Пока ты не вернёшься (гет)

Том Риддл никогда не верил в спасение. Спасение подразумевало, что кто-то приходит после — когда уже больно, уже поздно, уже сломано. Том же предпочитал приходить раньше. Предугадывать. Предотвращать. Контролировать.

Он стоял в тени арки и смотрел, как старый фонарь дрожит, будто дышит. Свет у него был неровный — не жёлтый и не белый, а такой, от которого хотелось вспомнить всё самое постыдное. Фонарь не освещал путь. Он вытаскивал наружу.

Именно поэтому он опасен, отметил Том отстранённо. Магия, которая питается не силой, а отсутствием — отсутствием тепла, уверенности, принадлежности. Он знал это чувство слишком хорошо, чтобы не узнать его сразу.

Шаги.

Гарриет Поттер появилась так, словно её вырезали из тьмы и поставили под свет. Слишком тонкая для этого коридора, слишком живая. Том с раздражением поймал себя на мысли, что фонарь реагирует на неё быстрее, чем на других. Тянется. Узнаёт.

Она подходит, — понял он. И от этой мысли внутри что-то неприятно сжалось.

— Я говорил тебе не приходить сюда одной, — сказал он, выходя из тени. Она вздрогнула, но не отступила.

— Ты сам сказал… сегодня у старого фонаря.

Она произнесла это спокойно, почти упрямо, будто повторяла не приглашение, а обещание. Слова повисли между ними, и свет фонаря дрогнул — на долю секунды стал ярче, резче, словно прислушивался.

Том почувствовал раздражение. Не на неё — на себя. Он действительно сказал. И именно так: без уточнений, без предупреждений, как будто проверял границы — её или свои.

— Я сказал прийти, — холодно поправил он. — Не стоять под ним.

Гарриет посмотрела вверх. Свет скользнул по её лицу, задержался в глазах — слишком долго. Том заметил, как она чуть напряглась, словно внутри что-то отозвалось без разрешения.

Фонарь пробовал её на вкус.

— Он не причинит вреда, если ты не будешь слушать, — произнёс Том, делая шаг ближе. — Эта магия работает только тогда, когда ты позволяешь ей задавать вопросы.

— А ты? — тихо спросила она. — Ты позволяешь?

Вопрос был опасным. Не потому, что точным — потому что слишком близким.

Том усмехнулся, но улыбка вышла пустой.

— Я никогда не слушаю то, что не собираюсь использовать.

Он протянул руку, не касаясь — между ними оставалось не больше ладони воздуха. Фонарь отреагировал мгновенно: свет стал плотнее, тяжелее, будто сгущался, превращаясь почти в материю. Том почувствовал знакомое давление в груди — воспоминания, которые он давно разложил по полкам, начинали шевелиться.

Он знал этот эффект. Фонарь не вытаскивал страхи. Он вытаскивал моменты, где тебя никто не выбрал.

— Том, — произнесла Гарриет его имя осторожно, словно боялась, что оно может треснуть. — Ты смотришь так, будто собираешься… спасти меня.

Он резко опустил руку.

— Я не спасаю, — отрезал он. — Я предотвращаю.

Это была правда. Он всегда приходил раньше катастрофы. Раньше боли. Раньше привязанности. Потому что если не дать вещам случиться — они не смогут тебя предать.

Гарриет сделала шаг вперёд сама. Свет обнял её полностью, и Том ощутил, как магия фонаря изменилась — стала менее голодной, более… внимательной. Это было неправильно. Магия не должна была адаптироваться к человеку.

— Ты не можешь всё контролировать, — сказала она. — Иногда кто-то всё равно приходит после. Даже если ты этого не хочешь.

Том встретился с её взглядом. В нём не было жалости. Не было попытки его исправить. Только выбор — остаться или уйти.

И это напугало его сильнее, чем фонарь.

— Если ты останешься здесь ещё минуту, — медленно сказал он, — он покажет тебе то, что ты предпочла бы забыть.

— А тебе? — ответила она, не отводя глаз. — Что он показывает тебе?

Фонарь дрогнул, будто задержал дыхание. Том понял, что совершил ошибку. Он привёл её слишком близко. К магии. К себе. И впервые за долгое время — не знал, как это предотвратить.

Том понял, что всё зашло слишком далеко, ровно в тот момент, когда Гарриет коснулась его первой.

Не ладонью — кончиками пальцев, неуверенно, почти украдкой, задев тыльную сторону его руки, словно проверяя, существует ли он на самом деле или рассыплется, стоит только прикоснуться. Движение было коротким, неловким, лишённым намерения. Почти случайным. Именно поэтому — опасным.

Фонарь вспыхнул.

Не загорелся — вздрогнул, будто проснулся от чужого дыхания. Свет ударил сразу, без предупреждения, тяжёлый, вязкий, словно воздух вдруг превратился в стекло и сомкнулся вокруг них. Том резко вдохнул и сжал зубы: магия сомкнулась плотным кольцом, не выбирая сторону, не спрашивая разрешения.

Она нашла обоих.

— Убери руку, — сказал он, и только потом понял, что голос его звучит иначе. Слишком живо. В нём было напряжение, почти страх — то, что он не позволял себе даже в мыслях.

Гарриет не убрала.

Её пальцы дрожали — мелко, почти незаметно. Том чувствовал это не кожей, а глубже, так, как чувствуют нестабильное заклинание перед срывом: вибрацию, предвестник катастрофы. Она стояла слишком близко, и между ними больше не оставалось безопасного пространства, ни физического, ни магического.

Фонарь тянулся к этому промежутку, впивался в него светом.

— Мне больно, — сказала она тихо, и в этом не было жалобы. Только констатация, словно она описывала погоду.

— Это не боль, — резко ответил Том. — Это он показывает тебе, где ты уже была сломана.

Слова прозвучали жестоко, но правдиво. Фонарь не причинял нового — он вскрывал старое, то, что давно срослось неправильно. Том знал этот механизм слишком хорошо, чтобы сомневаться. Он хотел отдёрнуть руку. Должен был. Любое разумное решение заканчивалось именно этим. Но фонарь удержал. Не физически — через память.

Свет дрогнул, стал неровным, словно колебался, выбирая глубину. И в следующую секунду видения накрыли их одновременно, без границы между "его" и "её", без права закрыть глаза.

Том почувствовал, как что-то внутри него сдвигается — старое, давно зафиксированное, тщательно контролируемое. Магия не просто показывала прошлое. Она заставляла проживать его заново, но теперь — рядом с кем-то ещё.

Гарриет резко вдохнула, её пальцы на мгновение сжались сильнее, и Том понял: она тоже падает. В своё. В то место, куда никто не должен был заглядывать.

Фонарь не выбирал, чью боль брать первой. Он брал всё. И Том впервые осознал, что потерял не контроль — он потерял возможность быть один в этом свете.

Том увидел коридор приюта.

Он был уже, чем следовало бы быть, словно стены медленно сходились, год за годом отнимая у пространства право на воздух. Камень выстужен, свет тусклый и грязный, лампы под потолком мигают так же нерешительно, как взрослые, проходящие мимо. Пахло мылом — резким, дешёвым, выедающим кожу, — и страхом, который не имел запаха, но всегда был здесь, въевшийся в трещины, в доски пола, в детские голоса, ставшие тише обычного.

Маленький Том стоял у стены.

Слишком прямо. Слишком неподвижно. Он уже знал, что движение привлекает внимание — а внимание здесь было опасным. В его кулаке была зажата чужая вещь: нечто мелкое, незначительное, забытое кем-то другим. Он не помнил, как взял её. Не было импульса, не было желания. Был только расчёт — холодный, ясный, удивительно взрослый.

Потому что мог. Потому что никто не заметит. Никто никогда не замечал его по правильным причинам.

Взрослые смотрели сквозь него — видели тень, проблему, неудобство. Дети — либо боялись, либо старались держаться подальше. Его существование не вызывало отклика, только раздражение или пустоту. И в этой пустоте он впервые понял: если ты хочешь, чтобы тебя увидели, нужно оставить след. Не обязательно хороший. Достаточно ощутимый.

Фонарь шевельнулся где-то за пределами коридора, и свет стал плотнее, будто память приобрела вес.

— Смотри, — прошептал он голосом, которого не существовало, но который звучал прямо внутри, между ударами сердца. — Вот момент, когда ты понял.

Маленький Том медленно сжал пальцы сильнее. Костяшки побелели. В этом жесте не было злости — только подтверждение факта: мир не даёт ничего просто так.

— Если тебя не выбирают, — продолжил фонарь, не повышая тона, — значит, нужно заставить.

И Том — взрослый Том — почувствовал, как внутри него что-то откликается. Не протестом. Узнаванием.

Это был не первый грех. Не первое нарушение. Это был первый вывод, сделанный без свидетелей и сомнений. Чистый, ясный, безжалостный. Он понял: принадлежность можно заменить контролем. Тепло — властью. А любовь — страхом, если больше ничего не остаётся.

Коридор начал медленно растворяться, но ощущение холода осталось — в груди, в пальцах, в памяти, которую он так долго держал под замком. И фонарь, насытившись, ждал следующего признания.

Гарриет вскрикнула и резко вдохнула, так, будто воздух внезапно стал слишком густым, тяжёлым для лёгких. И Том сразу понял: она видит своё.

Комната под лестницей возникла не как образ, а как ощущение. Сжатое пространство, в котором невозможно выпрямиться ни телом, ни мыслью. Не та — другая, но слишком похожая, чтобы не узнать её сразу. Та же тьма, в которой растут, прислушиваясь к шагам сверху, считая каждый звук доказательством того, что мир существует где-то ещё. Не здесь. Не для тебя.

Там всегда кто-то ходит. Говорит. Живёт. А ты — ждёшь.

Ждёшь, когда дверь откроется. Когда кто-то наклонится. Когда руки, протянутые вверх, наконец встретят другие руки. Но вместо этого — пустота. Холодный воздух. Тишина, которая учит не звать слишком громко, потому что всё равно никто не придёт.

Том почувствовал, как через магию к нему прорывается её страх — не резкий, не истеричный, а глубокий, выученный, такой, с которым живут годами. Он не видел деталей, но знал их. Знал, как знают только то, что однажды пережили сами.

— Он не должен это видеть, — пронеслось в её голове отчаянно, почти панически.

И Том услышал. Не ушами — внутри. Прямо между мыслями. Это было новым. Опасным. Нарушающим все границы, которые он выстраивал с такой тщательностью.

Связь. Фонарь не просто показывал воспоминания. Он соединял их — боль к боли, страх к страху, делая невозможным притворство.

Том с рывком притянул её ближе, почти грубо, и сжал запястье, намереваясь разорвать контакт, вернуть контроль любой ценой. Его движение было резким, отчаянным, продиктованным инстинктом выживания.

Но вместо освобождения он получил удар.

Чужая боль хлынула в него без фильтра, без защиты. Чужой страх — слишком знакомый, слишком родной. Одиночество, от которого невозможно отгородиться, потому что оно не снаружи, а внутри, в самых глубоких слоях.

Том резко выдохнул, будто его ударили под рёбра.

— Прекрати, — прошептал он, и это было обращено уже не к ней. — Прекрати сейчас же.

Фонарь ответил тишиной. Не пустотой — ожиданием. Густым, звенящим, таким, в котором магия не исчезает, а затаивается. Свет изменился. Стал мягче, теплее, почти ласковым. Это было хуже. Потому что холод можно пережить. Тепло — нет.

Гарриет подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Она смотрела прямо, открыто, так, будто видела его целиком — не того, кем он стал, не того, кем притворялся, а того, кем его никогда не позволили быть.

Без защиты. Без расчёта. Без власти.

— Ты не обязан всё удерживать один, — сказала она тихо.

В её голосе не было жалости. Только признание факта. И предложение, от которого нельзя было отмахнуться.

Это и стало точкой срыва.

Том наклонился резко, почти яростно, и поцеловал её так, словно хотел заставить замолчать — её, себя, фонарь, саму эту магию, выворачивающую его наизнанку. В поцелуе не было нежности. Только отчаянная попытка вернуть контроль, доказать, что он всё ещё управляет происходящим. Но он не управлял.

Фонарь вспыхнул ослепительно, и магия вышла из-под контроля, разливаясь, ломая тщательно выстроенные структуры. Том почувствовал, как заклинания, которые он держал годами, трещат — не рушатся, а именно трескаются, впуская что-то живое, непредсказуемое. То, что нельзя было ни запереть, ни использовать, ни подчинить.

Гарриет ответила на поцелуй не так, как он ожидал. Не подчинившись. А оставаясь. Её руки легли ему на плечи — уверенно, спокойно, и в этом жесте не было ни просьбы, ни страха. Только выбор. Осознанный. Её собственный.

Когда он отстранился, дыхание было рваным, грудь болезненно поднималась и опускалась, а голова была пуста — впервые за долгие годы.

Фонарь погас. Не потух — уснул, словно насытившись. Тишина стала настоящей. Осязаемой.

— Это… — начала она, и её голос дрогнул.

— Не повторится, — сказал Том жёстко. И уже знал: солгал.

Потому что магия, которая засыпает рядом с кем-то, просыпается только с ним. И теперь фонарь знал их обоих.