Ремус, у тебя в волосах паук, — вздохнула она и протянула руку. Ремус не успел ее остановить, а секунду спустя ее пальцы зарылись в его вихры у ушей. — Мерлин, они сухие как солома! И секутся. Тебе срочно нужно постричься, милый.

— Да-да, я знаю, я как раз собирался… — он уже мысленно поклялся, что сегодня не ляжет спать, пока не срежет все, что мешает ему смотреть на Сириуса с презрением, но Молли не планировала его отпускать.

— О, до ужина как раз осталось время, — прощебетала она и взмахнула палочкой. Один из стульев проскользил по полу и стукнул Ремуса под колени. Ремус попытался удержаться на ногах. Безуспешно — гравитация была не на его стороне. Молли ласково похлопала его по плечу. — Не переживай, я стригу мальчиков много лет.

— Тонкс… — одними губами прошептал Ремус, едва Молли отвернулась, — спаси меня…

Тонкс подмигнула ему и не двинулась с места: она устроилась на столе, болтая ногами, откровенно наслаждаясь происходящим.

— Хочешь сбежать обратно к Джону Леннону? Ты немного опоздал, Ремус, Битлз распались двадцать пять лет назад.

— Это предательство!

— Это для твоего же блага, дорогой, ты испортишь себе зрение, — Молли снова появилась за его спиной и щелкнула ножницами. Сердце Ремуса шлепнулось куда-то в желудок и бодро пошло ко дну.

Примерно на пятом курсе он, как и почти все мальчишки, стал отращивать волосы — ему стало неудобно примерно через три месяца, и он, несмотря на вопли Джеймса и Сириуса, сам состриг все перед зеркалом. Получилось нечто, от чего слизеринцы стабильно покатывались со смеху, и Ремусу пришлось обратиться за советом к Мэри. После этого он больше никого и никогда не просил о помощи, и, сидя перед Молли и слушая, как с тихим хрустом опадают клочки его волос, он чувствовал себя совсем маленьким. Тогда его стригла мама — все соседки всегда ворчали, что она оставляет волосы слишком длинными, и из-за этого Ремус всегда ходит растрепанный. Мама отвечала, что не хочет видеть сына с армейским ежиком вместо волос, и останавливалась всегда, когда Ремус просил ее. Он размышлял, сработает ли это с Молли, но, чем дольше думал, тем сильнее укреплялся в мысли, что вряд ли. На Тонкс он не смотрел нарочно — ему казалось, что от еще одной ее улыбки, он превратится в раскаленнный воск и расплывется по стулу.

— Ну вот и готово! — счастливо объявила Молли немного погодя. Ремус очень осторожно ощупал голову. Волос определенно стало меньше — он даже мог наклониться и не сдувать челку, упавшую на глаза. Еще осторожнее он обернулся к Тонкс. Выражение ее лица ему не нравилось — уж слишком шокированной она выглядела.

— Ну… как?

— С ума сойти, Ремус, у тебя есть глаза, — хмыкнула Тонкс. — Теперь я, может, даже запомню, какого они цвета. Да расслабься ты, тебе идет! Теперь ты не потерявшийся битл, а потерявшийся джазмен — только саксофона не хватает!

Ремус выдохнул и позволил себе улыбнуться в ответ — улыбка вышла намного шире, чем он хотел, и никак не уменьшалась. Щекам неожиданно стало тепло, почти горячо. Он очень давно не ощущал себя таким идиотом — но идиотом отчего-то очень счастливым.