Кицунэ (гет)

Волосы цвета вороньего крыла каскадом рассыпались по плечам девушки. Остервенело, до красных пятен на руках, она терла щёки жесткой мочалкой, мысленно повторяя: «Скоро всё закончится, нужно только продержаться».

Минуло уже двенадцать месяцев с тех пор, как Мэй оказалась в этом мерзком заведении — последнем прибежище бедняков и отвергнутых обществом. Год назад скончался её отец, оставив её сиротой. Дальние родственники отвернулись от неё, посчитав ненужным лишний рот. Денег хватило ненадолго, а выбора у Мэй не осталось никакого — или терпеть унижения и грязь, или умереть от голода и холода.

Сейчас девушка ненавидела саму себя, собственную слабость и трусость, но инстинкт выживания оказался сильнее чести и достоинства. Она продолжала продавать своё тело, пытаясь заработать достаточно денег, чтобы выбраться из ада и забыть всё, как кошмарный сон.

Накинув тонкую хлопковую рубашку, Мэй легла на старую соломенную циновку, тщетно пытаясь забыться сном. Минуты тянулись медленно, но вдруг скрип дверей разорвал тишину маленькой комнатушки, прозванной кем-то по ошибке «комнатой» — фактически это была крохотная каморка с облезлыми стенами и единственным пыльным окном.

Щурясь от яркого света фонаря, девушка увидела высокого самурая, одетого значительно лучше, чем обстановка помещения позволяла ожидать. Однотонная, чистая и качественно выделанная одежда выгодно выделялась на фоне ветхой мебели и плесени на стенах. Крепкие штаны, широкая рубаха, оружие на поясе — его внешний вид олицетворял благополучие и могущество, резко противопоставленное бедственному существованию Мэй.

Смешанные чувства охватили девушку: страх, стыд и неприязнь столкнулись с вынужденной покорностью и принятием неизбежного.

Когда Мэй смыла с себя следы грязи и чужой близости, едва успела отдышаться, как дверь снова скрипнула, распахнувшись с неприятным металлическим визгом. Новый клиент стоял на пороге, рассматривая её с плохо скрываемым интересом. Уставшая и опустошённая, девушка чувствовала, как с каждым новым посетителем её внутренняя защита истончается, оставляя лишь болезненную пустоту.

Клиенты сменяли друг друга без остановки: бородатый купец с маслянистым взглядом, чиновник средних лет с толстыми пальцами, крестьянин с деревенской простоватостью. Одни пытались наладить подобие разговора, другие просто использовали её тело, игнорируя её существование. Мэй покорно переносила унижение, наблюдая, как ночь движется медленно, как старая лодка по реке.

Когда первые признаки рассвета окрасили небо розовыми полосками, поток посетителей прекратился. Измотанная и опустошённая, Мэй безвольно рухнула на изношенную циновку, покрытую плесневыми пятнами. Сон пришёл незамедлительно, но был тяжелым, тягучим, как вязкий сироп. Кошмары, рожденные прожитыми ночами, преследовали её, усугубляя чувство бессилия и невозможности выбраться из этой адской петли.

Одним из постоянных кошмаров, который преследовал Мэй каждую ночь, был тот, где она находилась совершенно одна, заброшенная высоко в горных хребтах. Окружавшая её пустынная местность простиралась вдаль, безлюдная и безмолвная. Девушка кричала, надрывая горло, зовя кого-то, чье имя давно стерлось из памяти, чей образ забылся и растаял в тумане времени.

Безответные крики вибрировали в пустой долине, разбиваясь о гранитные стены скал, возвращаясь эхом, насмешливо подчеркивающим её одиночество. Никто не отвечал, никто не спешил на помощь. Лишь холодный ветер, завывая в ущельях, издевательски напоминал о её положении. Мэй бежала, шаркая босыми ногами по каменистой почве, отчаянно ища спасение, но горы оставались безразличны, равнодушны к её мольбам.

Каждый раз, просыпаясь в холодном поту, она остро ощущала тот же ужас покинутости и беспомощности, который жил в её сердце и днем, и ночью.

Опять разбудил её собственный душераздирающий крик, от которого горло саднило, словно сожжённое кислотой. Комната, тускло освещённая фитильным светильником, постепенно материализовывалась перед глазами. Серые облезлые стены, вонючая циновка, клочья пыли в углах — всё это навевало чувство бесконечности кошмара.

Над ней возвышалась полная, рыхлая фигура хозяйки заведения — Матушки Адо, прозванной клиентами «Жаба» за её отталкивающий внешний вид и скверный характер. Толстая, похожая на тыкву голова была увенчана беспорядочно сваленными седыми волосами, мелкие глазки недобро блеснули в полумраке.

— Очухалась, шлюха? — проворчала Матушка, почёсывая жирную шею. — Ещё до обеда трое заказчиков записались. Работать будешь или опять в обмороки падать начнёшь?

Горечь и ненависть застыли в горле Мэй, но любое возражение грозило немедленным наказанием. Молча кивнув, она соскользнула с циновки, чувствуя, как усталость и отчаяние вновь затопляют её сердце.

Матушка Адо, криво усмехнувшись, небрежно швырнула Мэй кимоно. Костюм был почти новый, но дешевый, пошитый из некачественного материала. Цвет его — яркий синий — подчеркивал хрупкость и уязвимость девушки, заставляя чувствовать себя выставленной на продажу вещью.

— Одевайся живее, клиентов не заставляй ждать, — прорычала Жаба, хмуро наблюдая за действиями Мэй. — Сегодня ты пойдёшь на выезд, развлекать господ. Помни, любая ошибка дорого обойдётся.

Присутствие хозяйки угнетало и без того подавленную Мэй. Быстро натянув кимоно, девушка заправила широкие рукава, пытаясь спрятать следы недавних избиений и ран. Матушка, удовлетворённо крякнув, вышла из комнаты, оставив её готовиться к следующему этапу рабства и унижения.

Повозка медленно катилась по неровной мостовой, колеса с хрустом перекатывались через крупные камни, заставляя Мэй слегка подпрыгивать на жёстком сиденье. Несмотря на сумрак раннего утра, город постепенно оживал, начиная дышать жизнью. Пейзажи за окном поменялись: трущобы и грязные переулки сменились ухоженными улицами с красивыми двухэтажными домами, аккуратно подстриженными садами и заборами, отделанными резьбой. Здесь даже воздух казался чище, пропитанным ароматом цветов и деревьев.

Иногда повозка проезжала мимо ворот с позолоченными деталями, обозначавшими наличие богатых хозяев. Мэй знала, что это далеко не квартал знати, но и не жалкий район бедняков, где она жила раньше. Город словно разделялся на слои, каждый из которых имел свои законы и обычаи, и попасть из низов в верхи было практически невозможно.

Осознание того, что она едет обслуживать людей, живущих в таком районе, добавляло чувство бессилия и унижения. Ей хотелось закрыть глаза и не смотреть на окружающую красоту, недоступную для неё, но повозка неумолимо продвигалась вперёд.