За горизонтом видимости (гет)

Столовая Разведкорпуса гудела как растревоженный улей. Воздух наполняли запахи тушеной чечевицы, жареного мяса, вина, пота и приглушенного смеха. Смех в этот вечер, как и ужин, был особенный. Именно такой смех рождается за сутки до возможной смерти.

Жан Кирштейн сидел за столом в дальнем углу и ковырял вилкой свой ужин. Он то и дело поглядывал туда, где сидела троица — Эрен, Микаса и Армин. Рядом с Жаном сидел Конни Спрингер, а напротив Саша Браус. Они с аппетитом уплетали ужин за обе щеки. Саша уже начинала коситься в тарелку Жана.

Сегодня Кирштейну не хотелось говорить, смеяться, а мыслями он был далеко. Они метались между схемами застройки будущего внутри стены, куда он собирался переехать вместе с матерью, и образом, который никак не хотел отпускать: черные волосы, ниспадающие на алый шарф, и взгляд, который всегда устремлен мимо него. А ещё — тяжесть в плечах от сегодняшней тренировки и кислый привкус страха под языком, знакомый каждому, кто пережил первую вылазку за стены.

— Эй, Кирштейн, похоже, у тебя появился личный ангел-хранитель, как у Йегера, — с набитым ртом проговорил Конни, пытаясь завязать разговор и толкнув Жана локтем. — Только не говори, что не заметил.

— О чем ты? — Жан нахмурился, оторвавшись от своих мыслей.

Саша, сидевшая напротив, кивнула, серьезно жуя.

— М-м-м. На прошлой вылазке. Тот крепкий титан, помнишь? Ты отвлекся на левый фланг, а он уже заносил ручищу справа, пытаясь схватить тебя. Эта новенькая из Конной полиции… как ее… Оригана? Да! Симпатичная такая. Она как из-под земли выросла и отвлекла его, дав тебе время уйти.

— Не "из под земли", — поправил Конни. — Она просто всегда где-то рядом с Жаном в бою. Как тень полезная, — он перевел взгляд на Кирштейна. — И наблюдает, что ты иногда слишком на Эрена и Микасу заглядываешься, вот и страхует.

Жан почувствовал легкий укол раздражения. «Новенькая. Оригана». В памяти всплыло нечеткое изображение: светлые волосы, собранные в небрежный хвост (на передышках она даёт им волю, и они, как светлое золото, отображают солнечный свет), сосредоточенное лицо девушки на тренировках, зелёные глаза и то, как она мило закусывает нижнюю губу. Тихая, послушная и исполнительная. Он припомнил пару раз, когда эта новенькая действительно оказывалась рядом в нужный момент, но списал это на тактическую случайность.

— Она просто делает свою работу, — отмахнулся Жан, но в его тоне прозвучала неуверенность, которую тут же уловили друзья.

— Ну да, ну да, — подмигнул Конни. — Работа у нее такая — ходить за тобой по пятам и смотреть на тебя такими глазами, будто ты последняя булочка в столовой. Присмотрись, Жан. Мир не начинается и не заканчивается на одной, пусть и самой сильной, девушке в корпусе.

Слова Конни застряли в голове Кирштейна колючим комом. Он молча доел ужин, чувствуя, как чужое наблюдение нарушало привычный и болезненный порядок мыслей. Образ Микасы в его сознании вдруг обрел легкую, едва уловимую тень другого присутствия.

После ужина Жан в одиночестве вышел на улицу. В Тросте стояла тихая ночь. Луна, холодная и отчужденная, заливала серебром дома, превращая их в декорации к призрачной пьесе. Он бродил по безлюдным улочкам, стараясь выветрить из головы и навязчивый совет Конни, и вечный, ноющий вопрос своего сердца.

Подойдя ближе к мостовой Жан увидел ее.

Оригана. Она стояла опершись руками на перила и смотрела в черную воду, в которой дробилось лунное отражение. В холодном свете ее обычно незаметные черты обрели мягкую четкость: прямой нос, высокие скулы, губы, сжатые в тонкую, задумчивую линию. Она была похожа на гравюру, выполненную с изящной точностью.

Услышав шаги, девушка обернулась. В ее глазах Жан увидел именно то, о чем говорили Конни и Саша за ужином — не просто внимание солдата. В них отпечатался внезапный испуг, смущение, а затем вспышка чистого, незамутненного внимания, что у Кирштейна на мгновение перехватило дыхание. Взгляд Ориганы был другим, не отрешенным как у Микасы, а полностью обращенным на него.

— Кирштейн, — выдохнула она, ее тихий и немного хрипловатый голос странным образом вписался в ночную тишину. — Напугал.

— Не спится? — спросил он, став рядом оперевшись на перила.

— Да, — она снова посмотрела на воду. — Думаю о завтрашнем дне. О Сигансине. Даже немного страшно становится.

Девушка сжала перила так, что костяшки пальцев побелели в лунном свете, и Жан невольно подумал, какие они у нее хрупкие — солдатские руки, ещё не успевшие покрыться такими же грубыми мазолями, как у него.

— Всем страшно, — сказал Жан, и его собственный голос прозвучал тише, чем он планировал. — Главное — не дать страху парализовать разум.

— Я стараюсь, — она повернула к нему лицо, и луна осветила ее полностью. — Я… Я всегда стараюсь быть полезной. Делать все правильно. Чтобы… чтобы не подвести.

Он понял, что Оригана говорит не просто о вылазке. В ее словах чувствовалась какая-то глубокая, личная устремленность. Жан присмотрелся к ней. К тому, как она держалась — прямо, без вызова и с врожденным достоинством. К тому, как ее пальцы слегка дрожали на холодном камне перил. К тому самому взгляду, который теперь, когда он искал его, открывал целые миры тихой преданности. Конни был прав. Она всегда смотрела на него. И в этой тихой ночи, перед лицом завтрашнего ада, это не вызвало у Кирштейна раздражения. Наоборот, он чувствовал острую, почти болезненную ясность и странную, темную благодарность. Здесь и сейчас он был для кого-то центром вселенной.

И Жан, ведомый смесью благодарности, страха перед завтрашним днем и желанием хоть на миг вырваться из тени Эрена, сделал внутренний шаг навстречу девушке, принять этот дар, взять то, что так искренне ему предлагали.

Он медленно поднял руку и коснулся щеки Ориганы. Кожа под пальцами оказалась удивительно мягкой и холодной. Она замерла, словно забыла как нужно дышать. Кирштейн наклонился и поцеловал ее. Внутри девушки все встрепенулось. Неужели... Неужели он наконец-то заметил ее. Неопытно, робко, она ответила на его поцелуй всем своим существом. Ее губы дрожали, тело трепетало. Где-то глубоко внутри у Жана екнуло, словно старый, забытый механизм, отвечающий за что-то иное, кроме одержимости.

Он молча взял Оригану за руку и увел с мостовой в темный переулок, где смыкались тени двух домов, где пахло влажной землей и старым деревом. Жан прижал девушку спиной к холодной каменной стене, и отметил, как она была послушна. Он посмотрел в ее глаза, которые блестели как две пойманные звезды, и с жадностью впился ей в губы.

Все произошло тихо, практически безмолвно. Кирштейн повернул девушку лицом к стене, расстегнул ширинку и приспустил штаны ее формы. Он старался быть осторожным, насколько позволяли обстоятельства и его собственное смятение. Когда Жан впервые вошел в нее, девушка коротко и сдавленно вскрикнула. В ее голосе прозвучала не только боль, но и облегчение, будто долгий путь наконец завершился. Жан закрыл глаза, погружаясь в свои ощущения. Тело Ориганы в его сильных руках казалось хрупким, и в то же время удивительно сильным, отзывчивым.

Под его веками мир сужался от темного переулка, прерывистого дыхания Ориганы, до мучительной, сладкой боли расставания с иллюзиями. В этот миг в сознании Жана больше не было ни Микасы, ни Эрена, ни титанов. Была только эта девушка, отдающая ему то, что, как он смутно понимал, хранила лишь для него.

Когда все закончилось, он тяжело задышал, опустив голову ей в шею. Острый разум Кирштейна сейчас был пустым и тяжелым. Губы девушки зашевелились, и она прошептала:

— Я люблю тебя, Жан.

Шепот прозвучал громче любого крика в ночной тишине. Хрупкие, как стеклянный шар, слова повисли в воздухе. И им было суждено разбиться о жесткую реальность его намерений.

Жан резко отстранился, будто ее кожа стала раскаленной, взглянул на ее лицо, озаренное лунным светом, — сияющее, открытое, с глазами, полными надежды и обожания, которое теперь, после сказанного, обрело имя и стало невыносимым. Его собственное лицо застыло в маске леденящего осознания, что он взял не просто утешение на ночь, а чью-то любовь. Но дать взамен было нечего.

— Оригана… — голос Жана стал чужим. — Это… это была просто разрядка перед завтрашним боем. Мы оба нервничаем, боимся. Ты понимаешь?

Он видел, как сияние на ее лице гаснет, сменяясь недоумением и медленно нарастающей болью. Но он не мог остановиться. Ему нужно было разрушить этот воздушный замок, который она начала строить в своей голове, пока он сам не начал жить в нем.

— Ничего серьезного между нами нет. И не будет. У меня… другие приоритеты. Не строй из этого воздушных замков. Просто… просто выпустили пар. Не более того.

Произнося эти слова, Кирштейн чувствовал фальшь. Внутри него все еще отзывалось то самое «еканье» от красоты девушки, от искренности в ее голосе, от невероятного доверия, с которым она отдалась ему. Это было новое, теплое и живое чувство, которое пыталось пробиться сквозь толстый лед его старой одержимости. Жан считал себя мастером по замораживанию чувств. Он мысленно вызвал образ Микасы — ее холодный безразличный профиль, и этим самым погасил зарождающийся в нем самом слабый огонек.

— Поняла? — бросил он последнее слово, уже отворачиваясь.

Оригана не ответила на вопрос. Она лишь с грустью смотрела на него. Ее глаза, еще недавно бывшие звездами, стали двумя темными, бездонными лужами, в которых тонул весь свет лунной ночи.

Жан развернулся и пошел прочь из переулка. Его шаги гулко отдавались по каменной плитке. Он не оглядывался. В его сердце поселился страх, что если оглянется, то увидит что-то такое, что заставит его вернуться к ней. А он не мог себе этого позволить. Точно не сейчас. Не перед Сигансиной.

Оригана так и осталась стоять у стены. Тепло рук и губ Жана еще жило на ее коже. В голове эхом отдавались его слова "выпустили пар". Медленно, как под тяжестью невидимого груза, она сползла на холодные камни. Слеза скатилась по щеке, оставив горячий след, затем вторая, третья. Они текли беззвучно, смывая с лица девушки следы его прикосновений, но внутреннюю боль смыть им было не по силам. Все, к чему стремилась Оригана — быть рядом, быть полезной, быть замеченной Жаном, — оказалось зыбким песком, в котором она начинала тонуть.

Девушка отдала ему все, что имела — свою невинность, свою преданность, свои слова. А он взял это как плату за проезд в никуда, как глоток воды в пустыне, который не утоляет жажду, а лишь напоминает о ней. Ее душа, такая чистая и цельная до этого мгновения, треснула, и внутрь хлынул ледяной ветер одиночества.

Завтра им предстояло идти в бой. А ей казалось, что самое страшное уже случилось здесь, в темном переулке Троста, под равнодушным взглядом холодной луны.