День после Рождества (гет)

Снег падал тихо и медленно, как будто боялся нарушить хрупкое перемирие между прошлым и настоящим. Гарри Поттер стоял у окна небольшого дома на окраине английской деревушки и смотрел, как белые хлопья кружатся в воздухе, словно танцуют последний танец перед началом чего-то важного. За спиной доносились голоса детей, смех Джинни, запах елки и пряников. Всё, как положено. Всё правильно. Всё, как он и мечтал.

И всё же, почему-то, в глубине души, туда, где прячутся даже от самих себя самые скрытые мысли, он чувствовал не радость, а тоску.

Рождество. Праздник семьи, любви, надежды. Он пережил войну, победил Волдеморта, спас магический мир, и теперь ему полагалось быть счастливым. Джинни была замечательной женой — красивой, отважной, верной. Джеймс и Лили-младшая были здоровыми, весёлыми детьми, которые светились от счастья, когда видели отца. Он имел дом, семью, любовь. На бумаге всё выглядело идеально.

На бумаге.

«Глупо», — подумал Гарри, отвернувшись от окна. «Совершенно глупо. Ты сам всё выбрал. Ты выбрал эту жизнь».

Но выбрал ли он? Или просто следовал тому пути, который казался наиболее правильным, наиболее ожидаемым, наиболее логичным? После войны все ждали, что Гарри Поттер, герой, спасший мир, непременно женится на красивой рыжеволосой девушке из семьи, которая его поддерживала. И он, травмированный, истощённый, нуждавшийся в стабильности, согласился. Джинни его любила — это было очевидно. Он был благодарен за эту любовь и старался ответить взаимностью.

Но откуда-то из глубины приходили воспоминания. Холодный вечер в палатке. Боль, которая казалась безграничной. И тогда, только тогда, когда они остались вдвоём, когда Рон в ярости ушёл, когда весь мир рухнул, и остались только они — тогда он понял, что такое настоящее спасение.

Гермиона.

Её имя было опасно произносить даже про себя.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежала пятилетняя Лили, её кудрявые волосы развевались позади.

— Папа! Папа! Мама сказала, что сейчас придут гости! Это Дядя Рон и тётя Гермиона! — девочка повисла на его руке.

Гарри почувствовал, как сердце резко сжалось. Он знал, конечно, что они придут. Рон и Гермиона были приглашены ещё месяц назад, когда всё казалось проще. Но знать и встретить — совершенно разные вещи.

— Да, любимая, — сказал он, улыбаясь дочери. — Скоро они придут.

Джинни появилась в дверном проёме, одетая в красивое серебристое платье, которое она купила неделю назад в Косом Переулке. Волосы её были уложены красиво, лицо светилось счастьем. Она выглядела такой молодой, такой полной надежды.

— Вот ты где! — сказала она, подходя к нему и целуя в щёку. — Поможешь мне с последними приготовлениями? Они приедут около четырёх часов.

Гарри посмотрел на часы. Была уже половина третьего. Всего полтора часа до их прихода.

— Конечно, — сказал он и позволил Джинни увести себя на кухню, где кипела суета последних приготовлений.

Рон и Гермиона пришли точно в назначенное время, блестя от снега, который прилипал к их зимней одежде. Позади них тянулись двое детей — мальчик лет восьми и девочка лет шести. Малыши сразу же рванули в игровую комнату со своими сверстниками, и вскоре дом наполнился криками и смехом.

Гермиона выглядела так же, как и всегда, — очень компетентной, очень взрослой, очень правильной в своём дорогом, но консервативном бордовом платье. Её каштановые волосы были собраны в аккуратный пучок. На пальце блестело обручальное кольцо — скромное, но дорогое.

Рон выглядел счастливым. Гарри ощутил это с первого взгляда. Рон часто целовал Гермиону в макушку, обнимал её за талию, когда думал, что никто не смотрит. Они были хорошей парой. Они, по всем меркам, были счастливой парой.

И всё же, когда Гермиона встретилась взглядом с Гарри через стол во время ужина, он увидел в её глазах ту же грусть, которая жила в его собственном сердце. Мгновение, ничего больше. Потом она отвернулась и заулыбалась в ответ на какой-то анекдот Джинни. Но этого мгновения было достаточно.

Достаточно для того, чтобы он понял: она помнит. Она тоже помнит.

Ночь наступила рано, как и всегда в декабре. Дети спали, уложенные в постели с обещаниями завтра открыть подарки. Взрослые сидели в гостиной у камина, пили какао и разговаривали о всякой всячине — о работе, о новостях из магического мира, о политике в Министерстве магии.

Гермиона была блестяща, как всегда. Она говорила о своей работе в Департаменте магического права, о попытках реформировать законы, касающиеся домовых эльфов. Её слова были взвешены, её аргументы логичны. Рон слушал, иногда добавляя что-то от себя. Они были союзниками и партнёрами.

Гарри слушал и думал о том, как давно он не видел Гермиону в таком свете. На войне она была совсем другой — дикой, полной отчаянной отваги. Теперь она была укрощена, как цветок, поставленный в вазу, красивый, но уже не живой в том же смысле.

«Может быть, это нормально», — думал он. «Может быть, так оно и должно быть. Мы выросли. Мы приспособились к обществу. Это не плохо. Это просто… другое».

Но когда часы пробили полночь, и Джинни встала, чтобы пойти спать, и Рон последовал за ней, оставляя Гермиону и Гарри одних перед угасающим камином, он понял, что некоторые вещи невозможно просто забыть.

Они сидели молча около минуты. Только звук потрескивающих дров и их дыхание. Обычные звуки дома.

— Завтра, — произнесла Гермиона первая, не глядя на него, — утром, когда все будут заняты рождественской суетой, я хотела бы прогуляться. В деревню. Посмотреть… — она замялась, — посмотреть на заснеженные улицы.

Гарри понял. Он понял с первого слова.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

Она повернула голову и встретилась с ним взглядом.

— Я знала, что ты мне не откажешь.

Рождество наступило.

Дети встали рано утром. Джинни, с мягкой улыбкой, помогала им разворачивать подарки. Рон уже был на кухне, готовя завтрак. Гарри притворялся спящим, пока не убедился, что все голоса звучат из разных комнат, но не из коридора.

Тогда он встал, оделся в чёрный шерстяной свитер и зимнее пальто, и спустился вниз.

Гермиона ждала его у входной двери, уже одетая. Её щёки были слегка красные, возможно от волнения — он не мог сказать точно.

Они вышли в молчании.

Деревушка была совершенно пуста в этот ранний час. Улицы лежали под белым покровом, и снег скрипел под их ногами, когда они шли. Дома с рождественскими гирляндами виднелись сквозь туман, как картинки из детской книги.

— Я не та, за кого себя выдаю, — произнесла Гермиона неожиданно, и Гарри едва не споткнулся. — Я имею в виду для Рона. Я никогда полностью не соответствовала тому образу, который был у него в голове. Когда мы только начали встречаться, после войны, я думала, что это пройдёт. Я думала, что он увидит настоящую меня, и всё будет как надо. Но...

Она замолчала, и они продолжали идти.

— Но что? — наконец спросил Гарри, когда молчание стало невыносимым.

— Но я поняла, что он никогда не видел настоящую меня, — сказала Гермиона. — Он видел ту версию меня, которая была полезна. Которая помогала. Которая организовывала. Когда я пыталась быть кем-то другим, он этого как-то… не замечал. Или не хотел замечать.

Они повернули за угол, и перед ними открылась маленькая площадь с церковью и скамейкой.

— Ты счастлива? — спросил Гарри.

Гермиона присела на скамейку, и он сделал то же самое.

— Я честна в своём браке, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Я верна ему. Я люблю его, в своём роде. Но счастлива ли я? Нет, Гарри. Я не счастлива. Я никогда не была счастлива по-настоящему с ним.

Слова повисли в холодном воздухе, опасные, как взрывчатка.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — произнесла она, не давая ему времени ответить. — Я видела тебя вчера. Вижу тебя каждый день, в письмах, во взглядах, в том, как ты рассказываешь о вещах. Ты не счастлив с Джинни. Она прекрасная, добрая, достойная девушка, но ты не счастлив.

— Гермиона, — начал Гарри.

— Дай мне сказать, — остановила его она. — Пожалуйста. Я так долго хранила это в себе…

Он кивнул.

— Я знала, — продолжала Гермиона, глядя на снег, — что ты когда-нибудь заметишь, что что-то не так. Что твоя жизнь, какой бы идеальной она ни казалась со стороны, на самом деле не совпадает с тем, что бьётся в груди. Я не знала, когда это произойдёт, но я знала, что это произойдёт. И я ждала. Я ждала столько лет, Гарри. Но я больше не могу ждать. Мы не молодеем. Вскоре будет поздно для всего.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Гарри, хотя он уже знал.

Гермиона повернулась к нему, и её глаза блестели от слёз.

— Я имею в виду, что я люблю тебя. Я люблю тебя с первого дня, когда мы встретились в Хогвартс-экспрессе, или, может быть, даже раньше, когда я прочитала о Мальчике, который Выжил. Я любила тебя, когда ты был уверенным в себе, и когда ты был испуган. Я любила тебя в войне и в мире. Я люблю тебя сейчас, таким, какой ты есть. И я больше не могу это скрывать, даже если это означает разрушить всё, что я построила.

Гарри не мог говорить. Он просто смотрел на неё, и его сердце раскалывалось в груди, потому что он знал, что то, о чём она только что сказала, было настоящим способом, единственным правдивым способом выразить то, как он сам чувствовал себя.

— Я тоже, — сказал он наконец, голос его был хриплым. — Я тоже люблю тебя. Я всегда тебя любил. Даже когда думал, что люблю Джинни, какая-то часть меня знала, что это ложь. Удобная ложь, но всё-таки ложь.

Гермиона закрыла лицо руками. Её плечи тряслись.

— Что нам теперь делать? — спросила она сквозь слёзы. — Мы не можем просто уйти. У нас есть дети. У нас есть семьи. Рон — твой лучший друг. Джинни — твоя жена. Как мы можем разрушить всё это?

Гарри поднялся со скамейки и сделал шаг в сторону, словно физически дистанцируясь от этой правды. Снег продолжал падать, покрывая землю мягким, безжалостным покровом.

— Я не знаю, — признался он. — Я не знаю, что мы можем сделать. Я только знаю, что я больше не могу жить как раньше. Я чувствую, как медленно умираю каждый день, притворяясь, что всё хорошо, что я доволен. Это медленный яд, Гермиона. Это становится невыносимо.

Она встала и подошла к нему, встав рядом, но не касаясь.

— Когда ты стал чувствовать себя так? — спросила она. — Когда это началось?

Гарри вспомнил. Вспомнил холодные вечера в палатке, когда весь мир казался для него врагом, и только её присутствие делало всё переносимым. Вспомнил, как они сидели рядом, обнявшись, её голову на его плече, и как казалось, что если они останутся сидеть так навсегда, то ничего в мире больше не будет иметь значения.

— Это началось во время войны, — сказал он тихо. — Когда мы остались вдвоём. Когда Рон ушёл, и весь мир рухнул, и только ты могла заставить меня чувствовать, что всё будет хорошо. Я помню ту ночь. Помню, как холодно было, и как ты ходила по палатке, пытаясь согреться. Помню, как я подошёл к тебе, и ты не спросила, почему. Ты просто… позволила мне быть рядом. И когда я прикоснулся к тебе, когда я поцеловал тебя, это было как… как вернуться домой после того, как я был потерян.

Гермиона плакала, слёзы текли по её щекам.

— Я помню, — сказала она. — Я помню каждую секунду. Я помню вкус твоих губ, тепло твоих объятий, чувство, что ты был моим, что я была твоей. Это была единственная ночь, когда я была по-настоящему счастлива в своей жизни, Гарри. Единственная ночь.

— Мне жаль, — произнёс Гарри, и это были самые искренние слова, которые он говорил в течение многих лет. — Мне жаль, что я был так глуп, что не увидел этого сразу. Мне жаль, что я позволил этому случиться — позволил нам разойтись. Мне жаль за все эти потерянные годы.

— Может быть, это было необходимо, — сказала Гермиона, вытирая слёзы. — Может быть, нам нужно было пройти через это. Может быть, нам нужно было осознать это чувство, чтобы знать, что оно настоящее. Может быть…

Она не закончила предложение, потому что Гарри поцеловал её.

Это был не первый их поцелуй. Но это было совсем не похоже на тот холодный, отчаянный поцелуй в палатке. Этот поцелуй был полон долгих лет ожидания, полон боли потерянных возможностей, полон невозможной, опасной любви, которую они оба носили в своих сердцах столько времени.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Что теперь? — спросила Гермиона.

Гарри посмотрел на её лицо — красное от холода и слёз, волосы выбились из аккуратной укладки, глаза были полны отчаяния и надежды.

— Теперь мы идём обратно, — сказал он. — Мы возвращаемся, притворяемся, что ничего не произошло. Мы улыбаемся, пьём какао, смотрим на детей, открывающих подарки. Мы делаем то, что должны делать.

Боль пронзила Гермиону.

— Гарри...

— Я не знаю, что ещё делать, — признался он. — Я не знаю, как разрушить две семьи из-за того, что мы чувствуем. Я не знаю, как посмотреть Рону в лицо, зная, что я… что я…

— Предаёшь его, — закончила Гермиона.

— Да. Предаю его. И Джинни. И наших детей. Какое право у меня есть на счастье за счёт их боли?

Гермиона взяла его руку.

— И какое право есть у нас не быть счастливыми? Гарри, мы спасли мир. Мы боролись с Волдемортом. Разве мы не заслуживаем того, чтобы жить так, как нам действительно нужно, а не как диктует общество?

— Может быть, — сказал Гарри, сжимая её руку. — Но цена слишком высока.

Они стояли под тихо падающим снегом, два человека, которые любили друг друга больше, чем могли позволить себе признать, два человека, запертые в клетке правильности и долга.

— Давай просто побудем здесь, — сказала Гермиона. — Давай просто постоим здесь, пока солнце полностью не встанет. Давай будем вместе, хотя бы немного дольше. После того, как мы вернёмся… всё возвратится на свои места. Всё станет так, как было. Но сейчас… сейчас мы можем быть самими собой.

Гарри обнял её, притягивая в тепло своего пальто. Её голова лежала на его груди, и он слышал, как бьётся её сердце — быстро, отчаянно.

— Я люблю тебя, — повторил он. — Прошу, помни это. Чем бы ни кончилось всё это, помни, что я люблю тебя. Настоящим образом. Полностью.

— Я помню, — прошептала Гермиона. — Я буду помнить всю жизнь.

Они стояли так, обнявшись, пока снег продолжал падать, и мир продолжал вращаться вокруг них, безразличный к их боли, безразличный к их любви.

Наконец, когда солнце начало подниматься над горизонтом, окрашивая снег в розовый и золотой цвет, они развернулись в сторону дома.