Казнь Милетца (джен)

Я родился в пригороде Милета. В гончарной мастерской, в самом конце узкой улочки, примыкающей к главной дороге, ведущей к порту. Это было оживленное место, сновали люди, лаяли собаки, орали ослы, гремели телеги. Было шумно, пыльно и очень жарко. Ночью печи делали свое дело, днем — остывали.

Так я и появился. Сначала был свет и жар печи, затем — дневной свет, когда нас извлекли наружу. Я был одним из многих. Некоторые из нас предназначены для масла, другие — для благовоний, некоторые — для подношений мертвым. Я же принадлежал к самой бойкой и веселой братии — нас создавали для винопития. Я — кратер, сосуд для смешивания. Одна часть вина, две части воды, я знал это с рождения, как рыба знает, что ей суждено плавать, а птица — что ей уготовано летать.

Я знал, что хорош собой. Простой, но идеальной формы. Но мастер, пожелавший украсить меня — тот, кого я зову своим отцом — сотворил поистине шедевр. Даром что был так молод… Я думаю, он был влюблен, когда расписывал меня. Влюблен и счастлив, потому что перенес это чувство на мои бока. По мне плясали сатиры и менады, они пили, играли, скакали и сливались в экстазе. Их окружали лозы. Покрутите меня, и вы увидите буйное празднество, прислоните ко мне ухо, и вы услышите смех и музыку.

«Ты создан для радости», — сказал мой отец и сам засмеялся, любуясь своей работой.

Я с нетерпением ждал того дня, когда впервые наполнюсь вином. Я ведь только-только родился, конечно, я еще был нетерпелив! Я готов был служить людям. Кто будет владеть мною? Будет он юн или стар, воздержан в питье или же нет? Украшу ли я семейное торжество или прием гостей? А может, праздник в честь богов или собрание ученых мужей?

Я не познал ничего из этого. Я никому не принес радости. Меня не продали, не принесли в дар, не отправили за море. Обо мне и моих собратьях просто забыли.

Погасли печи, перестали подвозить глину. Из мастерской бежали работники. Исчез куда-то и мой отец. Переменились и звуки, доносившиеся с улицы. Крики стали резче и злее. К шуму телег прибавился звон железа. А за всем этим шел гул, все нарастающий, все поглощающий, словно гигантская волна, накрывающая рыбацкую деревушку.

Это пришла война.

Каким-то чудом я уцелел, в отличие от моих несчастных собратьев. Варвары-захватчики не разбили меня, не схватили с полки в качестве добычи. Еще бы, ведь их интересовало золото и серебро, то, что можно разрубить на части или переплавить. Я был заброшен, похоронен под слоем пепла, земли, черепков и обломков. Меня заливали дожди, заносила пыль. Со временем от мастерской — места, где я родился — не осталось и следа.

Я мирно спал в земле, а надо мной сновали, копошились люди. Одни народы уходили, им на смену приходили другие. Я перестал различать их. Сквозь сон я едва замечал, как сменяют друг друга века. Я уходил все глубже и глубже в небытие.

Мой сон был прерван неожиданно и грубо. Меня извлекли из земли на свет и воздух. Как же ослепительно сияло солнце… я совсем отвык и от света, и от тепла…

«Какой красивый! — воскликнул нашедший меня. — И какой великолепной сохранности!»

Красивый… Что знают варвары о красоте? Разве видели они меня в день, когда мой отец, закончив работу, восхитился делом рук своих? Что прекрасного во мне сейчас, когда я весь покрыт пылью и трещинами?

Меня обмахнули щекочущей кистью, поместили в темный ящик и долго везли, прочь от родных мест. Я оказался на чужбине, в незнакомой, холодной стране. Здесь иначе светило солнце, здесь не пахло морем и не рос виноград. Я был вспугнут, растревожен и одинок.

Меня снова поставили в ящик, на этот раз не темный, а прозрачный. Я стоял на пьедестале в мраморном зале. Неужели… дом муз, мусейон! Вот где я оказался. Я был выставлен на всеобщее обозрение. Люди, все новые и новые, приходили каждый день, чтобы посмотреть на меня.

«Это Милетский вазописец, вне всякого сомнения!»

«Удивительной сохранности сосуд».

«А посмотрите на рисунок… Сатиры и нимфы, они пляшут и… вот отсюда и пошло слово «вакханалия». Вакхический экстаз, если позволите... Да, древние не знали стыда…»

«Но как мастерски исполнено!»

«Да, этот тонкий переход от поздней архаики к подлинной классике…»

Меня рассматривали со всех сторон, обходя вкруг пьедестала. Мной любовались и восхищались, я вызывал улыбки, а иногда — смущение и удивление. Многих, особенно девушек, я вгонял в краску, но они все равно подходили поближе, чтобы рассмотреть меня во всех подробностях.

Не скрою, внимание льстило мне. Вскоре я понял, что здешние варвары не так грубы и невежественны, как мне поначалу казалось. Они знали моего создателя, они признали его мастерство, они дали ему имя! Под взглядами довольных посетителей я оживал и наполнялся гордостью. Пусть мне не суждено было отведать вина, но я все-таки оказался в месте, достойном меня, и делал то, для чего был предназначен — приносил людям радость.

Сперва я не понимал, что происходит. Люди перестали приходить, чтобы полюбоваться мной. Затем работники музея завесили все окна и в мраморном зале стало темно, как в деревянном ящике. Темнота меня не пугала, ведь я почти всю жизнь провел в темноте, но вот этот гул…

Гул я узнал сразу — медленно приближающийся и неотвратимый, как морской прилив.

Она пришла снова.

Вот все и вернулось на круги своя. В первую нашу встречу я был ребенком, едва появившимся на свет. Я должен был погибнуть еще тогда, когда персидские захватчики разрушали мой родной город, но случай спас меня. Теперь я старик, потрескавшийся и хрупкий, запертый в прозрачном ящике. Если подумать, я уже прожил куда дольше, чем обычно отводится моим собратьям…

Я видел, как люди в спешке носятся туда-сюда с тележками и свертками. Собираются бежать, как бежали работники мастерской, как и мой отец… Надеюсь, он смог спастись и достиг безопасного места. Пусть и этим людям тоже повезет.

«Эй, а Милетский вазописец?! — воскликнул вдруг один из них. — Стоит здесь посреди зала, чуть не забыли о нем!»

Я снова оказался в деревянном ящике, укрытый ветошью. Меня опустили под землю. Возможно, мне суждено оставаться здесь еще несколько тысяч лет?.. Гул все нарастал, приближаясь, готовый поглотить или согнать с насиженных мест очередной народ. Вот он подошел совсем близко, навалился… и начал откатываться.

Я не мог в это поверить.

Они ее остановили!!!

Меня вытащили из подвала и вернули на законное место. Мраморный зал, пьедестал и защитное стекло. Я снова был в центре внимания. И я был счастлив.

Тщеславный старик, я опять не замечал, как стремительно меняется мир вокруг меня! Раньше посетители любили собираться вокруг меня взволнованной стайкой и обходить по кругу, следуя за буйным танцем сатиров и менад. Теперь все больше проскакивали мимо, бросая беглый взгляд и даже не останавливаясь. Я перестал быть всеобщим любимцем, стал просто деталью интерьера, будто колонна или пилястра. Теперь у людей появились святящиеся таблички и они вечно ходят, уткнувшись в них носом. Должно быть, там собраны все сокровища мира, иначе почему они не могут оторвать от них взгляд?

«Мама, что это? Почему у них хвосты и рога?»

Бойкая девчонка подбежала ко мне, уткнувшись носом в стекло. За ней степенно следовала женщина, ее мать. Пусть, пусть расскажет малышке про сатиров и менад, про праздник в честь Диониса, про мой родной город и прославленного мастера, что расписал меня…

«А ну отойди! — взвизгнула женщина. — Ты что, не видишь, это черти! Что ты вперилась в это уродство, пойдем!»

Она схватила ребенка за ворот и потащила прочь из мраморного зала.

Я был сражен ее словами, словно камнем, запущенным рукой варвара.

Поэтому ко мне больше не подходят? Неужели я стал для них уродом?!

Я стал вглядываться в лица посетителей и наконец понял. Мной больше не восхищались, не любовались. Все больше было недоумения, возмущения и отвращения. Но в чем же дело? Трещины, покрывающие мое тело, почти незаметны, да и у кого их нет? Зато моя форма по-прежнему лаконична и изящна, лак на боках блестит и рисунок прекрасен... Что же не так?!

Однажды вечером я услышал, как один работник сказал другому:

«А, Милетский вазописец… Мы постоянно получаем жалобы на него. Лучше убрать его в зал номер двадцать шесть».

Они сняли меня с постамента и перенесли с другое место. В маленький зал с одним окном, где я оказался на полке среди черепков и битых плошек. Клянусь Дионисом, некоторые из моих соседей даже посудой не были при жизни, скорее уж черепицей… Разве не ясно, что мне не место здесь, как величавому лебедю не место среди безродных чаек?!

Когда в маленький зал зашли с полдюжины важных посетителей во главе с главным смотрителем музея, я обрадовался. Я подумал, что они пришли вернуть меня на прежнее место, но оказалось совсем иное.

Строгая женщина с лицом хищной птицы заговорила первой:

«Что и требовалось установить! Эта ваза по-прежнему находится в открытом доступе, несмотря на многочисленные предупреждения!»

«Это кратер, — поправил смотритель. — Мы ждали официального постановления. Теперь, конечно, уберем из постоянной экспозиции».

«Нет! — воскликнула хищная женщина. — Постановления вы дождались. Ваза это, или кратер, она нарушает закон и должна быть уничтожена».

Уничтожена?! Что она имеет в виду?

Тот же вопрос задал и растерянный смотритель.

«Как это уничтожить? Этой вазе, как вы выразились, две с половиной тысячи лет. Это часть культурного наследия!»

«Какого наследия? — женщина перестала быть похожей на хищную птицу. Скорее, на сороку или горластую чайку. — Вот эта порнография — наше наследие?! Эта бездуховная западная бесовщина?»

Милет — полис в Ионии. Моя родина — восток, скажете ей это!

Но никто ничего не сказал.

Значит, кончено. Меня накрыли темным колпаком. Я ничего не видел и просто ждал своего конца. Я и так прожил лишнего на этом свете. Я пережил своего отца, всех своих братьев, даже свой город. Я пережил цивилизацию, что создала меня.

Как мне суждено погибнуть? Меня бросят об пол, как глиняную миску? Разобьют дубинками? Если они так не хотят меня видеть, если я оскорбляю их взоры и развращаю их детей, почему бы им просто не вернуть меня в землю?!

Я вдруг отчетливо вспомнил лицо — последнее лицо, которое я видел перед тем, как пыль и пепел поглотили меня. Это было лицо персидского воина, совсем молодого, еще не отрастившего бороду. Он ворвался грабить и разрушать мастерскую моего отца, он увидел меня и занес свой меч, но в последний момент остановился. Я видел, как что-то переменилось в его глазах. Он не смог поразить оружием столь совершенное произведение чуждой ему культуры.

Выходит, я ошибся? Эти варвары, нашедшие меня, выставившие меня на пьедестал, сохранившие меня от войны, оказались хуже?

Я почувствовал, как меня подняли и снова куда-то понесли. К месту казни? Но почему так долго?

Первое, что я уловил, еще до того, как снова смог видеть, это изменившийся воздух. В нем снова был запах моря, этот родной, соленый, с детства знакомый мне запах. Я в порту!

А уже потом, когда меня высвободили из защитного кожуха, на меня обрушилось солнце. Настоящее, южное солнце, от которого лак на моих боках засиял бликами и все сатиры и нимфы словно взаправду заплясали. Как давно я не чувствовал ничего подобного! Но где же я?

«А вот и он, Милетский вазописец!» — сказал человек в белых перчатках, поднимая меня на уровень своего лица. — Целехонек, пережил и транспортировку, и целую спецоперацию! Добро пожаловать домой! Самое время поставить его рядом с братьями и сестрами».

Внутренний дворик с колоннами и портиком, залитый солнечными лучами. Морской воздух и крики чаек. Ажурная тень, отбрасываемая померанцем — моим новым соседом.

Остров Сицилия. Место, куда мой отец бежал после захвата Милета и где нашел пристанище. Он снова работал в мастерской, расписывая сосуды. Вокруг меня — мои братья и сестры, кратеры, амфоры, килики и ойнохойи. Наш отец не утратил ни мастерства, ни вкуса к жизни. Он осыпал других своих детей столь же радостными сценами — пляски и игры, венки и гроздья винограда, возлияния и отдых в изнеможении…

После стольких скитаний я все же обрел дом. Я воссоединился со своими младшими, о которых никогда не знал. Я был на виду и я приносил людям радость.