Песня моей души (гет)

Первая зима, которую Дорнас провел в урочище Изанах, выдалась, по счастью, мягкой.

В этом он увидел добрый знак для себя и своего нынешнего служения. Случись несчастье или непогода, мало ли что могли бы подумать изанахи, здешние жители, — вдруг решили бы, что захожий колдун навел на них беду вместо того, чтобы помогать, как обещал. Хотя старейшина Ходхан и другие не раз говорили Дорнасу, что порой зимы у них бывают много суровее.

Дорнас не сомневался в их словах: за время своих скитаний ему довелось немало пострадать от своенравия природных сил, а за время обучения — немало узнать об этих силах. Зато сейчас они ему что любимые братья и сестры; о чем ни попросит, все сделают — если просить разумно. Помощь помощью, но негоже чародею препятствовать порядку вещей, что установлен богами.

Шаги Дорнас различил загодя: двое, судя по всему. Выглядывать в окно дома — полуземлянки, как строили изанахи, — он не стал, решив дождаться, пока гости сами войдут. Обычаи здешних жителей во многом отличались от знакомых Дорнасу, и он принял их, как принял и дом, и припасы с дровами на зиму, без которых не прожил бы. И попросить было бы не у кого: зимой изанахи никуда не выходили из своих землянок и никого не впускали.

Шумно проскрипела дверь — за зиму Дорнас привык и к этому. Вошедших он узнал сразу, несмотря на огромные меховые шапки и свиты⁽¹⁾. Кланяться у изанахов не было принято, оба гостя лишь подняли сцепленные в замок руки к губам, едва заметным в густых бородах, и затем обнажили головы. Дорнас молча повторил знак, дожидаясь, пока они заговорят.

— Да будут благи к тебе земля и лес, колдун, — сказал один из гостей, Хурах, лучший охотник племени. — Мы скажем Ходхану, что ты пережил зиму, что духи леса и добрые предки приняли тебя. Ты должен прийти завтра в полдень к Вековой сосне, там будет праздник весны. Ходхан и прочие старейшины ждут тебя.

— Да будут благи к вам земля и лес, как и духи ваших предков, я приду, — ответил Дорнас и вновь поднес по-изанахски руки к губам. — Но я все еще чужак здесь и могу невольно нарушить какой-нибудь из ваших обычаев. Что я должен делать?

— Ничего, колдун, просто приди и посмотри, — сказал второй изанах, Рихт. — Когда Ходхан захочет сказать тебе, он скажет сам.

Оба охотника были похожи, как родные братья, — как были похожи почти все жители поселения. Сколько лет или веков они прожили в урочище Изанах, Дорнас так и не понял, а в ответ на расспросы получил лишь: «Лес стоял так же высоко, и небо было так же сурово, и прадед прадеда моего прадеда был молод и силен». Годы уединенной жизни оставили на лицах и стати изанахов свою печать — низкие лбы, тяжелые челюсти, угрюмые, глубоко сидящие глаза, а самый высокий из мужчин доставал Дорнасу только до плеча. Впрочем, сам он был родом из страны рослых людей, где даже простолюдины достигали четырех с половиной локтей⁽²⁾.

В словах охотников Дорнасу почудился скрытый смысл, хотя вряд ли враждебный. «Быть может, Ходхан и другие старейшины захотят попросить меня о чем-нибудь, или мне придется совершить вместе с ними некий обряд. Почему бы нет? Боги судили мне жить обок с изанахами, и кто знает, как долго. Стало быть, я должен сродниться с ними».

— Передайте ему, добрые сыны своих предков, что я приду, — сказал Дорнас. — И скажите, что я готов исполнить все, о чем попросят ваши старейшины, если это не будет грехом против моих богов.

Рихт и Хурах вновь подняли руки к губам и, надев шапки, вышли. Дорнас дождался, пока они отойдут подальше, и вышел следом, оглядываясь вокруг так, словно видел все здесь впервые, как восемь месяцев тому назад.

Его землянка стояла почти у кромки леса, шагах в пятистах от прочих домов в поселении. Зачем ее так построили, он не знал — вряд ли нарочно для него, поскольку она была не новой. Зато теперь сугробы, что громоздились зимой до самого окна, осели, посерели и кое-где исчезли, а в снегу виднелись там и тут черные проталины.

Дорнас поглядел в сторону поселения. Над низкими крышами из серой дранки причудливо завивался дым, и снега почти не было видно — не то расчистили, не то вытоптали. Он с довольной улыбкой потянулся, глубоко вдохнул — пахло талым снегом, сырым деревом и весной, той самой, которая одна во всем мире, в каком бы краю ты ни очутился. Кровь вскипела жарче, и Дорнас едва не рассмеялся в голос, ничуть не удивляясь себе. «Природа ожила, и люди оживают, что здесь удивительного?» И он потянулся всем своим существом к оживающей природе, обнял ее, поцеловал, поприветствовал, как старого верного друга или родича, — и она отозвалась, как прежде, улыбнулась, озорно подмигнула. «Я с тобой, и ты со мной», — услышал Дорнас, прежде чем всею душой возблагодарить небесных владык за великую их милость, как и за дар, который он столько лет мнил проклятьем, пока не отыскал свой путь.

Обшитая медвежьим мехом свита, подарок изанахов, показалась Дорнасу тяжелой и душной, и он стряхнул ее, оставшись в привычном длинном одеянии светлого холста, с вышитым обережными узорами поясом. Где-то рядом зачирикали переливчато лесные птахи, похожие на малиновок, только с бурыми грудками. Дорнас подставил руку, и одна тут же села ему на ладонь, завертела клювиком, будто в недоумении: мол, зачем звал — угощение-то где? С усмешкой он вынес из землянки вчерашнюю краюху, раскрошил немного и высыпал птицам, невольно оглядываясь.

Изанахи бы не поняли: слыханное ли дело — кормить птах хлебом?

* * *

Вековая сосна стояла чуть в стороне от лесной опушки — не то вправду выросла так, не то предки изанахов выкорчевали прочие деревья поблизости. В толстых сероватых складках коры угадывались подобия человеческих лиц; Дорнас так и не понял, вырезаны они в незапамятные времена или же нерукотворны. У подножия сосны сложено было нечто вроде жертвенника, такого же древнего с виду: камни почернели и кое-где раскололись, но их не пятнали ни мох, ни грязь, ни талый снег.

Когда Дорнас подошел, у Вековой сосны собралось почти все племя — человек шестьдесят, не больше, все в обшитых мехом свитах, но без шапок. День выдался погожий, и люди охотно подставляли изможденные после зимы лица весеннему солнцу, и казалось, что взоры их проясняются и будто делаются веселее, а угрюмые черты — мягче и приятнее.

Большей частью изанахи, мужчины и женщины, были средних лет; стариков Дорнас насчитал человек десять, столько же — молодых парней и девушек, и еще меньше — детей. Двое из них, как он заметил, отличались от прочих: выше ростом, и черты не такие резкие, а один даже рыжий.

Сами изанахи глядели на Дорнаса уже с меньшим любопытством, чем до зимы. То, что он — левша, их не смущало; подобных суеверий у них не водилось, хотя хватало других. Некоторые, завидев его, перешепнулись о чем-то, но никакой враждебности Дорнас не заметил и не почуял. Скорее, люди полнились нетерпеливым ожиданием и вполне искренней радостью — зима прошла, грядет весна, и да пошлют духи леса и предки вёдро и добрый урожай. А если не пошлют, так есть кому позаботиться об этом.

Старейшина Ходхан, который был заодно кем-то вроде жреца у изанахов, подошел к каменному жертвеннику, по бокам встали еще двое. Все люди, как один, вытянули вперед ладони, сложенные наподобие чаши, поднесли их к губам и застыли так. Когда же Ходхан заговорил нараспев, в толпе послышалось тихое низкое гудение, которое перемежалось порой глухим шорохом — это шевелились костяные и деревянные подвески на головных повязках мужчин и на длинных косах женщин.

— Добрые ваши дети благодарят вас, — тянул Ходхан среди прочего, — за то, что пережили зиму и увидели весеннее солнце. Благословите грядущий год, и пусть солнце сияет, земля родит, леса полнятся доброй добычей, и будет нам вволю мехов, мяса, грибов и ягод. Благословите и доброго чужака, наделенного великими силами, и пусть будет его помощь нам такой же доброй, как и в минувшем году. Пусть минуют нас хвори, и пусть наполнятся чрева женщин, и пусть растут дети.

Дорнас, по-прежнему стоящий чуть поодаль от изанахов, молча смотрел и слушал, ничуть не смущаясь от славословий себе: наставник научил его спокойно принимать и похвалы, и упреки, если они заслуженны. А здесь он вправду заслужил — как говорили сами изанахи, никогда прежде они не знали столь добрых лета и осени и столь щедрого урожая. «Надеюсь, нынешний год будет не хуже», — подумал Дорнас и взмолился всею душой к небесным владыкам, чтобы они даровали ему силы впредь помогать всем, кто нуждается в помощи.

От молитвы на душе сделалось легко, на губах сама собой появилась улыбка. Всем сердцем веря в лучшее, Дорнас с любопытством наблюдал за обрядом, хотя со стороны он мог бы показаться простым или даже грубоватым.

На жертвенник положили охапку сухого мха и травы. Ходхан воткнул в нее тщательно оструганную палочку из особого дерева, и старейшины принялись вращать ее ремнями из сыромятной кожи. Гул в толпе стих, изанахи затаили дыхание, словно боясь спугнуть живой огонь. Когда же из-под палочки сперва показался дым, а потом и яркие, острые язычки пламени, тишина сменилась дружным протяжным криком, который тотчас смолк.

Огонь на жертвеннике разгорался, поедая заботливо подложенные лучинки. Ходхан и старейшины закачались на месте, точно молодые деревца на ветру, и подняли сложенные ладони ко лбам. По тесно сомкнутым рядам изанахов будто пробежала волна, и вновь послышался гул — громче и выше, чем прежде. Наконец, Ходхан шагнул ближе к жертвеннику и бросил в огонь что-то, напоминающее корявую нитку бус.

— Добрые ваши дети помнят и чтут вас! — возгласил Ходхан. — Вы кормили их, и они кормят вас! Пусть души ваши будут сыты, взоры — добры, а руки — щедры!

Все изанахи дружно подхватили последние слова. Один за другим люди потянулись к жертвеннику со своими подношениями — как разглядел Дорнас, это вправду были бусы на жильных нитках, сделанные из ореховых скорлупок и сушеных ягод или плетенные из сухой травы. Огонь разгорался все жарче: видимо, это был добрый знак, поскольку в толпе не смолкали радостные крики, а почти одинаковые лица преображались на глазах, расцветая улыбками. «У них так мало радостей, — думал Дорнас, глядя на изанахов, — и жизнь нелегка, поэтому они редко улыбаются. Однако они живут здесь столько лет и даже веков, они не хотят уходить отсюда, не хотят ничего менять… А может, и хотят, иначе они не стали бы распахивать землю. И не призвали бы колдуна».

Как только огонь принял последнюю нитку бус, шум понемногу стих, а люди вновь окружили жертвенник и старейшин. Ходхан неспешно обвел всех взглядом, на миг задержав его на Дорнасе, и простер вперед руки, украшенные запястьями из медвежьих зубов.

— Сегодня мы просили добрых предков о щедрости и плодородии, — произнес он. — Пусть они услышат нас. И пусть благословят новых супругов, чтобы род их был здоров и не угасал. Бунар, сын Хураха, и Раука, дочь Рихта, подойдите и встаньте перед лицом предков и их добрых детей!

По толпе пробежал шепоток, как будто радостный. Повинуясь старейшине, вперед вышел коренастый парень с густыми, почти сросшимися бровями и короткой клочковатой бородой. Обок с ним шла девушка, довольно высокая для изанахской женщины. Черты ее были мягче и тоньше, чем у соплеменников, отчего ее избранник казался рядом с нею еще угрюмее.

— Отвечайте, достойный сын и достойная дочь добрых предков, — продолжил Ходхан, — готовы ли вы соединиться в браке перед лицом всего нашего народа и наших незримых покровителей? У вас было довольно времени на размышление, так отвечайте от сердца и не кривите душой, чтобы дальнейший ваш путь был ровным.

Парень и девушка в один голос ответили: «Готовы» и подняли сложенные руки к губам. Глядя на них, Дорнас отметил, что оба отнюдь не юны, — должно быть, изанахи созревают поздно. «Им обоим не меньше восемнадцати, если не больше, — подумал он. — В любом другом краю, хотя бы в нашем, они уже были бы года два как женаты».

Ходхан тем временем протянул к жениху и невесте руки ладонями вперед, после чего оба вернулись на свои места: видимо, это был еще не свадебный обряд, а нечто вроде предбрачного испытания. Толпа загудела, уже не торжественно, как перед недавним приношением даров, а непринужденно — так болтают родичи или приятели, которым давно не случалось видеться. Старики ушли первыми, следом — молодежь и дети, прочие расходились неспешно. Ходхан переглянулся с другими двумя старейшинами, и они зашагали к Дорнасу.

— Мы рады видеть тебя здесь, колдун, — сказал Ходхан с обычным приветствием. — Ты прожил с нами почти целый год, значит, ты больше не чужак. Лес и добрые предки приняли тебя.

— Спасибо им за это, — ответил Дорнас с долей осторожности, опасаясь, как бы его слова не обидели изанахов. — И вам всем тоже — за то, что помогли мне перезимовать у вас. Надеюсь, я и впредь буду вам полезным.

На лицах старейшин, напоминающих грубые изображения на коре Вековой сосны, не мелькнуло ни следа недовольства — видимо, ответ пришелся им по душе.

— Ты силен и умеешь говорить с землей и небом, — сказал Ходхан. — Ты был полезен нам, ты помог нам собрать большой урожай. Мы хотим попросить тебя еще об одном. Это будет наша благодарность тебе.

Эти слова привели Дорнаса в недоумение, однако он давно отвык судить, не дослушав и не разобравшись. Когда год назад он расставался с наставником, тот, напутствуя его в дорогу, сказал ему, что чародей не пренебрегает дарами от людей, ибо чародей тоже имеет обычные человеческие потребности в пище, одежде и отдыхе, но любая награда — ничто по сравнению с искренней сердечной благодарностью, в которой нельзя отказывать никому. Вот и сейчас Дорнас рассудил, что если изанахи желают отблагодарить его, то отвернуться от них будет великим грехом против любых божеств.

— Я уже говорил Хураху и Рихту, что готов помогать вам во всем, где это потребуется, — сказал Дорнас. — Поэтому…

— Ты видел, — прервал Ходхан, будто в порыве странного оживления, — что у нас скоро будет свадьба. Мы всегда играем свадьбы после подношения предкам. Благослови жениха и невесту — возьми к себе девушку на одну ночь перед свадьбой. Любая невеста, прежде чем войти в дом мужа, перед тем будет приходить к тебе.

Едва только Ходхан упомянул о свадьбах, Дорнас заподозрил, о чем пойдет речь дальше. Само предложение не удивило его — изанахи были рады любой свежей крови, которая не позволит им выродиться. Но сам он вдруг всей душой и всем существом ощутил, что не стоит этого делать.

Ему вспомнилась девушка-невеста, Раука, хотя он ее толком и не разглядел. Мысль о том, чтобы привести ее к себе и сделать своей, заставила его вспыхнуть всем телом: он не знал женщин и не желал знать, разве что в освященном богами союзе, — даже долгие странствия по разным краям и знакомство с тамошними обычаями не поколебали в нем это убеждение. Согласиться он не мог — но не мог и отказаться.

— Я понимаю, — Дорнас старался говорить как можно тверже, тщательно подбирая слова, — для чего это нужно. Только… как же сама невеста? Захочет ли она прийти к чужому мужчине перед самой свадьбой? И что скажет молодой муж, если его жена… родит от меня ребенка?

— Они будут счастливы! — дружно ответили старейшины, а Ходхан продолжил: — Об этом мы и просим тебя. Чем больше родится детей, тем лучше. У нас прежде случалось, что захожие странники брали на ночь наших женщин и зачинали с ними детей, и мужья принимали их, как своих кровных. Захожих с каждым годом все меньше. А теперь у нас есть ты, колдун.

— В том и дело, — попытался Дорнас еще раз. — Разделить ложе со случайным путником — одно, а с человеком, который живет обок с тобой, — другое. Я не хочу обидеть вас отказом, я лишь не желаю никому навредить. Если муж или жена…

— Они сделают все, как велят предки, — вновь перебил Ходхан, сделавшись похожим на трухлявый пень. — И как велю я. Кровь важнее всего, и жизнь племени важнее всего. Ради жизни люди согласятся. Я уже говорил им и скажу еще. Теперь скажи нам ты, что ты решил.

Дорнас помедлил с ответом, безмолвно взывая к богам, но они молчали. «В таких делах надо решать самому… Но если я ошибусь, если причиню вред, вольно или невольно… Хотя если я откажу, они не поймут…»

— Хорошо, — произнес он с тяжким вздохом. — Я согласен. Но я тоже попрошу вас об одном: пусть в нынешнем году это случится только один раз. Если все… обойдется, я стану впредь блюсти ваш обычай. Надеюсь, все выйдет так, как вы говорите.

— Бунар — не глупец, — заявил Ходхан, — пускай он молод. Предки не могут завещать нам дурных обычаев. Бунар и Раука исполнят все по их велениям. Не бойся, колдун, других свадеб не будет. Другие женихи и невесты еще не выросли.

«Тем лучше», — мысленно ответил Дорнас, но промолчал, лишь кивнул, позабыв, что изанахи не понимают этого знака. Старейшины же, казалось, и не ждали от него дальнейшего ответа, удовольствовавшись тем, который получили.

— Скоро будет пир, — говорил Ходхан, — а свадьба — завтра. Сегодня ты возьмешь Рауку к себе.

«Сегодня ты возьмешь ее к себе…»

Так думал Дорнас весь остаток дня, пока отдыхал в своем доме до пира, и потом, пока разделял веселье с изанахами. Праздник устроили посреди поселения: расставили корзины и горшки со снедью на грудах свежесрубленных ветвей, а сами уселись вокруг на круглых чурбаках или колодах, мужчины, женщины и дети вместе. В горшках дымилось варево из сушеного мяса и кореньев, сдобренное ореховой и ягодной мукой, но нисколько не соленое. Особым лакомством были жареные целиком здешние птицы вроде глухарей, которых принесли вчера охотники, — свеженину вмиг съели чуть ли не с костями, как и похлебку из птичьих потрохов.

Некоторое время все молчали, занятые едой — впервые столь обильной после зимы, как понял Дорнас. Сам он лишь делал вид, что ест, и никак не мог удобно устроиться на своем чурбаке. Невыносимо хотелось уйти, далеко-далеко, и он проклинал себя за эту слабость. А взор поневоле останавливался на Бунаре с Раукой, которые сидели обок, окруженные родичами, и не казались особо радостными.

«Это неправильно… Я не должен… Так нельзя… Не будет нам всем добра…»

Пока изанахи громко хохотали и лился рекой любимый их напиток из перебродившего сока лесных орехов, многие то и дело поглядывали на Дорнаса. Ходхан и прочие старейшины, видимо, вправду объявили свою волю, в том числе жениху и невесте. Дорнас смотрел на них, особенно на нее — и видел, понимал, чувствовал, что оба не желают этого.

«Как это возможно? — думал он, терзаясь так, что напрочь позабыл о еде, питье и любопытных взглядах. — Ладно по любви, в порыве юной страсти, там всякое случается… Но вот так… чем это лучше обычного разбойного насилия? Она не желает меня, и я не желаю… Жених и невеста должны любить друг друга, а не кого-то еще, так всегда делалось в наших краях… Ладно дворяне, у них все по-своему и не всегда по-людски, а простой народ в городах и селениях отродясь женился по сердечной склонности, не иначе. А они — любят ли они друг друга?»

Дорнас вновь посмотрел на будущих супругов, вновь поймал на себе взгляд Бунара — тяжелый, пронзительный, хмурый, чуть-чуть не дотягивающий до враждебного. «Парень не смеет возразить старейшинам и родичам, но будь его воля… И кто знает, не вздумается ли ему однажды поступить по своей воле, и что будет тогда — и кому это аукнется, и чем? Боги мне свидетели, я не боюсь за себя, но эта девушка… И сами изанахи — вдруг это посеет между ними вражду?»

День истек, точно вода в дырявом мехе. Лишь только в небе — высоком, чистом — замерцали первые звезды, Дорнас подошел к Рауке и взял ее за руку.

Ладонь девушки была суха и холодна, и пальцы ее не шевельнулись в ответ. Медленно, точно отсчитывая последние в своей жизни шаги, Дорнас вел чужую, нежеланную женщину в свой дом и по-прежнему не знал, что говорить и что делать.

1) Свита — широкая длинная верхняя одежда свободного покроя.

Вернуться к тексту

2) Здесь: 40 см

Вернуться к тексту