Песня моей души (гет)

Первая зима, которую Дорнас провел в урочище Изанах, выдалась, по счастью, мягкой.

В этом он увидел добрый знак для себя и своего нынешнего служения. Случись несчастье или непогода, мало ли что могли бы подумать изанахи, здешние жители, — вдруг решили бы, что захожий колдун навел на них беду вместо того, чтобы помогать, как обещал. Хотя старейшина Ходхан и другие не раз говорили Дорнасу, что порой зимы у них бывают много суровее.

Дорнас не сомневался в их словах: за время своих скитаний ему довелось немало пострадать от своенравия природных сил, а за время обучения — немало узнать об этих силах. Зато сейчас они ему что любимые братья и сестры; о чем ни попросит, все сделают — если просить разумно. Помощь помощью, но негоже чародею препятствовать порядку вещей, что установлен богами.

Шаги Дорнас различил загодя: двое, судя по всему. Выглядывать в окно дома — полуземлянки, как строили изанахи, — он не стал, решив дождаться, пока гости сами войдут. Обычаи здешних жителей во многом отличались от знакомых Дорнасу, и он принял их, как принял и дом, и припасы с дровами на зиму, без которых не прожил бы. И попросить было бы не у кого: зимой изанахи никуда не выходили из своих землянок и никого не впускали.

Шумно проскрипела дверь — за зиму Дорнас привык и к этому. Вошедших он узнал сразу, несмотря на огромные меховые шапки и свиты⁽¹⁾. Кланяться у изанахов не было принято, оба гостя лишь подняли сцепленные в замок руки к губам, едва заметным в густых бородах, и затем обнажили головы. Дорнас молча повторил знак, дожидаясь, пока они заговорят.

— Да будут благи к тебе земля и лес, колдун, — сказал один из гостей, Хурах, лучший охотник племени. — Мы скажем Ходхану, что ты пережил зиму, что духи леса и добрые предки приняли тебя. Ты должен прийти завтра в полдень к Вековой сосне, там будет праздник весны. Ходхан и прочие старейшины ждут тебя.

— Да будут благи к вам земля и лес, как и духи ваших предков, я приду, — ответил Дорнас и вновь поднес по-изанахски руки к губам. — Но я все еще чужак здесь и могу невольно нарушить какой-нибудь из ваших обычаев. Что я должен делать?

— Ничего, колдун, просто приди и посмотри, — сказал второй изанах, Рихт. — Когда Ходхан захочет сказать тебе, он скажет сам.

Оба охотника были похожи, как родные братья, — как были похожи почти все жители поселения. Сколько лет или веков они прожили в урочище Изанах, Дорнас так и не понял, а в ответ на расспросы получил лишь: «Лес стоял так же высоко, и небо было так же сурово, и прадед прадеда моего прадеда был молод и силен». Годы уединенной жизни оставили на лицах и стати изанахов свою печать — низкие лбы, тяжелые челюсти, угрюмые, глубоко сидящие глаза, а самый высокий из мужчин доставал Дорнасу только до плеча. Впрочем, сам он был родом из страны рослых людей, где даже простолюдины достигали четырех с половиной локтей⁽²⁾.

В словах охотников Дорнасу почудился скрытый смысл, хотя вряд ли враждебный. «Быть может, Ходхан и другие старейшины захотят попросить меня о чем-нибудь, или мне придется совершить вместе с ними некий обряд. Почему бы нет? Боги судили мне жить обок с изанахами, и кто знает, как долго. Стало быть, я должен сродниться с ними».

— Передайте ему, добрые сыны своих предков, что я приду, — сказал Дорнас. — И скажите, что я готов исполнить все, о чем попросят ваши старейшины, если это не будет грехом против моих богов.

Рихт и Хурах вновь подняли руки к губам и, надев шапки, вышли. Дорнас дождался, пока они отойдут подальше, и вышел следом, оглядываясь вокруг так, словно видел все здесь впервые, как восемь месяцев тому назад.

Его землянка стояла почти у кромки леса, шагах в пятистах от прочих домов в поселении. Зачем ее так построили, он не знал — вряд ли нарочно для него, поскольку она была не новой. Зато теперь сугробы, что громоздились зимой до самого окна, осели, посерели и кое-где исчезли, а в снегу виднелись там и тут черные проталины.

Дорнас поглядел в сторону поселения. Над низкими крышами из серой дранки причудливо завивался дым, и снега почти не было видно — не то расчистили, не то вытоптали. Он с довольной улыбкой потянулся, глубоко вдохнул — пахло талым снегом, сырым деревом и весной, той самой, которая одна во всем мире, в каком бы краю ты ни очутился. Кровь вскипела жарче, и Дорнас едва не рассмеялся в голос, ничуть не удивляясь себе. «Природа ожила, и люди оживают, что здесь удивительного?» И он потянулся всем своим существом к оживающей природе, обнял ее, поцеловал, поприветствовал, как старого верного друга или родича, — и она отозвалась, как прежде, улыбнулась, озорно подмигнула. «Я с тобой, и ты со мной», — услышал Дорнас, прежде чем всею душой возблагодарить небесных владык за великую их милость, как и за дар, который он столько лет мнил проклятьем, пока не отыскал свой путь.

Обшитая медвежьим мехом свита, подарок изанахов, показалась Дорнасу тяжелой и душной, и он стряхнул ее, оставшись в привычном длинном одеянии светлого холста, с вышитым обережными узорами поясом. Где-то рядом зачирикали переливчато лесные птахи, похожие на малиновок, только с бурыми грудками. Дорнас подставил руку, и одна тут же села ему на ладонь, завертела клювиком, будто в недоумении: мол, зачем звал — угощение-то где? С усмешкой он вынес из землянки вчерашнюю краюху, раскрошил немного и высыпал птицам, невольно оглядываясь.

Изанахи бы не поняли: слыханное ли дело — кормить птах хлебом?

* * *

Вековая сосна стояла чуть в стороне от лесной опушки — не то вправду выросла так, не то предки изанахов выкорчевали прочие деревья поблизости. В толстых сероватых складках коры угадывались подобия человеческих лиц; Дорнас так и не понял, вырезаны они в незапамятные времена или же нерукотворны. У подножия сосны сложено было нечто вроде жертвенника, такого же древнего с виду: камни почернели и кое-где раскололись, но их не пятнали ни мох, ни грязь, ни талый снег.

Когда Дорнас подошел, у Вековой сосны собралось почти все племя — человек шестьдесят, не больше, все в обшитых мехом свитах, но без шапок. День выдался погожий, и люди охотно подставляли изможденные после зимы лица весеннему солнцу, и казалось, что взоры их проясняются и будто делаются веселее, а угрюмые черты — мягче и приятнее.

Большей частью изанахи, мужчины и женщины, были средних лет; стариков Дорнас насчитал человек десять, столько же — молодых парней и девушек, и еще меньше — детей. Двое из них, как он заметил, отличались от прочих: выше ростом, и черты не такие резкие, а один даже рыжий.

Сами изанахи глядели на Дорнаса уже с меньшим любопытством, чем до зимы. То, что он — левша, их не смущало; подобных суеверий у них не водилось, хотя хватало других. Некоторые, завидев его, перешепнулись о чем-то, но никакой враждебности Дорнас не заметил и не почуял. Скорее, люди полнились нетерпеливым ожиданием и вполне искренней радостью — зима прошла, грядет весна, и да пошлют духи леса и предки вёдро и добрый урожай. А если не пошлют, так есть кому позаботиться об этом.

Старейшина Ходхан, который был заодно кем-то вроде жреца у изанахов, подошел к каменному жертвеннику, по бокам встали еще двое. Все люди, как один, вытянули вперед ладони, сложенные наподобие чаши, поднесли их к губам и застыли так. Когда же Ходхан заговорил нараспев, в толпе послышалось тихое низкое гудение, которое перемежалось порой глухим шорохом — это шевелились костяные и деревянные подвески на головных повязках мужчин и на длинных косах женщин.

— Добрые ваши дети благодарят вас, — тянул Ходхан среди прочего, — за то, что пережили зиму и увидели весеннее солнце. Благословите грядущий год, и пусть солнце сияет, земля родит, леса полнятся доброй добычей, и будет нам вволю мехов, мяса, грибов и ягод. Благословите и доброго чужака, наделенного великими силами, и пусть будет его помощь нам такой же доброй, как и в минувшем году. Пусть минуют нас хвори, и пусть наполнятся чрева женщин, и пусть растут дети.

Дорнас, по-прежнему стоящий чуть поодаль от изанахов, молча смотрел и слушал, ничуть не смущаясь от славословий себе: наставник научил его спокойно принимать и похвалы, и упреки, если они заслуженны. А здесь он вправду заслужил — как говорили сами изанахи, никогда прежде они не знали столь добрых лета и осени и столь щедрого урожая. «Надеюсь, нынешний год будет не хуже», — подумал Дорнас и взмолился всею душой к небесным владыкам, чтобы они даровали ему силы впредь помогать всем, кто нуждается в помощи.

От молитвы на душе сделалось легко, на губах сама собой появилась улыбка. Всем сердцем веря в лучшее, Дорнас с любопытством наблюдал за обрядом, хотя со стороны он мог бы показаться простым или даже грубоватым.

На жертвенник положили охапку сухого мха и травы. Ходхан воткнул в нее тщательно оструганную палочку из особого дерева, и старейшины принялись вращать ее ремнями из сыромятной кожи. Гул в толпе стих, изанахи затаили дыхание, словно боясь спугнуть живой огонь. Когда же из-под палочки сперва показался дым, а потом и яркие, острые язычки пламени, тишина сменилась дружным протяжным криком, который тотчас смолк.

Огонь на жертвеннике разгорался, поедая заботливо подложенные лучинки. Ходхан и старейшины закачались на месте, точно молодые деревца на ветру, и подняли сложенные ладони ко лбам. По тесно сомкнутым рядам изанахов будто пробежала волна, и вновь послышался гул — громче и выше, чем прежде. Наконец, Ходхан шагнул ближе к жертвеннику и бросил в огонь что-то, напоминающее корявую нитку бус.

— Добрые ваши дети помнят и чтут вас! — возгласил Ходхан. — Вы кормили их, и они кормят вас! Пусть души ваши будут сыты, взоры — добры, а руки — щедры!

Все изанахи дружно подхватили последние слова. Один за другим люди потянулись к жертвеннику со своими подношениями — как разглядел Дорнас, это вправду были бусы на жильных нитках, сделанные из ореховых скорлупок и сушеных ягод или плетенные из сухой травы. Огонь разгорался все жарче: видимо, это был добрый знак, поскольку в толпе не смолкали радостные крики, а почти одинаковые лица преображались на глазах, расцветая улыбками. «У них так мало радостей, — думал Дорнас, глядя на изанахов, — и жизнь нелегка, поэтому они редко улыбаются. Однако они живут здесь столько лет и даже веков, они не хотят уходить отсюда, не хотят ничего менять… А может, и хотят, иначе они не стали бы распахивать землю. И не призвали бы колдуна».

Как только огонь принял последнюю нитку бус, шум понемногу стих, а люди вновь окружили жертвенник и старейшин. Ходхан неспешно обвел всех взглядом, на миг задержав его на Дорнасе, и простер вперед руки, украшенные запястьями из медвежьих зубов.

— Сегодня мы просили добрых предков о щедрости и плодородии, — произнес он. — Пусть они услышат нас. И пусть благословят новых супругов, чтобы род их был здоров и не угасал. Бунар, сын Хураха, и Раука, дочь Рихта, подойдите и встаньте перед лицом предков и их добрых детей!

По толпе пробежал шепоток, как будто радостный. Повинуясь старейшине, вперед вышел коренастый парень с густыми, почти сросшимися бровями и короткой клочковатой бородой. Обок с ним шла девушка, довольно высокая для изанахской женщины. Черты ее были мягче и тоньше, чем у соплеменников, отчего ее избранник казался рядом с нею еще угрюмее.

— Отвечайте, достойный сын и достойная дочь добрых предков, — продолжил Ходхан, — готовы ли вы соединиться в браке перед лицом всего нашего народа и наших незримых покровителей? У вас было довольно времени на размышление, так отвечайте от сердца и не кривите душой, чтобы дальнейший ваш путь был ровным.

Парень и девушка в один голос ответили: «Готовы» и подняли сложенные руки к губам. Глядя на них, Дорнас отметил, что оба отнюдь не юны, — должно быть, изанахи созревают поздно. «Им обоим не меньше восемнадцати, если не больше, — подумал он. — В любом другом краю, хотя бы в нашем, они уже были бы года два как женаты».

Ходхан тем временем протянул к жениху и невесте руки ладонями вперед, после чего оба вернулись на свои места: видимо, это был еще не свадебный обряд, а нечто вроде предбрачного испытания. Толпа загудела, уже не торжественно, как перед недавним приношением даров, а непринужденно — так болтают родичи или приятели, которым давно не случалось видеться. Старики ушли первыми, следом — молодежь и дети, прочие расходились неспешно. Ходхан переглянулся с другими двумя старейшинами, и они зашагали к Дорнасу.

— Мы рады видеть тебя здесь, колдун, — сказал Ходхан с обычным приветствием. — Ты прожил с нами почти целый год, значит, ты больше не чужак. Лес и добрые предки приняли тебя.

— Спасибо им за это, — ответил Дорнас с долей осторожности, опасаясь, как бы его слова не обидели изанахов. — И вам всем тоже — за то, что помогли мне перезимовать у вас. Надеюсь, я и впредь буду вам полезным.

На лицах старейшин, напоминающих грубые изображения на коре Вековой сосны, не мелькнуло ни следа недовольства — видимо, ответ пришелся им по душе.

— Ты силен и умеешь говорить с землей и небом, — сказал Ходхан. — Ты был полезен нам, ты помог нам собрать большой урожай. Мы хотим попросить тебя еще об одном. Это будет наша благодарность тебе.

Эти слова привели Дорнаса в недоумение, однако он давно отвык судить, не дослушав и не разобравшись. Когда год назад он расставался с наставником, тот, напутствуя его в дорогу, сказал ему, что чародей не пренебрегает дарами от людей, ибо чародей тоже имеет обычные человеческие потребности в пище, одежде и отдыхе, но любая награда — ничто по сравнению с искренней сердечной благодарностью, в которой нельзя отказывать никому. Вот и сейчас Дорнас рассудил, что если изанахи желают отблагодарить его, то отвернуться от них будет великим грехом против любых божеств.

— Я уже говорил Хураху и Рихту, что готов помогать вам во всем, где это потребуется, — сказал Дорнас. — Поэтому…

— Ты видел, — прервал Ходхан, будто в порыве странного оживления, — что у нас скоро будет свадьба. Мы всегда играем свадьбы после подношения предкам. Благослови жениха и невесту — возьми к себе девушку на одну ночь перед свадьбой. Любая невеста, прежде чем войти в дом мужа, перед тем будет приходить к тебе.

Едва только Ходхан упомянул о свадьбах, Дорнас заподозрил, о чем пойдет речь дальше. Само предложение не удивило его — изанахи были рады любой свежей крови, которая не позволит им выродиться. Но сам он вдруг всей душой и всем существом ощутил, что не стоит этого делать.

Ему вспомнилась девушка-невеста, Раука, хотя он ее толком и не разглядел. Мысль о том, чтобы привести ее к себе и сделать своей, заставила его вспыхнуть всем телом: он не знал женщин и не желал знать, разве что в освященном богами союзе, — даже долгие странствия по разным краям и знакомство с тамошними обычаями не поколебали в нем это убеждение. Согласиться он не мог — но не мог и отказаться.

— Я понимаю, — Дорнас старался говорить как можно тверже, тщательно подбирая слова, — для чего это нужно. Только… как же сама невеста? Захочет ли она прийти к чужому мужчине перед самой свадьбой? И что скажет молодой муж, если его жена… родит от меня ребенка?

— Они будут счастливы! — дружно ответили старейшины, а Ходхан продолжил: — Об этом мы и просим тебя. Чем больше родится детей, тем лучше. У нас прежде случалось, что захожие странники брали на ночь наших женщин и зачинали с ними детей, и мужья принимали их, как своих кровных. Захожих с каждым годом все меньше. А теперь у нас есть ты, колдун.

— В том и дело, — попытался Дорнас еще раз. — Разделить ложе со случайным путником — одно, а с человеком, который живет обок с тобой, — другое. Я не хочу обидеть вас отказом, я лишь не желаю никому навредить. Если муж или жена…

— Они сделают все, как велят предки, — вновь перебил Ходхан, сделавшись похожим на трухлявый пень. — И как велю я. Кровь важнее всего, и жизнь племени важнее всего. Ради жизни люди согласятся. Я уже говорил им и скажу еще. Теперь скажи нам ты, что ты решил.

Дорнас помедлил с ответом, безмолвно взывая к богам, но они молчали. «В таких делах надо решать самому… Но если я ошибусь, если причиню вред, вольно или невольно… Хотя если я откажу, они не поймут…»

— Хорошо, — произнес он с тяжким вздохом. — Я согласен. Но я тоже попрошу вас об одном: пусть в нынешнем году это случится только один раз. Если все… обойдется, я стану впредь блюсти ваш обычай. Надеюсь, все выйдет так, как вы говорите.

— Бунар — не глупец, — заявил Ходхан, — пускай он молод. Предки не могут завещать нам дурных обычаев. Бунар и Раука исполнят все по их велениям. Не бойся, колдун, других свадеб не будет. Другие женихи и невесты еще не выросли.

«Тем лучше», — мысленно ответил Дорнас, но промолчал, лишь кивнул, позабыв, что изанахи не понимают этого знака. Старейшины же, казалось, и не ждали от него дальнейшего ответа, удовольствовавшись тем, который получили.

— Скоро будет пир, — говорил Ходхан, — а свадьба — завтра. Сегодня ты возьмешь Рауку к себе.

«Сегодня ты возьмешь ее к себе…»

Так думал Дорнас весь остаток дня, пока отдыхал в своем доме до пира, и потом, пока разделял веселье с изанахами. Праздник устроили посреди поселения: расставили корзины и горшки со снедью на грудах свежесрубленных ветвей, а сами уселись вокруг на круглых чурбаках или колодах, мужчины, женщины и дети вместе. В горшках дымилось варево из сушеного мяса и кореньев, сдобренное ореховой и ягодной мукой, но нисколько не соленое. Особым лакомством были жареные целиком здешние птицы вроде глухарей, которых принесли вчера охотники, — свеженину вмиг съели чуть ли не с костями, как и похлебку из птичьих потрохов.

Некоторое время все молчали, занятые едой — впервые столь обильной после зимы, как понял Дорнас. Сам он лишь делал вид, что ест, и никак не мог удобно устроиться на своем чурбаке. Невыносимо хотелось уйти, далеко-далеко, и он проклинал себя за эту слабость. А взор поневоле останавливался на Бунаре с Раукой, которые сидели обок, окруженные родичами, и не казались особо радостными.

«Это неправильно… Я не должен… Так нельзя… Не будет нам всем добра…»

Пока изанахи громко хохотали и лился рекой любимый их напиток из перебродившего сока лесных орехов, многие то и дело поглядывали на Дорнаса. Ходхан и прочие старейшины, видимо, вправду объявили свою волю, в том числе жениху и невесте. Дорнас смотрел на них, особенно на нее — и видел, понимал, чувствовал, что оба не желают этого.

«Как это возможно? — думал он, терзаясь так, что напрочь позабыл о еде, питье и любопытных взглядах. — Ладно по любви, в порыве юной страсти, там всякое случается… Но вот так… чем это лучше обычного разбойного насилия? Она не желает меня, и я не желаю… Жених и невеста должны любить друг друга, а не кого-то еще, так всегда делалось в наших краях… Ладно дворяне, у них все по-своему и не всегда по-людски, а простой народ в городах и селениях отродясь женился по сердечной склонности, не иначе. А они — любят ли они друг друга?»

Дорнас вновь посмотрел на будущих супругов, вновь поймал на себе взгляд Бунара — тяжелый, пронзительный, хмурый, чуть-чуть не дотягивающий до враждебного. «Парень не смеет возразить старейшинам и родичам, но будь его воля… И кто знает, не вздумается ли ему однажды поступить по своей воле, и что будет тогда — и кому это аукнется, и чем? Боги мне свидетели, я не боюсь за себя, но эта девушка… И сами изанахи — вдруг это посеет между ними вражду?»

День истек, точно вода в дырявом мехе. Лишь только в небе — высоком, чистом — замерцали первые звезды, Дорнас подошел к Рауке и взял ее за руку.

Ладонь девушки была суха и холодна, и пальцы ее не шевельнулись в ответ. Медленно, точно отсчитывая последние в своей жизни шаги, Дорнас вел чужую, нежеланную женщину в свой дом и по-прежнему не знал, что говорить и что делать.

1) Свита — широкая длинная верхняя одежда свободного покроя.

Вернуться к тексту

2) Здесь: 40 см

Вернуться к тексту

Тучи в небе дрогнули и медленно поплыли прочь — будто соня стягивает нехотя с головы теплое одеяло. Дорнас опустил руки, утер с лица пот, слушая, как перешептываются за его спиной, у края скромного поля, собравшиеся изанахи. Как и в минувший год, они всегда собирались вместе, когда он совершал положенные ритуалы, — молились предкам и духам леса. Возможно, даже верили, что помогают колдуну, и Дорнас не разуверял их.

На сей раз тучи оказались несговорчивыми, пускай и уступили в конце концов. Вернее, Дорнас пытался убедить себя в этом, отгоняя прочь думы о подлинной причине своих тревог, которые, как учил наставник, создают немалые препоны чародейству. Однако отбросить тревоги он не мог, с тех самых пор, как вновь увидел Рауку, жену Бунара, и понял, что она в тягости.

«Чье дитя она носит?»

Сейчас Раука тоже была здесь, рядом с мужем, еще более хмурым, чем обычно. Она похудела и подурнела — должно быть, сказывалась тягость. «Или несчастливая жизнь с мужем», — зудел противный голосок в душе Дорнаса, сверля и разъедая его изнутри. Сколько ни уверял он себя, что изанахи отличаются от других народов и не показывают своих чувств, особенно радости, кроме как на общих празднествах, глаза и сердце говорили об ином.

«Чье это дитя? Неужели правда мое?»

Узнать это до срока Дорнас не мог, не имея целительского дара, что позволяет чародеям смотреть сквозь тела людей и видеть больше, чем обычные лекари. Оставалось лишь ждать, пока Раука родит, — тогда сразу станет ясно: они с Бунаром оба темноволосые и темноглазые, как почти все изанахи, тогда как сам он имел черные волосы и светло-серые глаза. Думая о Рауке и о ее ребенке — их ребенке, быть может, — Дорнас не мог вырваться из вязкого болота страха, которое делалось все шире и глубже.

«Если правда мой, что тогда? Ходхан и прочие старейшины так уверяли меня, но теперь мои глаза говорят мне совсем другое. Бунар злится, хотя пытается скрывать — пока пытается, он тоже подозревает и тоже боится. Смирится ли он, как говорили старейшины, и примет? А если нет, если он убьет дитя — или обоих? Боги мне свидетели, я могу его понять, он — муж, а я не должен был соглашаться… Что теперь будет — с Раукой, с ребенком, с Бунаром, да и со всеми изанахами?»

В порыве внезапной злости Дорнас стряхнул думы. В прежней жизни, до встречи с наставником, он часто увязал в них, поскольку не знал, что делать со своим даром, но потом, узнав себя и свои силы, предпочитал действовать, а не тонуть в сомнениях и страхах. Теперь же он не знал, как поступить. Он исполнил то, о чем его просили, и худшие опасения его сбывались. Сбудутся ли полностью — боги весть. Пока оставалось лишь ждать.

Повеяло ветром, по полю пронеслись слабые волны, словно низенькие ростки жита радостно встрепенулись под вернувшимся солнцем. Люди расходились, чтобы продолжить привычный свой труд; шли они всегда вместе, семьей или несколькими, разве что две молодые пары чуть отстали.

Дорнас глядел им вслед. Судя по всему, этим парням и девушкам надлежало сочетаться браком в будущем году, а значит, ему придется следующей весной «благословить» их. Едва он подумал об этом, как обе девушки оглянулись на него со странными улыбками — ему уже доводилось прежде видеть подобные. «Неужели ждут? — подумал он, сгорая от невольного стыда и смущения. — Но зачем же так открыто показывать? Да и женихи смотрят — что они подумают, что бы я сам подумал, если бы моя невеста глядела так на чужого мужчину?»

Невольно Дорнас вспомнил о том, о чем старался не думать уже пять месяцев, — о ночи с Раукой. Признаться, он тогда решил было слукавить, предложил ей не касаться друг друга, и она как будто готова была согласиться, но все же отказалась. «Предки разгневаются, и лес не даст жизни…» — прошептала она чуть слышно, глядя в пол и ломая пальцы. А потом дрожала на постели, чуть не плача, холодная и безучастная, а он чувствовал себя распоследним мерзавцем, почти насильником. И, быть может, в ту ночь их обоюдного стыда и душевных мук было зачато дитя.

Понять Рауку Дорнас мог и сочувствовал ей всею душой. А этих девушек не понимал.

«Я не должен был соглашаться, — вновь и вновь говорил он себе, будто это могло что-то изменить или обернуть время вспять. — Пусть бы даже Ходхан и остальные обиделись. Можно сколько угодно твердить о желании разбавить застоявшуюся кровь свежей, о благе племени и обычаях предков, но что толку, если это посеет в сердцах изанахов вражду? Разве этому учили меня столько лет? Разве так должен чародей служить людям?»

Эти вопросы терзали Дорнаса еще много дней. Ответов же он так и не отыскал.

* * *

— Идут! — громко крикнула Унека, старшая невестка Хураха.

— Вот и славно, самое время.

Пахна, жена Хураха и мать Бунара, сама отворила тяжелую, обитую шкурами дверь. На порог тут же ступила Тилату, жена Ходхана, опытная повитуха, сведущая во всех положенных женских обрядах. Следом шмыгнула Зиха, вдовая тетка Хураха, — согласно обычаям, мужчинам не дозволялось приближаться к Черному шалашу, когда предки посылали изанахам нового сына или новую дочь.

Черный шалаш стоял в стороне от жилых домов, у самого леса, ближе к духам и предкам. Кто и почему назвал его Черным, не помнил уже никто — быть может, из-за его потемневших от времени стен или как след того неведомого мира, откуда приходят в мир живых новорожденные. Шалаш был заботливо проконопачен мхом и обит изнутри толстыми шкурами, чтобы внутрь не могла пробраться даже самая лютая метель — вроде той, что завывала снаружи.

— Злая будет зима, — приговаривала Тилату, пока сбрасывала меховую свиту с шапкой и грела озябшие руки у очага. — Долго шла она к нам, а теперь вон как мчится! Ничего, дети зимы — самые крепкие, да и ты крепкая.

Последние слова были обращены к Рауке, которая сидела на корточках неподалеку от очага, запрокинув голову, и сжимала изо всех сил подвешенные к потолку толстые лыковые петли. Вокруг столпились все женщины из дома Хураха, готовые помогать роженице; тут же лежали свернутые пеленки из тонко выделанных шкур.

Пот на лице Рауки казался кровавым в отсветах огня. Уже не пытаясь больше глушить стоны, она тянула за веревки так, словно желала обрушить крышу, — благо, крыша эта видела на своем веку немало таких же страдалиц. Тилату поглядела на нее, потрогала твердый живот и кивнула.

— Крепче тяни, — велела она, — и зови дитя, чтобы не воротилось вспять. А ты, Зиха, сунь-ка ей косу в зубы!

Тетка тотчас повиновалась. Раука глухо зарычала, задыхаясь от собственных волос, ее стиснутые пальцы побелели, взгляд казался почти безумным. Тилату затянула обрядовую песнь, которую тихим гудением подхватили прочие женщины, и бросила в очаг бусы, сделанные из душистых орехов и трав.

— Добрая праматерь, ты родила всех нас, благослови свою дочь…

Прежде чем все женщины повторили эти слова, их перебил сиплый выдох, что вырвался у Рауки:

— Не… могу… больше…

Коса выпала у нее изо рта, пальцы беспомощно скребли по веревкам, на лицо легли тени, точно смерть уже протягивала к ней свои руки. Тилату, перескочив через костер, будто бывалый охотник, схватила Рауку за плечи.

— Тяни! Крепче тяни! Зови дитя — кто еще его позовет?

Едва слышно Раука прошелестела: «Не надо…» — и тут же захлебнулась низким, животным стоном, невольно дернув петли. Тилату сунула ей под нос пригоршню порошка из сушеных трав, заставила вдохнуть. Женщины затаили дыхание, вспоминая собственные муки под этим же кровом, и взывали мысленно к Кораке, праматери всех изанахов, пока Тилату хлопотала над Раукой.

— Пришло!

Все случилось неожиданно и быстро. Опытная Тилату ловко подхватила младенца, перевязала пуповину жильной ниткой и отсекла острым каменным ножом. Обессиленная Раука, по-прежнему цепляющаяся за петли, вскинулась, будто вправду безумная.

— Дайте мне!

— Гляди, гляди! — тотчас отозвались разом несколько голосов, пока прочие восхищенно ахали. — Благословенное дитя! Праматерь услышала тебя! Добрые предки услышали нас!

Ребенок, мальчик, знай себе вопил на руках Тилату, которая тут же протянула его Рауке. Та лишь глянула — и повалилась навзничь, разжав наконец стиснутые пальцы.

У ребенка были светло-серые глаза.

— Что с тобой? — Пахна и Зиха бросились поднимать Рауку. — Ты что это, плакать вздумала? Радуйся — колдун благословил тебя с мужем! Хороший какой мальчик, вправду похож, и волосы черные, как головешки! Что ты плачешь, как глупая лесная кукушка, радуйся!

Вновь и вновь все повторяли: «Радуйся!», но Раука молчала, просто позволив женщинам делать с нею все, что полагалось. Порой она поднимала голову, чтобы взглянуть на свое дитя, уже завернутое в пеленки, и слезы вновь текли, и нутро превращалось в снежный ком, огромный, колючий и страшный.

Бунар не простит.

Что бы ни говорили старейшины, она просто знала, что Бунар не простит. Недаром он глядел на нее волком все лето и осень, пока она носила дитя, и порой даже упрекал — тихо, чтобы домашние не слышали. А ей оставалось лишь проклинать свое злосчастье. Будто она сама была виновата в том, что понесла от колдуна!

Дрожащими руками Раука взяла сына — он уже не кричал, а просто щурил глаза, мутные, но не темные, как у изанахов, а светлые, как у него. Все было его — разлет черных бровей, крошечные нос и рот, будто в жилах младенца вовсе не было изанахской крови, ее крови. Молча она смотрела на него и не знала, что думать.

Одна лишь мысль пришла: «Он мне чужой, он не желал меня… но он не был жесток со мною, как Бунар…» И все же Раука нашла в себе силы прогнать ее прочь.

* * *

Согласно изанахским обычаям, мать с новорожденным оставались в Черном шалаше три дня, чтобы женщины уверились, что душа младенца прочно поселилась в теле и не вернется в мир духов. Так поступили и с Раукой: на четвертый день, когда она слегка окрепла, ее после положенных обрядов повели обратно в дом мужа. Вьюга слегка утихла, хотя над поселением низко нависли тяжелые снеговые тучи, с которыми не справился бы никакой колдун, даже самый сильный. Зато мороз стоял такой, что женщины укутались по самый нос и чуть ли не бежали, спеша скорее укрыться в теплом доме.

— Радуйся, Бунар! Колдун благословил наш дом и наш род!

Румяная Пахна, мать Бунара, воздела сложенные ладони ко лбу, не сводя глаз с сына. А тот застыл посреди дома, белый, точно замороженный, и молча смотрел на Рауку, которая прижимала к груди тихо хнычущего младенца, не смея поднять взора.

— Что ты стоишь? — сказал Хурах и подтолкнул Бунара. — Не рад, что ли? Возьми дитя.

— Не возьму, — бросил Бунар и отвернулся. — Не я его зачал. Пусть берет тот, кто…

Хурах сгреб его за шею и силой развернул, заодно отвесив подзатыльник.

— Да ты будто злых грибов наелся! — крикнул он. — Его родила твоя жена! Бери! Или хочешь накликать на нас беду?

Бунар тяжко вздохнул и поднял сложенные руки к губам — точно старое дерево скрипит сучьями на ветру. Женщины тем временем подвели ближе Рауку, такую же угрюмую и застывшую, и положили младенца на руки Бунару.

— Это мой сын… — пробурчал он и тут же вернул ребенка матери, не глядя на них обоих.

Хурах, как глава дома, усадил Рауку близ очага, но даже там, в тепле, она по-прежнему дрожала, точно очутилась, раздетая до рубахи, в самом сердце снежной бури. Женщины же подвесили заранее приготовленную, выстланную мехами лыковую люльку, но Раука отказалась класть туда дитя. Она так и сидела, прижав его к себе, словно вправду боялась — не то за него, не то за себя.

Во всей этой суете, пускай слегка омраченной поступком Бунара, никто не заметил, что, признавая сына своим, он скрестил ноги — что, по изанахским обычаям, рушило любое слово или клятву.

* * *

— Просыпайся!

Раука вздрогнула: она никак не могла уснуть, даже когда все в доме затихли, и лишь недавно забылась легкой дремотой. Нащупав младенца и убедившись, что он жив, она прижала его к себе и только тогда приподнялась.

— Что?

— Одевайся, — сиплым шепотом приказал ей Бунар. — И не шуми. Пикнешь — убью!

В руке он держал зажженную лучину. Тусклый алый огонек отражался в его глазах и бросал на лицо резкие тени, отчего оно казалось страшной мордой злого лесного духа. Зубы сверкали в бороде, точно звериные клыки. Раука невольно отшатнулась.

— Что ты задумал?

— Уходи прочь. — Бунар вздернул ее на ноги, толкнул к лавке, где лежала сложенная свита. — И отродье свое забирай. Я не желаю растить чужого.

— Он не чужой! — Раука крепче вцепилась в ребенка, отчего он закряхтел громче. — Старейшины сказали…

— И я сказал: убирайся. Не нужна мне жена, которая тайком помышляет о всяких проходимцах. А станешь кричать да будить всех, точно убью.

Раука вспыхнула, невольно выпрямилась во весь рост.

— Да как ты смеешь? — бросила она. — О ком я помышляю? Я верна тебе, я не виновата, что…

— Я знать не знаю, виновата ты или нет, — сказал Бунар и сам набросил свиту на плечи Рауке, подтолкнул ногой меховые сапоги. — Я не желаю больше видеть тебя, и чужое отродье тоже. Уходи.

Бунар снял тяжелый деревянный брус с двери, осторожно открыл ее, чтобы не скрипнула. Раука, глядя на это, поспешила одеться, закутала ребенка еще в одну шкуру. Когда же она ступила на порог, навстречу ей ударил такой колючий вихрь, что она попятилась и едва не упала перед Бунаром на колени.

— Пощади! — прошептала Раука. — Ты же видишь, какая вьюга… Куда я пойду? Мы погибнем…

Бунар выдвинул вперед тяжелую челюсть и словно задумался.

— Ладно, тебя я пощажу, — сказал он. — Иди, положи этого… положи там на снег и возвращайся. Похороним по весне. Ну, что стоишь? Не хочешь? Тогда проваливайте оба!

Он схватил Рауку за плечи и вытолкнул наружу. Ветер заставил ее отшатнуться, но дверь уже закрылась, и глухо стучал внутри брус-засов. Из глаз тут же брызнули слезы и тут же замерзли, больно обжигая глаза. Раука отерла лицо, повернула младенца к себе, чтобы ветер не дул на него, и медленно, проваливаясь на каждом шагу в глубокий снег, побрела к отчему дому — без особых надежд.

Она стучала и звала долго, пока не охрипла. Младенец громко вторил, тыкался личиком ей в грудь, но распахивать свиту на таком ветру было бы безумием. Когда же Раука не выдержала и развязала наконец тонкие ремешки у шеи, дверь заскрипела.

— Откуда ты взялась? Зачем?

Отец, мать и меньшая сестра глядели мрачно, будто подозревали что-то недоброе, и все так же хмурились, пока слушали Рауку — впрочем, что она могла им рассказать? Отродясь не бывало в земле изанахов, чтобы муж выгонял жену без тяжкой вины или чтобы мужняя жена возвращалась в отчий дом. Вуша, младшая сестра, с кривым, как клюв у сыча, носом и глазами навыкате, слушала жадно, чуть ли не разинув рот, а мать и отец молчали, только помянули один раз предков.

— Что-то ты недоговариваешь, — сказал отец, когда Раука умолкла и угомонила насытившегося младенца. — Просто так, без вины, никто никого не прогонит. Бунар, твой муж, не глупец, он брал тебя по доброй воле. Он не бросил бы обычаи предков, точно старую кость.

Сколько ни твердила Раука, что Бунар не желает принимать дитя, зачатое не им, ей так и не поверили. Спасибо, что дозволили остаться хотя бы на ночь — «а там поглядим», как сказал отец. Уставшая Раука вмиг разомлела от тепла очага и вскоре уснула, лишь расслышала сквозь накатывающую дремоту, как мать велит Вуше подложить еще дров.

Что стряслось потом, Раука так и не поняла. Она проснулась от странного треска и крика, потом налетел противный запах горящей шкуры. Отец метался вокруг очага, затаптывая огонь, мать бранила Вушу, а та лишь хлопала глазами. В этот шум звонко ворвался плач ребенка, разбуженного суетой, — а может, просто почуял во сне, что матери нет рядом. Но едва он подал голос, как все глаза тут же устремились на Рауку.

— Ты! — крикнул отец, указывая на нее корявым, почерневшим от работы пальцем. — Это ты принесла в наш дом беду! Из-за тебя мы едва не сгорели! Все поселение могло сгореть! Уходи сейчас же!

— Нет… — Раука встала с постели, на миг позабыв даже о ребенке. — Куда же я пойду, отец?

— Ты прогневала мужа, прогневала предков! — подхватила мать. — Пусть предки тебя судят, раз ты виновна. Отец сказал, уходи.

Вуша вмиг оживилась — принесла Рауке свиту, шапку и сапоги и все улыбалась, привычно хлопая глазами. Ребенок заплакал, запросил есть, но задержаться ненадолго, чтобы покормить его, Рауке не позволили — вытолкали за дверь, как недавно Бунар. И вновь грохотал внутри засов, и завывала снаружи вьюга. В эту вьюгу Рауке предстояло идти.

И она пошла. Ветер, казалось, взбесился — бил ее со всех сторон, как ни пыталась она отворачиваться и прикрывать ребенка воротником свиты. Кругом вился ледяной вихрь, и ничего не было видно даже на вытянутую руку. Ребенок кричал все громче, особенно когда Раука останавливалась, чтобы передохнуть хоть миг. Один раз она упала и долго не могла выбраться из рыхлого снега — но все-таки выбралась, как ни зудел в глубине души противный голосок.

«Все напрасно, спасения нет… — твердил этот голосок, похожий то на голос Бунара, то на голоса отца и матери. — Куда идти? Кто тебя приютит? Лучше просто остановиться и лечь, снег и ветер примут вас обоих, и предки примут. Так будет лучше…»

И все же Раука шла — наугад, не разбирая дороги. Глаза, нос и рот забило снегом, ресницы смерзлись от слез, а крик младенца не заглушал больше завываний вьюги. Ноги увязали в снегу все глубже, сперва по колено, потом по бедро, и с каждым разом все тяжелее было вытащить их. Раука не знала, куда идет, все мысли в голове словно тоже замерзли, как и тело. Она лишь делала кое-как один шаг за другим, пока не рухнула в обжигающе холодную темноту, которая вскоре сделалась теплой, цепкой дремотой.

На третий день вьюги Дорнас поверил всем рассказам изанахов о лютых зимах, какие бывают у них порой. Сам он, как и в минувший год, наглухо закрыл окно и дверь — все равно никто не придет, ведь изанахи никогда не покидают своих жилищ зимой, дожидаясь весны. Прошлая зима была скучной, но еще радовала новизной. Нынешняя же не радовала вовсе, как и грядущие празднества по ее исходе.

В очаге тихо тлели дрова, чтобы похлебка в котелке не кипела слишком сильно. Зато в душе Дорнаса по-прежнему клокотала неведомая тревога: помешивая варево деревянной ложкой, он едва не уронил ее, а потом чуть не угодил подолом прямо в огонь. С трудом сдержав невольную брань, Дорнас тяжко выдохнул и вернулся на застеленную шкурой корягу, служившую лавкой, откинулся к бревенчатой стене. И тогда он услышал.

Визгливое пение вьюги за окном сделалось почти привычным. Сейчас же в него ворвались иные звуки, каких не могло быть здесь, — словно плач младенца, едва слышный, замирающий, как будто ребенок кричал из последних сил. Дорнас подпрыгнул на своем убогом сиденье, бросился со всех ног к двери, прислушался: померещилось или нет? Он стоял долго, зажмурив глаза и затаив дыхание, хотя все в нем взывало пойти прямо сейчас и проверить. Взревела, точно от боли и злобы, вьюга — и на рев отозвался детский плач, отозвался и стих.

В один миг Дорнас оделся и сбросил с двери тяжелый засов. Лучину было бы бесполезно брать — ветер вмиг загасит, но как разглядеть что-то в такой темноте и в такой буре? Дорнас воззвал к ветрам, повел рукой — тучи снежинок вокруг него вмиг разлетелись прочь — и затопал по рыхлым сугробам, то и дело проваливаясь почти по пояс.

Ребенок вновь закричал, почти застонал. Это разом придало Дорнасу сил и заодно направило — чуть поодаль он разглядел на белом свежем снегу странный темный ворох, будто груду меха, уже наполовину заметенную. Шагать Дорнас больше не пытался, он просто двинулся напролом, пробивая в сугробах ногами и тяжелыми полами свиты тропинку. Подойдя к темной груде, он вновь повел рукой и засветил в ночной черноте крохотный колдовской огонек, что надежнее любого светильника. В этом свете он и увидел ее.

Раука лежала без чувств, белая и холодная, и как будто уже не дышала. У груди ее в свертке из шкур слабо шевелилось что-то и порой кряхтело. «Боги, это ребенок… правда ребенок… Но как, откуда… Что она здесь делает?»

Он тут же обругал себя последним дураком: женщина с малым дитем погибают от холода, а он стоит и раздумывает, что да как. Направив огонек вперед движением ладони, Дорнас поднял Рауку на руки — с ее закоченевших ног свалились сапоги, но подбирать их он уже не стал. Кое-как устроив младенца на ее груди, Дорнас в свете волшебного огонька осторожно зашагал обратно к дому — благо, пробитую им тропинку еще не успело замести.

У двери Дорнас погасил огонек и внес Рауку в дом. Отряхнув ее от снега, он положил ее на постель, а сам бросился за дровами — слишком мало было тепла, чтобы отогреть замерзшую женщину. Сняв с огня котелок и подложив побольше дров, Дорнас заодно собрал все шкуры и меха, которыми столь щедро снабдили его изанахи. Свита Рауки заледенела так, что он с трудом сумел снять ее, — не рвать же и не резать хорошую одежду. Ребенок завозился, запищал — должно быть, голоден или промок, решил Дорнас. Развернув мягкие шкуры, он взял было младенца на руки, но тотчас отдернул их.

«Боги, у него светлые глаза! Это мой сын!»

Ребенок, вправду мокрый, сучил ножками и хныкал. Спохватившись, Дорнас взялся за кадку с водой и мягкое полотно, кое-как завернул ребенка и положил подле Рауки. Младенец тотчас уткнулся личиком в нее, зачмокал губками. «Он голоден — но ведь она без сознания! Не могу же я… хотя почему же не могу? Ведь я прикоснусь к ней не как к женщине, а как к обычному человеку, которому нужна помощь…»

Стараясь отбросить невольный стыд, Дорнас чуть повернул Рауку набок и раскрыл ворот ее рубахи. Ребенок тут же отыскал грудь, а он все стоял и смотрел на них, пока не вспомнил, для чего принес шкуры. Укутав обоих потеплее, он сел на край постели, чтобы не потревожить их, но по-прежнему не мог отвести от них глаз.

«Видно, так судили боги… Это мое дитя — и его мать. Я не могу оставить их, что бы ни случилось, и я не оставлю. Но все же как она оказалась здесь, зимой, в такую вьюгу, да еще с ребенком?»

Гадать можно было сколько угодно. Как ни терзало Дорнаса любопытство пополам с тревогой, он решил поумерить их и дождаться, пока Раука очнется и сама расскажет. «Если только она захочет рассказать мне…» — с невольной горечью прибавил он.

Младенец насытился и уснул, приоткрыв крошечный рот. Дорнас поправил рубаху Рауки, прогнав ложный стыд, и с радостью заметил, что тело ее уже не так холодно, а на лицо как будто вернулись краски. Смерзшиеся ресницы оттаяли, и вода стекала по щекам, точно слезы. Дорнас бережно отер их платком, но, как ни старался он быть осторожнее, Раука дернулась и со слабым стоном распахнула глаза.

Взор ее был мутным: казалось, она не понимает, где очутилась и как. Спустя миг лицо ее исказилось, она зашарила рукой около себя. Нащупав ребенка, она тяжело уронила руку, и по щекам ее побежали слезы. Она просто плакала, словно не могла остановиться; расспросить же ее Дорнас не решился. Вместо этого он опустился на колени у постели и, когда Раука наконец выплакалась, мягко повернул к себе ее лицо.

— Прости меня… — само собой вырвалось у него.

Она посмотрела на него и вновь всхлипнула, так и не ответив. Дорнас молча протянул ей платок, не зная, что еще сделать и чем утешить ее, — прикоснуться к ней и тем более обнять, просто по-братски, он не мог. Тогда он попросту велел ей сесть и принес деревянную миску с горячей похлебкой, которая как раз поспела и загустела, как надо. Раука одолела едва половину миски и вернула ее Дорнасу.

— Спасибо, — прошептала она.

Ничего больше она так и не прибавила, хотя Дорнас ждал упреков — вполне заслуженных. Молча он убрал миску, поправил шкуру на ногах Рауки и укрыл получше ребенка. Раука с нежностью коснулась пальцем маленькой щечки, потом подняла взор: взгляд ее темных, чуть припухших глаз был теперь ясен. И тогда Дорнас решился.

— Что с тобой случилось? — спросил он, хотя не слишком ждал ответа. — Почему ты оказалась здесь в такую вьюгу?

Раука вновь поникла, губы ее и подбородок задрожали — совсем как тогда, перед ее свадьбой, когда он взял ее за руку и повел к себе, в этот самый дом.

— Я не знала, куда иду… — тихо ответила она. — Бунар прогнал меня… и отец с матерью тоже… Не знаю, почему, других никто никогда не прогонял… Как мне быть теперь… я же не могу остаться…

— Почему? — Дорнас невольно подался вперед. — Что, если ваши предки сами привели тебя сюда? Все верно, так и должно быть, ведь это мое дитя. А ты… ты пострадала из-за меня…

— Нет. — Раука мотнула головой, так, что невысохшие слезы брызнули с ее щек дождем. — Ты не виноват, никто не виноват… Мы всего лишь исполнили тогда волю старейшин, и так получилось… А ты не виноват, ведь ты помог нам с урожаем, и мы должны были…

— Много ли она стоит, моя помощь, — бросил в сердцах Дорнас, — если она разрушила твою жизнь…

Он осекся, сам потрясенный собственными словами. Раука приподнялась на локте, но тут же упала обратно. На Дорнаса она так и не глядела, даже прикрыла глаза. Молчание тяготило, давило, точно снежный сугроб. И Дорнас не выдержал.

— Что ты теперь будешь делать? — спросил он.

Раука медленно открыла глаза, быстро глянула на него, будто с опаской, но все же ответила:

— Не знаю. — Она вздохнула, судорожно всхлипнула. — У нас никогда не случалось такого. Не знаю, что скажут старейшины… если только я доживу до весны и услышу их слово…

— Не говори так! — Дорнас вновь подался ближе к ней. — Конечно, ты доживешь. Я помогу тебе, я не выгоню тебя… Все, что есть в моем доме, — твое. И я… — он смутился, тихо кашлянул, — ничего не потребую от тебя… Клянусь в том моими богами, небесными владыками, которые дали мне силу.

— Это правда? — Раука вновь всхлипнула, но исхудавшее лицо ее будто просияло. — Я… мы можем остаться? Но что скажут потом…

— Неважно. — Дорнас улыбнулся, и она робко ответила. — Мое призвание — служить и помогать людям, там, где это понадобится. Сейчас моя помощь нужна тебе. Значит, ты получишь ее. А теперь хватит разговаривать, ты утомлена, спи. Не бойся, я буду поддерживать огонь. И, если ты не возражаешь, присмотрю за малышом.

Раука молча сложила руки у рта и, уронив их, почти сразу провалилась в сон. Ребенок тихо посапывал рядом, порой морщась, а один раз улыбнулся невесть чему. Дорнас не сводил с него глаз, лишь изредка отвлекаясь, чтобы подложить дров в очаг, — сон как рукой сняло, хотя, должно быть, уже миновала полночь.

Он думал о странном промысле богов, которые привели эту женщину, невольную мать его сына, к нему на порог, и о недавней своей горячности, когда он предложил ей помощь. «Придется быть осторожнее, — сказал он себе. — Пускай мы очутились под одним кровом, она по-прежнему жена Бунара… Боги весть, что же произошло промеж них и почему он так сделал… Хотя что тут гадать: он попросту приревновал. Но что станется с его ревностью за зиму? И что скажут изанахи, когда узнают о его поступке?»

Пока Раука спала, Дорнас успел еще раз подложить в огонь поленья и заодно поесть — за всеми нынешними заботами он и думать забыл о телесных нуждах. Перелив остатки похлебки в большую миску, он наполнил вымытый котелок свежей водой и поставил кипятиться: когда Раука проснется, ей будет приятнее отведать теплого напитка. Да и что за радость ребенку, когда его обмывают холодной водой?

Вода почти закипела, когда ребенок проснулся и закричал. Раука тотчас подскочила, вся сжавшись, но тут же расслабилась, лишь только увидела рядом Дорнаса. Он же подложил ей под спину и плечи свернутую шкуру, чтобы она могла сесть, перепеленал младенца — уже ловчее, чем в первый раз, — и подал его Рауке.

Она и не подумала отвернуться или прикрыться, пока раскрывала рубаху и давала ребенку грудь. Дорнас молча смотрел на розовое личико сына, смотрел на склоненную голову Рауки, на то, как сама она глядит на свое дитя, и сердце его наполнилось неведомой прежде нежностью. На него самого никто в отчем доме не смотрел так с тех пор, как стало ясно, что он родился левшой.

— Как ты назвала его? — спросил Дорнас вполголоса, словно боялся потревожить ребенка и спугнуть эту странную нежность в собственной душе.

— Еще никак. — Раука склонилась проверить, не уснул ли малыш, но тот вновь принялся сосать. — По нашим обычаям имя дает отец… в знак того, что признает дитя и благодарит предков за продолжение рода…

Она осеклась, лицо ее вновь омрачилось, а из груди вырвался тяжелый вздох. Дорнас смутился на миг, а потом заговорил, осененный очередной нежданной мыслью:

— Послушай… — Он тоже глубоко вздохнул. — Раз твой муж… не дал ему имени, а ребенок мой по крови, то я вправе сам назвать его. Как ты думаешь?

Раука вскинула глаза — должно быть, никогда прежде ей не задавали столь важных вопросов.

— Наверное… — прошептала она. — Предки завещали, чтобы отец нарекал имя…

— Вот я и нареку. — Дорнас старался говорить как можно бодрее, но голос все равно прозвучал почти торжественно. — Соединим наши имена. Пусть его зовут Раунас.

* * *

Вьюга наконец утихла, хотя мороз стоял такой, что слышно было, как трещат в лесу деревья. Дорнас внес в дом очередную охапку нарубленных дров, закрыл и запер дверь, притопывая ногами и потирая озябшие ладони. Его тотчас будто окатило ледяной водой — как бы малыш не раскричался от такого грохота. Напрасно: спящий ребенок не издал ни звука, тогда как его мать, похоже, проснулась, пока Дорнас ходил за дровами.

Раука, с унылым видом лежащая в постели, едва глянула на него. Который день она порывалась встать, но Дорнас не позволял. Вот и сейчас, бухнув на пол в дальнем углу свою ношу, он сделал Рауке знак лежать и подал ей миску варева из грубо смолотого зерна, заправленного сушеным мясом.

— В Большом Мире так делается? — спросила вдруг Раука, оторвавшись от еды.

Дорнас отряхнул руки от снеговой каши, что покрывала дрова.

— Как делается?

— Чтобы родившая женщина лежала в постели, как дряхлая старуха, — пояснила Раука. — У нас не так. Наши женщины сильны, они трудятся всегда.

— Если они здоровы, — ответил Дорнас и подошел ближе. — Но ведь ты угодила в такую лютую стужу, вся перемерзла, обессилела. Я понимаю, ты не привыкла лежать без дела. Хотя… один мой знакомый чародей, целитель, говорил, что больной должен прислушиваться к своему телу. Если ты уверена, что в силах встать, попробуй. Но таскать дрова я тебе не дам.

На лице Рауки, более живом, чем у ее соплеменников, появилось непонятное выражение — не то усмешка, не то тень давнего раздумья. Бросив быстрый взгляд на спящего в корзинке-люльке Раунаса, она повернулась набок, встала сперва на четвереньки, а потом на ноги.

— Ох, качает… — вырвалось у нее, в глазах мелькнул страх. — Это духи леса гневаются…

— Никакие не духи. — Дорнас после мига колебаний бросился к ней и поддержал. — Ходхан говорил, что они спят зимой. Просто когда ты долго лежишь, всегда так бывает. Походи, и все пройдет.

Раука вырвалась было, но словно передумала и сама оперлась на локоть Дорнаса. Он осторожно повел ее по комнате и вскоре убедился, что она права — видимо, изанахские женщины впрямь отличались выносливостью. Наконец, Раука отпустила его и, подойдя к бадье с питьевой водой, зачерпнула ее ковшом.

— Спасибо тебе, колдун, — тихо сказала она, отводя взор. — Ты… Будь живы оба моих брата, они не могли бы заботиться обо мне лучше тебя…

Дорнас не нашел ответа, лишь пожалел, сам не понимая, почему, о том, что она не смотрит на него. «Неужели до сих пор боится? — подумал он. — Боится, что теперь, когда она поправилась, я могу… О боги и все здешние духи, как же мне убедить ее? Или она просто такова сама по себе — не доверяет никому? Что ж, неудивительно, с таким-то мужем и такой родней…»

Раука, напившись, попросила Дорнаса отвернуться. Пока за его спиной шелестели шкуры и слабо плескала вода, он смотрел на спящего сына, мельком отметив, что ему давно пора проснуться. Разрумянившееся личико тоже показалось ему странным, и едва Раука закончила с умыванием, он обернулся к ней.

— Послушай… — осторожно начал он. — Взгляни на ребенка. Тебе не кажется, что он спит слишком долго? И его щеки — погляди, какие красные…

— Не знаю. — Раука вмиг помертвела, глаза ее будто погасли. — Я никогда не ходила за малыми детьми, ведь это мое первое дитя… А когда родилась моя сестра, я сама была мала…

С этими словами она бросилась к корзинке, устланной шкурами, Дорнас поспешил следом, чуя недоброе. Раука дотронулась до щеки сына — и тотчас с воплем схватила его на руки. Ребенок даже не шелохнулся.

— Он горячий, просто пылает, смотри! И губы белые!

Дорнас едва не протянул руки, чтобы взять дитя, но понял, что Раука не отдаст. Склонившись над сыном, он долго прислушивался, прежде чем услышал судорожное, хриплое дыхание, что с трудом вырывалось из обметанных белым губ.

— Я проклята… — выдавила Раука и разрыдалась.

— Перестань! — Дорнас выхватил у нее ребенка, уложил на постель и принялся разворачивать пеленки. — Еще бы ему не заболеть, вспомни ту вьюгу — а ведь ему было всего несколько дней от роду! Не бойся, все дети болеют, даже такие маленькие… Он поправится, непременно…

— Ты исцелишь его?

Раука вцепилась в Дорнаса, развернула к себе, посмотрела прямо в глаза. Невольно он поежился от ее взгляда, сердце заледенело, и противно заныли поджилки. Он резко выдохнул и взял ее за плечи, отстраняя.

— Я не владею исцеляющими чарами, — честно сказал Дорнас. — Но знаю, что обычно делают при горячке. Раздень его, и надо будет растереть… Я сейчас.

Со всех ног Дорнас кинулся к висящей на стене сумке, с которой пришел в урочище Изанах. Из сумки вмиг появилась темная склянка, плотно закупоренная. Он вытащил зубами пробку, в доме резко запахло перегнанной брагой.

— Разотри его, только много не лей, — сказал Дорнас. — А потом заверни в тонкую пеленку и держи у груди. Я пока подогрею воду, будем поить его. Если он попросит есть, дай.

Раука справилась быстро. Слезы на ее глазах вмиг высохли, и руки не дрожали. Взяв сына, она так и стояла близ очага, глядя то на пламя, то на воду в котелке, то на Дорнаса, сидящего рядом. Он же старался не смотреть на нее — и не думать о том, что будет, если дитя не выживет.

«О небесные владыки, отчего вы не дали мне хоть каплю целительского дара? — взывал он с горечью. — Бывают же на свете такие люди, которые пускай и не чародеи, но могут снять жар или облегчить боль наложением рук. Если бы я сейчас мог так… Ведь это не чужое дитя, а мое, кровное… И что будет с его матерью…»

— Готово, — сказал он, подавив невольную дрожь в голосе, и взял деревянную ложку.

Половину воды они пролили, но малыш глотал, даже чмокал пересохшими губками, будто просил еще. Раука обмыла водой его лицо и покосилась на Дорнаса, словно боялась или сомневалась.

— Мне кажется, — робко начала она, — или он уже не такой горячий?

Дорнас осторожно коснулся ладонью лба сына.

— Может быть, — сказал он. — Наверное, теперь можно снова его закутать. А ты не стой, устанешь — садись на постель, а потом я сменю тебя.

Раука вскинула на него полные недоумения глаза.

— Ты? — вырвалось у нее. — Но ведь мужчинам не полагается ходить за младенцами, это женское дело. Не ходят ведь женщины на охоту…

— Я тоже не хожу. — Дорнас попытался улыбнуться, хотя наверняка получилось криво. — Так что буду помогать тебе, чем смогу. Ведь это и мой сын тоже.

О последних словах Дорнас вмиг пожалел, глядя, как омрачилась Раука. «Ей сейчас не до горьких дум, и так есть о чем горевать и чего страшиться. Дела здесь помогут лучше слов, хотя не все зависит от нас. О боги, покарайте меня, если я заслужил, но пощадите это бедное дитя… их обоих…»

Следующие несколько дней показались Дорнасу одним сплошным злым сновидением, черным и жгучим, как ворожба ведьмы. Как ни уговаривал он Рауку, она не доверяла ему сына, разве что ненадолго — ее очищение еще не закончилось. Днем и ночью она ходила по дому или сидела на постели, прижав к себе младенца, который то пылал жаром, словно каменка в натопленной бане, то замирал, обессиленный. Днем и ночью Дорнас поддерживал в доме жаркий огонь, грел воду, стирал, варил похлебку — и заставлял Рауку есть ради ребенка. С нетерпением и тайным страхом он ждал обильного пота, верного знака, что хворь отступает. Но тело малыша, даже когда жар ненадолго спадал, оставалось сухим.

«Здесь что-то не так!» — понял Дорнас на четвертый день, устав слушать хрипы Раунаса и тихий плач Рауки. На дворе по-прежнему стояли трескучие морозы, и к ним вскоре прибавилась вьюга, не слабее той самой, и страшно было даже приоткрыть дверь, чтобы выйти за дровами. И все же Дорнас вышел — и воззвал к морозу, ветрам и лесу.

И они ответили — так, как он и ожидал.

На Рауку страшно было смотреть — даже Бунар, должно быть, прослезился бы, увидев ее сейчас. Раунас, вновь пылающий жаром, с засохшими на ресницах чешуйками зеленоватого гноя, хрипел у ее груди, не в силах даже есть, а она в ужасе впилась помертвевшим взглядом в Дорнаса, словно он был не то божеством, последней ее надеждой, не то злым духом, причиной всех бед.

— Он умирает… — прошептала Раука, губы ее скривились, и на красное лицо ребенка полились слезы.

— Не болезнь тому причиной, — ответил Дорнас, решив говорить прямо. — Над ним тяготеют чьи-то злые желания. Кто-то хочет смерти твоему сыну. Так сказали мне ветра и лес, а они не лгут.

— Это Бунар… — Раука помертвела еще сильнее, судорожно схватила ртом воздух. — Предки всегда слушали его… Если он желает, значит…

— Ничего это не значит. — Дорнас резко шагнул вперед, ближе к Рауке, сжал ее локти, так, что ребенок очутился между их тел, словно под двойной защитой. — Посмотрим, кто кого. Ты — мать, а я — отец, и вины нашей в этом нет, значит, правда с нами и с нашим сыном. Наше слово победит чужую злую волю.

— Но как? — Раука хлопнула глазами, вспыхнувшими робкой надеждой. — Ты же говорил, что не целитель…

— Зато я говорю с силами природы, и они слушают меня, — ответил Дорнас, тщетно борясь с неистовым жаром в груди, от которого хотелось воспарить в небеса. — Наш Раунас родился в начале зимы, значит, он — ей родной. Я попрошу ее, чтобы она не позволила ему умереть из-за жестокой прихоти… неважно, чьей. Не надо бороться с ним, надо защитить дитя. В битве побеждают не те, кто сражается против врагов, но те, кто бьется за правду, за свою землю и свою семью.

— Что я должна сделать? — спросила Раука — похоже, она едва поняла речь Дорнаса, зато усвоила главное.

— Держи его и не отпускай, — сказал он в ответ. — Представь, что твоя забота окутывает его, как мягкая шкура. Предки мудры, они знают, что незачем приходить в мир и покидать его, ничего не сделав. Они же благословили тебя, значит, дитя родилось не напрасно. Думай об этом и не бойся ничего. А я поговорю с теми, кто меня услышит.

* * *

Зима услышала Дорнаса. Она ответила почти сразу, хотя он успел изрядно продрогнуть на сухом, колючем морозном ветру. Ответом был утихший ветер, ответом было робкое солнце, блеснувшее на миг из-за низких туч цвета золы, будто промельк взгляда из-под ресниц, ответом был дружный звон деревьев в лесу и резкий голос одинокой птицы — Дорнас не знал, как она зовется у изанахов. Но в этих голосах не было угрозы — было молчаливое согласие, дружеский кивок и улыбка.

На негнущихся ногах Дорнас вернулся в дом, дрожа вовсе не от холода. Как ни убеждал он Рауку не бояться, сам он не находил себе места от тайного ужаса. Осторожно затворив дверь и стараясь выбросить из головы ненужные думы и тревоги, он обошел Рауку, сидевшую сгорбившись, спиной к нему.

Молча она подняла на него глаза, молча протянула закутанного в шкуры Раунаса. Нижняя полотняная пеленка была мокра насквозь, хоть отжимай, длинные черные волосы тоже слиплись. Зато болезненный румянец пропал, будто и не было, и вместо надсадного хрипа слышалось тихое посапывание. Дорнас протянул к сыну дрожащую руку, чуть коснулся щечки — и малыш улыбнулся во сне.

— Давай подождем, — едва слышно шепнула Раука, по-прежнему глядя на Дорнаса. — Убедимся, что беда миновала…

— Миновала, не тревожься. — Дорнас улыбнулся ей, убрал с ее лица спутанные пряди волос, и она не отдернулась, как бывало в первые дни. — Тебе нужно поесть и отдохнуть. Ты нужна ему, без тебя он бы не выжил. Только не бойся…

Дорнас не договорил. Раука передала ему ребенка и тотчас рухнула на пол, как подкошенная, без стона, без единого звука. Позабыв об осторожности, Дорнас перехватил ребенка одной рукой и склонился над Раукой: она спала, мирно и крепко, после пяти страшных дней и ночей. Дорнас посмотрел на нее, перевел взгляд на сына и будто впервые заметил, как они похожи. Даже спят одинаково.

Уложив закутанного Раунаса в корзинку-люльку и вновь убедившись, что хворь отступила и не вернется, Дорнас отнес Рауку на постель и тоже укрыл шкурой. Дел у него хватало — огонь в очаге прогорал, и пора было готовить пищу, да и прибраться бы не помешало. И все же он стоял неподвижно, глядя на своего сына, вырванного у смерти, и на его мать.

«Зима не вечна, — билось в голове, точно мотылек, залетевший в короб. — Настанет весна, и мне придется отпустить их. Но, боги, я не смогу — тем более, к такому мужу, как Бунар…»

— Ну как там? — спросила Раука, снимая пену с варева в котелке.

Дорнас улыбнулся в ответ.

— Похоже, морозы отступают, таких лютых больше не будет. — Он стряхнул свиту, отнес дрова в угол у очага. — Даже такие зимы однажды проходят. Ты не устала?

— От чего? — Раука тоже улыбнулась, уже смелее, чем прежде. — Что я такого тяжелого сделала? Положила в котелок кусок мяса?

Дорнас кивнул ей — она уже знала, что это значит, и порой кивала в ответ, — а сам взялся за свою сумку, где среди прочего хранился коробок с солью, которой изанахи не знали. С тех пор, как Раука поселилась у него, он не добавлял соль в котелок, но подсаливал себе отдельно, так и не сумев привыкнуть к пресной изанахской пище. Однако Раука, позабыв о былой своей робости, наблюдала за ним.

— Это чародейское зелье? — спросила она, указывая на коробок.

— Нет, это приправа, которая делает пищу вкуснее — почти во всех землях, какие я знаю, — сказал Дорнас. — Если хочешь, попробуй.

Раука покосилась на крохотные белесые кристаллики, но отдернула руку.

— А какая она?

— Похоже на… — Дорнас задумался, подыскивая сравнение, и нашел подходящее: — На кровь. Я знаю, ваши охотники пьют свежую кровь убитых животных и считают ее лакомством. У соли похожий вкус, только сильнее и без железного привкуса. Одной щепотки хватает на целый котелок.

Раука смотрела то на соль, то на Дорнаса, и как будто сомневалась. «Они непривычны к новому, они чуют в нем возможную опасность, — напомнил себе Дорнас. — К тому же она кормит дитя, а непривычная пища может отразиться на молоке. Нельзя же оставлять их голодными».

— Можно, я попробую у тебя? — сказала наконец Раука. — Если мне понравится, будем добавлять в котелок.

— Хорошо. — Дорнас улыбнулся, не в силах сдержаться. — Тогда подай мешок с крупой, а я пока порежу мясо, оно уже поспело.

Он подхватил разваренный кусок сушеной оленины ножом из котелка, сноровисто нарезал. Раука уже подоспела с мешком и теперь щедро сыпала дробленое жито в тихо булькающий мясной отвар.

— Погуще или пожиже? — спросила она. — Как тебе больше нравится?

— Я привык есть все, — весело отозвался Дорнас и забросил кусочки мяса в котелок. — А уж если приготовлено с радостью, так что угодно будет вдвое вкуснее. У меня там еще есть мука, ягодная, грибная и ореховая. Заправляй, как тебе хочется.

Раука заправила похлебку и принялась помешивать, тихо напевая что-то себе под нос. Из корзинки послышался резкий крик Раунаса — малыш заметно подрос и поздоровел, и теперь мог соперничать голосом даже с вьюгами за окном.

— Ступай к нему, я послежу, — сказал Дорнас.

Следил он, правда, вполглаза, едва не упустив пару раз ложку, — слишком уж пленительным зрелищем казалась ему эта молодая изанахская женщина, кормящая и баюкающая их дитя. Зрелище это не первый уже день рождало в нем неведомые прежде чувства и думы, от которых разом делалось горячо и холодно, радостно и жутко. Дорнас не привык лгать себе, поэтому пытался разобраться в собственной душе, пока не стало поздно и не дошло до очередной беды.

«Почему? — спрашивал он себя, надеясь отыскать честный ответ. — Я клялся заботиться о ней, но теперь я хочу не только заботиться. Это оттого, что она — первая женщина, с которой я так близко познакомился, или попросту моя первая женщина, мать моего сына? Или это нечто большее, чем обычные телесные желания? Я мог бы вечно сидеть и смотреть на нее, когда она кормит дитя, шьет, готовит, что угодно делает, лишь бы только видеть ее. И сама она… Она больше не дичится меня, она говорит со мной обо всем, даже смеется порой. Как же нам с нею быть?»

— Не спит, — весело сказала Раука, поправляя рубаху на груди. — Тогда пусть поиграет, я разверну его.

— В доме тепло, — отозвался Дорнас — невпопад, как показалось ему.

Щеки отчего-то вспыхнули, и он ощутил себя глупым мальчишкой, которому лишь бы ляпнуть. Раука тем временем развернула малыша и оставила голеньким: он лежал в своей корзинке-люльке, дрыгая ручками и ножками, и порой странно дергался вбок, точно пытался перевернуться.

Дорнас подошел ближе.

— Мне кажется, ему нужна одежда, — сказал он Рауке. — Хотя бы рубашка.

— Я бы скроила из моей, но она слишком грубая для младенца, — ответила Раука и прибавила, помолчав немного: — Может быть, у тебя что-нибудь найдется? — Она указала на сумку. — Мне кажется, что там само появляется все, что нужно, по волшебству.

— Не совсем все, — улыбнулся Дорнас, — но припасено в ней многое. Я долго странствовал, прежде чем пришел сюда, и привык иметь при себе все нужное.

Порывшись в сумке, Дорнас вытащил старую рубаху некрашеного полотна: местами она износилась почти в паутину, но кое-где ткань еще оставалась крепкой. Дорнас поскреб рубаху ногтем, подергал по основе и утку и кивнул сам себе.

— Возьми. — Он протянул рубаху Рауке. — Знаешь, у нашего народа и у многих других есть обычай кроить детям рубашки из старой одежды родителей, чтобы сила отца или матери защищала дитя. Пусть и моя сила защитит нашего Раунаса.

Раука взяла рубаху, разгладила на коленях, тоже пощупала ткань. Прежде чем взяться за работу, она вновь поглядела на играющего в люльке сына.

— Скажи, а он тоже будет колдуном, как ты? — спросила Раука.

Вопрос застал Дорнаса врасплох. Однако ответ он знал давно.

— Этого никто пока не знает, — сказал он. — Чародейский дар люди получают от богов, а не по наследству, через кровь. Хотя бывает по-разному, богам виднее.

— А как твои боги могут это знать? — Раука взялась за грубые изанахские ножницы, но выглядела задумчивой. — Даже наши предки и лесные духи не могут знать всего. Это же нужно разом смотреть в то, что было, что есть и что будет… Или они даже это знают?

— Конечно, знают, — подхватил Дорнас и присел на корточках у ног Рауки, глядя то на нее, то на малыша. — Нам, смертным людям, трудно это даже вообразить, не то что понять. Боги учат нас, что есть добро и зло, но оставляют выбор за нами, потому что создали людей свободными. Одно дело — повиноваться из страха, и совсем другое — из любви. Если же человек сам отказывается следовать путям богов, то винить в своих бедах ему будет некого, кроме себя. Хотя многие люди отчего-то поступают по-другому и не желают видеть своих ошибок и злых дел.

Ножницы Рауки смолкли — так внимательно она слушала Дорнаса, хотя размышляла, видимо, о чем-то своем.

— Скажи, а люди в Большом Мире не такие, как мы? — сказала она вдруг. — У них ярко светит солнце, и земля родит щедро, они живут в больших домах, у них красивая одежда, и они любят блестящие камни и солнечное железо. Так рассказывают захожие странники.

— Люди везде одинаковы, Раука, — сказал Дорнас. — Где бы ни жили и во что бы ни одевались. Во всех краях люди вольны выбирать между добром и злом, хотя порой то, что добро для одного народа, — зло для другого, и наоборот. Но тебе, я вижу, хочется послушать про что-нибудь другое. — Он улыбнулся. — Спрашивай, я расскажу тебе обо всем, что видел сам.

Раука стиснула в пальцах ножницы, словно думала, о чем бы спросить, — или решалась спросить.

— А какие женщины в Большом Мире? — наконец сказала она. — Они красивее, чем у нас?

— Женщины везде красивы, — ответил Дорнас, вновь чувствуя, что краснеет. — Красота, как и добро со злом, своя у каждого народа.

— А у тебя было… много? — тихо спросила Раука и тоже вспыхнула своим густым румянцем.

— Нет, — сказал Дорнас. — Я вообще не знал женщин, пока…

Он умолк, терзаясь думами, давними и новыми, и благодарил богов за то, что сумел не сказать лишнего. «Незачем напоминать ей, — уверял он себя. — Хотя перед глазами у нее живое напоминание, но его она любит, ведь это ее дитя! А я… Кто я для нее — отец ее сына и виновник ее несчастий».

Дорнас оглянулся на Рауку: она склонилась над разложенной на коленях рубахой, проворно щелкая ножницами. Тогда он подошел к ребенку — тот вмиг отыскал его взглядом и заулыбался. Дорнас наклонился ближе, и в его волосы тотчас вцепились крохотные пальчики. Он осторожно высвободился, протянул Раунасу палец — малыш схватил его и потянул в рот.

— Э-э, нет, милый, это тебе не еда, — улыбнулся Дорнас. — Давай-ка лучше вот так.

Он сунул Раунасу в кулачки свои большие пальцы: малыш ухватился крепко. Тогда Дорнас, чуть оглянувшись на Рауку, осторожно приподнял сына, тот не отпускал и вскоре повис на его пальцах, дрыгая ножками. Дорнас слегка придерживал его кулачки остальными пальцами и тотчас опустил ребенка обратно, едва почувствовал, что хватка ослабилась.

— Он не боится тебя, — раздался над ухом голос Рауки.

Дорнас вздрогнул: заигравшись с сыном, он не заметил, как она подошла. В руках у нее висела уже смётанная рубашечка, в зубах была зажата игла со странной нитью, тонкой и темной, чуть вьющейся.

— Я не думала, — тихо продолжила Раука, — что мужчина может играть с ребенком.

— У вас так не принято? — спросил Дорнас и продолжил, не дожидаясь ответа: — Но ведь я — отец ему. Пусть знает, что пока он мал, я защищу его и поддержу. А когда…

Он вновь осекся, с горечью вспомнив, что никакого будущего у него с сыном быть не может, ведь Раука — чужая жена, и сын ее считается по изанахским законам сыном Бунара. Отбросив думы усилием воли, Дорнас посмотрел на Рауку.

— Чем ты шьешь? — спросил он, указывая на ее работу. — У меня нет таких ниток.

— И у меня нет, — вздохнула она и тут же улыбнулась. — Вот я и подумала: раз ты одел нашего сына своей рубахой, то я сошью ее своими волосами. Так защита будет крепче, ты сам говорил.

Дорнас кивнул и поднялся. Раука долго молчала, пока не решилась прибавить:

— Если хочешь… — Она коснулась кончиками пальцев новой прорехи у ворота его рубахи. — Я могу починить и твою, и вышить. На память… ведь ты и меня тоже спас…

— Я буду рад… — шепнул в ответ Дорнас и, осмелев на миг, дотронулся до ее руки.

Раука смотрела на него, кисть ее дрожала под его пальцами, но вырываться она не стала. Время будто замерло — или замерзло, как все там, на дворе, а Дорнас тщетно искал нужные слова, пока наваждение не разбилось от резкого крика Раунаса.

Отложив начатую рубашечку, Раука принялась обмывать, пеленать и кормить сына. Дорнас же проверил загустевшую похлебку — она отменно настоялась, от нее вкусно пахло мясом и грибами. Сглотнув слюну, он разлил похлебку в две миски и подсолил одну.

— Ты хотела попробовать.

Он протянул свою миску Рауке — она тем временем уложила уснувшего наконец сына в люльку. Взяв ложку, она зачерпнула густое варево, проглотила и посмотрела на Дорнаса, будто озадаченная.

— Странно, — сказала Раука, — но, знаешь, это вкусно. Мне кажется, я бы могла привыкнуть к такому. А эта приправа — откуда она берется? Где растет?

— Ее дают людям земля и вода, — ответил Дорнас. — Как и все прочее. Боги научили людей пользоваться дарами земли. — Он умолк ненадолго. — Если хочешь, я добавлю соль и в твою миску.

Миг-другой Раука думала — и кивнула, словно позабыв про обычный изанахский знак, сложенные у губ руки.

— Добавь, — попросила она.

* * *

Дорнас откинул шкуру и приподнялся на грубой лежанке, которую устроил себе в углу с тех пор, как в доме появилась Раука. Сама она спала на постели, держа руку на люльке Раунаса — по счастью, он был спокойным ребенком, несмотря на все пережитое, и лишь один раз за минувшие дни, не считая болезни, устроил отцу и матери бессонную ночь. Сейчас он чуть слышно посапывал во сне, тогда как Дорнас не находил себе места.

В который раз он вспомнил двух своих соучеников, года на три постарше — полукровку Тарусса из бывших наемников и южанку по имени Вакара: он владел силами небесного и земного огня, она была провидицей. И они любили друг друга, и не таили этого — не прятали взглядов, не скупились на добрые слова и приятные мелочи и, казалось, порой готовы были променять все сокровища мира на один лишь миг наедине. Когда они объявили наставнику, что хотят пожениться, он нисколько не возражал, но сам благословил их. Глядя на них тогда, Дорнас думал, где же ему самому отыскать подобную спутницу или даже соратницу, найдет ли он ее, узнает ли при встрече — и действительно ли она нужна ему. Теперь он понимал, что нужна. Но искать более не желал.

Отчего-то он знал, чувствовал, что сон Рауки некрепок, что она пробудится, если он сейчас подойдет к ней, и, возможно, даже не испугается. По-весеннему горячая кровь кипела в жилах, туманила взор и разум — ничего подобного Дорнас не ощущал никогда прежде, даже год назад, когда невольно сделался отцом Раунаса. «Зачем мне искать другую женщину, когда она здесь — она, Раука, мать моего сына? Как смогу я радоваться любви, если брошу ее? Но что я могу сделать? Она — чужая жена, она оттолкнет меня… А если бы и не оттолкнула, она все равно чужая жена…»

Думая о ее муже, Бунаре, Дорнас не находил в себе ненависти — наоборот, отчасти был благодарен, ведь Бунар по сути сам отдал Рауку с ребенком ему. Не случись этого, он никогда не узнал бы ее, не привязался бы к ней всею душой, и не было бы ни долгих дней, ни бесед, ни веселых трапез, ни совместных хлопот по хозяйству, ни тягучих, глубоких, как корни вековых дубов, песен Рауки, ни лепета Раунаса.

Пройдет еще месяц-полтора, и все это закончится. Боги весть, как именно.

В плену тягостных дум и неразделенных чувств Дорнас метался на грубом своем ложе и в отчаянии готов был клясть Ходхана, прочих старейшин, их просьбу и заверения, что «все обойдется». «Ну как, обошлось? — говорил он мысленно, почти свирепо. — Я знал, что беды не миновать, я предупреждал их, они не послушали. И вот она, беда: муж едва не убил жену и ее дитя, наше дитя. И как мне теперь быть с нею — она не принадлежит мне, но я полюбил ее! Боги, светлые владыки неба и всей земли, помогите нам, пошлите мне ответ!»

Дорнас был бы немало удивлен, если бы знал, что в тот же миг, когда он терзался душой и размышлял о грядущем, Рауку обуревали схожие думы и чувства.

«Я не могу сама подойти к нему… Вдруг он оттолкнет меня? Если так случится, я не переживу, не выдержу еще одного удара в спину. Но как мне вернуться к Бунару? Он прогнал меня, он отрекся от меня, он желал смерти моему сыну! Он для меня теперь хуже дикой рыси, хуже целой поляны дурных грибов и злой топи. А тот, кто подарил мне дитя и все эти счастливые дни, — он выше Вековой сосны, ярче солнца, светлее молодого леса! Если бы он всегда был со мной!»

Ворочаясь с боку на бок, Раука прислушалась к дыханию Дорнаса — прерывистому, тяжелому, точно ему виделся дурной сон. Что бы она ни отдала за то, чтобы прогнать злые видения, чтобы сесть рядом, провести рукой по длинным черным волосам, каких не бывает у изанахов, положить его голову к себе на колени и слушать, как бьется его сердце.

Раука вскинулась, отерла лоб: ей почудилось, что она пылает, будто в огневице. Дыхание клокотало в груди, и все тело мелко дрожало. «Добрые предки, простите недостойную свою дочь, но я не могу больше! Чужак, колдун, взял мою душу и никогда не отпустит, а я позволила ему и не хочу забирать назад. Испокон веков изанахи не позволяли душам петь открыто, хотя многие пели тайно, чтобы слышал лишь тот, кто завладел душой. Но я не отдавала Бунару своей души, когда шла за него. И его душа мне не нужна».

Изанахи редко произносили слово «любовь», разве что в самых древних песнях, почти забытых. Раука же не сомневалась, откуда взялся тот огонь, что грозится спалить ее дотла. Разве пришло бы ей в голову приласкаться к отцу, матери, Вуше, Бунару или самой ждать от них ласки? Разве посмела бы она говорить с ними запросто о чем угодно, что на ум придет? Нет, она бы умерла со страху и не разжала бы ни губ, ни души. А с ним, с колдуном-чужаком, ее душа говорит сама, хочет говорить. И порой не только говорить.

Он бы понял, он всегда понимает ее с полуслова, будто у них одно сердце и голова на двоих. Но так ли это взаправду? Или она тщетно ловит солнечное дитя на воде весной?

Раука вздохнула, отерла невольную слезу. Обмана и отказа она бы не пережила.

* * *

Вести облетели поселение в один день, едва изанахи впервые вышли из домов. Грядущий праздник у Вековой сосны, пиршество и свадьбы оказались позабыты — только и разговоров было, что о Бунаре, изгнавшем жену и благословенное дитя. О Рихте почти не говорили, ибо в поселении отродясь не бывало такого, чтобы мужняя жена возвращалась в отчий дом: это считалось худой приметой, так что Рихт не мог поступить иначе. Зато Бунар мог.

— Тайком, ночью! — рассказывала соседям Пахна, мать Бунара. — Лишь наутро хватились. Хурах бранил его, бил — напрасно. Не искать же было в стужу?

— Снег сходит, надо найти, — переговаривались соседи, хмурясь и поднимая сложенные руки к губам. — Далеко она бы не ушла. Если не найдем и не похороним, как надо, быть им обоим нежитью. Тогда гибель всем нам, никакой колдун не спасет.

Там и тут слышались порой жиденькие осторожные шепотки: «Видать, не к добру отдали девку перед свадьбой колдуну», а две молодые пары, что готовились вскоре пожениться, переминались с ноги на ногу, не тая страха, — мол, неужели и с нами будет так же? Однако ропот стихал, и женихи с невестами молчали; решать, что к добру, а что нет, надлежало Ходхану и прочим старейшинам. Их и дожидались собравшиеся посреди поселения изанахи.

Бунар, похудевший и оттого еще более угрюмый, молча стоял обок с отцом и словно не слышал упреков: «Накличешь ты на нас беду!», словно не видел недовольных, порой сердитых взглядов и наставленных на него пальцев. На глазах изанахов медленно распахнулась дверь дома Ходхана, и оттуда показался он сам, в свите, но без шапки. Не успел он подойти и на десять шагов, как все головы дружно повернулись в другую сторону — туда, где стояла на отшибе близ леса землянка колдуна.

К поселению тихо шли двое: высокий черноволосый мужчина в светлом одеянии, с наброшенной на плечи свитой, и молодая женщина, держащая на руках завернутого в шкуры младенца. Порой младенец резко подавал голос, будто перекликаясь с лесными птахами и звонким ветром, и тогда мать склонялась к нему и с улыбкой шептала что-то. А мужчина держался чуть позади, точно защищая обоих.

По толпе вихрем пролетело: «Колдун! Раука!», кто-то дико завопил: «Это призраки!», и крик подхватили несколько пронзительных голосов. Бунар и Рихт, отец Рауки, будто превратились в старые трухлявые пни, тогда как Ходхан воздел руки, пытаясь угомонить народ. Но первое слово сказал не он.

— Это не призраки, — произнес Дорнас, так, что изанахи невольно примолкли. — Это Раука, дочь Рихта, доброе дитя ваших предков, и ее сын, которым они благословили ее. Они же направили ее в ту ночь, о которой другим лучше знать, к моему дому. Я принял ее и ребенка, ведь это мое дитя по крови. Раука рассказала мне о том, как Бунар поступил с нею…

Тревожное молчание толпы разорвал ропот, низкий, глухой, постепенно крепнущий. Дорнас не стал перекрикивать его, Раука же стояла, опустив глаза, точно страшилась встретить взгляд мужа. Или попросту не желала встретить.

— Ходхан и вы, мудрые отцы изанахов, — продолжил Дорнас, когда ропот поутих, — вспомните, что вы говорили мне год назад. Вы уверяли меня чуть ли не с клятвами предкам, что ничего плохого не случится, что никто не будет возражать, а молодой супруг с радостью примет мое дитя, рожденное его женой. И что же получилось вместо этого? Раука и ее сын перед вами — как ей быть теперь? Вернуться к мужу, который едва не погубил ее?

На сей раз Дорнаса прервал грозный рык, похожий на рев медведя. Не помня себя, Бунар рванулся вперед. Вскрикнули женщины, кто-то помянул предков, мужчины помоложе бросились за ним и схватили за плечи и за руки, как он ни рвался с тем же рычанием. Ходхан же смотрел то на него, то на Рауку и Дорнаса.

Раука невольно отшатнулась, крепче прижала к себе сына, так, что он заплакал от боли. Случайно ли вышло, что она подалась не куда-то, а ближе к Дорнасу, точно искала его защиты — или, скорее, твердо знала, что он защитит. Сам он не двинулся с места, но вздрогнул и посмотрел Рауке в глаза. А она молча глядела на него, словно здесь не было ни разъяренного мужа, ни плачущего сына, ни пылающих мрачным любопытством соплеменников.

— Опомнись, Бунар! — громко сказал Ходхан, так, что тот поневоле притих. — Таким ли должен быть мужчина перед лицом добрых предков? Ты сказал свое слово и сделал свое дело. Теперь надлежит рассудить тебя с твоей женой.

Раука при этих словах заметно вздрогнула, глаза ее потускнели, точно от подступающих слез. Старейшины посмотрели на нее, на Бунара, и переглянулись.

— Никогда прежде, — заговорил один из них, — не бывало такого у детей наших добрых предков. Муж не изгонял жену, когда она рожала от захожего чужака. Такие дети обновляют нашу кровь, так было с давних времен.

— Так повелели добрые предки, — подхватил Ходхан. — Мы, послушные дети предков, не можем бросить их законы в гнилое болото. Бунар не смеет ни в чем винить Рауку, он должен принять ее дитя. Раука вернется в его дом…

— Нет!

Изанахи, от мала до велика, дружно всколыхнулись, точно лес под сильным ветром. Раука же, не выпуская из рук младенца, метнулась к старейшинам и встала перед ними, как мог бы стоять воин в последнем своем бою.

— Пусть меня судят предки, я не вернусь, — твердо произнесла Раука, не отводя взора. — И пусть предки судят того, кто не пощадил дитя в стужу. Они завещали мужьям заботиться о женах. Я видела заботу Бунара и больше ее не желаю.

Пока Раука говорила, изанахи вновь зашептались, но открыто судить не посмел никто. Так же молча, чуть смущенно, переглянулись отец и мать Рауки, хотя на них никто не глядел. Зато Бунар вновь не смолчал.

— Знаю я, чего ты желаешь, — громко бросил он. — Прожила всю зиму у этого колдуна — видно, он тебе по нраву пришелся. Мало ли, вдруг он уже сделал тебе еще одного, а ты не больно-то противилась…

Раука вспыхнула густым, почти кровавым румянцем, однако отвечать ей не пришлось: вперед шагнул Дорнас.

— Вот ты и ответил, — произнес он, глядя Бунару в глаза. — Вот как ты веришь женщине, которую взял в жены. Ты преступил волю ваших предков, ваших старейшин и разорвал узы родства, которое превыше кровного. Думаешь, после этого сама Раука станет верить тебе?

Бунар и не подумал отступать.

— Ты просто решил оставить ее себе, колдун, — заявил он так же громко, хотя голос его то и дело срывался, а с губ брызгала слюна. — А я не отдам. Она моя!

— В ту ночь, когда ты гнал меня, — Раука бросилась вперед, — тайком, чтобы домашние не слышали… когда говорил, что знать меня не желаешь, я тоже была твоей?

Бунар скрежетнул зубами, сжал тяжелые кулаки, но ответа не отыскал. Раука же смело шагнула к старейшинам.

— Рассудите нас по правде, — сказала она, перед тем быстро оглянувшись на Дорнаса. — Должна я вернуться к мужчине, который отрекся от меня?

Ходхан сделал знак прочим старейшинам. Несколько мгновений они шептались под тяжелыми взглядами всей общины, пока наконец Ходхан не заговорил.

— Добрые предки не говорили своим детям о подобном, — сказал он. — Отродясь не бывало такого, чтобы женщина уходила от одного мужчины к другому, разве что вдова может выбрать нового мужа. Но Раука не вдова, и она жила в твоем доме всю зиму, колдун. Отвечайте оба: стали вы мужем и женой или нет?

Раука вновь вспыхнула, Дорнас же выпрямился и ответил ровным голосом:

— Говорю как перед лицом моих богов и ваших предков, что не прикасался к Рауке как к жене, но жил с нею честно, как брат с сестрой. Если нужна клятва, любым положенным у вас способом, я готов дать ее.

— И я готова. — Раука подошла к нему, встала обок. — Я не была с колдуном с тех пор, как он зачал во мне дитя, но душа моя поет рядом с ним. Если я могу выбирать, с кем остаться, я выбираю его. — Она перехватила сына одной рукой, а другой взяла Дорнаса за локоть. — Я люблю его.

«Я люблю его!»

Эти слова чуть не сбили Дорнаса с ног, но никогда прежде он не стоял на земле столь твердо. Он сам не знал, чего желает — взлететь ввысь, разразиться песней, подхватить Рауку вместе с сыном на руки или рассмеяться, точно ребенок. А она молча смотрела на него, повторяя взглядом то, что сейчас произнесла вслух, и казалась ему прекраснее всех королев, цариц и княгинь мира.

Не сразу он заметил изумленные лица старейшин, не сразу вспомнил, что у изанахов не принято говорить о любви, тем более вот так, открыто, при всех, да еще женщинам. «Ради меня она преступила свои обычаи, — понял он, потрясенный до глубины души. — Могу ли я сделать меньше? Что ж, когда они спросят, я отвечу, как надо».

На сей раз старейшины шептались и переглядывались дольше. Дорнас спокойно ждал, лишь кивнул Рауке, которая по-прежнему не сводила с него сияющих глаз, словно не сомневалась, как все закончится.

— Предки послали нам ответ, — сказал наконец Ходхан, выглядевший явно растерянным, хотя пытался скрыть это. — Бунар прогнал свою жену, а колдун принял ее, но не преступил закона. Значит, пусть берет Рауку вместе с ребенком.

Ходхан повернулся к Дорнасу, словно желая спросить о чем-то, но Бунар вновь вмешался.

— Он не смеет ее брать! — закричал он. — Она должна вернуться ко мне!

Стоящие рядом с ним мужчины, что недавно скрутили его, шагнули ближе. Мать Бунара воздела руки ко лбу, а отец едва не замахнулся на него.

— Молчи, гнилой пень! — сказал он. — Ты сам ее прогнал! Все рассудили по правде.

— Я не прогонял! — набычился Бунар. — Я послал, чтобы она отдала ребенка отцу, а сама вернулась.

— В такую-то стужу? — бросил Хурах. — Хватит юлить, ты не змея под рогатиной! Будто не знаешь, что отдавать таких благословенных детей нельзя. Значит, ты сам пошел против воли предков и старейшин!

— Сгоревших дров не вернешь, Бунар, — подхватила его мать. — Ты сам виноват.

Толпа нестройно загомонила: «Сам виноват! Сам!» Чуть ли не громче всех старались Рихт с женой, которая выкрикнула напоследок: «Пусть теперь ждет новой невесты — если хоть одна девка пожелает идти за него!» Ходхан с прочими старейшинами не пытались утихомирить людей, как будто молча дожидались, пока все вдоволь нашумятся.

Дорнас готов был бежать прочь — так мучительно жег его стыд, пускай не за свои дела. Раука прижалась к нему еще ближе и задрожала: Бунар глядел на нее так, что Хурах и еще несколько мужчин вновь схватили его. На сей раз он не стал рваться, но взгляд его говорил правдивее слов.

— Как мы решили, так и будет, — сказал наконец Ходхан. — Колдун возьмет Рауку и ребенка. Ты согласен?

— Да, согласен, — ответил Дорнас и продолжил, пока его не перебили: — Но с условием: больше я не прикоснусь ни к одной изанахской невесте. Пусть они выходят замуж так, как было у вас прежде. Если я возьму Рауку в свой дом и назову женой, то я не должен знать других женщин. Не должен и не желаю.

Говоря это, он заметил, как опечалились стоящие в толпе две девушки-невесты, которым предстояло вскоре сделаться женами, зато женихи их заметно приободрились. Душу царапнуло невольной горечью, но Дорнас совладал с нею. Глядя на счастливую Рауку, это было нетрудно.

— Тогда она твоя, перед лицом добрых предков, духов леса и всех нас. — Ходхан торопливо соединил ладони Дорнаса и Рауки. — На этом дело окончено, и все споры окончены. Завтра все мы соберемся по обычаю у Вековой сосны и встретим новую весну. Пусть ссоры и обиды растают вместе со снегом.

Изанахи расходились неохотно — кто шушукался, кто хмурился, кто усмехался украдкой. Впрочем, разговоры наверняка продолжились потом, за работой у очагов, у поленниц и во дворах, хотя Дорнасу больше не было до них дела. Рядом с ним стояла Раука и крепко сжимала своей маленькой теплой рукой его пальцы.

— Пойдем домой, — тихо сказал ей Дорнас и улыбнулся.

В один миг поселение осталось позади. В доме уютно пахло золой, сушеным мясом и шкурами, и запах этот казался одновременно знакомым и новым. Или новым было нечто другое — восторженный вихрь в душе и дышащая весной улыбка Рауки.

Не успели они сбросить свиты, как звонко напомнил о себе притихший Раунас. Пока Раука переодевала и кормила его, Дорнас раздул угли в очаге и подложил дров, помешал сваренную утром похлебку. За этими давно привычными хлопотами ему казалось, что время никогда прежде не ползло так медленно, да и сын, будто нарочно, разыгрался и никак не хотел засыпать. Дорнас молча смотрел на Рауку, сидящую спиной к нему близ люльки, и порой гладил пальцами темные узоры вышивки на груди, похожие на кружево или на рисунок тончайшим пером.

Дни удлинялись неспешно, и, когда Раунас наконец уснул, за окном уже темнело. Укрыв его шкурой, Раука поднялась и подошла к Дорнасу. Поневоле он вспомнил, что было между ними год назад, как они тогда краснели и стыдились друг друга, и неловко оглянулся на очаг и на котелок. Но смущение тотчас ушло, как и все прочие ненужные думы. «Теперь все иначе, — сказал себе Дорнас. — Я не совершаю обряд для освежения крови, а беру в жены любимую женщину».

— Ты — моя жена, Раука, — произнес он и сжал ее руки в своих.

Она молча припала к его груди, потянулась обнять, но Дорнас удержал ее.

— Постой, — сказал он. — Ваши старейшины соединили нас по обычаям ваших предков. Я тоже хочу почтить законы моей земли и принести клятву. Свидетели нам не нужны: тебе свидетелями предки, а мне — мои боги.

Сердце Дорнаса отчаянно колотилось, но в душе царил удивительный покой. Слова лились сами собой, голос не дрожал, и он продолжил:

— Я клянусь всегда любить тебя, мою жену, защищать тебя и быть тебе верным мужем, отцом нашим… нашему сыну и всем детям, которых пошлют нам боги. Клянусь землей под ногами, солнцем в небесах… и сиянием твоих глаз.

— Как красиво… — прошептала Раука, не сводя с Дорнаса взора, и глаза ее вправду сияли. — Тогда я тоже клянусь сиянием твоих глаз…

Не выпуская ее руки, Дорнас вынул нож и по обычаю, принятому на его родине, обвел клинком постель по кругу — в знак вечности супружеской любви и для защиты от злых сил. Резким взмахом он вонзил нож в изголовье постели и наконец обнял свою жену.

— Ты моя, а я твой, — прошептал он ей в макушку, неспешно расплетая толстую темную косу.

* * *

Мирный сон взорвался странным треском — будто в лесу на лютом морозе, только сильнее, — и чем-то жарким, душным, вонючим. Дорнас подскочил: угли в очаге едва тлели, но всю землянку затянуло густым черным дымом. Снаружи гулко завывало пламя и трещали стены.

— Раука, проснись! Пожар!

Спящая рядом Раука вскочила, закопошилась, поправляя смятую рубаху. Дорнас же бросился к двери и не особо удивился, когда не сумел открыть ее.

— Заперто! Проверь окно!

Прижимая к себе одной рукой люльку, Раука метнулась к окну, толкнула со всей силой.

— Тоже закрыто!

Пламя гудело все сильнее, дым ел глаза. Резко закричал в люльке Раунас. Схватив его на руки, Раука осела на пол.

— Это Бунар, — обронила она пустым голосом. — Кто же еще… Он решил погубить нас всех…

Вскочив, Раука вновь попыталась выбить окно — напрасно. Раунас на ее руках кричал все громче, а она в отчаянии разрыдалась.

— Добрые предки, вы видите, что мы гибнем безвинно…

— Мы еще не погибли! — Дорнас набросил на плечи Рауке свиту, подал сапоги. — И не погибнем. Одевайся скорее! Давай мне ребенка.

Сам Дорнас уже успел одеться и схватить свою сумку. Пока Раука натягивала свиту, путаясь в рукавах, он оторвал от куска полотна два клочка, смочил в бадье и протянул один Рауке, а другим накрыл лицо сына.

— Держи его.

Дорнас заставил себя не смотреть на Рауку, не слушать надрывных криков ребенка. Отрешившись от всего, даже от жара и дыма, он воззвал к тем, кто мог сейчас спасти их, — к ветрам, чтобы они не раздули пламя и не перекинули его на лес или на поселение; к огню, зажженному недобрыми руками, но не враждебному по своей природе; к земле, что родила деревья, из которых выстроили когда-то эту землянку. В ушах загудел бешеный вихрь, по лицу катился едкий пот, а там, снаружи, вовсю надрывались перепуганные изанахи.

— Не могу больше… — прошелестела Раука сквозь мокрую ткань.

Дорнас очнулся и успел подхватить ее и Раунаса. Он толкнул стену у окна плечом — бревна поддались, точно играющие в «звенья» дети, что расцепляют руки. Локтем Дорнас высадил ставень на окне и вытолкнул Рауку наружу, в наполовину растаявший сугроб — огонь здесь уже присмирел. Она кое-как перекатилась и встала на ноги, но тут же кинулась к окну.

— Держи, я сейчас!

Она вмиг схватила Раунаса и бросилась, загребая сапогами талый снег, в сторону. Дорнас сперва выкинул в окно свою свиту, иначе не протиснулся бы, и выбрался сам, получив с десяток царапин и разорвав рубаху.

Раука метнулась к нему, накинула ему свиту на плечи, обняла, уткнулась лицом в грудь. Дорнас обхватил ее дрожащие плечи, осторожно высвободил прижатого ребенка — едва успокоившись, он вновь завопил. Рядом гудело все слабее гаснущее пламя; теперь его без труда перекрывал нестройный людской гул, что летел с другой стороны сгоревшей землянки.

— Успокойся, — прошептал Дорнас Рауке, провел рукой по ее спутанным после ночи и спешного бегства волосам. — Все обошлось, мы живы. Смотри, пожар почти прекратился. Поселению ничто не грозит.

Раука пробормотала что-то неразборчивое, сильнее зарылась лицом в свиту Дорнаса. Он мягко отстранил ее, поцеловал в испачканную сажей щеку и, положив Раунаса ей на руки, повел ее в обход пожарища, туда, где все громче кричали, бранились и грозили.

— Гаснет! Глядите, гаснет!

— Может, колдун жив? Зачаровал огонь?

— А этот где?

— Вроде бы в лес побежал, вон Варха с Рибенхом за ним гонятся…

— Он убил Вушу! Голову поленом проломил! А потом пришел сюда и поджег…

— А колдун-то и прочие… Неужто сгорели?

Дорнас с Раукой появились из-за пожарища, будто в ответ на эти слова. Сбившиеся в кучу на опушке изанахи, казавшиеся в свете месяца, звезд и гаснущего пламени серо-алыми тенями, разом онемели, пока одна из женщин не крикнула:

— Они вышли живыми из пламени!

Прочие нестройно подхватили: «Живы, живы! Колдун и его семя не горит в огне!» Дорнас невольно замер на месте: ему почудилось, что все изанахи сейчас бросятся перед ним на колени, а то и объявят божеством. По счастью, этого не случилось — зато случилось другое.

Двое мужчин толкнули вперед Бунара, в распахнутой свите, с блестящими на руках и одежде пятнами жира, каким изанахи заправляют светильники. Бунар упал на четвереньки и не спешил вставать, даже головы не поднял. Раука, услышавшая весть о гибели сестры, молча смотрела на него, хотя моргнула раз-другой. Дорнас же думал, отчего Бунар не ушел сразу, как только поджег землянку. Должно быть, желал убедиться, что никто не спасется.

— Злодей! — закричали разом Рихт и его жена, бросившись вперед. — Зачем ты убил Вушу? Зачем поджигал в такой ветер? Мы все могли сгореть!

— Кому эта полоумная была нужна? — пробурчал Бунар, подняв голову. — Нечего было шастать на двор по ночам и поднимать крик. А теперь…

— Ты хотел погубить нас… меня… — тихо сказала Раука. — А сам убил мою сестру…

Она осеклась — Бунар уставился на нее дикими, совершенно безумными глазами. Дорнас шагнул вперед, заслоняя Рауку, и приготовился хватать его. Не успел — изанахи толпой бросились на Бунара, кто с палками, кто с кулаками. Прежде чем вмешались Дорнас или спешащий к пожарищу со всех ног Ходхан, все было кончено.

Раука отвернулась, утерла рукавом глаза. Ходхан, старейшины и прочие мужчины молча глядели на растерзанный труп. Дорнас тоже молчал, не зная, что сказать и как быть. Старейшины повернулись к нему, и он увидел их застывшие взгляды, в которых жутко отражались светлые отблески месяца и алые — огня.

— Пощади, колдун!

Крик вырвался разом у всех, от мала до велика. Рихт с женой, еще не остывшие от утоленной мести, упали Дорнасу в ноги.

— Не губи всех за глупость одного!

— Не губи, заклинаем тебя духами предков, — повторил Ходхан, кое-как угомонив соплеменников. — Бери что хочешь, только не убивай и не проклинай…

Изанахи вновь запричитали на все лады, женщины протягивали детей, старики и старухи заламывали руки. Дорнас по-прежнему молчал, пока не ощутил легкого прикосновения к плечу. Раука смотрела на него так просто, что решение отыскалось в один миг.

Оставаться здесь он больше не сможет.

— Я не желал вам зла и не желаю, — заговорил Дорнас, тщательно подбирая слова. — Когда я пришел к вам, я надеялся помочь, но вместо этого посеял раздор. Из-за меня погибли невинная девочка и этот несчастный. Я не хочу больше жертв, поэтому я уйду. И заберу мою жену и сына.

Последние слова Дорнаса утонули в дружных стенаниях изанахов: «Не уходи!», «Пропадем, сгинем!», «Земля перестанет родить, дожди зальют…» Как ни терзалось невольной жалостью его сердце, он молчал. Ходхан и прочие старейшины бросились вперед, будто позабыли о своем достоинстве.

— Не уходи, колдун, останься! Без тебя нам худо придется. Что хочешь, бери, хоть всех наших женщин и девушек, только не уходи!

Дорнас задумался на миг.

— Я не оставлю вас, — сказал он и пояснил: — Я наложу на вашу землю заклятье на десять лет, чтобы погода была доброй и урожай родился. Но и сами не забывайте трудиться, одним колдовством сыт не будешь. Пусть ваши предки и духи леса благословят вас на долгие годы. А девушки ваши мне не нужны. — Он посмотрел на Рауку, она робко улыбнулась в ответ. — У меня есть жена, и другой не надо.

* * *

Остаток ночи Дорнас с Раукой трудились на пожарище, собираясь в дорогу. Как ни уговаривали их Рихт с женой и даже Ходхан, они отказались от приюта в домах, хотя бы до утра. Когда же сборы были закончены, Дорнас отправился на отдыхающие еще поля, чтобы исполнить свое обещание.

Спящая земля охотно отзывалась, как и светлеющее над головой небо. Дорнас увидел в этом добрый знак — не только для изанахов, но и для себя с Раукой. Он просил, природа отвечала, и все сомнения остались позади. Он мог бы остаться, будь в том нужда. Но незачем быть источником раздора. Довольно ему страданий Рауки, крови Бунара и Вуши.

Когда он вернулся к пожарищу, Раука поднялась ему навстречу. У ног ее стоял огромный мешок, в руках — чуть поменьше, а за спиной был привязан закутанный Раунас. Голову она покрыла груботканым платком, а свиту перетянула кожаным ремнем, на котором висели нож и огниво. Она заговорила не сразу, словно не знала, что сказать.

— Ты не хочешь уходить? — спросила Раука наконец.

— Я должен, — ответил Дорнас и взял ее за руки. — Ради вас и ради твоего племени. А вот ты… тебе, должно быть, труднее, чем мне.

— Я — твоя жена, — ответила Раука, тень в ее глазах развеялась, будто и не бывало. — Я пойду за тобой повсюду. Я буду учиться жить в Большом Мире.

— А я помогу тебе. — Дорнас взвалил мешок на плечи и вновь сжал ладонь Рауки. — Идем.

Они шли на восток, навстречу просыпающемуся солнцу, и древний лес будто сам расступался, пропуская их, и вязкие топи твердели. Когда лес и болота кончились, впереди показалась старая проезжая дорога, а на слабо зеленеющих вдали холмах — черные крапинки поселений. Туда и направились Дорнас с Раукой.

Раунас вскоре проснулся. Раука покормила его прямо на ходу, хотя малыш и не подумал вновь засыпать. Дорнас протянул руки.

— Дай его мне.

Он шел и держал на руках сына, а тот смотрел во все глаза, светлые, как у него, и то улыбался, то хмурился чему-то. Когда по лицу Раунаса скользнул солнечный луч, малыш выпростал из-под пеленок кулачки и протянул их вперед. Раука рядом тихо рассмеялась.

— Ему нравится, — сказала она и коснулась локтя Дорнаса. — Это и есть Большой Мир? Он везде такой?

— Он такой, — улыбнулся в ответ Дорнас, — каким его сделаем мы.