Полное затмение (гет)

Shiny happy people holding hands

Shiny happy people holding hands

Shiny happy people laughing

Shiny happy people — R. E. M.

Работать в Аврорате — это интересно, говорили они, быть аврором — это захватывающе, говорили они. Дора Тонкс, с трудом заползшая с жары в прохладный Атриум, могла бы сказать им много интересного, но ей было слишком лень даже моргать лишний раз. Жара стояла кошмарная, на улице все раскалилось, как в духовке, и она почти с ненавистью поглядывала на кабинетных чиновниках, которые сидели здесь, под землей, целый день. А потом они еще ворчали, что Аврорат опаздывает с отчетами. Вот если бы их вытолкнули на почти стоградусную жару и заставили несколько часов караулить возле паба, где, по полученной наводке, располагалась контора нелегальных квиддичных букмекеров, а потом еще потребовали бы писать отчет — им бы это точно не понравилось. Они первые возопили бы, что это бессердечное издевательство над людьми, и не выдержали бы на солнце и трех часов, что уж говорить про отчет. А авроры после такого пекла умудрялись еще писать что-то, что в других отделах могли разобрать! Да, с опозданием, но писали же! А эти кабинетные крысы еще и недовольны… Дора, с трудом переставляя ноги, добралась до лифта и в блаженстве растеклась по его прохладной стенке. Ее сослуживец и напарник Арчи Праудфут расстегнул уже три пуговицы на своей форменной вишневой мантии и, если бы приличия ему позволяли, не остановился бы на них.

— Какое гадство… — просипел он, закрыв глаза и обмахиваясь фуражкой. — Пять часов… пять часов на этом сраном солнцепеке — и все для того, чтобы поганец ушел от нас…

— Ну, — Дора помассировала виски и отогнала от себя надоедливый бумажный самолетик, — зато теперь мы точно знаем, что это не слух, а реальная контора. Вот жара спадет, и мы точно его накроем, Арч. Я тебе обещаю.

— Лучше пообещай мне, что мы отберем у Долиша кофейник, я хочу ледяного кофе.

— Если он будет сопротивляться, разрешаю стукнуть его кружкой по голове, — слабо усмехнулась она. Арчи сипло рассмеялся не открывая глаз, и свет ламп задергался и вспыхнул на его соломенных волосах.

Они кое-как выбрались из лифта и по стенке добрались до Аврората. Там царила потрясающая, восхитительная прохлада — Дора ощутила блаженство, словно на ее разгоряченный лоб шмякнули мокрую тряпку. Она добрела до своей перегородки и рухнула на кресло, вытягивая ноги. Арчи, судя по грохоту за соседней перегородкой, упал лицом в рабочий стол. Проходящий мимо Август Квилл оторвался от своих бумажек и недоуменно поднял брови, уставившись сперва на Арчи, потом на Дору:

— Он жив?

— Не знаю, — Дора стукнула ногой в перегородку, — Арч, ты жив?

— Нет, я умер.

Дора серьезно повернулась к Квиллу:

— Нет, он умер.

— И теперь медленно превращаюсь в злобного инфери, — промычал Арчи; звук его голоса не оставлял сомнений, что он упал именно лицом в стол. — Только кружка ледяного крепкого кофе с молоком спасет меня от этой ужасной участи. Август, у тебя есть кофе?

Квилл развел руками:

— Кончился… но у Долиша остался.

— Ну конечно, у Долиша, — над перегородкой появилось недовольное лицо Арчи со следом от скрепки на щеке. Дора чувствовала себя перепеченым яблоком, у которого лопнула шкурка и вся сердцевинка превратилась в кашу, но она не удержалась и фыркнула. — Все всегда есть у Долиша, только Долиш ни с кем не делится.

— Август, ты очень жесток, если считаешь, что мы сейчас способны воевать с Долишем за кофе, — серьезно сказала Дора и с укоризной посмотрела на Квилла. — Мы пять часов умирали в этом адском пекле, которое творится снаружи.

Квилл уже знал, куда подует ветер, и приготовился упрямиться, как мул — даже голову наклонил, словно лбом уперся:

— Тонкс, если ты намекаешь…

— Я намекаю? — она ахнула и подняла брови. — Я умоляю тебя о братской помощи и кружке холодного кофе…

— Двух кружках, — требовательно вмешался Арчи.

— И ты хочешь, чтобы я опять упрашивал Долиша за просто так?

— Почему за просто так? Ты получишь нашу бесконечную человеческую благодарность, потому что не оставил умирающих товарищей страдать.

— Добро вознаграждается, Август, — добавил Арчи, опершись локтями о свою перегородку.

— Ага, не в этой жизни, — буркнул Квилл. Дора слегка ожила в кресле, подкатилась на своих колесиках поближе (у нее было кожаное кресло, как из маггловского офиса — оно восхищало ее и бесило половину отдела) и посмотрела на Квилла лукавым взглядом снизу вверх:

— Август, а вот, когда, скажем, ты не успевал с отчетами…

Квилл залился бледным румянцем.

— Мы всегда были готовы протянуть тебе руку помощи, — Арчи коварно улыбнулся, и Квилл пошел крупными пунцовыми пятнами. Дора уставилась на него невиннейшим из невинных взглядов:

— Мы же все друзья, верно? Друзья помогают друг другу…

— Черт с вами, — сдался Квилл. — Будет вам кофе.

Арчи довольно сполз с перегородки и откинулся на своем стуле:

— Тонкс, ты уверена, что шляпа правильно послала тебя в Пуффендуй?

Дора хмыкнула, заложив руки за голову и таращась на плакаты розыска, которыми она завесила перегородку между их столами. Пуффендуйцам полагалось быть добрыми и честными — и Доре хотелось думать, что и то, и другое в ней есть. Она не видела ничего дурного в том, чтобы отвечать услугой на услугу — и иногда просить об одолжении. Квилл всегда знал, что может рассчитывать на нее с Арчи, и они, в свою очередь, могли рассчитывать на него. Все были довольны. Взаимовыгодное сотрудничество же еще никого не убило, верно?

В этой мысли не было ничего такого, но Дора на секунду нахмурилась. Она оттолкнулась и прокрутила кресло вокруг своей оси, уставившись в плакаты на другой перегородке. Они теснились как попало, иногда налезая друг на друга, и один из них был почти скрыт за другими, но Доре даже не нужно было его видеть: она знала, что там написано. Номер заключенного два-два-семь-девять-семь, Лестрейндж Беллатриса. Дора поморщилась. Иногда семейное наследство давило на плечи в самый неподходящий момент. В этом не было ничего такого, они больше дурачились, не всерьез — все трое знали, что в бою без раздумий прикрыли бы друг друга… Она не сделала ничего плохого. Ничего плохого и стыдного.

Квилл вернулся с кофейником очень внезапно, и Дора поймала себя на том, что держит угол одного из плакатов, закрывающего плакат тетки. Она сделала вид, что просто разглаживала бумагу, сказала Квиллу «спасибо» и налила себе в кружку ледяного кофе. Какой бы занозой иногда ни был Долиш, весь Аврорат вынужден был отдавать ему должное, потому что кофе он варить умел. Только когда на донышке осталась гуща, Дора наконец ощутила себя человеком, чья голова еще пригодна к использованию, подкатилась к столу и принялась строчить отчет по делу. За перегородкой над аналогичным отчетом пыхтел Арчи, и время от времени кто-то из них перевешивался через перегородку с вопросительным «а что ты скажешь вот тут», чтобы потом вписать в свой отчет такую же формулировку. Из-за постоянных перекличек дело продвигалось небыстро, и закончили они только через час. Устало сдав свои отчеты, Дора и Арчи воспользовались тем, что архивариус и так уже с кем-то ругался и не стал на них ворчать за неаккуратно заполненные формы — и смылись под шумок. Арчи, у которого завтра было утреннее дежурство, стонал на все лады, содрогаясь от перспективы снова оказаться на солнце. У Доры было ночное, и она с удовольствием поменялась бы с ним, если бы могла. Она шагнула в камин и вяло пробормотала:

— Паб «Оленьи рога».

Порыв холодного ветра окутал ее, она, морщась зажмурилась, от взметнувшегося пепла, и вполглаза наблюдала за проносившимися мимо открытыми зевами каминов — один раз она по ошибке выскочила на рынке Портобелло, напугав какую-то старушку, торгующую амулетами от сглаза, и с тех пор решила быть повнимательнее — во имя всех старушек мира. Правда, сегодня с камином творилось что-то странное: когда Дора, по ощущениям, уже приближалась к правильному, тяга в трубе стала ослабевать, она замедлилась, и не выскочила, а неуклюже вывалилась прямо на…

— Осторожно! — громыхнул мужской голос, и Дору схватили прежде, чем она расквасила себе нос о груду кирпичей, сваленных возле камина. — Вы в порядке, мисс?

— Отделалась легким испугом, — Дора попыталась беззаботно отмахнуться, но потеряла равновесие, и чуть не упала вместе с невидимым волшебником. На кирпичи посыпались хлопья сажи.

Наверху раздался облегченный вдох, ее перехватили поудобнее и поставили на ноги. Она наконец смогла разглядеть своего спасителя: высокий тощий волшебник в грязной-прегрязной куртке и кепке с заломленным козырьком палочкой простукивал кирпичи в трубе. Лицо его до самых корней растрепанных черных волос было вымазано сажей, но даже так было видно написанное на нем беспокойство.

— Мы должны были заблокировать этот камин, он неисправен, — пояснил он, поймав на себе Дорин взгляд. — Весь день пытаемся понять, что мешает тяге… Том!

В трубе послышалось шуршание, и со стен полетела копоть. Минуту спустя такой же тощий и чумазый парень спрыгнул на пол и вылез из камина:

— Профессор?

— Мы же отключали камин, — старший трубочист продолжал обстукивать кладку. — Кто-то подключил его назад? Или чары слетели?

— Не знаю, — парень пожал плечами, — сейчас спрошу Ларри, он на крыше…

Он нырнул было обратно в камин, но «Профессор» поймал его за шиворот и строго посмотрел:

— Спроси его, когда поднимешься туда по лестнице. Я не хочу, чтобы мы потом вытаскивали тебя за ноги — тебе мало сажи в легких?

Том насупился, потер закопченную щеку, но спорить не рискнул и, оставляя своими сапогами черные следы, поплелся на второй этаж по лестнице. Дора проводила его взглядом, а «Профессор» вернулся к трубе и сам сунул нос внутрь, бормоча что-то про паразитов и дыры. Потом вдруг словно опомнился — или заметил, что Дора все еще стоит рядом, и обернулся:

— Ой, простите, с этой трубой все из головы вон… Так вы не ушиблись?

— В полном порядке, — усмехнулась Дора, — вы меня уже спрашивали.

— Да? — он неловко рассмеялся, смяв в руке свою кепку. — Простите…

— Так у вас нет тяги? — заметила она, переведя взгляд на внушительную каминную трубу. «Профессор» поднялся и устало похлопал по кирпичам рукой:

— Есть, но слишком слабая. Что-то ей мешает. Мальчишки на крыше, проверяют верхнюю часть на паразитов — иногда в трубах заводятся чизпурфлы, но словно бы не наш случай…

Он поскреб лоб, и Дора подумала, что, наверное, не встречала еще трубочистов, которые бы не матерились через слово. Во всяком случае, те, которые осматривали камины в Атриуме, были совсем не похожи на этого тощего типа, который сейчас своими тонкими длинными пальцами щупал кладку стен камина. Она усмехнулась: он делал это с такой сосредоточенностью — действительно один-в-один профессор на кафедре.

— Ну… я пойду, — произнесла она в воздух. Уходить молча казалось невежливым. «Профессор», почти с головой залезший в трубу, что-то прогудел, и Дора расценила это как прощание. Она сделала пару шагов к двери, но поскользнулась и… В следующую секунду он снова схватил ее за руки, когда ее повело на липком и скользком от пепла полу.

— Простите нас, Мерлина ради, — попросил он, оттаскивая ее на чистый участок поближе к двери, и чуть было не потянулся отряхнуть ее мантию, но глянул на свои руки, смутился и сунул их в карманы. Дора пожала плечами:

— Не берите в голову, я постоянно падаю. Спасибо, до свидания.

— Давайте я провожу вас до улицы, — с виноватой улыбкой попросил «Профессор». — А то мы тут знатно намусорили — не знаешь, где упадешь в следующий раз.

Он вышел вместе с ней на улицу и только рядом с крыльцом посчитал, что территория безопасная.

— Всего хорошего вам, мисс, берегите себ… Ай!

По затылку его стукнуло пустое ведро, с гулом рухнувшее на мостовую. На крыше Дора увидела выглядывающую из-за трубы мальчишескую физиономию.

— Ой, Профессор, вы в порядке? — мальчишка рванулся вниз по крыше, но «Профессор» предупреждающе махнул рукой:

— Стой где стоишь! Ты в страховке?

— Да…

— Тогда не смей ее снимать. Я в порядке, волноваться не о чем, — успокоил он встревоженного мальчишку, — но в следующий раз, если надо будет со мной связаться, пожалуйста, передай через кого-то из ребят, ладно?

Мальчишка виновато кивнул и скрылся за трубой, а «Профессор», потирая макушку, обернулся к Доре, которая пыталась не улыбаться, но не могла совладать с растянувшимися в ухмылку губами.

— Берегите себя. В опасные времена живем.

— Вы тоже — она мотнула головой на крышу, — а то уже ведра с неба стали падать. Дальше сразу дожди из лягушек.

Он хрипло рассмеялся, подхватил ведро и скрылся в пабе. А Дора, поймав автобус, поехала домой, на Кэмден-роуд. В салоне были открыты все окна, и по автобусу гулял сквозняк, хоть немного освежавший потных, бессильно раскисших на своих сидениях людей. Дора забралась в угол и следила, как на нее таращится девчонка, сидящая возле очень строгой на вид матери; девчонка смотрела с восхищением и завистью и дергала себя за унылую мышиного цвета косичку. Проходя мимо нее к выходу, Дора подмигнула ей, и совершенно случайно из ее кармана выпала бумажка с адресом и номером, которые по все той же совершенной случайности принадлежали одной очень хорошей парикмахерской. Ее держала знакомая Доре ведьма, которая так ловко маскировалась, не маскируясь вовсе, что магглы считали ее просто эксцентричной неформалкой, а подростки дрались за место в листе записи на стрижку.

Квартира Доры окнами выходила на Регентский канал, и ветерок, постоянно гуляющий над водой, компенсировал отсутствие вентилятора, который Дора собиралась и забывала купить уже месяц. Она с наслаждением стянула мантию, бросив ее прямо на пол, скинула ботинки и шумно выдохнула, ступив на холодный паркет: последние полчаса были похожи на танцы по раскаленной лаве. Из комнаты показалась недовольная приплюснутая кошачья морда. Зеленые глаза смерили Дору с ног до головы.

— Что, — хмыкнула та, — не рада меня видеть?

Раздалось непродолжительное «мау», которое нельзя было трактовать как-то определенно. Выражение кошачьей морды не изменилось — оно продолжало выражать сдержанное раздражение, словно ее обладательнице помешали сладко дремать на нагретом подоконнике. Впрочем, это выражение морда сохраняла в совершенно любых ситуациях, так что Дора не чувствовала ни капли угрызений совести. Она попыталась повесить мантию на крючок, промахнулась и даже не стала нагибаться.

В последние недели ей выпадали исключительно утренние и ночные дежурства, а днем над Лондоном стояла изматывающая жара, поэтому квартира превратилась в подобие логова барахольщика, по которому прошелся ураган. Стоя посреди разоренной спальни и глядя на свою выходную мантию, клетчатую юбку и какой-то неизвестный предмет, обшитый черными кружевами, кокетливо свисающие с люстры, Дора задалась вопросом, откуда у нее набралось столько одежды — она сама последний раз не помнила, когда была в магазине. Кларисса, свившая на кресле гнездо из джинсов, урчала — ее такое количество ткани в доме очевидно устраивало.

— Ну да, тебе хорошо, — фыркнула Дора, безуспешно ища вешалку для мантии, — не тебе это потом убирать по шкафам.

Вешалка нашлась на кухне, зацепившаяся крючком за стул. С другой стороны на нем висела кожаная куртка, которую она совсем недавно достала из шкафа и так и не смогла ни разу надеть. На втором стуле виднелось еще что-то, и Дора даже не знала, что это такое и как попало к ней в шкаф. Она с мантией в руках окинула взглядом территорию и сморщилась от размера предстоящих работ: прямо сейчас ей хотелось под холодный душ, чтобы наконец перестать пахнуть тяжеленным парфюмом Арчи, который в жару обрел дурную привычку впитываться в чужую одежду и волосы. А потом — упасть на кровать и спать приблизительно двадцать часов. Она порадовалась, что рядом нет матери, которая обязательно бы прочитала лекцию о том, как бардак в шкафу ведет к бардаку в жизни. Извините, но не всем так легко даются бытовые заклинания! Дора сдавала все тесты по Чарам в школе и на курсах подготовки авроров на высшие баллы, но сколько бы она ни пыталась —а она пыталась, и еще как! — использовать что-то поприземленнее, палочка резко словно бы становилась чужой и отказывалась колдовать. Поэтому, в отличие от большинства волшебниц, которым пары взмахов хватало, чтобы дом блестел, Дора была вынуждена закатывать рукава и чистить все по-маггловски. К сожалению, это относилось даже к мелочам вроде сортировки вещей по шкафам. Настроение, и так весь день плававшее между «могло быть хуже» и «а вот это — уже хуже», поползло вниз и лениво замерло на отметке «полный отстой».

Постояв еще немного с мантией в руках, заглянув в холодильник и не найдя там даже повесившихся мышей, Дора все же приняла верное решение и отправилась в душ — влажные волосы липли к вискам, а майка намокла и неприятно холодила спину. Она плескалась до тех пор, пока Кларисса не начала скрестись в дверь и требовательно мяукать. Наполовину замотанная в полотенце Дора вывалилась из ванны, чуть не шлепнулась на плитке и выглянула за дверь — обычно у Клариссы не было привычки поднимать шум средь бела дня.

— Ты зачем буянишь? — поинтересовалась Дора, отжимая полотенцем волосы, которые даже мокрые завивались в тугие темные колечки (они уже надоели ей, но она никак не могла придумать, на что их поменять). Кларисса прижалась к ее ногам и зашипела, глядя в сторону комнаты. Дора нахмурилась и стянула палочку с края стиральной машины. В комнате было странно светло, хотя она было уверена, что не включала свет. Придерживая полотенце, Дора осторожно заглянула внутрь — и разинула рот: на ее кровати переминалась с ноги на ногу огромная серебристая рысь. Причем крайне знакомая. Вот только Дора никак не могла взять в толк, что Кингсли понадобилось у нее в квартире, если он сейчас должен искать маньяка и убийцу Сириуса Блэка, как, во имя Мерлина, он (Кингсли, не Сириус) попал в ее квартиру и какого облезлого нюхлера он решил разбрасываться своим Патронусом направо и налево.

— Кингсли? Ты здесь? — это было очень глупо, но она все же решила проверить. Результат превзошел все ее ожидания, потому что рысь вдруг раскрыла пасть и заговорила низким голосом Кингсли:

— Нам нужно встретиться. Грозный Глаз хочет тебя видеть. У него сегодня в восемь — но убедись, что ты одна. — Рысь немного помолчала и добавила: — И осторожно, во дворе куча сигнализации.

Последние слова еще не успели отзвучать у Доры в ушах, а рысь уже превратилась в струйку серебристого дыма. Она заморгала, уставившись на пустоту на кроват, и чуть не уронила полотенце. Кларисса со вздыбленной шерстью обнюхивала одеяло и выглядела крайне озадаченно. Дора подвинула ее и шлепнулась на покрывало. Вода стекала по ногам, и на полу уже образовалась лужица.

Грозный Глаз Грюм считался в Аврорате одновременно и легендой и сумасшедшим — особенно с тех пор, как, отучив свой последний набор стажеров, ушел в отставку и пропал с радаров. Дора с ним пересекалась несколько раз за это время; каким-то чудом во время учебы она понравилась Грозному Глазу, и тот отнесся к ней покровительственно — это выражалось в том, что он присылал ей Громовещатели в пять утра и выдергивал на дополнительные тренировки. И вообще, если Грозный Глаз хотел встретиться, он не церемонился и сам находил того, кто ему был нужен. С чего в этот раз он решил разводить такую секретность (даже при своей паранойе и выкриках «ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ», которые у Доры после выпуска еще месяц звенели в ушах), она никак не могла взять в толк. Дора просидела бы так еще долго, если бы не Кларисса не начала тыкаться ей мордой в ноги и сердито мяукать — время было позднеобеденное, а пакет корма от нее приходилось прятать: негодница находила его и жевала постоянно. Пришлось вставать. Кларисса довольно занялась едой, Дора высушила волосы, нацепила спортивные штаны и, поскольку на жаре от еды ее мутило, а до встречи оставалось еще полно времени, принялась растаскивать вещи по шкафам — попутно обнаружив кучу одежды, которую совсем не помнила, но которая всем своим видом умоляла ее надеть. Дора выудила оттуда огромную футболку с забавным желтым смайликом и потертой надписью и решила, что самое время дать забытой одежде второй шанс. Правда через пять минут выяснилось, что ее иссиня-черные кудряшки сочетаются с футболкой так же, как Долиш сочетается с оперной музыкой. Уперевшись в края раковины, Дора прищурилась и изучала свое лицо в зеркале. Из-за ночных смен тени под глазами стали лиловыми, и она выглядела, как помятая жизнью неудачливая вампирица. Напрягшись, она подумала о желтом смайлике — но, в который раз убедившись, что быть блондинкой не для нее, задумчиво уставилась на соломенную челку и попыталась мысленно перекрасить ее. После нескольких неудачных попыток она почувствовала легкое покалывание по всей голове — волосы распрямились и вытянулись. Теперь они торчали в разные стороны и отливали фиолетовым. Ее все еще то-то не устраивало, но это определенно лучше, чем кудряшки, по крайней мере, она чувствовала, что двигается в нужном направлении.

Собираясь на встречу, Дора на всякий случай прихватила несколько флаконов с рябиновым отваром и кинула в рюкзак пачку пластырей — неуклюжесть с возрастом не проходила, а Грозный Глаз любил накладывать вокруг себя с десяток следящих, и в случае нарушения больно бьющих заклинаний, от чего шанс уйти со встречи в синяках возрастал в геометрической прогрессии. Она еще поискала мазь от синяков, но в комоде тоже творился полный бедлам, и Дора сдалась, с тоской понимая, что уборки не избежать. С Грозным Глазом никогда нельзя было предугадать заранее, чем все кончится, поэтому она отсыпала Клариссе еще корма и выбралась на улицу. Было уже не так жарко, но душно, как перед грозой, и со стороны Вестминстера ползли темные облака. Люди попрятались от ненавистной погоды кто куда, и никто не обратил внимания, что какая-то странная девушка огляделась и шмыгнула под мост, откуда секунду спустя раздался странный хлопок. Обратно из-под моста никто не появился.

Грозный Глаз жил на юге от центра, в Татсфилде — там было меньше соседей, которые могли бы пожаловаться на беспокойство. Дора и Кингсли долго думали, где Грозному Глазу было бы спокойно, и в итоге после четырех кружек эля сошлись на том, что единственное подходящее место — это Северный полюс. Хотя Дора, выбираясь с луга, куда она аппарировала от греха подальше, и слушая стоящую вокруг тишину, думала, что Татсфилд ненамного отличается от Северного полюса. Какой-то низенький человечек выгуливал вдоль дороги крохотного пуделя — у него был взгляд тех самых людей, которые сперва пытаются убедить тебя свернуть с пути заблуждений, а потом патетически пишут в местную газетку о Нравственном Упадке Современной Молодежи. Поравнявшись с ним, Дора одернула футболку так, что смайлик развернулся во всей красе, и подмигнула пуделю. Пудель залаял. Человечек открыл было рот, но — возможно дело было в шипах на ремне и ботинках Доры, а может в ее самоуверенном виде — так ничего и не сказал, и она прошла мимо. Возле палисадника у дома Грозного Глаза она остановилась и, незаметно пошевелив рукой в рюкзаке, запустила проверяющие чары. Человечек с пуделем был где-то далеко, от соседнего дома ее скрывала изгородь из бирючины, и она, зажав палочку в зубах, на цыпочках принялась пробираться по дорожке к дому. Несколько раз она едва не шлепнулась и, когда добралась до входной двери, ноги у нее гудели так, словно она бежала сюда от самого Кэмдена.

На стук никто не отозвался, и Дора шепнула, прижавшись к двери:

— Грозный Глаз, это Тонкс.

За дверью еще помолчали, потом Дора почувствовала неприятное жжение по всему телу, словно ее укололо миллионом крохотных иголочек, и лишь тогда дверь приоткрылась и ее почти за рукав втянули внутрь.

Грозный Глаз выглядел еще более чокнутым и подозрительным, чем обычно — она даже не знала, что так бывает. Его волшебный глаз вращался в глазнице с бешеной скоростью, будто хотел выпрыгнуть; он осмотрел Дору и хмуро потребовал:

— Проверка на Оборотное зелье: докажи, что ты Тонкс.

Дора закатила глаза, но все же напряглась, и ее нос вытянулся, копируя нос Грозного Глаза.

— Доволен? — он кивнул, и она с облегчением вернула себе нормальный вид. — Вы с Кингсли не хотите мне объяснить, какого драного нюхлера вы затеяли? Я выхожу из душа — и получаю говорящего Патронуса! Говорящего, мать его, Патронуса! С каких пор Патронусы умеют разговаривать, и почему мне об этом никто не сказал?

— Потому что это было разработкой Ордена Феникса, — отозвался Кингсли. Он вышел из соседней комнаты, тревожно дергая себя за серьгу, и переглянулся с Грозным Глазом. Тот махнул рукой, как бы разрешая ему продолжать, и взмахом палочки задернул шторы. — Они модифицировали его в Великую Магическую Войну, когда нужно было быстро передавать сообщения.

— Это все прекрасно, а ты его откуда знаешь? — тут Дора осеклась и посмотрела на Грозного Глаза. Все в Аврорате знали, что во время Магической Войны он лично пересажал половину приспешников Темного Лорда в Азкабан — и что он близкий друг директора Дамблдора, но прямо никто никогда не упоминал…

— Твоя мать же тебе рассказывала про Орден Феникса, верно? — хрипло спросил Грозный Глаз.

Дора кивнула: младший кузен ее матери, Сириус Блэк, тогда тоже был членом Ордена (правда, потом, как выяснилось, на самом деле он оказался двойным агентом, и мать содрогалась каждый раз, когда вспоминала, что общалась с ним). Она даже видела нескольких членов Ордена, приходивших к ним домой, чтобы усилить защитные чары — Дора смутно помнила несколько мужских фигур в темных плащах, переговаривавшихся между собой сдавленными голосами.

— Но он вроде был расформирован сразу после конца войны, — заметила она. — Ну, когда Сам-Знаете-Кто…

— Называй его по имени, — перебил ее Грозный Глаз. — Много ему чести… Всегда называй зло по имени, Нимфадора.

— А ты не называй меня Нимфадорой, — она передернулась. — Ладно, когда Волдеморт пытался убить малыша Гарри Поттера и сам исчез — я думала, после этого Орден распался, разве нет?

Грозный Глаз и Кингсли переглянулись, и выражения их лиц Доре очень не понравились — особенно лицо Кингсли, который никогда не был склонен сгущать краски и подозревать всех подряд во всем подряд.

— Ситуация меняется, — сказал он тихо. — Грозный Глаз получил новости от Дамблдора…

— Да, сразу после того, как меня извлекли из моего же собственного сундука, — хмыкнул тот. У Доры глаза на лоб полезли:

— Тебя что? Ты же должен был быть в Хогвартсе, преподавать Защиту!

Волшебный глаз провернулся в глазнице и закатился с видом величайшего раздражения.

— Должен был — а в итоге оказался в сундуке и пошел на волосы. И эти министерские трусы конечно надавили на газету и все замяли.

— Если очень коротко, — вставил Кингсли, — ты помнишь беспорядки на Кубке Мира прошлым летом, когда кто-то наколдовал Темную Метку?

— Еще бы, — скривилась Дора, — когда еще Пожиратели Смерти напали на магглов…

— Так вот, Тонкс, — Кингсли сделал паузу, словно ему тяжело было признаться, — это было начало.

— Подожди, подожди, — она замотала головой, ты же не хочешь сказать, что…

— Орден Феникса снова собирается, — мрачно проговорил Грозный Глаз. — Затем же, зачем его собрали в прошлый раз.

Доре казалось, что мир ушел у нее из-под ног. За окном глухо заворчал гром, в стекло ударили первые капли дождя.

* * *

В конце концов это все-таки оказались чизпурфлы: они, в надежде поживиться магией, свили себе гнездо на месте выпавшего кирпича и преспокойно плодились, слизывая следы Летучего Пороха со стенок — а заодно подтачивая кладку и мешая тяге. Гнездо обнаружил Ларри, когда, несмотря на все запреты, все же обмотался страховкой и нырнул в трубу — и на свет его палочки тут же выскочило пять или шесть малышей. Всех вредителей собрали в ведро, чтобы потом продать клыки и панцири, кладку поправили, и хозяйка паба осталась крайне довольна, что труба наконец будет тянуть как следует. Мальчишки были крайне горды собой и, вывалившись из свежепочиненного камина в Косой Переулок, мерялись тем, у кого больше сажи на носу.

— Профессор, а Ларри опять нос задрал! — хмыкнул Том и подтолкнул Ларри, торжественно несшего ведро с чизпурфлами, которых завтра собирались отдать зельевару. Профессор покачал головой, глядя на то, как Ларри и правда задрал нос:

— Не отнимай у Ларри его минуту славы: если бы не он, мы до сих пор ползали по этой трубе.

— Но нос-то задирать зачем? — влез Джейми, самый младший.

— В следующий раз, когда вы станете героями дня, я вас так же спрошу, — рассмеялся Профессор и потрепал Джейми по лохматой голове, с которой посыпался пепел.

Их контора находилась на самом дальнем конце переулка, вплотную к Лютному. Порядочная публика сюда заглядывала редко, а когда заглядывала, то стремилась поскорей убраться подальше — в конторе стоял неистребимый запах сажи, угля и раствора для кирпичей. Они сдали полученные в пабе деньги, оставили щетки и, пока конторщик Кевин высчитывал, сколько бригаде положено за день, Профессор загнал мальчишек в задние комнаты — мыться и переодеваться. Большинство из них было из бедных семей, которым не хватало денег на обучение, кто-то сироты, Ларри, старшего, вообще исключили (правда, он так и не рассказал, за что именно), и все они выживали как могли. Кто-то обитал в таких местах, что о чистой воде там можно было лишь мечтать, и Профессор непреклонно требовал, чтобы после смены все мылись — к счастью, рассказы об угольной пыли в легких впечатлили всех, и они быстро сами решили, что лучше быть чистым и живым, чем грязным и мертвым. Когда они вернулись назад — красные от холодной воды, с уже различимыми лицами и даже почти чистыми руками, Кевин, раздававший сикли и кнаты, довольно хмыкнул: вторая бригада, не считая Профессора состояла только из мальчишек, но зато они были единственными, на кого заказчики почти никогда не жаловались. И деньги им давать было не противно.

— Как тебе это удается, Проф? Они же как дикие щенки — а у тебя с рук едят, — спросил он, когда за Ларри, последним, захлопнулась дверь. Профессор, сам все еще покрытый сажей, рассеянно потер чумазую щеку:

— Да как… Лаской, Кевин. Они же просто дети, им тоже хочется, чтобы их хвалили, а не подзатыльники раздавали. Дети тянутся к тому, от кого не чувствуют угрозы. Видимо, — он усмехнулся, забирая свою долю, — считают, что я не кусаюсь.

— А ты кусаешься? — рассмеялся Кевин. Выражение лица Профессора сложно было разобрать, но что-то в нем дрогнуло, когда он ответил:

— К сожалению, иногда да.

Он не стал выходить из конторы, а шагнул в камин, крикнул адрес, и через несколько минут в нос ему ударило запахов дешевого лака и кислого молока. На шум с лестницы свесилось несколько детских голов, которые немедленно юркнули назад, пока он отряхивал налипшую сажу с ботинок: хозяйка дома, старая вдова миссис Херст, очень ругалась за грязь — его она терпела только потому, что он платил вовремя и никогда не ругался с другими жильцами. Впрочем, он все равно предпочитал не попадаться ей на глаза, когда возвращался с работы.

Его квартирка находилась под самой крышей, в мансарде; металлический номер с двери давным-давно был сорван, и на облупившемся дереве с трудом угадывался след от цифры тринадцать. Он вставил ключ, налег было плечом, потому что дверь вечно клинило — но она поддалась сама. К запаху лака и его собственной угольной вони примешался новый, смутно знакомый. Запах мокрой собачьей шерсти. Сердце у него екнуло и провалилось в желудок. Он шагнул внутрь, осторожно прикрыл за собой дверь и крепко сжал в кулаке палочку. В квартире определенно был кто-то еще — у него даже волосы на загривке вздыбились от запаха. Он принюхался получше. Послышалось шуршание.

— Сириус, если ты ищешь огневиски, то ты забыл, что у меня нет на него денег, я все еще слишком нищий, чтобы стать пьяницей, — в ответ из комнаты донеслось довольное гавканье.

Огромный черный пес, валявшийся на его тапках, встряхнулся и мгновение спустя Сириус Блэк, самый разыскиваемый и опасный преступник страны, вытаращился на него во все глаза:

— Ремус… это точно ты?

— Я могу спросить у тебя то же самое, — фыркнул Ремус Люпин, стаскивая с головы засаленную кепку и яростно скребя затылок. Он уже подозревал, что от постоянного ползания по трубам у него самого завелись какие-то паразиты. — Выглядишь чертовски хорошо.

— А ты — чертовски отвратительно, — Сириус поднял бровь. — Что с твоими волосами?

— Я случайно остался жить в романе Диккенса. — Ремус сбросил куртку и рубашку, оставшись в майке, и сунул черные по локоть руки в кухонную раковину. Вода потемнела мгновенно. — Лучше скажи мне, какими судьбами тебя занесло в Лондон? Я думал, ты все еще греешься на юге, подальше от Министерства.

Нахальное выражение с лица Сириуса пропало. Он прикусил щеку и мрачно процедил:

— Дамблдор вызвал. Он вернулся, Ремус.

Вода из крана по-прежнему лилась, но Ремус перестал ее слышать.

It's the terror of knowing what this world is about

Watching some good friends screaming, "Let me out"

Pray tomorrow gets me higher

Pressure on people, people on streets

Under Pressure — Queen, David Bowie

Когда Андромеда Блэк вышла, наперекор решению своего отца, замуж за Теда Тонкса, родители и сестры отреклись от нее. Все благороднейшее семейство Блэков дружно сделало вид, что непокорной упрямой девицы по имени Андромеда никогда среди них и не было — а глава рода, госпожа Вальбурга Блэк, собственноручно выжгла с семейного гобелена портрет бунтарки.

Андромеда, по иронии судьбы, была плотью от плоти своего рода, а потому в долгу не осталась: в семье Тонксов дружно делали вид, что ужаснейшее семейство Блэк никакого отношения к ним не имеет. Дора вполне могла понять свою мать: рассказывать всем направо и налево, что твоя старшая сестра — главная приспешница самого страшного волшебника, о котором пишут все газеты — не самая удачная идея для знакомства. Дора, в общем-то, ничего больше о Беллатрисе и не знала, потому что о сестрах матери в семье не говорили. Из нескольких случайных фраз от папы, когда он забывался, Дора выяснила только, что Беллатриса была поехавшая на чистоте крови стерва, а Нарцисса — внушаемая и зацикленная на себе девочка, смотревшая старшей сестре в рот. Об остальных ничего не знал даже папа. А может, знал, но тоже считал, что Доре вредно слушать такие рассказы.

Дору это злило — что в десять лет, когда она случайно нашла надорванную и заломанную фотографию матери с сестрами, что в двадцать, когда она пыталась среди семейного хлама найти хоть что-то о корнях. Разница была только в том, что она уже перестала быть ребенком, отучилась на, Мерлиновы кальсоны, аврора и сама по службе навидалась и наслушалась такого, от чего волосы вставали дыбом. В том числе — начиталась в архивах Аврората о преступлениях Беллатрисы Лестрейндж и ее мужа Родольфуса, которые они творили под знаком Темного Лорда. Дора искренне не понимала, чего боится мать. Хуже, чем убийство забавы ради троих маггловских детей, она вообразить себе не могла.

Было только два исключения во всем семействе, о которых можно было говорить. Первым был дядя матери Альфард — его Дора помнила плохо: в памяти остались лишь несколько раз, когда он приезжал на праздники и всегда оставлял ей огромную коробку сладостей, хотя мать и страшно ругалась и прятала коробку, чтобы Дора не съела все сразу. Зато второго человека она помнила очень хорошо. Даже слишком хорошо — и сейчас, по прошествии лет, иногда с досадой думала, что предпочла бы стереть из памяти это лицо.

Сириус был нахальным и до невозможного обаятельным придурком; мать трепала его за волосы и называла проклятьем, на что он ржал, запрокидывая голову, и называл ее своей любимой кузиной. Для маленькой Доры он был живая легенда: сбежавший из дома в шестнадцать лет и тоже выжженный с гобелена, ездивший на огромном рычащем мотоцикле, который умел летать, и состоящий в настоящем тайном обществе. Когда Сириус появлялся в доме Тонксов, от него пахло машинным маслом, крепким табаком и тяжелым одеколоном. Он привозил Доре конфеты и резиновых призраков, у которых, если их сжать, выкатывались и надувались глаза, давал ей поносить свой шлем и, когда родителей не было поблизости, называл Темного Лорда лысым старым ублюдком. Дора после этих встреч пребывала в восторге. Она хотела, когда вырастет, стать как Сириус — или хотя бы похожей на него.

А потом вдруг отовсюду стали кричать, что война кончилась, что Пожирателей Смерти судят и отправляют в Азкабан и среди них — главная рука покойного Темного Лорда, молодой шпион Сириус Блэк, убивший тринадцать человек за три минуты до своего ареста. В газетах, которые Доре не хотели показывать, были колдографии Сириуса: он ржал, запрокинув голову, и словно пытался сорвать с себя кожу, пока его оттаскивали с места авроры. В доме о нем тоже больше не говорили.

Дора училась на подготовительных курсах и готовилась к выпуску, когда газеты снова стали кричать, что опасный убийца Сириус Блэк впервые за всю историю Азкабана бежал и вероятно хочет убить юного Гарри Поттера. Но на этот раз Дора уже была взрослой, и все ее существо требовало действия. Однако ничего не происходило: стажеров никто не отпускал на серьезные дела, Хогвартс охраняли дементоры вместо авроров (Грозный Глаз при любом удобном случае называл их “выродками тьмы” и бормотал, что Фадж рехнулся, раз пускает таких чудовищ близко к детям), и все, что ей оставалось — протирать мантию в учебных аудиториях подготовительного корпуса и готовиться к экзаменам, слушая репортажи, как Министерство браво ловит и ловит, но все никак не поймает Блэка, который гулял по Хогвартсу так, словно это была его вотчина. А потом, когда его наконец поймали — умудрился каким-то образом снова бежать, и теперь Кингсли возглавлял специальную группу, которой приходилось искать следы Блэка в Тибете. Все это уже тогда заставило Дору усомниться в том, что Министерство знает, что делает. А теперь она знала, что оно ни много ни мало игнорирует возвращение самого опасного волшебника за последние пятьдесят лет — после такого было сложно всерьез относиться вообще ко всему, что оно заявляло.

Это было похоже на какой-то бредовый сон: Дора приходила на работу, смотрела на коллег, на Арчи, который показывал фотки своей сестры из Хогвартса, на Квилла, который сплетничал, гадая, кого повысят, на Долиша, который опять грозился написать на кого-то рапорт — и ей казалось, что ее окружают инопланетяне. Словно у них вокруг нормальный, спокойный мир, где все хорошо, и только для нее существует реальность, где заголовки в газетах казались фальшивкой, заявления директора Дамблдора, просочившиеся в “Пророк”, выглядели искаженными и выдранными из контекста, а слухи о Гарри Поттере, распускающим опасную крамолу — просто травлей подростка, которому никто не верит.

Дора сама не до конца понимала, почему поверила она. Наверное, потому, что слишком хорошо знала Грозного Глаза, чтобы думать, будто ей дурят голову, и Кингсли, чтобы опасаться, будто это все параноидальный бред. Кингсли был очень трезвомыслящим, и, раз уж он твердо верил, что Темный Лорд вернулся и ситуация серьезная — значит, у него на то были основания. А еще после они втроем встречались с Дамблдором, и у Доры отпали последние сомнения. Где-то в середине их разговора в кабинет явился Снейп с каким-то своим делом, но Дамблдор попросил его о чем-то. Снейп кинул на Дору неприязненный взгляд (и она сразу вспомнила все те случаи, когда ее наказывали за “непозволительное передразнивание преподавателя” — стыдно не было ни тогда, ни сейчас) и задрал рукав. Дора стояла так близко, что могла бы пощупать Темную Метку на его руке. Она была настоящая и словно пульсировала — Снейп неохотно сообщил, что Темный Лорд может его потребовать в любой момент. Тут Кингсли пришлось шепотом Доре на ухо пояснять, почему ее школьный учитель — бывший Пожиратель Смерти и его не надо хватать с криком “вы арестованы!”. У Доры от количества полученной информации натурально плавились мозги, и она боялась трясти головой, чтобы они не вытекли через уши. За какие-то несколько суток ее мир перевернулся, потеряв все привычные опоры. Она заполняла отчеты по работе и думала, что пока они здесь возятся с бумажками, где-то восставший Темный Лорд, возможно, планирует первые нападения. И она даже не могла никому об этом рассказать. Хотя, честно, ей хотелось вскочить, опрокинуть стул, встряхнуть товарищей и закричать — очнитесь, вы не видите того, что творится у вас прямо под носом! Вы все в опасности, мы можем ждать нападения в любой момент, с любой стороны, а вы спорите, кто чье перо забрал!

Теперь она как никогда хотела действовать: теперь-то она могла наконец принести пользу и сделать что-то правильное и нужное. Но снова приходилось сидеть ровно и ждать. Кингсли успокаивал ее, когда она в обеденный перерыв сердито размешивала третью ложку сахара в своем кофе — Орден было не так-то просто собрать, нужно было найти всех старых участников, а попутно искали еще и новых. А еще не было базы, где их бы не нашли ни Пожиратели, ни Министерство. Дора нетерпеливо трясла ногой и ждала дальше. И вот наконец в один из таких перерывов, когда она даже не успела выразительно посмотреть на Кингсли, он кивнул.

— Нашли отличное место. И все наконец получили свои приглашения. Сегодня вечером собираемся. Пойдем вместе.

— Наконец-то, — фыркнула Дора себе под нос, и сделала вид, что ее очень интересует горошек, потому что мимо проходил Долиш. — Хоть кто-то что-то предпринимает…

Кингсли усмехнулся. Он был намного спокойнее и, даже если сам ждал действий, умело сохранял невозмутимость.

— Да, Тонкс, возможно, тебя ждет кое-какой… сюрприз, — тут он подмигнул. Дора подняла бровь:

— Шеклболт, что это за намеки? Колись! Ну-ка колись!

Она выпытывала из него правду весь перерыв и даже после, но Кингсли был неприступен, как скала. Дора умирала от любопытства и не могла сосредоточиться на работе. Одним глазом глядя в отчеты, она рассеянно ворошила старые газетные вырезки, которые сохранила себе на память. Аресты Пожирателей, дело Крауча-младшего — тут Дора мрачно усмехнулась, потому что тощий парень в газете вообще не походил на человека, способного запрятать Грозного Глаза в его же сундук — заявление о нападении Фенрира Сивого, бегство Блэка из Хогвартса… Ее глаза зацепились за статейку; она лениво пробежала глазами по строчкам о том, как Блэк заколдовал учеников, как они могли погибнуть, если бы не храброе вмешательство профессоров С. Снейпа и Р. Люпина, которые сумели вызволить бедных детей из-под темных заклятий… Дора бы дорого дала, чтобы знать, сколько в этой статейке правды и сколько из того, что было на самом деле, просто не пустили в печать. Теперь она даже статьям про Блэка не верила полностью.

Дождаться конца дня было непросто — вдвойне потому, что ей приходилось делать вид, будто не происходит ровным счетом ничего и ни на какое подпольное собрание она не отправляется. Собиралась домой она нарочно медленно, даже остановилась перекинуться парой слов с Арчи. Потом слилась с толпой, выскользнула в Атриум, где ее уже ждал Кингсли, и они, переговариваясь, как ни в чем не бывало, спокойно аппарировали к Кингсли на квартиру. Кингсли осмотрел все комнаты, потом — неслыханное дело! — наложил по периметру Заглушающие чары и вытащил из кармана клочок пергамента.

— Прочитай про себя, — сказал он, протягивая клочок Доре. Там, среди каллиграфических завитушек незнакомого почерка, она с трудом разобрала:

Приходите по адресу: Лондон, площадь Гриммо, дом 12.

— Запомнила?

— Ну да, — недоуменно кивнула Дора, — а просто сказать нельзя?

— Меры предосторожности, — сказал Кингсли таким тоном, что ей расхотелось с ним спорить. — Ну что, готова?

— Мое паучье чутье подсказывает мне, что нас ждет какая-то задница, — вздохнула Дора, берясь за его протянутый локоть. Кингсли усмехнулся:

— Я думаю, это твое рагу после аппарации.

— Тогда тебе стоит опасаться за мантию.

Она фыркнула, но продолжала прислушиваться к ощущениям в груди: Дора, возможно, не очень хорошо читала знаки судьбы в хрустальном шаре, зато прекрасно могла отличить обычную тошноту от того мерзкого посасывающего под ложечкой чувства, что мир приготовил тебе яму со скорпионами. Даже если оно маскировалось под тошноту с поразительной точностью.

Правда, как только они аппарировали, Дора действительно зажала рот рукой: в воздухе разлился резкий запах гнили. Аппарация привела их на тесную неуютную площадь — сначала даже трудно было понять, в какой части города они находятся. Она пригляделась к одинаковым викторианским домам, по линеечке выстроившимся вдоль чахлого сквера, и догадалась, что они на севере; более “маггловское” место сложно было себе представить. Дора довольно хмыкнула: будь она Министерством, в жизни не подумала бы искать здесь подпольное общество.

Единственная проблема заключалась в том, что дома номер номер двенадцать на площади… не было. Дора присмотрелась к облупленным фасадам, ожидая, что табличку с номером просто сорвали — дома здесь были старые, краска облетала, какие-то окна вообще были разбиты, у дверей валялись мусорные пакеты, и это от них над площадью плыл гнилостный аромат. Она нашла одиннадцатый дом, нашла тринадцатый… Двенадцатый должен был быть прямо между ними. У Доры сложилось неприятное ощущение, что ее заставляют решить загадку, а загадки она терпеть не могла, потому что решала их через раз, но никогда не просила помощи. Нарочно не глядя на Кингсли, она сверлила взглядом стену между дверями и пыталась понять, куда мог пропасть целый дом. В записке точно было сказано — площадь Гриммо, дом номер двенадцать, и вот они стоят на площади Гриммо, как раз напротив того места, где должен быть этот проклятый дом, а он решил уйти погулять!

И стоило ей об этом подумать, как соседние дома раздвинулись в стороны, как картинки в детской книжке-раскладушке, а между ними появился еще один, с коваными решетками на окнах и дверным молотком в виде змеи. У Доры отвисла челюсть.

— Ладно… это было впечатляюще, — признала она, когда они поднимались по вытертым ступенькам к двери. — Фиделиус?

— Плюс еще десятка три защитных чар, — кивнул Кингсли. — Часть, вероятно, очень старые и темные, но они все давно спутались в клубок…

— Ага, прямо как эти змеи, — Дора постучала костяшками по дверному молотку. — А что это за место?

Едва эти слова вырвались у нее изо рта, она пожалела, что спросила: от дома веяло чем-то знакомым и далеко не в приятном смысле. За дверью с глухим шорохом звякали цепочки и отодвигались щеколды. Изнутри просачивался запах пыли и запустения. Она приглашающе махнула рукой:

— Не хочу запнуться о свою ногу и напороться на какое-нибудь охранное заклинание, от которого мы умрем долгой мучительной смертью.

— Предлагаешь мне умереть первым? — Кингсли распахнул дверь и смело шагнул внутрь. Дора заглянул следом. В нос ей моментально набилась пыль, и она звонко расчихалась.

— Ты очень… апчхи! — очень плохо обо мне думаешь, — возмутилась она. — Я что, похожа на того, кто отправит приятеля на смерть?

— Зато те, кто тут жил, были, — раздался из пыльного полумрака хриплый голос.

От его звука у Доры по спине пробежали мурашки. Она выдернула палочку из кобуры и нацелила в темноту. Потом обернулась на Кингсли — голос был настолько знакомым, что она почти решила, что ей померещилось. Но Кингсли взмахнул палочкой, зажигая свет в газовых рожках. Тусклая желтизна залила длинный коридор и фигуру в дальнем ее конце, и все резко стало на свои места: куча защитных заклинаний, змеи, север Лондона, заброшенный дом, и беглый убийца Сириус Блэк, который медленно приближался к Доре, игнорируя ее поднятую палочку.

— Тонкс… — начал он, но Дора махнула рукой:

— Нет-нет-нет, ничего не говори. Я точно знаю, что ты должен быть в Тибете, потому что ты самый страшный убийца за последние тридцать лет сразу после Волдеморта, — ей показалось, что от последнего слова по стенам побежал возмущенный шепот. — И если ты здесь, то я вижу только два выхода. Либо, — тут она повернулась к Кингсли, — вы все в сговоре и решили меня убить, хотя я понятия не имею, за что, либо ты недоговорил мне самую интересную часть истории, где объясняется, какого черта мой дядя, которого ищет весь Аврорат, стоит прямо перед нами и не пытается никого прикончить.

Кингсли переглянулся с Сириусом. Сириус запрокинул голову и надтреснуто расхохотался.

— Клянусь, ты стала просто потрясающей, — заметил он между приступами хохота. — Кингсли, ты не рассказал ей?

— Вам просто повезло, что я сегодня добрая и не прибегла к особо страшным аврорским пыткам, — закатила глаза Дора, переводя взгляд с одного на другого. — Я могу, в конце концов, узнать правду?

Поскольку она отказалась сдвигаться с места, Кингсли пришлось прямо в коридоре объяснять ситуацию. Сириус в основном отпускал ехидные комментарии и посмеивался — изредка только добавлял деталей. Из этого странного рассказа Дора выяснила, что Сириуса на самом деле подставили двенадцать лет назад, что никого он не убивал и во всем виноват незарегистрированный анимаг Питер Петтигрю, а сам Сириус вместе с Кингсли дружно делают вид, что искать его надо в Тибете, не задаваясь вопросом, что вообще Сириус там забыл. А еще — что Сириус очень рад ее видеть.

— Ладно, я тоже рада, — согласилась Дора, когда рассказ кончился и она с облегчением опустила палочку. — Особенно, если ты не маньяк и убийца. Кстати, для беглого преступника ты выглядишь преступно хорошо.

— Это ненадолго, — Сириус откинул за спину длинные черные волосы, блестевшие совсем как в молодости. — Я здесь трое суток, посмотри на мои круги под глазами. Фамильный склеп жрет меня заживо.

Он драматично оттянул веки, скорчив унылую физиономию, и Дора захихикала. Где-то наверху послышался сдавленный грохот и глухая ругань, от которой пара портретов, висевших на стене, недовольно зашушукались.

— Ужас, что творится в доме, — послышалось мрачное ворчание, и Дора чуть не подпрыгнула, когда из темноты под лестницей прямо ей под ноги выполз старый лысый домовик, — дом моей бедной госпожи, никто о нем не позаботится, а хозяин, чтоб ему провалиться, только и тащит своих поганых дружков…

Сириус скривился и громко бросил:

— Кикимер, ты, может быть, оглох на старости лет, но я велел тебе не сметь так говорить! Все свои сожаления и вздохи по моей дражайшей матушке оставь при себе.

Домовик бросил на него взгляд, в котором странным образом отвращение переплеталось с покорностью.

— Как хозяин прикажет, — прошамкал он и процедил под нос еле слышно: — Неблагодарный щенок, если бы только госпожа знала, что он себе позволяет…

Шаркая ногами, Кикимер убрался вверх по лестнице, не переставая ворчать и проклинать всех и вся. Сириус со вздохом пожал плечами.

— Мне кажется, он охотнее слушает портрет мой мамаши, чем меня. Старик за те десять лет, что жил здесь один, совершенно выжил из ума — поэтому дом в таком состоянии. Сомневаюсь, что матери понравилось бы, как он справляется со своей работой, — добавил он с мрачным смешком.

— Отпустить его ты не думал? — поинтересовалась Дора, перескакивая через складки на древнем ковре.

— Нельзя. Он слишком много знает, если что — сбежит прямо к Нарциссе и сдаст нас всех с потрохами.

— А Люциус, конечно же, снова вернулся облизывать ботинки Волдеморту…

Сириус посмотрел на нее с теплом:

— Черт возьми, Дора, из тебя получилась чертовски отличная волшебница.

— Я училась у лучших, — она подтолкнула его в бок, и мрачное лицо Сириуса наконец стало похоже на то, которое помнилось ей из детства.

Они спустились до самого конца лестницы и оказались в кухне. Окон там не было, но очаг горел ярко, а газовые рожки рассеивали мрак по углам. И все-таки даже этот свет словно бы не грел; от всего дома сквозило ощущением, что здесь кто-то медленно умирает. Сириус невесело махнул рукой:

— Дом благороднейшего и древнейшего семейства Блэков! Он же — новый штаб Ордена Феникса. Мы посовещались с Дамблдором и решили, что это место сойдет. Тут, правда, пыльно… Но, в целом, жить можно.

— Тут очень мило, — ухмыльнулась Дора и смахнула паучка, пытающегося забраться ей на воротник.

— Мило для склепа. Вы сговорились, что ли, ты уже вторая!

— Очень интересно, а кто же первый?

Сириус ткнул пальцем в потолок; сверху как по заказу опять что-то загремело.

— Один мой хороший друг, — произнес он так, что неясно было, сарказм это или нет. — Уверен, вы поладите.

— Твой друг — упырь, Сириус? Наш на чердаке, я помню, те же звуки обычно издавал.

В дверном проеме возникла высокая фигура, и свет рожка блеснул на причудливой серьге. Дора завизжала от восторга, подпрыгнула — и минуту спустя уже висела у фигуры на шее:

— Билл! Да ладно, это ты?! За загаром даже не узнать! — она схватила его за щеки и завертела лицо в разные стороны. Билл Уизли, Дорин старый школьный друг, подхватив ее, хохотал.

— Привет, кроха! Все еще сшибаешь стулья?

— Эй! — возмутилась Дора и ударила его по плечу. — Вообще-то теперь даже столы!

Билл поставил ее на пол, где выяснилось, что Дора, прямо как в школе, все еще сердито дышит ему в ключицы.

— Ну ты вымахал, — высказалась она, когда Билл наконец отсмеялся. — Девчонки в восторге, а? — Он только озорно подмигнул и приложил палец к губам. — О-о-о, да ладно, неужели ты наконец решил остепениться? Не говори мне, что это ради нее ты вернулся в Англию!

— От любопытства кошка сдохла, — хохотнул Билл. Дора закатила глаза и постучала себя по аврорскому значку на груди:

— Не хочу хвастаться, но ты страшно неуважительно относишься к стражам порядка, мистер Уизли. Кстати, а где Чарли? Его даже надвигающийся Апокалипсис не сможет оторвать от драконов?

Как выяснилось, не сможет — Чарли, тоже старый школьный друг Доры, остался в Румынии налаживать контакты с иностранными волшебниками. Зато почти вся остальная семья Уизли явилась сразу вслед за Биллом. С Артуром Дора виделась пару раз на работе, но они не общались, Молли помнила ее еще девочкой и теперь ахала и охала, как та выросла, а близнецы Фред и Джордж, шокированные до глубины души, не могли оторвать от Сириуса восхищенных взглядов. Только долговязый и младший Рон здоровался с Сириусом так, словно они давно были знакомы, и что-то говорил ему про сов. В кухне мгновенно стало шумно и людно — а народ продолжал прибывать. Сириус выцепил Дору за локоть и пытался перезнакомить ее со всеми. Она с удивлением пожала руку Эммелине Вэнс из Отдела по обеспечению магического правопорядка, чуть не задохнулась от потрясения, когда ее выловила в толпе профессор Макгонагалл и, смерив ее серьезным взглядом, заметила, что Дора “отлично выглядит”. Дора зарделась и поправила мантию. Где-то раздался подозрительный голос, и мимо проскользнул Наземникус Флетчер.

— Серьезно, — прошептала Дора, — он тоже? Его только на прошлой неделе опять оштрафовали за незаконную торговлю жабами…

— Он предан Дамблдору, — заметил Сириус, — я точно не знаю, но у них какие-то свои связи… А, Стерджис, здорово!

Он обменялся рукопожатием с крепким волшебником с квадратной челюстью, с которым Дора познакомилась несколько минут назад. Толпа стала такой, что на кухне было уже почти не протолкнуться, Молли то тут, то там вскрикивала, пытаясь собрать детей и выдворить их из кухни подальше от взрослых ушей — Дора несколько раз поймала себя на том, что ждет, когда очередь дойдет и до нее. А очередь не доходила: на нее смотрели спокойно, кто-то продолжал здороваться, представляться, хотя от количества имен у нее все уже слегка перемешалось в голове. Стараясь выбраться из центра, где она вот-вот должна была кого-то задеть и либо опрокинуть, либо рухнуть сама, Дора лавировала между знакомящимися друг с другом членами Ордена и уже мысленно поздравила себя с успехом, но… Всегда было это маленькое “но”.

Она даже не видела, обо что споткнулась — шнурки, чужой ботинок, край собственной мантии. Вот минуту назад она твердо стояла на земле, а затем раз, и она уже летела носом прямо в пол, зажмурясь.

Удара не произошло. Точнее, он произошел, но был какой-то неправильный, очень легкий и очень мягкий, и ударилась она только животом обо что-то теплое. И это-то что сейчас двигалось, пытаясь поставить ее на ноги. У Доры возникло ощущение, будто это уже происходило с ней буквально на днях.

— Вы в порядке? — пробился сквозь гул взволнованный голос. Нечто теплое на животе оказалось мужской рукой; Дора ухватилась за нее и благополучно выпрямилась.

— Простите, — рассмеялась она, — а я надеялась, что сегодня обойдется… Я вас не ударила?

— Нет, все нормально — а вы?

Отряхивая мантию, она вскинула голову и увидела высокого бледного мужчину в сером, смотревшего на нее, нахмурив брови. Дора замахала руками:

— Все хорошо, я в полном порядке! Мы, кажется, еще не знакомы — я Тонкс! — она протянула ладонь. Мужчина выдохнул и пожал ее, пальцы у него были очень тонкие, шершавые.

— Тонкс, и?.. — он приподнял бровь, рассеченную старым шрамом.

— Просто Тонкс, у меня ужасное имя, не хочу позориться в первую же минуту знакомства, — рассмеялась она. — А ты?

— Ремус, — по его узкому лицу скользнула легкая улыбка. — Просто Ремус. У меня страшная фамилия, не хочу позориться в первую же минуту знакомства.

— Туше, — Дора развела руками. — Кажется, у нас обоих есть скелеты в шкафах.

Рядом из ниоткуда возник Грозный Глаз и смерил их взглядом:

— А, ты уже познакомился с Нимфадорой…

— Не зови меня Нимфадорой! — шикнула она, но Грозный Глаз пропустил мимо ушей и тоже протянул руку. Мужчины обменялись рукопожатием.

— Кажется, Грозный Глаз, теперь мы товарищи по проклятью?

— Все еще сам поверить не могу, что этот паршивец Крауч-младший такое провернул… Ладно, пойду проверю, где Альбус.

Он скрылся обратно в толпу, а Ремус обернулся к Доре:

— Прости, ты сказала, что тебе не нравится “Нимфадора” — почему?

— А ты был бы рад, если бы тебя так обозвали? — она глянула на него снизу вверх так, чтобы он как можно быстрее осознал, какую сморозил глупость. Он не осознал — и не отмахнулся, как она ожидала. Этот чудак вдруг вздрогнул, как подавился, и, несмотря на все его старания, сквозь плотно сжатые губы вырвался смешок, затем второй, и спустя секунду он тихо рассмеялся. — Так, что смешного, делись!

— Действительно, что такого смешного ты нашел перед лицом надвигающейся войны, Люпин? — раздался голос, от которого они оба чуть не подпрыгнули, и смех застрял в горле. Позади них стоял Снейп с таким лицом, словно только что унюхал гору драконьего навоза.

— Здравствуй, Северус, — Люпин совершенно не изменился в лице, только, наверное, побледнел сильнее. — А профессор Дамблдор уже здесь?

— Скучаешь без хозяйской руки, волчонок? — губы Снейпа зазмеились в противной усмешке. — Боишься, что хозяин забыл про своего ручного оборотня? Директор задерживается. Да, держи, это тебе. Надеюсь в этот раз ты обойдешься без напоминаний.

Он почти швырнул Люпину большую непрозрачную бутыль, и тот поспешно прижал ее к груди, чтобы не выскользнула.

— Спасибо, Северус.

— Этого должно хватить на неделю, но я проверю, — предупреждающе процедил Снейп. — Не хочется, знаешь ли, чтобы половина Ордена повадилась выть на луну каждый месяц. — Тут он обернулся и наконец заметил Дору, которая в непонимании таращилась на обоих. Мерзкая ухмылка Снейпа стала еще шире. — О, наш стыдливый оборотень постеснялся тебе рассказать свой маленький секрет? На твоем месте, Тонкс, я не стоял бы так близко, еще цапнет.

Вдоволь насладившись их лицами, Снейп бесшумно удалился. Люпин придерживал бутыль и смотрел на Дору с тем же спокойствием. Дора переводила взгляд с бутыли, на худое, какое-то серовато-болезненное, словно покрытое пылью лицо Люпина, и пыталась поймать за хвост мысль, которая должна была напрашиваться после слов Снейпа.

— Так ты… оборотень? — наконец спросила она — и это слово, показалось ей, прозвучало в теплой шумной комнате странно и неестественно.

Дора почти никогда не видела оборотней. Она встречала несколько раз в коридорах Министерства людей, которых вели в Комиссию по регистрации оборотней в сопровождении Охотников из Отдела по отлову. Эти люди были дикие на вид, в грязной и драной одежде, с озлобленными или напуганными лицами и больше походили на бродяг. Дора не знала, были ли они настоящими оборотнями — никогда не встречалась с ними после. В газетах печатали фотографии Фенрира Сивого, которого в Аврорате безуспешно пытались поймать еще с тех времен, когда родители Доры учились в Хогвартсе — на фотографиях он выглядел, как последний головорез, но так выглядели все фотографии к статьям, если Рита Скитер бралась за скандалы и сплетни. В школе, когда они проходили Темных существ на уроках защиты, профессор показывал им гравюры оборотней, где те даже в человеческом облике казались неприятными и страшными. И, хотя Дора вычитала в учебнике Ньюта Скамандера, что оборотни не лучше и не хуже, а ровно такие же, как люди, во все время, когда луна не полная, мало кто был с ним согласен. Оборотни жили отдельно от людей, сбивались в стаи или “коммуны”, как они сами их называли, они ни с кем не общались, не пускали к себе чужих, их часто ловили на воровстве и грабеже, и иногда — даже на убийствах. Их боялись, презирали и не любили. Дора не знала, как к ним относиться, потому что сама с некоторых пор не доверяла почти ничему кроме того, в чем убедилась лично.

Ей, наверное, следовало бы обеспокоиться. Или поразиться. Но она чувствовала только… недоумение. Перед ней, бережно придерживая бутылку с зельем, стоял болезненный парень с одновременно неловким и смеющимся лицом, словно он знал, что все так будет, но не мог этого предотвратить и теперь просил прощения, что Доре пришлось наблюдать всю эту сцену. Он был нездорово худым и бледным, и, только сейчас, присмотревшись внимательно, она увидела несколько старых тонких шрамов, протянувшихся через его лицо — но, не считая этого, он ничем не отличался от всех, кто стоял в комнате. Дора подумала, что если бы она встретила его на улице, то ей в жизни не пришло бы в голову подозревать его. И громкое и страшное слово “оборотень” совсем с ним не вязалось.

— Не буду отрицать, — отозвался Люпин, пожав плечами. Он улыбнулся так, как улыбаются, говоря о старой, надоевшей, но привычной аллергии или насморке. Ни страха, ни смущения — легкая досада и шутливость. Люди, которых Дора видела в Министерстве, рыдали, отрицая свою ликантропию. Реакция Люпина сбила ее с толку, и она окончательно запуталась.

— Ты неправильно знакомишься, — усмехнулась она, поддернув к локтям сползающие рукава форменной мантии. Это было глупо, но ничего больше ей в голову не шло, и она пыталась хоть как-то сдвинуть разговор с точки, где они неловко топтались. — С этого надо начинать, и тогда шок-эффект тебе обеспечен.

Люпин слабо улыбнулся:

— К сожалению, после такой новости обычно приходится полчаса убеждать всех, что ты не ешь ничьих бабушек и внучек в красных шапочках, поэтому я предпочитаю беречь чужое и свое время.

Он еще раз пожал плечами и слегка потряс бутыль:

— Прости, мне нужно отнести это в комнату.

— А, ничего страшного, — махнула рукой Дора, и ей тут же пришла в голову идея: — Можно я пойду с тобой? Хочу посмотреть дом.

Люпин улыбнулся и, лавируя среди членов Ордена, повел Дору к лестнице. Она порадовалась про себя, что высокому Люпину все давали пройти, а ей благодаря ему не приходилось следить, чтобы не отдавить чью-нибудь ногу. Они дошли до первого этажа, Люпин повернул на следующий пролет, Дора шагнула за ним, и… У нее в животе что-то свернулось и попросилось обратно. Вдоль лестницы на больших пластинах висели головы — как в старых домах раньше вешали чучела из голов животных. Но это были не головы животных: она узнала большие развесистые уши и глаза, похожие на теннисные мячики. На Дору мертвыми зрачками смотрели домовые эльфы. Люпин, заметив, что она отстала, обернулся:

— Все в порядке?

— Да… — Дора продолжала разглядывать голову особенно старого эльфа, с тупо-покорным выражением на лице, будто к своей смерти он отнесся как к обычному распоряжению хозяев. — Да, просто… Я много слышала про этот дом, но не ожидала…

Слова вырвались у нее случайно, и она рассердилась сама на себя, потому что Люпин мог решить, что она струсила. С усилием Дора смогла отвернуться от голов и посмотреть на лестницу перед собой. Она была здесь не при чем, и она это знала — не она придумала украшать дом головами эльфов, не она пыталась протащить через Министерство анти-маггловские законы, и не ее была вина, что Блэки веками зарабатывали себе славу самой страшной семьи в стране. Но отрекаться от Блэков было легко, сидя в Аврорате и подтрунивая с Арчи — а в этом доме вся тяжесть фамильных грехов словно навалилась ей на плечи. Дора резко поняла, почему Сириусу так не хотелось здесь находиться.

— Милое местечко, да? — выдавила она из себя, натянув усмешку.

— Я тоже так сказал Сириусу, — мрачно ответил Люпин, с неодобрением косясь на ближайшую к нему голову. — Он выразился предельно ясно, что думает обо мне.

— А, так это ты тот самый друг Сириуса, с которым он обещал меня познакомить? — обрадовавшись, Дора ухватилась за возможность соскочить с неприятной темы. Поведя плечами, словно тяжесть, давившая на них, была осязаема, она торопливо поднялась к нему и следом за ним выбралась в коридор. Люпин поднял брови:

— Он обещал? Не думал, что успел стать знаменитостью — даже не знаю, радоваться или огорчаться.

— Забавно, что у меня такое чувство, будто я тебя уже знаю.

Дора огляделась. Они шли по узкому коридору, где зеленые обои с серебристым узором медленно выцветали и отслаивались от стен клочьями. Двери, выходившие в него, были все одинаковые, темные, с литыми ручками в виде змей. Зацикленность Блэков на Слизерине уже напоминала Доре сумасшествие, когда на пятом курсе ее соседки по спальне завешивали весь свой угол плакатами “Вещих Сестричек” и даже красились, как их солист. Она хихикнула — и испытала неожиданное облегчение. Словно боггарта лопнула.

Хмурясь и явно считая про себя двери, Люпин остановился возле одной из них и только в этот момент ответил:

— Знаешь, вполне возможно. Ты же дочка Андромеды? Я был у вас, когда все это происходило в первый раз — Андромеда и Тед попросили нас усилить охранные чары на доме.

Дора удивленно уставилась на него — она никого похожего припомнить не могла, но ей подумалось, что Люпин, наверное, был одной из тех темных фигур, которые она видела тогда. Она попыталась вызвать их в памяти, но фигуры все были в темном, лица смазанные, и она вообще не была уверена, что это были члены Ордена. Люпин мог приходить в другое время, а она просто его не заметила.

— В этот момент меня должно осенить случайны воспоминанием, где я, восхищенная, наблюдаю за тобой и думаю: “Ух ты, какие крутые взрослые маги!” — но задери меня мантикора, если я хоть-то такое помню, — рассмеялась она, и Люпин тоже фыркнул от смеха:

— Что ж, зато мне не придется мучиться от того, что мой героический образ из прошлого теперь разрушится у тебя на глазах. — Он толкнул дверь и вопросительно глянул на Дору: — Хочешь чаю? Судя по форме, ты прямо с работы — аврорат?

— Он самый, и если у тебя есть чай, я тебя расцелую, потому что наш кофе скоро полезет у меня из ушей.

— Должен предупредить, у меня только в пакетиках.

— Люпин, я пью аврорский кофе вместо завтрака, тебя не удастся меня напугать, — отмахнулась Дора. Она с любопытством заглянула в комнату.

Это была тесная спальня, запущенная, как весь дом — но было видно, что ее пытались хоть как-то облагородить: пыль протерли, окно было приоткрыто, и тяжелые занавески шевелились от сквозняка, на полках стояли книги с закладками, затертые, подклеенные, ими очевидно часто пользовались, по столу были разбросаны свежие листы пергамента. Других вещей почти не было видно, но на стуле стоял распахнутый чемоданчик, из которого что-то торчало. Люпин поспешно сунул бутыль на тумбочку у кровати, закрыл собой от Доры чемодан и, покопавшись там, вытащил пару надколотых кружек, а помятый чайник снял с тумбочки.

— Присаживайся, — он подтолкнул к ней стул; чемодан уже был закрыт и задвинут в угол. Дора с облегчением опустилась, радостная, что больше ничего не собьет.

— И давно вы тут? — спросила она, потому что в комнате повисала та самая неловкая пауза в разговоре двух малознакомых людей. Люпин качнул головой:

— Три дня. Сириус сказал, что, цитирую, один он в этом склепе торчать не будет, а я не смог ему отказать. Ну, ты знаешь, — он усмехнулся, — зачем нужны друзья, если с ними нельзя коротать заключение в фамильном склепе твоей матушки… Осторожно, горячий.

Люпин протянул ей щербатую кружку, а сам сел на узкую кровать, уперевшись локтями в колени и перекатывая свою чашку в ладонях.

— Как дела в аврорате? — спросил он, и Дора почувствовала, что он тоже ощущает эту неловкость.

— Бумажки, бумажки, сплошные бумажки — я скоро превращусь в мадам Пинс и нацеплю на нос очки, потому что у меня в глазах уже троится.

Скорчив недовольную мину, Дора заставила свой нос расплыться и собраться в крючок, которым мадам Пинс неодобрительно дергала всегда, когда находила следы пальцев на страницах. И тоже дернула. Произведенный ею эффект превзошел все ожидания: Люпин вздрогнул, расплескал чай на пол, заморгал так, словно восставшего из мертвых увидел, и потрясенно пробормотал:

— Ты метаморф?

— А ты наблюдательный! — хихикнула довольная Дора и потрясла головой, чтобы нос вернулся в норму. Люпин все еще не сводил с нее распахнутых глаз.

— Поразительно, что ты еще не довела Грозного Глаза до сердечного приступа…

— О, он был в ярости, — отхлебывая чай, она оперлась на спинку стула. Несмотря на душный вечер за окном, в доме стояла сырая затхлость, и по телу заструилось тепло. — “Постоянная бдительность, Нимфадора, если будешь щелкать клювом, тебя прикончат раньше, чем ты достанешь палочку!” — и Дора, снова напрягшись, вытянула губы в утиный клюв. — Посто-кря-нная! Бдитель-кря-сть!

Изо рта Люпина вылетел странный сдавленный звук; он чуть не выронил кружку, безуспешно пытаясь остановить рвущийся наружу хохот, но проиграл, махнул рукой и расхохотался:

— Боже, если бы он тебя услышал! — простонал он между смешками. — Он бы, пожалуй, убил нас с тобой даже не раздумывая!

Дора засмеялась, и чай закапал ей на колени.

— Еще сказал бы: вот что бывает с теми, кто недостаточно серьезно относится к работе! — подхватила она, и они захохотали еще сильней. Громкий, несдержанный смех казался чужеродным в стенах мрачного дома, она услышала, как за дверью что-то негодующе прошамкал Кикимер. — Ладно, это еще ничего — видел бы ты лицо Снейпа…

Пытавшийся вытереть с глаз слезы Люпин так и замер.

— Ты же не имеешь в виду, что…

— Мы даже не знали, что он умеет так орать.

— Прости мне мою нескромность, но как ты закончила Хогвартс?

— Люпин, я задаю себе тот же вопрос уже пять лет. Кстати о Хогвартсе — чем ты так насолил Снейпу?

Улыбка Люпина поблекла и стала слегка натянутой. Он коротко поморщился и сказал:

— У нас с ним… долгая история — еще со школьных времен. И, думаю, он немного раздосадован, что Сириус в итоге не оказался жестоким убийцей, а я — его сообщником.

— Сообщником? — удивилась Дора. — Про тебя же писали в газетах, что ты помогал защищать учеников от Сириуса — храбрый профессор Хогвартса и все такое…

— О, нет, я не профессор, больше нет, — Люпин явно не хотел рассказывать подробности, он даже запнулся, подыскивая слова. — Там была… сложная ситуация, и история с Сириусом тоже сыграла свою роль — я как раз тогда ушел в отставку.

— А…

За дверью раздалось бесцеремонное покашливание, и Кикимер просунул свой длинный нос в комнату.

— Хозяин просил передать, что ждет господина и молодую госпожу в кухне, все уже собрались. — Он неохотно наклонил голову, едва не упираясь носом в ковер, и тихо, но очень четко проворчал: — Мерзкий оборотень, топчется своими грязными лапами по дому моей бедной госпожи, если бы только она знала, каких животных теперь пускают в дом…

Люпин никак не отреагировал на эту уничижительную тираду: спокойно допил чай, поставил кружку на стол и поднялся.

— Спасибо, Кикимер, — сказал он вежливо. — Передай, пожалуйста, Сириусу, что мы сейчас спустимся.

— Кикимер передаст, — шамкнул эльф, и поплелся вниз, шипя на все лады, — бедная моя госпожа, еще и грязнокровку, поганую девчонку предательницы сюда притащили, словно ей тут место…

— Бедняга, — сказал Люпин, одергивая свой серый джемпер. — Сириус говорит, что он провел десять лет в одиночестве — в таком месте легко было лишиться рассудка.

— А мне кажется, он прекрасно понимает, что и кому говорит, — заметила Дора. Она тоже встала, оставив кружку на столе. — Зная мою семейку, ничего удивительного. Но мне его все-таки жаль.

Они уже вышли в коридор и ступили на лестницу, а свет рожков снова задрожал в слепых глазах эльфийских голов. Дора не могла не думать, что, не скончайся госпожа Вальбурга раньше своего эльфа, его голова, вероятно, тоже оказалась бы на этой стене.

— Да, незавидная судьба, — кивнул Люпин, торопливо спускаясь. — Эльфам и так живется несладко, но в его случае… Смерть уже не так пугает. О чем ты говорила, когда он появился?

— Хотела спросить, чем ты занялся после Хогвартса, — у Доры было ощущение, что это не самый удачный вопрос, но соврать убедительно у нее не было времени. К счастью, Люпин отнесся к нему намного спокойнее, чем к предыдущему. Сворачивая вниз к кухне, он сделал неопределенный жест рукой:

— Отправился в свободное плавание, беру частные уроки. А теперь еще Орден, так что дел хватает.

В кухне все уже устроились вдоль длинного стола — во главе сидел Дамблдор. Сириус, увидев их, похлопал по оставленным стульям; Люпин сел справа от него, возле Дамблдора, Дора слева. Она заметила краем глаза, что близнецов уже не было в комнате — хотя не сомневалась, что они где-то поблизости. На секунду повисла оглушительная тишина, и все взгляды устремились на директора, который протирал платком свои очки-полумесяцы. У Доры в животе взволнованно и предвкушающе екнуло: ей казалось, что происходило что-то из тех событий, которые вовсю эксплуатируются плохими авторами, чтобы драматично вписать в свой роман как жизнь разделилась на До и После. Их До все еще тянулось по мере того, как спокойно Дамблдор протирал уже блестящие стекла. И вдруг он убрал платок в складки своей лиловой мантии, водрузил очки на нос, и его внимательный взгляд скользнул по всем членам Ордена. Теперь не было слышно даже, как возится где-то наверху Кикимер.

— Прежде всего я хочу поблагодарить вас всех, что добрались сюда, — сказал Дамблдор таким же тоном, каким он повторял правила каждый год на приветственном пиру. — Я знаю, что для многих из вас это было непросто, и я рад, что могу видеть вас сегодня. Вдвойне я рад приветствовать наших новых участников, потому что прийти сюда — означало поверить нам без каких-либо доказательств. И все же вы поверили.

На другом конце стола черноволосая колдунья отвела взгляд и одернула мантию с таким лицом, будто сама не верила, где находится. Сириус шепнул Доре:

— Это Гестия Джонс, мы вместе учились. Не думал, что ее уговорят — хотя учитывая, как она лупила слизеринцев своей метлой…

Люпин шикнул на него, и Сириус закатил глаза. Дамблдор продолжал:

— Для начала, я полагаю, нам нужно разобраться в том, что уже произошло. Двадцать третьего июня, во время последнего испытания Турнира Трех Волшебников, Гарри Поттер был перенесен кубком, который, как мы выяснили, оказался порталом, в неизвестное место. Там его ожидали Пожиратели Смерти…

Дора пропускала часть слов мимо ушей: всю эту историю ей уже рассказывали дважды, и она знала, как Барти-младший в облике Грюма превратил кубок в портал и сознался в этом, прежде чем его поцеловали дементоры, Гарри заманили на кладбище, где Питер Петтигрю (тот самый крысеныш, подставивший Сириуса) проводил ритуал, как ему удалось сотворить для Волдеморта новое тело, как тот едва не убил Гарри, но их палочки отказались воевать, как Гарри бежал оттуда, и как по роковой случайности из-за этого погиб второй чемпион Хогвартса, Седрик Диггори. Она не очень хорошо помнила Седрика — он поступил на первый курс, когда она перешла на выпускной, но он был милым и прилежным мальчуганом и в гостиной его постоянно видели в окружении друзей из таких же первокурсников. Абсолютно солнечный ребенок, никому не желавший зла; его смерть была бессмысленной и жестокой, он просто оказался не в то время не в том месте, лишь из-за того, что хотел, чтобы его факультет хоть раз где-то оказался лучшим и получил хоть немного славы. То ли Грюм и Кингсли говорили о его смерти очень кратко, не задерживаясь на ней, то ли в словах Дамблдора была какая-то особенная сила, но Дора только сейчас ясно осознала их. Зло не просто возродилось. Оно уже убило человека — и это только в тот вечер. Кто знает, сколько умерло до того, как Волдеморт оказался в ту ночь на кладбище? В груди стало холодно и сдавило, словно ее легкие сжимала ледяная рука.

— …Министерство отрицает положение дел таким, какое оно есть. Однако сейчас, когда лорд Волдеморт снова вернул себе физическое тело и перестал зависеть от своих слуг так, как прежде, он, скорее всего, постарается вернуть себе прежнюю мощь.

— Вы имеете в виду, профессор, — уточнила Гестия Джонс, — он постарается собрать вокруг себя бывших сторонников?

— Прежде всего, — мрачно каркнул Грюм.

— Даже тех, кто сидит в Азкабане?

— Когда мы говорим о лорде Волдеморте, я не исключаю ни один из вариантов событий, — кивнул Дамблдор. — Поэтому нашей главной задачей должно стать наблюдение за всеми прежними сторонниками Волдеморта — учитывая то, что случилось на финале Чемпионата, нам стоит ожидать, что теперь их действия станут более решительными. И есть еще одна вещь, за которой нам придется следить.

Дамблдор достал палочку, сделал несколько сложных взмахов, и дым, выступивший из кончика, сложился в очертания массивной двери. Дора чуть не подпрыгнула:

— Это же вход в Отдел Тайн.

— Верно, мисс Тонкс, — Дамблдор чуть улыбнулся. — За этой дверью находится один предмет, ради которого лорд Волдеморт, по моим предположениям, на многое может пойти. Видите ли, когда-то давно было сделано пророчество о самом Волдеморте и мальчике, который способен победить его. К нашему счастью, ему известна только первая половина пророчества…

— А мы не можем позволить ему узнать вторую, — прорычал Грюм. — Поэтому нам придется следить за тем, чтобы никто, кому не положено, и близко к этой двери не подошел.

Члены Ордена зашевелились, зашушукались, чего не позволяли себе, пока Дамблдор говорил. Люпин подался к нему, наклонившись вперед, так что растрепанные, неаккуратно подрезанные волосы упали на лицо.

— Профессор, а что насчет других сообществ? В прошлый раз…

Дамблдор ответил ему что-то очень тихо, и Дора не расслышала. Снейп со своего места напротив них презрительно фыркнул, но ей уже было не до того. Она смотрела то на дверь Отдела Тайн, призраком все еще висевшую в воздухе, то на Артура Уизли, тревожно переглядывавшегося со своей женой, то на Кингсли, который выглядел спокойным, как всегда, и невозможно было догадаться, о чем он думает на самом деле. Впрочем, в этот раз она подозревала, что все они думают об одном: попасться у двери в Отдел Тайн и вызвать подозрения — почти все равно, что покуситься на государственную тайну. Им ничего не стоило бы потерять работу, а ведь она только год, как прошла аккредитацию — поработала всего ничего…

Когда закончилась война, ей было восемь. Дору как могли, старались защитить от тех ужасов, которые происходили вокруг. Она помнила, как мать всегда волновалась, если они с соседскими детьми заигрывались и отходили слишком далеко, помнила, каким бледным и злым становилось всегда доброе лицо папы, когда он раскрывал газету — Дора много позже поняла, что он боялся в списках убитых магглов найти своих родственников или друзей. Она помнила, как те смутные фигуры в капюшонах и темных мантиях ходили по дому из комнаты в комнату, проверяя и перепроверяя все раз за разом. Родители на ее памяти никогда не выглядели счастливее, чем в то утро, когда по всей стране разлетелась новость, что маленький мальчик по имени Гарри Поттер выжил после нападения Темного Лорда, а сам Темный Лорд сгинул без следа. Через три года ей пришло письмо из Хогвартса, и когда папа в шутку спрашивал, решила ли она уже, кем собирается стать, Дора, тогда еще не избавившаяся от детской картавости, очень серьезно посмотрела на него и сказала:

— Ав’го’гом.

Ей не поверили — во всяком случае мать. Не верили до последнего, пока она не подала бумаги в подготовительный аврорский корпус, а через две недели получила письмо с поздравлением о зачислении. Но Дора никогда даже не рассматривала других вариантов. Она очень хорошо помнила, какими счастливыми были ее родители, когда темный волшебник, мучивший их страну, наконец исчез. Она не могла позволить, чтобы их страх вернулся — не для этого были мучительные часы уроков у Снейпа, придиравшегося к ней по любому поводу и без, чтобы сдать ЖАБА для поступления, не для этого были тренировки по тринадцать часов в сутки и долгие, едва не заваленные аккредитационные экзамены. Дора знала, чего хочет, и добилась этого. Она отколола от мантии значок аврора с выбитым на нем именем и номером и повертела в руках. Внушительный блеск стали показался ей тусклым и дешевым. Как много было гордости от него в день выпуска, так же мало было ее сейчас, когда она вспоминала своих коллег с такими же значками, закрывших уши и глаза и слепо идущих за Министром.

— Ты выглядишь так, словно у тебя разбилась мечта, — шепнул Сириус. Дора усмехнулась.

— Мечта на месте, просто вот это, — она потрясла значком, — как оказалось, просто блестяшка. Кстати, я после собрания загляну к родителям, хочу их предупредить. Маме передать от тебя привет?

— Ты еще спрашиваешь, — Сириус ухмыльнулся во весь рот.