День после Рождества (гет)

Снег падал тихо и медленно, как будто боялся нарушить хрупкое перемирие между прошлым и настоящим. Гарри Поттер стоял у окна небольшого дома на окраине английской деревушки и смотрел, как белые хлопья кружатся в воздухе, словно танцуют последний танец перед началом чего-то важного. За спиной доносились голоса детей, смех Джинни, запах елки и пряников. Всё, как положено. Всё правильно. Всё, как он и мечтал.

И всё же, почему-то, в глубине души, туда, где прячутся даже от самих себя самые скрытые мысли, он чувствовал не радость, а тоску.

Рождество. Праздник семьи, любви, надежды. Он пережил войну, победил Волдеморта, спас магический мир, и теперь ему полагалось быть счастливым. Джинни была замечательной женой — красивой, отважной, верной. Джеймс и Лили-младшая были здоровыми, весёлыми детьми, которые светились от счастья, когда видели отца. Он имел дом, семью, любовь. На бумаге всё выглядело идеально.

На бумаге.

«Глупо», — подумал Гарри, отвернувшись от окна. «Совершенно глупо. Ты сам всё выбрал. Ты выбрал эту жизнь».

Но выбрал ли он? Или просто следовал тому пути, который казался наиболее правильным, наиболее ожидаемым, наиболее логичным? После войны все ждали, что Гарри Поттер, герой, спасший мир, непременно женится на красивой рыжеволосой девушке из семьи, которая его поддерживала. И он, травмированный, истощённый, нуждавшийся в стабильности, согласился. Джинни его любила — это было очевидно. Он был благодарен за эту любовь и старался ответить взаимностью.

Но откуда-то из глубины приходили воспоминания. Холодный вечер в палатке. Боль, которая казалась безграничной. И тогда, только тогда, когда они остались вдвоём, когда Рон в ярости ушёл, когда весь мир рухнул, и остались только они — тогда он понял, что такое настоящее спасение.

Гермиона.

Её имя было опасно произносить даже про себя.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежала пятилетняя Лили, её кудрявые волосы развевались позади.

— Папа! Папа! Мама сказала, что сейчас придут гости! Это Дядя Рон и тётя Гермиона! — девочка повисла на его руке.

Гарри почувствовал, как сердце резко сжалось. Он знал, конечно, что они придут. Рон и Гермиона были приглашены ещё месяц назад, когда всё казалось проще. Но знать и встретить — совершенно разные вещи.

— Да, любимая, — сказал он, улыбаясь дочери. — Скоро они придут.

Джинни появилась в дверном проёме, одетая в красивое серебристое платье, которое она купила неделю назад в Косом Переулке. Волосы её были уложены красиво, лицо светилось счастьем. Она выглядела такой молодой, такой полной надежды.

— Вот ты где! — сказала она, подходя к нему и целуя в щёку. — Поможешь мне с последними приготовлениями? Они приедут около четырёх часов.

Гарри посмотрел на часы. Была уже половина третьего. Всего полтора часа до их прихода.

— Конечно, — сказал он и позволил Джинни увести себя на кухню, где кипела суета последних приготовлений.

Рон и Гермиона пришли точно в назначенное время, блестя от снега, который прилипал к их зимней одежде. Позади них тянулись двое детей — мальчик лет восьми и девочка лет шести. Малыши сразу же рванули в игровую комнату со своими сверстниками, и вскоре дом наполнился криками и смехом.

Гермиона выглядела так же, как и всегда, — очень компетентной, очень взрослой, очень правильной в своём дорогом, но консервативном бордовом платье. Её каштановые волосы были собраны в аккуратный пучок. На пальце блестело обручальное кольцо — скромное, но дорогое.

Рон выглядел счастливым. Гарри ощутил это с первого взгляда. Рон часто целовал Гермиону в макушку, обнимал её за талию, когда думал, что никто не смотрит. Они были хорошей парой. Они, по всем меркам, были счастливой парой.

И всё же, когда Гермиона встретилась взглядом с Гарри через стол во время ужина, он увидел в её глазах ту же грусть, которая жила в его собственном сердце. Мгновение, ничего больше. Потом она отвернулась и заулыбалась в ответ на какой-то анекдот Джинни. Но этого мгновения было достаточно.

Достаточно для того, чтобы он понял: она помнит. Она тоже помнит.

Ночь наступила рано, как и всегда в декабре. Дети спали, уложенные в постели с обещаниями завтра открыть подарки. Взрослые сидели в гостиной у камина, пили какао и разговаривали о всякой всячине — о работе, о новостях из магического мира, о политике в Министерстве магии.

Гермиона была блестяща, как всегда. Она говорила о своей работе в Департаменте магического права, о попытках реформировать законы, касающиеся домовых эльфов. Её слова были взвешены, её аргументы логичны. Рон слушал, иногда добавляя что-то от себя. Они были союзниками и партнёрами.

Гарри слушал и думал о том, как давно он не видел Гермиону в таком свете. На войне она была совсем другой — дикой, полной отчаянной отваги. Теперь она была укрощена, как цветок, поставленный в вазу, красивый, но уже не живой в том же смысле.

«Может быть, это нормально», — думал он. «Может быть, так оно и должно быть. Мы выросли. Мы приспособились к обществу. Это не плохо. Это просто… другое».

Но когда часы пробили полночь, и Джинни встала, чтобы пойти спать, и Рон последовал за ней, оставляя Гермиону и Гарри одних перед угасающим камином, он понял, что некоторые вещи невозможно просто забыть.

Они сидели молча около минуты. Только звук потрескивающих дров и их дыхание. Обычные звуки дома.

— Завтра, — произнесла Гермиона первая, не глядя на него, — утром, когда все будут заняты рождественской суетой, я хотела бы прогуляться. В деревню. Посмотреть… — она замялась, — посмотреть на заснеженные улицы.

Гарри понял. Он понял с первого слова.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

Она повернула голову и встретилась с ним взглядом.

— Я знала, что ты мне не откажешь.

Рождество наступило.

Дети встали рано утром. Джинни, с мягкой улыбкой, помогала им разворачивать подарки. Рон уже был на кухне, готовя завтрак. Гарри притворялся спящим, пока не убедился, что все голоса звучат из разных комнат, но не из коридора.

Тогда он встал, оделся в чёрный шерстяной свитер и зимнее пальто, и спустился вниз.

Гермиона ждала его у входной двери, уже одетая. Её щёки были слегка красные, возможно от волнения — он не мог сказать точно.

Они вышли в молчании.

Деревушка была совершенно пуста в этот ранний час. Улицы лежали под белым покровом, и снег скрипел под их ногами, когда они шли. Дома с рождественскими гирляндами виднелись сквозь туман, как картинки из детской книги.

— Я не та, за кого себя выдаю, — произнесла Гермиона неожиданно, и Гарри едва не споткнулся. — Я имею в виду для Рона. Я никогда полностью не соответствовала тому образу, который был у него в голове. Когда мы только начали встречаться, после войны, я думала, что это пройдёт. Я думала, что он увидит настоящую меня, и всё будет как надо. Но...

Она замолчала, и они продолжали идти.

— Но что? — наконец спросил Гарри, когда молчание стало невыносимым.

— Но я поняла, что он никогда не видел настоящую меня, — сказала Гермиона. — Он видел ту версию меня, которая была полезна. Которая помогала. Которая организовывала. Когда я пыталась быть кем-то другим, он этого как-то… не замечал. Или не хотел замечать.

Они повернули за угол, и перед ними открылась маленькая площадь с церковью и скамейкой.

— Ты счастлива? — спросил Гарри.

Гермиона присела на скамейку, и он сделал то же самое.

— Я честна в своём браке, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Я верна ему. Я люблю его, в своём роде. Но счастлива ли я? Нет, Гарри. Я не счастлива. Я никогда не была счастлива по-настоящему с ним.

Слова повисли в холодном воздухе, опасные, как взрывчатка.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — произнесла она, не давая ему времени ответить. — Я видела тебя вчера. Вижу тебя каждый день, в письмах, во взглядах, в том, как ты рассказываешь о вещах. Ты не счастлив с Джинни. Она прекрасная, добрая, достойная девушка, но ты не счастлив.

— Гермиона, — начал Гарри.

— Дай мне сказать, — остановила его она. — Пожалуйста. Я так долго хранила это в себе…

Он кивнул.

— Я знала, — продолжала Гермиона, глядя на снег, — что ты когда-нибудь заметишь, что что-то не так. Что твоя жизнь, какой бы идеальной она ни казалась со стороны, на самом деле не совпадает с тем, что бьётся в груди. Я не знала, когда это произойдёт, но я знала, что это произойдёт. И я ждала. Я ждала столько лет, Гарри. Но я больше не могу ждать. Мы не молодеем. Вскоре будет поздно для всего.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Гарри, хотя он уже знал.

Гермиона повернулась к нему, и её глаза блестели от слёз.

— Я имею в виду, что я люблю тебя. Я люблю тебя с первого дня, когда мы встретились в Хогвартс-экспрессе, или, может быть, даже раньше, когда я прочитала о Мальчике, который Выжил. Я любила тебя, когда ты был уверенным в себе, и когда ты был испуган. Я любила тебя в войне и в мире. Я люблю тебя сейчас, таким, какой ты есть. И я больше не могу это скрывать, даже если это означает разрушить всё, что я построила.

Гарри не мог говорить. Он просто смотрел на неё, и его сердце раскалывалось в груди, потому что он знал, что то, о чём она только что сказала, было настоящим способом, единственным правдивым способом выразить то, как он сам чувствовал себя.

— Я тоже, — сказал он наконец, голос его был хриплым. — Я тоже люблю тебя. Я всегда тебя любил. Даже когда думал, что люблю Джинни, какая-то часть меня знала, что это ложь. Удобная ложь, но всё-таки ложь.

Гермиона закрыла лицо руками. Её плечи тряслись.

— Что нам теперь делать? — спросила она сквозь слёзы. — Мы не можем просто уйти. У нас есть дети. У нас есть семьи. Рон — твой лучший друг. Джинни — твоя жена. Как мы можем разрушить всё это?

Гарри поднялся со скамейки и сделал шаг в сторону, словно физически дистанцируясь от этой правды. Снег продолжал падать, покрывая землю мягким, безжалостным покровом.

— Я не знаю, — признался он. — Я не знаю, что мы можем сделать. Я только знаю, что я больше не могу жить как раньше. Я чувствую, как медленно умираю каждый день, притворяясь, что всё хорошо, что я доволен. Это медленный яд, Гермиона. Это становится невыносимо.

Она встала и подошла к нему, встав рядом, но не касаясь.

— Когда ты стал чувствовать себя так? — спросила она. — Когда это началось?

Гарри вспомнил. Вспомнил холодные вечера в палатке, когда весь мир казался для него врагом, и только её присутствие делало всё переносимым. Вспомнил, как они сидели рядом, обнявшись, её голову на его плече, и как казалось, что если они останутся сидеть так навсегда, то ничего в мире больше не будет иметь значения.

— Это началось во время войны, — сказал он тихо. — Когда мы остались вдвоём. Когда Рон ушёл, и весь мир рухнул, и только ты могла заставить меня чувствовать, что всё будет хорошо. Я помню ту ночь. Помню, как холодно было, и как ты ходила по палатке, пытаясь согреться. Помню, как я подошёл к тебе, и ты не спросила, почему. Ты просто… позволила мне быть рядом. И когда я прикоснулся к тебе, когда я поцеловал тебя, это было как… как вернуться домой после того, как я был потерян.

Гермиона плакала, слёзы текли по её щекам.

— Я помню, — сказала она. — Я помню каждую секунду. Я помню вкус твоих губ, тепло твоих объятий, чувство, что ты был моим, что я была твоей. Это была единственная ночь, когда я была по-настоящему счастлива в своей жизни, Гарри. Единственная ночь.

— Мне жаль, — произнёс Гарри, и это были самые искренние слова, которые он говорил в течение многих лет. — Мне жаль, что я был так глуп, что не увидел этого сразу. Мне жаль, что я позволил этому случиться — позволил нам разойтись. Мне жаль за все эти потерянные годы.

— Может быть, это было необходимо, — сказала Гермиона, вытирая слёзы. — Может быть, нам нужно было пройти через это. Может быть, нам нужно было осознать это чувство, чтобы знать, что оно настоящее. Может быть…

Она не закончила предложение, потому что Гарри поцеловал её.

Это был не первый их поцелуй. Но это было совсем не похоже на тот холодный, отчаянный поцелуй в палатке. Этот поцелуй был полон долгих лет ожидания, полон боли потерянных возможностей, полон невозможной, опасной любви, которую они оба носили в своих сердцах столько времени.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Что теперь? — спросила Гермиона.

Гарри посмотрел на её лицо — красное от холода и слёз, волосы выбились из аккуратной укладки, глаза были полны отчаяния и надежды.

— Теперь мы идём обратно, — сказал он. — Мы возвращаемся, притворяемся, что ничего не произошло. Мы улыбаемся, пьём какао, смотрим на детей, открывающих подарки. Мы делаем то, что должны делать.

Боль пронзила Гермиону.

— Гарри...

— Я не знаю, что ещё делать, — признался он. — Я не знаю, как разрушить две семьи из-за того, что мы чувствуем. Я не знаю, как посмотреть Рону в лицо, зная, что я… что я…

— Предаёшь его, — закончила Гермиона.

— Да. Предаю его. И Джинни. И наших детей. Какое право у меня есть на счастье за счёт их боли?

Гермиона взяла его руку.

— И какое право есть у нас не быть счастливыми? Гарри, мы спасли мир. Мы боролись с Волдемортом. Разве мы не заслуживаем того, чтобы жить так, как нам действительно нужно, а не как диктует общество?

— Может быть, — сказал Гарри, сжимая её руку. — Но цена слишком высока.

Они стояли под тихо падающим снегом, два человека, которые любили друг друга больше, чем могли позволить себе признать, два человека, запертые в клетке правильности и долга.

— Давай просто побудем здесь, — сказала Гермиона. — Давай просто постоим здесь, пока солнце полностью не встанет. Давай будем вместе, хотя бы немного дольше. После того, как мы вернёмся… всё возвратится на свои места. Всё станет так, как было. Но сейчас… сейчас мы можем быть самими собой.

Гарри обнял её, притягивая в тепло своего пальто. Её голова лежала на его груди, и он слышал, как бьётся её сердце — быстро, отчаянно.

— Я люблю тебя, — повторил он. — Прошу, помни это. Чем бы ни кончилось всё это, помни, что я люблю тебя. Настоящим образом. Полностью.

— Я помню, — прошептала Гермиона. — Я буду помнить всю жизнь.

Они стояли так, обнявшись, пока снег продолжал падать, и мир продолжал вращаться вокруг них, безразличный к их боли, безразличный к их любви.

Наконец, когда солнце начало подниматься над горизонтом, окрашивая снег в розовый и золотой цвет, они развернулись в сторону дома.

Входная дверь была заперта, но Гарри открыл её палочкой. Внутри всё было так же, как когда они выходили из дома — ёлка в углу мерцала огоньками, на полу лежали обёртки от подарков, какао остывало на столе.

Джинни встала из кресла, когда они вошли.

— Где вы были? — спросила она, и в её голосе слышалось раздражение. — Дети спрашивали о папе. Рон тоже тебя искал, Гермиона. Было неловко объяснять, где вы оба...

Гарри посмотрел на Джинни и внезапно понял, что он был полным дураком всё это время. Она не была виновата в том, что он не мог её полюбить так, как ей полагалось быть любимой. Она не виновата в том, что его сердце уже давно принадлежало другому человеку.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он.

Джинни побледнела.

— Гарри, что случилось?

Он посмотрел на Гермиону, которая стояла позади него, и он видел в её выражении лица ту же ужасающую решимость, которую он сам чувствовал.

— Может быть, сначала позовём Рона? — сказала Гермиона тихо. — Им обоим нужно услышать это одновременно.

Пять минут спустя они все четверо сидели в гостиной. Дети были отправлены в комнату с телевизором и строгим указанием не спускаться вниз, несмотря ни на что.

Рон был озадачен, Джинни напугана, Гермиона была бледна как смерть.

Гарри начал говорить.

— Я не буду врать вам и не буду облекать это в красивые слова, — сказал он. — Потому что вы оба заслуживаете правды. Гермиона и я… мы… во время войны произошло кое-что. Что-то, что мы оба пытались забыть, но не смогли. И сегодня утром, мы оба признались друг другу, что…

— Что вы в друг друга влюблены, — закончил Рон холодным голосом.

Гарри был потрясён.

— Ты знал? — спросил он.

— Я не идиот, Гарри, несмотря на то, что я хорошо притворялся, — сказал Рон, поднимаясь с кресла. — Я знал это с того момента, когда вернулся к вам. Я видел, как вы смотрели друг на друга. Я видел, как ты произносил её имя. Я видел...

Он остановился, и его голос сломался.

— Я видел, что я потерял её, прежде чем вообще понял, что имею её.

Джинни плакала тихо.

— Почему? — спросила она Гарри. — Почему ты вообще был со мной? Если ты её любил, почему ты согласился жениться на мне?

Гарри не смог ответить достойно, потому что не было достойного ответа.

— Потому что я был трусом, — сказал он наконец. — Потому что было проще следовать по пути, который был передо мною, чем сделать сложный выбор. Потому что я боялся потерять Рона, потерять вашу семью, потерять единственное, что казалось мне стабильным после войны. Потому что я эгоист, Джинни. И мне жаль. Мне очень, очень жаль.

Рон засмеялся, но это прозвучало так, как будто внутри него что-то сломалось.

— Ты знаешь, что самое забавное? — сказал он, обращаясь к Гермионе. — Я любил тебя. Я действительно любил тебя. И я постоянно чувствовал, что я не достоин, что ты ждёшь чего-то большего. И теперь я понимаю, что ты ждала именно его.

Гермиона вздрогнула.

— Рон, это не...

— Не что? Несправедливо? Нечестно? — Рон рассмеялся снова. — Честно, честно. Да, это справедливо. Это справедливо, что я потратил годы на девушку, которая никогда не смотрела на меня так, как смотрит на него. Это справедливо, что я играл роль, пока вы двое строили свои планы.

— Мы не строили планы, — сказал Гарри, его голос был как лезвие. — Это произошло. Это просто произошло, и мы оба пытались это остановить.

— Ну, вы явно не очень старались, раз сегодня утром целовались в общественном месте, — процедил Рон.

Джинни вскрикнула.

— Это правда? Вы целовались?

Гарри и Гермиона не ответили, потому что ответ был очевиден.

Джинни встала и вышла из комнаты. Звук захлопнувшейся двери был громче, чем крик.

Рон посмотрел на Гермиону с выражением боли на лице, и Гарри почувствовал, как его сердце буквально разрывается.

— Я отвезу детей в родительский дом на выходных, — сказал Рон. — Я скажу им, что… что папа уезжает в командировку. Потом, когда всё это будет закончено, мы обсудим, как объяснить им правду.

Он вышел, не дождавшись ответа.

Гарри и Гермиона остались одни.

Ни один из них не мог произнести ни слова. Да и что тут можно было сказать? Они разрушили две семьи в течение одного утра. Они разбили сердца двух людей, которые их любили. Они нарушили клятвы, предали доверие.

И всё же Гарри не мог сказать, что сожалеет.

Гермиона встала и подошла к окну, смотря на снег.

— Мы были хорошими людьми когда-то, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то такое, как будто она хотела закончить всё происходящее, как если бы она закрывала книгу, которую больше никогда не будет открывать. — Мы боролись с тьмой, мы спасали людей. А теперь мы разрушаем чьи-то жизни.

— Может быть, это одно и то же, — сказал Гарри горько. — Может быть, в этом мире нельзя спасать себя, не разрушая что-то ещё.

Гермиона повернулась к нему с болью на лице, и он инстинктивно сделал шаг к ней.

— Не трогай меня, — сказала она. — Пожалуйста. Если ты сейчас коснёшься меня, я не смогу… я не смогу сделать то, что должна.

— Что ты имеешь в виду?

Гермиона села обратно в кресло.

— Я имею в виду, что я не могу быть с тобой, Гарри. Не так. Не после этого.

Слова почти физически ударили его.

— Что?

— Я люблю тебя, — сказала Гермиона, и её голос был совершенно спокоен. — Я люблю тебя больше, чем когда-либо любила кого-либо. Но я не могу жить в согласии с собой, если я дам этому произойти. Я не могу смотреть на наших детей и знать, что я разрушила их мир ради своего счастья. Я не могу смотреть на Рона и видеть боль, которую я ему причинила.

— Но мы можем быть вместе, — сказал Гарри отчаянно. — Может быть, не сразу, но когда пыль осядет, когда все привыкнут к новому порядку вещей...

— Нет, Гарри, — прервала его Гермиона. — Я знаю тебя. Ты начнёшь чувствовать вину. Ты начнёшь воспринимать себя как причину их страданий. И со временем эта вина отравит всё, что мы чувствуем. Мы не сможем быть счастливы на основе их боли. Это просто не сработает.

— Так что ты предлагаешь? — спросил Гарри, и его голос был жалким, беззащитным. — Мы оба просто… прощаемся? Возвращаемся в свои жизни, делаем вид, что ничего не произошло?

— Нет, — сказала Гермиона. — Я предлагаю, чтобы ты остался с Джинни. Ты работаешь над вашим браком. Может быть, со временем вы построите что-то реальное. Она хорошая женщина, Гарри. Она заслуживает лучшего, чем притворство.

— И как я должен это сделать? — спросил Гарри, голос его почти сорвался на крик. — Как я должен смотреть на её лицо каждый день и не думать о тебе? Как я должен спать в нашей кровати, зная, что я люблю другую женщину?

— Так же, как я буду жить со своей болью каждый день, зная, что я люблю другого мужчину, — ответила Гермиона, и её голос был холодным. — Мы страдали раньше, Гарри. Мы знаем, как это делается. Мы знаем, как носить маску. Мы знаем, как жить с тем, что нам нельзя иметь.

— Это невыносимо, — прошептал Гарри.

— Да, — согласилась Гермиона. — Это невыносимо. Но это правильно.

Гарри повернулся и ударил кулаком по стене. Боль пронзила его руку, но это было ничто по сравнению с болью в его груди.

— Я не понимаю, — сказал он. — Если ты меня любишь, если я тебя люблю, почему мы не можем быть вместе? Почему любовь не может быть достаточной причиной? Почему она должна считаться неправильной?

Гермиона встала и подошла к нему. На этот раз она позволила себе коснуться его лица, её пальцы едва скользили по его щеке.

— Потому что любовь никогда не бывает достаточной причиной, если она причиняет боль невинным, — сказала Гермиона. — Потому что некоторые выборы имеют цену слишком высокую, даже если цена — наше собственное счастье. Потому что мы давали обещания, Гарри. Мы поклялись перед Богом и магией, что будем верны другим людям. И я не могу нарушить эти клятвы, даже ради тебя.

Она отстранила руку.

— Я люблю тебя, — сказала она ещё раз. — Но я люблю себя и свою совесть ещё больше. И я не могу быть с человеком, который каждый день будет напоминать мне о том, что я разрушила.

Гарри сел на диван, чувствуя себя совершенно опустошённым.

— Когда ты это решила? — спросил он. — Когда ты решила, что нельзя быть со мной?

— Когда мы целовались этим утром, — ответила Гермиона. — Я почувствовала, как идеально это было, но в то же время поняла, что это неправильно. Потому что это счастье было построено на лжи. На предательстве. На разломанных судьбах.

Она подошла к окну и открыла его, холодный воздух заполнил комнату.

— Я уезжаю, — сказала она. — После того, как все немного придут в себя, я расскажу Рону правду. Скажу ему, что хочу развода. Мне нужно начать заново, подальше отсюда. Может быть, в другой стране. Может быть, где-то, где никто не знает мою историю.

— Гермиона, — произнёс Гарри, поднимаясь. — Не делай этого. Пожалуйста.

— Мне нужно так сделать, — сказала она, не оборачиваясь. — Мне нужно уйти. Потому что если я останусь, я буду смотреть на тебя каждый раз, когда мы будем встречаться на разных мероприятиях, каждый раз, когда мы будем в одной комнате, и я буду помнить этот день, утро, этот поцелуй. И боль этого воспоминания… она никогда не заживёт.

Гарри встал, но не подошёл к ней.

— Значит, это конец? — спросил он.

— Да, — ответила Гермиона. — Это конец. Рождество после войны, день после Рождества. День, когда мы наконец признались себе и друг другу, что любим. И день, когда мы поняли, что это означает потерю каждого из нас друг для друга.

Она закрыла окно и подошла к двери.

— Я скажу Рону, что мне нужно уйти. Скажу, что пойду прогуляться, чтобы всё обдумать. Ты будешь утешать Джинни. Ты будешь хорошим папой для своих детей. Ты будешь жить жизнью, которая тебе суждена, а не жизнью, которой ты желал.

— Это несправедливо, — сказал Гарри.

Гермиона улыбнулась грустной, горькой улыбкой.

— Жизнь редко бывает справедлива. Помнишь? Это первый урок, который тебе преподал магический мир.

Рон вернулся через час, когда Джинни уже заперлась в спальне, не разговаривая с Гарри. Он не сказал ничего, просто прошёл мимо, и Гарри услышал, как его голос доносится из гостиной, где Гермиона ждала его.

Гарри не услышал слов, но он услышал тон — боль, гнев, отчаяние. Потом дверь хлопнула, и Гермиона вышла, одетая в пальто и шарф.

— Я ухожу, — сказала она Гарри, проходя мимо него.

— Гермиона, подожди...

Но она уже была на улице, и снег опять начал падать, закрывая её взгляд, как призрак, который растворяется в холодном воздухе.

Гарри стоял в дверях и смотрел, как она исчезает в этой белизне.

Позади него Джинни плакала в спальне. В другой стороне дома Рон сидел в гостиной, уставившись в пустоту. А где-то в снегу, в холодном английском декабре, Гермиона шла в никуда, опять одна, опять потерянная.

Офис выглядел так же, как и всегда — аккуратные стопки бумаг, папки, картины с изображениями великих волшебников на стенах. Гермиона сидела за своим столом и подписывала документы. Развод был улажен. Рон получил право видеться с детьми три дня в неделю. Она получила дом в Шотландии. Ни один из них не получил того, что действительно хотел.

Её коллега, молодой волшебник по имени Марк, постучал в дверь.

— Миссис Грейнджер… извините, мисс Грейнджер, — сказал он. — Министр согласился с вашим предложением о реформе закона о домовых эльфах. Вы сделали это.

Гермиона кивнула машинально. Она понимала, что для неё это очень важный момент. Это было её главным проектом в последнее время. Работа, которая заполняла часы, которые иначе были бы невыносимо пусты.

— Спасибо, Марк, — сказала она.

После того, как он ушёл, Гермиона встала и подошла к окну. Город за стеклом был серым, холодным, неприветливым. Всё казалось ей чужим.

Её сова прилетела вечером. Письмо было от Гарри. Его письма приходили нерегулярно — иногда неделю ничего, потом три за один день. Она всегда их читала, всегда сжигала потом в камине, чтобы Рон, приезжавший, чтобы пообщаться с детьми, случайно на них не наткнулся.

«Дорогая Гермиона,

Джинни, конечно же, знает о разводе. Она попросила меня передать тебе, что она не сердится. Может быть, даже по какой-то странной причине, она счастлива. Я не понимаю женщин.

У детей всё хорошо. Джеймс спросил, почему ты больше не приходишь на их дни рождения. Я сказал ему, что ты занята работой. Мне кажется, что он не поверил мне, но не стал спрашивать дальше.

Я пытаюсь. Я пытаюсь быть хорошим мужем для Джинни. Я пытаюсь быть хорошим отцом. Иногда у меня даже получается. Но каждый день я просыпаюсь и первая моя мысль о тебе. Каждый день я думаю о том, как бы было, если бы мы выбрали друг друга.

Рон и я… мы снова говорим. Не как друзья, но как два человека, которые пережили войну вместе. Это всё, что мне остаётся.

Мне жаль, Гермиона. Мне очень жаль.

Гарри»

Гермиона сожгла письмо, как всегда.

Вторая часть её жизни началась активнее, чем она ожидала.

Она уезжала в командировки — в Нью-Йорк на конференцию о правах волшебников, в Париж на встречу с французским Министерством магии, в Берлин для исследования истории гонений на волшебников.

В каждом месте она встречала новых людей. Один из них, профессор магии по имени Джулиан, был особенно внимателен. Он был хорош собой, остроумен, занимал значимую позицию. На бумаге он был идеален.

Когда он впервые пригласил её на ужин, она сказала да.

Когда он попробовал её поцеловать, она не почувствовала ничего.

И она понимала, что никогда не почувствует ничего, пока жива была эта маленькая искра надежды в её сердце, что может быть, каким-то невозможным образом, всё может ещё измениться.

Рон женился снова через год после развода.

Её зовут Луна Лавгуд. Она добрая, странная, непрактичная, полная света. Она идеальна для Рона — она не пытается его изменить, не пытается его исправить. Она просто позволяет ему быть самим собой.

Гермиона видела их на одном из магических балов в Министерстве магии. Рон держал Луну за руку, и она смотрела на него так, словно он был единственным лучом света в этом мире. Он смотрел на неё с той же преданностью.

Гермиона почувствовала, что может дышать легче, зная, что он счастлив. Это было нечестно по отношению к её собственной боли, но это было правдой.

Джинни внезапно пришла к Гермионе на работу через два года после того самого Рождества.

Гермиона была потрясена. Они не виделись лицом к лицу с того дня, когда всё вокруг развалилось.

— Привет, — сказала Джинни, стоя напротив Гермионы. — Мне нужно с тобой поговорить.

— Джинни, я не знаю, имею ли я право...

— Я знаю, что имеешь, — прервала её Джинни. — Я узнала всю правду от Гарри. О том, что произошло во время войны. О том, как долго вы оба это чувствовали. О том, что ты сделала — что ты отказалась быть с ним, потому что чувствовала, что это неправильно.

Гермиона не знала, что сказать.

— Я пришла, чтобы сказать тебе спасибо, — продолжила Джинни. — Потому что ты спасла мой брак. Ты спасла моё счастье. После того дня, когда всё произошло, Гарри мог бы погрузиться в апатию или мог бы слишком наигранно притворяться. Но вместо этого, когда он понял, что ты отказала ему, что ты выбрала правильный путь... он выбрал то же самое. Он остался со мной не потому, что это был запасной вариант. Он остался со мной потому, что это было правильно. И это изменило всё.

Джинни встала.

— Я знаю, что ты страдаешь, Гермиона. Я знаю, что тебе больно. Но я хотела, чтобы ты знала — твоя боль спасла мою радость. Это несправедливо, но это правда.

После того, как Джинни ушла, Гермиона сидела в своём офисе и плакала в первый раз за два года.

* * *

Гермиона Грейнджер была приглашена в качестве почётного гостя на открытие новой школы магии в Шотландии. Школа фокусировалась на правах магических существ и реформах в магическом обществе. Её работа, её жизнь, её достижения.

На открытие пришли важные люди. Министр магии, директор Хогвартса, известные волшебники и волшебницы.

Гарри был там.

Они встретились в коридоре школы, случайно. Только что она была одна, а в следующую минуту — он перед ней.

Семь лет. Семь лет писем, которые она сжигала. Семь лет попыток забыть. Семь лет жизни, прожитой в изгнании от себя самой.

— Гермиона, — произнёс он, и его голос был таким же, как она помнила.

— Гарри, — ответила она.

Они не касались друг друга. Они оба знали, что если один из них коснётся другого, всё снова может развалиться.

— Как дела? — спросил он.

— Хорошо. Школа прекрасна. Я очень горжусь этим проектом.

— Я знаю. Я слышал. Я всегда слышу о твоих достижениях. Вся магическая Британия говорит о Гермионе Грейнджер, которая изменила мир.

Гермиона улыбнулась грустно.

— Я не изменила мир. Я просто работала.

— Это всё, что ты когда-либо делала, — сказал Гарри. — Работала. Решала проблемы. Спасала людей. В том числе спасала меня, даже когда спасала меня от себя.

— Гарри...

— Джинни беременна, — прервал её он. — Третий ребёнок. И я думаю… я думаю, что это правильно. Я думаю, что я счастлив, по-настоящему счастлив. Не так, как мог быть с тобой, но это другой вид счастья. Более… реальный. Более справедливый.

Гермиона кивнула, и слёзы выступили у неё в глазах.

— Я рада, Гарри. Я действительно рада.

— А ты? — спросил он. — Ты счастлива?

Гермиона подумала о своей жизни — о её работе, её достижениях, её независимости. Она подумала о Джулиане, с которым они стали коллегами по многим проектам, и который теперь был ей хорошим другом. Она подумала обо всех детях, которых спасла её деятельность, обо всех жизнях, которые она изменила.

— Я… в порядке, — сказала она. — Я нашла смысл в жизни. Может быть, это то же самое, что счастье.

Гарри протянул руку, но не коснулся её.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Это не изменилось. Никогда не изменится.

Гермиона посмотрела на его руку, на его лицо, на глаза, которые она любила столько лет.

— Я знаю, — прошептала она. — И я тебя люблю. Но мы не можем быть вместе. Мы это знаем.

— Я знаю, — согласился Гарри. — Просто… я хотел, чтобы ты знала, что я думаю о том снежном утре почти каждый день своей жизни. Я думаю о том, как были прекрасны эти несколько часов. Они были самыми настоящими в моей жизни.

Гермиона позволила себе коснуться его руки, едва касаясь.

— И для меня… — сказала она. — Для меня они тоже были именно такими.

Время будто бы остановилось. Они стояли, касаясь друг друга, но не обнимаясь, любя друг друга, но не принимая эту любовь. Это было всё, что они могли позволить себе — один момент, один тихий миг, когда они оба признали, что отказались от величайшей любви своей жизни ради правильного выбора.

Потом Гарри отстранил свою руку.

— Мне нужно идти, — сказал он. — Джинни ждёт. Дети ждут.

— Я знаю, — сказала Гермиона.

— Береги себя, Гермиона. Пожалуйста, береги себя.

— Ты тоже, Гарри.

Он ушёл, и она смотрела, как он исчезает в коридоре. Она знала, что никогда больше не позволит себе такого разговора. Это было настоящее прощание, хотя оно произошло спустя семь лет после того, как они уже расстались.

Дом был полон света и смеха. Гарри и Джинни сидели перед камином, наблюдая, как их четверо детей открывают подарки. Джеймс был взрослым мужчиной, закончившим Хогвартс с честью. Лили была красивой девушкой, вступающей в последний год обучения. Альбус помогал маленькой Розе, которая боролась с яркими лентами, завёрнутыми вокруг коробок.

Это был хороший дом. Хорошая жизнь. Гарри мог честно сказать, что он был счастлив. Не так, как мог быть счастлив, но всё-таки счастлив.

Рон и Луна приехали в гости. Луна выглядела так же странно и прекрасно, как и всегда. Их дети играли с детьми Гарри. Рон обнял Гарри перед ужином, и они оба знали, что давние раны зажили.

Но Гермионы здесь не было.

Гермиона Грейнджер находилась в Шотландии, в своей школе. Она была одна, как она и выбрала для себя. Её жизнь была полна смысла, полна достижений, полна всего, кроме одного.

Но она не сожалела.

На Рождество она всегда получала письмо. Это письмо никогда не содержало слов. Только пустой конверт с подписью Гарри — подписью, которая означала одно: «Я помню. Я люблю. Я благодарен за твой выбор.».

И на второй день после Рождества, в день Святого Стефана, она отправляла ему ответ — также пустой конверт с её подписью. Это означало: «Я тоже помню. Я тоже люблю. Я не жалею.».

Это была их тайная переписка, единственный способ остаться вместе, оставаясь врозь.

Гермиона сидела в своей одинокой комнате в Шотландии, смотря на снег за окном. Снег, который падал каждое Рождество, каждый год, напоминая ей о том утре, когда они оба были молоды и рискованны и полны надежды.

Она думала о Гарри, о его зелёных глазах, о его улыбке, о том, как его волосы торчали в разные стороны, когда он только что проснулся. Она думала обо всём, что они могли бы сделать вместе, и обо всём, что они построили врозь.

И медленно, но верно, она чувствовала, что её сердце исцеляется.

Не потому что она забывала его. Никогда она его не забудет. Но потому что она наконец поняла правду: иногда величайшая любовь — не та, которой мы обладаем, а та, которой мы пожертвовали. Иногда самый красивый поцелуй — это прощальный поцелуй. Иногда единственный способ действительно любить человека — это позволить ему идти.

Она взяла перо, села за письменный стол и написала письмо Гарри. Первое письмо со словами за долгое время.

«Дорогой Гарри,

Сегодня я поняла, что я наконец счастлива. Не счастлива с тобой, не счастлива без тебя, но счастлива благодаря тебе. Благодаря тому, что ты остался с Джинни. Благодаря тому, что ты выбрал правильный путь, даже когда я со слезами просила тебя не делать этого в своих снах. Благодаря тому, что ты помог мне избежать жизни, прожитой во лжи.

Я простила себя. Я простила тебя. Я даже простила Рона.

Может быть, это и есть настоящий мир. Не отсутствие войны, а прощение.

Спасибо за то, что ты был моей величайшей любовью. Спасибо за то, что ты был моим величайшим уроком о том, что любовь — это не всегда счастливая история, иногда это боль, которую мы выбираем, потому что боль правильна.

Я счастлива быть твоей самой большой «если» — если бы мир был другой, если бы мы были другими, если бы…

Но мы не другие, и мир не другой, и поэтому я выбираю жить полной жизнью в этом мире, который у нас есть.

Живи хорошо, Гарри. Люби Джинни и своих детей так, как они того заслуживают. И когда ты смотришь на снег в день Святого Стефана, помни меня не с сожалением, а с благодарностью.

Твоя Гермиона»

Она запечатала конверт с письмом и отправила его совой.

И в этот момент, когда сова взлетела в ночное небо, Гермиона почувствовала, как что-то в её сердце окончательно исцелилось.

Не рубцы. Рубцы остаются. Но боль ушла. И на её месте осталось спокойствие.

Гарри получил письмо на следующий день.

Он читал его в своём кабинете. Когда он закончил, он сложил письмо и положил в ящик стола, где уже лежали её письма без слов.

Джинни постучала в дверь.

— Входи, — сказал Гарри.

Его жена вошла, её живот был округлён от пятого ребёнка. Она была красива, здорова, счастлива.

— Что-то не так? — спросила она, сев рядом с ним.

Гарри покачал головой.

— Нет. Просто… я получил письмо от старого друга. От Гермионы.

Джинни кивнула, как если бы она знала об этом. Может быть, она знала.

— Она счастлива? — спросила она.

— Да, — сказал Гарри. — Я думаю, что она, наконец, счастлива.

Джинни взяла его руку.

— Я рада. Я всегда хотела, чтобы вы оба были счастливы.

Гарри поцеловал её в лоб.

— Я знаю, — сказал он. — Спасибо.

И он действительно так думал. Он был благодарен Джинни за то, что она позволила ему выбрать правильный путь. Он был благодарен Гермионе за то, что она была сильной, когда он был слаб. Он был благодарен жизни за то, что она дала ему такую любовь, даже если он не смог её удержать.

Снег продолжал падать за окном, как и тогда, много лет назад, когда два человека решили пожертвовать своей величайшей любовью ради правильного выбора.

И в этом снеге была печаль и красота, потеря и обретение, боль и смирение.

Потому что иногда мир требует от нас не найти нашу любовь, а отпустить её.

Иногда счастье приходит не в виде счастливого конца, а в виде мудрого прощания.

И иногда величайшая любовь — это та, которую мы никогда не получим, но которую мы всегда будем беречь в своих сердцах.