За горизонтом видимости (гет)

Столовая Разведкорпуса гудела как растревоженный улей. Воздух наполняли запахи тушеной чечевицы, жареного мяса, вина, пота и приглушенного смеха. Смех в этот вечер, как и ужин, был особенным. Именно таким он бывает за сутки до возможной смерти.

Жан Кирштейн сидел за столом в дальнем углу и ковырял вилкой свой ужин. Он то и дело поглядывал туда, где сидела троица — Эрен, Микаса и Армин. Рядом с Жаном расположился Конни Спрингер, а напротив — Саша Браус. Те с аппетитом уплетали ужин за обе щеки, и Саша уже начала коситься в тарелку Жана.

Сегодня Кирштейну не хотелось ни говорить, ни смеяться. Мыслями он был далеко: метался между схемами застройки будущего района внутри стен, куда собирался переехать вместе с матерью, и образом, который никак не хотел отпускать. Черные волосы, ниспадающие на алый шарф, и взгляд, вечно устремленный мимо него. А ещё — тяжесть в плечах от сегодняшней тренировки и кислый привкус страха под языком, знакомый каждому, кто пережил первую вылазку за стены.

— Эй, Кирштейн, — с набитым ртом проговорил Конни, пытаясь завязать разговор и толкнув Жана локтем. — Похоже, у тебя появился личный ангел-хранитель, как у Йегера. Только не говори, что не заметил.

— О чём ты? — Жан нахмурился, отрываясь от своих мыслей.

Саша, сидевшая напротив, кивнула, серьезно жуя.

— М-м-м. На прошлой вылазке. Тот крепкий титан, помнишь? Ты отвлекся на левый фланг, а он уже заносил ручищу справа, пытаясь схватить тебя. Эта новенькая из Военной полиции… как ее… Оригана? Да! Симпатичная такая. Она как из-под земли выросла и отвлекла его, дав тебе время уйти.

— Не «из-под земли», — поправил Конни. — Она просто всегда где-то рядом с тобой в бою. Как тень, только полезная. — Он перевел взгляд на Кирштейна. — И наблюдает. Наверное, видит, что ты слишком часто на Эрена и Микасу заглядываешься, вот и страхует.

Жан почувствовал легкий укол раздражения. Новенькая. Оригана. В памяти всплыл нечеткий образ: светлые волосы, собранные в небрежный хвост (на передышках она распускала их, и они, словно светлое золото, отражали солнечный свет), сосредоточенное лицо на тренировках, зеленые глаза и то, как она мило закусывала нижнюю губу. Тихая, послушная и исполнительная. Он припомнил пару раз, когда эта новенькая действительно оказывалась рядом в нужный момент, но списал это на тактическую случайность.

— Она просто делает свою работу, — отмахнулся Жан, но в его тоне прозвучала неуверенность, которую тут же уловили друзья.

— Ну да, ну да, — подмигнул Конни. — Работа у нее такая — ходить за тобой по пятам и смотреть на тебя такими глазами, будто ты последняя булочка в столовой. Присмотрись, Жан. Мир не начинается и не заканчивается на одной, пусть и самой сильной, девушке в корпусе.

Слова Конни застряли в голове Кирштейна колючим комом. Он доел ужин молча, чувствуя, как чужое наблюдение нарушает привычный и болезненный порядок мыслей. Образ Микасы в его сознании вдруг обрел легкую, едва уловимую тень другого присутствия.

После ужина Жан в одиночестве вышел на улицу. В Тросте стояла тихая ночь. Луна, холодная и отчужденная, заливала серебром дома, превращая их в декорации к призрачной пьесе. Он бродил по безлюдным улочкам, стараясь выветрить из головы и навязчивый совет Конни, и вечный, ноющий вопрос своего сердца.

Подойдя к мостовой, Жан увидел её.

Оригана. Она стояла, опершись руками на перила, и смотрела в черную воду, в которой дробилось лунное отражение. В холодном свете её обычно незаметные черты обрели мягкую четкость: прямой нос, высокие скулы, губы, сжатые в тонкую, задумчивую линию. Она была похожа на гравюру, выполненную с изящной точностью.

Услышав шаги, девушка обернулась. В её глазах Жан увидел именно то, о чем говорили Конни и Саша за ужином: не просто внимание солдата. В них мелькнули внезапный испуг, смущение, а затем вспышка чистого, незамутненного света, отчего у Кирштейна на мгновение перехватило дыхание. Взгляд Ориганы был другим — не отрешенным, как у Микасы, а полностью обращенным на него.

— Кирштейн, — выдохнула она. Её тихий, немного хрипловатый голос странным образом вписался в ночную тишину. — Напугал.

— Не спится? — спросил он, останавливаясь рядом и опираясь на перила.

— Да, — она снова посмотрела на воду. — Думаю о завтрашнем дне. О Сигансине. Даже немного страшно становится.

Девушка сжала перила так, что костяшки пальцев побелели в лунном свете, и Жан невольно подумал, какие они у неё хрупкие — солдатские руки, еще не успевшие покрыться такими же грубыми мозолями, как у него.

— Всем страшно, — сказал Жан, и его собственный голос прозвучал тише, чем он планировал. — Главное — не дать страху парализовать разум.

— Я стараюсь, — она повернула к нему лицо, и луна осветила его полностью. — Я… Я всегда стараюсь быть полезной. Делать всё правильно. Чтобы… чтобы не подвести.

Он понял, что Оригана говорит не просто о вылазке. В её словах чувствовалась какая-то глубокая, личная устремленность. Жан присмотрелся к ней. К тому, как она держалась — прямо, без вызова, с врожденным достоинством. К тому, как её пальцы слегка дрожали на холодном камне перил. К тому самому взгляду, который теперь, когда он искал его, открывал целые миры тихой преданности. Конни был прав. Она всегда смотрела на него. И в этой тихой ночи, перед лицом завтрашнего ада, это не вызвало у Кирштейна раздражения. Наоборот, он чувствовал острую, почти болезненную ясность и странную, темную благодарность. Здесь и сейчас он был для кого-то центром вселенной.

И Жан, ведомый смесью благодарности, страха перед завтрашним днем и желанием хоть на миг вырваться из тени Эрена, сделал внутренний шаг навстречу девушке — чтобы принять этот дар.

Он медленно поднял руку и коснулся щеки Ориганы. Кожа под пальцами оказалась удивительно мягкой и холодной. Она замерла, словно забыла, как нужно дышать. Кирштейн наклонился и поцеловал её. Внутри девушки всё встрепенулось. Неужели... Неужели он наконец-то заметил? Неопытно, робко, она ответила на его поцелуй всем своим существом. Её губы дрожали, тело трепетало. Где-то глубоко внутри у Жана ёкнуло — словно старый, забытый механизм, отвечающий за что-то иное, кроме одержимости, начал подавать признаки жизни.

Он молча взял Оригану за руку и увел с мостовой в темный переулок, где смыкались тени двух домов, где пахло влажной землей и старым деревом. Жан прижал девушку спиной к холодной каменной стене и отметил, как она послушна. Он посмотрел в её глаза, которые блестели, как две пойманные звезды, и с жадностью впился в её губы.

Время потеряло счет. В этом темном, пахнущем сыростью закутке существовали только они: его жадность, её доверие и безмолвный диалог прикосновений. Его руки, помнившие только рукоять клинков, учились новой, пугающей нежности, касаясь её талии, плеч, путаясь в рассыпавшихся светлых волосах. Она отвечала на каждое движение с отчаянной искренностью, как цветок, впервые раскрывающийся навстречу солнцу. Мир сужался до стука двух сердец, до прерывистого дыхания, до точки соприкосновения, где его грубость встречалась с её хрупкостью. И в этом безумном, обреченном мире на миг не осталось места ни для Микасы, ни для Эрена, ни для титанов. Была только она — дарящая ему то, что, как он смутно понимал, хранила лишь для него.

Когда всё закончилось, он тяжело дышал, уткнувшись лбом в её плечо. Острый разум Кирштейна сейчас был пустым и тяжелым. Губы девушки зашевелились, и она прошептала:

— Я люблю тебя, Жан.

Шепот прозвучал громче любого крика в ночной тишине. Хрупкие, как стеклянный шар, слова повисли в воздухе. И им было суждено разбиться о жесткую реальность его намерений.

Жан резко отстранился, будто её кожа стала раскаленной. Взглянул на её лицо, озаренное лунным светом, — сияющее, открытое, с глазами, полными надежды и обожания, которое теперь, после сказанного, обрело имя и стало невыносимым. Его собственное лицо застыло в маске леденящего осознания: он взял не просто утешение на ночь, а чью-то любовь. Но дать взамен было нечего.

— Оригана… — голос Жана стал чужим. — Это… это была просто разрядка перед завтрашним боем. Мы оба нервничаем, боимся. Ты понимаешь?

Он видел, как сияние на её лице гаснет, сменяясь недоумением и медленно нарастающей болью. Но он не мог остановиться. Ему нужно было разрушить этот воздушный замок, который она начала строить в своей голове, пока он сам не начал жить в нем.

— Ничего серьезного между нами нет. И не будет. У меня… другие приоритеты. Не строй иллюзий. Просто… просто выпустили пар. Не более того.

Произнося эти слова, Кирштейн чувствовал фальшь. Внутри него всё ещё отзывалось то самое «ёканье» от её красоты, от искренности в голосе, от невероятного доверия, с которым она отдалась ему. Это было новое, теплое и живое чувство, которое пыталось пробиться сквозь толстый лед его старой одержимости. Жан считал себя мастером замораживать чувства. Он мысленно вызвал образ Микасы — её холодный, безразличный профиль — и этим привычным якорем погасил зарождающийся в нём самом слабый огонек.

— Поняла? — бросил он последнее слово, уже отворачиваясь.

Оригана не ответила. Она лишь смотрела на него с тихой, всепонимающей грустью. Её глаза, еще недавно бывшие звездами, превратились в две темные, бездонные лужи, в которых тонул весь свет лунной ночи.

Жан развернулся и пошел прочь из переулка. Его шаги гулко отдавались по каменной плитке. Он не оглядывался. В его сердце поселился страх: если оглянется, то увидит что-то такое, что заставит его вернуться. А он не мог себе этого позволить. Точно не сейчас. Не перед Сигансиной.

Оригана так и осталась стоять у стены. Тепло рук и губ Жана еще жило на её коже. В голове эхом отдавались его слова: «выпустили пар». Медленно, как под тяжестью невидимого груза, она сползла на холодные камни. Слеза скатилась по щеке, оставив горячий след, затем вторая, третья. Они текли беззвучно, смывая с лица девушки следы его прикосновений, но внутреннюю боль им было не под силу унять. Всё, к чему стремилась Оригана — быть рядом, быть полезной, быть замеченной Жаном, — оказалось зыбким песком, в котором она начала тонуть.

Девушка отдала ему всё, что имела: свою невинность, свою преданность, своё признание. А он взял это как плату за проезд в никуда, как глоток воды в пустыне, который не утоляет жажду, а лишь напоминает о ней. Её душа, такая чистая и цельная до этого мгновения, треснула, и внутрь хлынул ледяной ветер одиночества.

Завтра им предстояло идти в бой. А ей казалось, что самое страшное уже случилось здесь, в темном переулке Троста, под равнодушным взглядом холодной луны.

Прежняя жизнь Ориганы за стеной Сина была спокойной и тихой, как пыль в солнечном луче, а дальнейшая судьба — предопределенной, словно узор на обоях в гостиной богатого дома. Ее мать, добрая женщина с мягким и уставшим взглядом, работала экономкой у семейства Брандтов. Оригана росла в тени парадных лестниц, среди запаха воска для паркета и приглушенных разговоров. Ее учили двигаться бесшумно, смотреть в пол и быть полезной.

Все изменилось, когда хозяин, господин Брандт, начал задерживать на ней взгляд чуть дольше положенного, касаться невзначай. Изначально это были «случайные» прикосновения к плечу, потом «отеческие» советы зайти в кабинет вечером, обсудить ее будущее. Зачем? Ведь будущее и так было ясным — стать в этом доме прислугой, потом, возможно, столкнуться с чем-то гораздо более отвратительным. Однажды вечером, когда его жирная, украшенная перстнем рука потянулась к подбородку девушки, а дыхание, пропахшее коньяком и табачным дымом, обдало лицо, к Оригане пришло ледяное, кристально ясное осознание: этот дом — такая же ловушка, как и стены вокруг. На следующий день она объявила матери о своем решении уйти служить в полицию и больше ни дня не задерживаться в этом доме. В ее тихом голосе тогда прозвучала сталь, которую мать до этого никогда не слышала.

— Противно! Я ухожу в Трост и поступлю в Конную полицию. Останавливать меня нет никакого смысла! Я все равно сбегу.

Мать не стала спорить. Она видела тень страха и отвращения в глазах дочери и лишь крепче обняла Оригану, принимая ее выбор. В этот момент девушка почувствовала себя не служанкой, а солдатом, получившим первое, самое важное благословение.

В Конной полиции Оригана нашла покой в четкости устава, в ответственности за отрезок патрулируемой стены. Она всегда была внимательна, дисциплинированна и незаметна. Но когда рухнула стена Мария, этот покой рассыпался в прах, и в ней взыграло чувство долга, которое служило внутренним стержнем. Рапорт о переводе в Разведкорпус Оригана писала той же твердой рукой, какой когда-то вытирала пыль с полок в доме Брандтов.

Первые дни в лагере были похожи на попытку поймать молнию. Маневренные устройства никак не подчинялись ей. Девушка падала, набивала синяки, но всегда упрямо и молча поднималась. Она тренировалась до темноты, пока в мышцах не возникала дрожь, похожая на звон натянутой струны.

Именно в один из таких вечеров, когда девушка с задумчивым видом пыталась распутать клубок строп, на нее налетел ураган в лице Конни Спрингера.

— Эй! Ты что, гнезда здесь вьешь? — прозвучал веселый голос. Конни, проносясь мимо на полной скорости, едва не сбил девушку с ног. Он мастерски развернулся и неподалеку завис в воздухе. — Так титан тебя на завтрак съест, даже не поперхнется!

Оригана покраснела, потянула за трос, и узел затянулся еще туже.

— Вот черт, — простонала она шепотом.

— Дай-ка сюда! — Конни, недолго думая, приземлился, выхватил у нее устройство и через десять секунд с характерным щелчком все распутал. — Вот! Проще пареной репы. Главное — не нервничать, сохранять спокойствие. А ты кто? Не помню, чтобы видел тебя здесь раньше.

— Оригана. Я из Конной полиции. На днях решила, что мое место в Разведкорпусе, — ответила она, все еще не решаясь поднять глаза на парня.

— О! — глаза Конни округлились от искреннего интереса. — Значит, на лошадях шпарила? Здорово! А вот скажи, если бы я был конем, смогла бы меня поймать?

Оригана медленно подняла на него взгляд, встретив абсолютно серьезное, ожидающее ответа лицо. Уголки ее губ дрогнули.

— Конечно! Стоило лишь поманить тебя кусочком сахара.

Конни залился раскатистым смехом, который эхом разнесся по пустому плацу.

— Люблю сладкое! Надо доложить командиру о новой тактике по поимке лошадей! — он хлопнул Оригану по плечу так, что та пошатнулась. — Не кисни тут одна. А лучше пойдем, я тебе все покажу и расскажу. И запоминай, где Флок прячет свое варенье. Только без спроса не трогай — он начнет ворчать. Но стоит посмотреть на него жалобно, пустить невидимую слезу, так он обязательно поделится.

Так, благодаря абсурдной энергии Конни Спрингера, Оригана влилась в маленькое братство. Флок действительно делился вареньем со всеми, стоило состроить жалобное лицо. А знакомство с Сашей Браус в этот вечер произошло на кухне, когда Оригана обнаружила исчезновение своего ужина и застала незнакомую девушку в углу, виртуозно уплетавшую ее хлеб с сосредоточенным видом гурмана.

— Эм… — начала Оригана.

Девушка обернулась. У нее были огромные, круглые, как блюдца, глаза и набитые щеки.

— М-м-м-мф? — промычала она, и крошки полетели во все стороны.

— Это… мой паек.

Саша замерла. Лицо выразило панику и раскаяние, словно она съела секретный приказ командования. Девушка судорожно проглотила, шумно выдохнула и вытащила из кармана половинку печеной картофелины, бережно завернутую в платок.

— Ой! Прости-прости-прости! Я думала, бесхозный! — затараторила Саша, протягивая картошку. — Вот, держи! Делимся пополам! Она еще теплая! На! Я ее сама из печи… э-э-э… достала! Честное слово! — она виновато заморгала.

Оригана не смогла сдержать улыбку. Этот жест — поделиться последним, украденным, но от чистого сердца — растопил лед ее одиночества. Она взяла картофелину и сказала:

— Спасибо. Значит, делимся.

— М-м-м! — радостно кивнула Саша. — И знаешь, я по запаху всегда могу определить, где повар прячет тушенку. Хочешь, научу?

Оригана научилась не только находить тушенку, но и беззвучно смеяться, слушая безумные истории Саши об охоте, и терпеливо объяснять Конни, почему его «крутое приветствие» с подмигиванием и щелчком больше похоже на нервный тик.

А потом в поле зрения Ориганы появился Жан Кирштейн.

Она заметила его не сразу. Сначала это был еще один голос на построении, еще один силуэт в облаке пара на утренней пробежке. Но постепенно он начал бросаться в глаза своей живостью, в которой Оригана почувствовала надежность. Кирштейн ругался, когда снаряжение натирало, спорил с инструкторами, скептически хмурился на тактических разборах. Он не был идеальным солдатом.

Впервые они столкнулись на сложной полосе с вращающимися чучелами. Оригана, перемудрив с траекторией, влетела в сетку ограждения и беспомощно повисла вниз головой, как пойманная рыба. Рядом пролетали другие, раздавались смешки.

— Новенькая картошку в сеть ловит, как ловила Саша когда-то? — донесся чей-то голос.

Жгучий стыд залил лицо девушки. И тут рядом возникла невысокая, плотная тень. Оригана узнала в ней Жана — точнее, по его стойке и по тому, как он всегда скрещивал руки на груди.

— Жан Кирштейн, — представился он. — А ты Оригана, вроде? Запуталась? — его голос звучал ровно, без насмешек и сочувствия.

Оригана, не в силах вымолвить слово, кивнула.

Он коротко, с легким раздражением, вздохнул, как взрослый вздыхает на шалость ребенка.

— Смотри. Ты рванула на полном газу к центральной цели, не оценив вращение боковых. Сначала включай голову, потом газ. Два шага вперед просчитывай, а не один.

Жан не предложил Оригане помощи в распутывании. Он лишь указал пальцем на точки крепления, коротко и ясно объяснил допущенные ею ошибки. Девушка хорошо усвоила его практичный, без всяких сантиментов, урок. Для него это было ничто, просто ворчание опытного бойца. Для нее, чей мир построен на дисциплине и внимании к деталям, это было откровением.

С тех пор девушка стала «просчитывать два шага вперед» во всем, что касалось Жана Кирштейна. Она заметила, что он пьет чай без сахара, но всегда берет два кусочка про запас (однажды, когда у Саши закончился сахар, он незаметно подсунул ей один из своих). Видела, как сползает его маска самоуверенности, а взгляд становится далеким и уязвимым, когда Жан смотрит вслед Микасе. Это открытие не вызывало у Ориганы ревности, лишь щемящее чувство родства. Она понимала его язык безмолвного обожания. Девушка тоже заговорила на нем с первого дня проснувшейся симпатии к парню.

Служба в Разведкорпусе обрела для нее новую и тихую цель — не навязчиво, не требуя внимания, быть щитом Кирштейна. На тренировках она старалась попасть в его группу, чтобы подстраховать на слабом фланге. Если Жан слишком увлекался, глядя налево, Оригана смещалась направо. Если он, задумавшись, пропускал команду, она ловила взгляд инструктора и тут же, почти незаметным жестом, повторяла ему команду. Она стала его периферийным зрением, его тихим подстраховщиком.

Однажды после изнурительного кросса Жан, весь в поту и пыли, молча протянул девушке свою флягу, когда заметил, что у той она пуста. Вода была теплой и по вкусу напоминала металл и дерево. Но для Ориганы она казалась слаще любого вина. Жан Кирштейн стал тихим солнцем в суровом небе ее новой жизни. Она не мечтала о многом — лишь быть рядом, быть полезной, быть той, на кого он, возможно, однажды сможет положиться не только в бою. Этого с лихвой хватило бы для ее сердца, научившегося довольствоваться малым. Девушка копила все моменты, связанные с Кирштейном: его редкую одобрительную ухмылку, кивок, когда она правильно выполняла маневр, даже его ворчание, обращенное в ее сторону. Это стало для нее тайным сокровищем.

Оригана и представить не могла, что однажды лунная ночь, та самая, перед вылазкой в Сигансину, вручит ей поцелуй и скупую ласку Жана (о таком она даже и не смела мечтать), чтобы в следующее мгновение отобрать это с такой жестокостью, от которой все месяцы тихого счастья покажутся лишь сладким, обманчивым прологом к настоящей агонии.

Путь к Сигансине тянулся и напоминал долгий, нервный выдох. Колонна растянулась. Монотонный гул копыт лошадей смешивался со скрипом повозок и приглушенным ропотом солдат. Оригана ехала в строю новобранцев. Ее осанка была безупречной, как и ухоженная сбруя ее лошади. Но внутри девушки все было перевернуто. Ее тело еще помнило тепло рук и жаркое дыхание Кирштейна, а в ушах стояли его ледяные слова: «Выпустить пар. Не строй воздушных замков». Слова Жана, как кислота, выжгли из нее стыд, надежду и даже боль. На дне осталась лишь холодная и беззвучная пустота. И теперь эта пустота затягивала глубже, словно в омут. Она пыталась цепляться за долг, за четкие инструкции, но мысленно возвращалась в тот темный переулок, где на холодных камнях осталось ее достоинство.

— Эй, земля-воздух! Прием!

Голос Флока, звучавший громче, чем нужно, вырвал девушку из оцепенения. Он поравнялся с ней. Его круглое лицо с парой непокорных прядей волос было оживлено беспокойной добротой.

— Все утро молчишь, как рыба об лед. А я, между прочим, придумал новую теорию, как выжить в бою, — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Чтобы не бояться, нужно представить, что титан — это просто очень большой и злой повар, который случайно пересолил суп и теперь бегает, чтобы всех отвлечь. Ну, или… что-то в этом роде. Логично?

Уголки губ Ориганы дрогнули в слабой улыбке. Его бесхитростная болтовня стала щитом, который он инстинктивно подставил между ней и бездной ее собственных мыслей.

— Оригинально, Флок! Спасибо, меня подбодрила твоя теория, — ответила она. — Я просто собираюсь с духом перед неизвестным.

— Ага, понимаю! Думаешь, как бы не перепутать газ с тормозом в самый ответственный момент? — он оживился, жестикулируя. — Я всегда перед атакой про себя говорю: «Флок, левый — это газ, правый — это тоже газ, а тормоз — это если вообще ничего не жать». Пока не подвело!

Флок болтал, Оригана машинально кивала, где-то улыбалась, а где-то смеялась от души. Но ее взгляд, словно компас со сломанной стрелкой, сам находил в колонне одну-единственную фигуру. Жан Кирштейн. Он ехал впереди, в группе опытных бойцов, держа спину прямо, а плечи — напряженно и неприступно. Кирштейн обернулся, чтобы что-то спросить у Конни. Его взгляд, скользнувший по строю новобранцев, на долю секунды встретился с ее глазами.

Оригана почувствовала, как всё внутри сжалось в тугой и болезненный ком. В этом мгновении уместилась целая вселенная — ожидание, признание, сожаление и тень безумия, которое случилось ночью. Но в глазах Кирштейна не было ничего, кроме равнодушия. Он тут же, не моргнув, отвернулся, словно она — пустое место. И этот холодный, безразличный взгляд парня добил девушку вернее любого клинка.

Флок, который всё это время был рядом, с интересом наблюдал за происходящим. Он видел, как замерла Оригана, как на ее лице, и без того бледном, окончательно погас последний проблеск. В его собственном сердце, где уже теплилась тихая, необъяснимая симпатия к этой спокойной и сильной девушке, что-то ёкнуло от жгучей обиды за нее.

«Вот же слепец… — с горечью подумал Флок, невольно сжимая поводья. — Смотрит сквозь нее, будто Оригана — призрак. Я бы всё отдал, лишь бы такая, как она, была рядом».

Он вспомнил, как Оригана молча, до позднего вечера, отрабатывала маневры, как надежно страховала других на учениях. И Флок, с присущей ему прямой и немного наивной отвагой, пообещал себе, что будет тем, на кого она всегда сможет положиться. После всего этого кошмара он будет рядом. Будет шутить, подбадривать, станет тем щитом, который не даст этому пустому взгляду убить в ней всё живое. Может быть, тогда печаль в ее глазах сменится чем-то другим. Хотя бы намеком на теплоту. К нему. Возможно, он сможет добиться ее любви. И если у него всё получится, то он сделает Оригану самой счастливой в этих стенах.

Когда они достигли руин Сигансины, от командира Эрвина прозвучал приказ для новобранцев — охранять лошади.

— Стражи тыла, — усмехнулся кто-то сзади.

Оригана молча, с опущенной головой, приняла поводья от промчавшихся мимо бойцов основного отряда. Жан пронесся, не глядя по сторонам, полностью поглощенный предстоящей схваткой. Его профиль был резок и сосредоточен. Ее разбитое сердце просто онемело, превратившись в комок холодного пепла.

Потом начался ад.

Сначала — отдаленные крики и сухой свист крюков, врезающихся в камень. Потом — едкий дым, поднимающийся над крышами. Потом — грохот, от которого задрожала земля под ногами. Сквозь этот рев пробился острый, как лезвие клинка, голос капитана Эрвина Смита, резанувший панику среди новобранцев.

— ВСЕ НОВОБРАНЦЫ, ГОТОВЫЕ СМЕЛО И ГОРДО ДЕРЖАТЬ ОРУЖИЕ! КО МНЕ!

Он стоял на возвышении, и его фигура в развевающемся плаще была подобна знамени на тонущем корабле. Его план по отвлечению Звероподобного Титана был просто самоубийственной атакой. А те, кто решил идти за ним — горстка безумцев и свежего мяса.

Флок выдохнул, и вся его бравада куда-то испарилась, оставив во рту привкус медной монеты. Он посмотрел на Оригану.

— Ну… похоже, теорию про повара придется проверять на практике, — в его голос проникла дрожь.

Девушка посмотрела на Флока, потом на командира, подняла глаза в небо и глубоко вдохнула. В глубине ее опустошенной души созрело железное решение — отправиться вслед за командиром Смитом. Если она теперь всего лишь «выпущенный пар», то пусть этот пар рассеется здесь, в Сигансине. Ей уже нечего было терять. Взгляд Ориганы снова упал на Флока.

— Тогда давай вместе проверим, — тихо, но четко произнесла она и ударила себя кулаком в грудь. — Посвятим наши сердца!

— Оригана, ты же понимаешь, что Эрвин зовет нас на самоубийство? — твердо прозвучал голос Флока. — Останься, дождись меня здесь. Я обязательно вернусь. Ведь приятно, когда тебя кто-то ждет. Особенно если это красивая и милая девушка. А давай, когда всё это закончится, сходим куда-нибудь.

— Мы справимся, Флок, — девушка одарила его улыбкой. — Следовать за капитаном — наш долг. И мы обязательно прогуляемся с тобой после нашей победы. Обещаю!

Флок улыбнулся ей в ответ. Но в мыслях он уже считал их покойниками.

— ПОСВЯТИМ НАШИ СЕРДЦА! — прогремел Эрвин.

Горстка обреченных оседлала лошадей и рванула вперед за своим командиром. Они сгруппировались и помчались навстречу реву, что заглушал мысли, навстречу летящим камням из лап Звероподобного Титана. Мир сузился до вихря грохота, едкого пепла и сдавленных криков.

Оригана попала под один из летевших в их сторону камней. Она не успела увернуться, и камень точно прилетел ей в живот, вырвав девушку из седла. Она даже не успела вскрикнуть, лишь приглушенно выдохнула разом весь воздух, всю тихую любовь, всю накопленную боль. Ее тело отбросило в сторону и накрыло клубящейся пылью.

Флок, уворачиваясь от очередного обломка, лишь мельком увидел, как ее фигура внезапно исчезла в этом желтом урагане. Его сердце на секунду остановилось, но инерция атаки, дикий страх и летящая смерть со всех сторон не дали ему свернуть. Всё, что было потом, превратилось в оглушительный калейдоскоп: новый рев, крик его собственной лошади, удар о землю и всепоглощающая чернота.

Он пришел в себя от пронзительного, леденящего молчания. Тишина после битвы была гуще и страшнее любого грохота. В ушах звенело, всё тело ломило, будто его переехало стадо лошадей. Флок лежал в небольшой воронке, заваленный трупами сослуживцев и лошадей. С трудом и хрустом в каждом суставе парень поднялся на колени. Вокруг, в неестественных, сломанных позах, лежали те самые новобранцы, с которыми он летел вперед. Инстинкт заставил Флока ползти к стене, где были свои. Его пальцы в порванной перчатке наткнулись на чужую ткань униформы. Он отдернул руку, зажмурился, сделал тяжелый, болезненный вдох и, превозмогая ужас, посмотрел на владельца формы.

Оригана лежала вполоборота, словно пыталась свернуться калачиком от внезапно нахлынувшего холода. Ее светлые волосы, выбившиеся из хвоста, были в пыли и слиплись у виска от густой темной крови. Лицо, обращенное к равнодушному небу, было удивительно спокойным. В ее открытых глазах застыло удивление, словно перед концом они увидели что-то неожиданное.

— Нет… — вырвалось у Флока. — Нет, нет, нет, земля-воздух… Эй… Ты обещала мне свидание. Оригана, очнись!

Флок, перевернув девушку на спину, тряс ее за плечи, тыльной стороной ладони, дрожащей как в лихорадке, потрогал ее щеку. Кожа была холодной, как у мраморной статуи. А в зеленых глазах — ни единой искры жизни. Он зажал ее маленькую, безжизненную руку в своих потных, окровавленных ладонях, пытаясь передать хоть каплю своего собственного тепла.

— Очнись… Я… я ведь хотел тебе песню еще спеть, — сбивчиво лепетал он. — Ту самую, дурацкую, про картошку, которой научила меня Саша. Ты же еще не слышала ее.

Голос Флока сорвался, превратившись в беззвучное рыдание. Он говорил с Ориганой, как несколько часов назад в колонне, когда она была жива и улыбалась, но теперь его слова, его смешные теории, его наивное обещание добиться ее расположения — всё повисло в мертвом, пахнущем гарью и железом воздухе и не находило отклика. Его тело сотрясали беззвучные, судорожные спазмы горя. Он хотел защитить ее от чужого равнодушия, но не смог защитить от слепого камня. Хотел увидеть ее улыбку, а увидел лишь застывшее изумление.

И теперь он остался один. С памятью о ее грустном взгляде, устремленном мимо него, и с ледяной тяжестью ее руки в своей ладони — немым укором и вечным напоминанием о том, как хрупко всё то, что не успел сказать, и как слепа бывает война, забирая не тех, кто рвется в бой, а тех, кто уже и так был разбит изнутри.

Флок вспомнил полный вселенского ожидания взгляд Ориганы в колонне, который она бросила вслед Жану. Это был взгляд не просто влюбленной девушки, а последняя, отчаянная попытка живого человека найти хоть какую-то точку опоры в другом. С момента их знакомства Флок хотел, чтобы Оригана хоть раз посмотрела на него так. Но теперь она смотрела невидящим взглядом в пепельное небо.

Вечер в столовой после Сигансины был особенным, наполненным густой и тягучей тишиной. Воздух пропитан пеплом и несбывшимися надеждами. Звуки ложек о железные тарелки, редкие слова — всё тонуло в этой липкой субстанции общего горя. Люди ели, не видя еды, их взгляды были пустыми, уставшими от непосильной тяжести потерь.

Флок сидел в самом углу, уставившись в тарелку с давно остывшей едой. Каждый кусок хлеба казался ему комом холодной глины. Рука не слушалась, отказываясь подносить ложку ко рту. Перед глазами стояло пепельное небо, пустой взгляд Ориганы, устремленный в никуда, и леденящий холод ее кожи под его дрожащими пальцами.

— Что, новобранец, аппетит в Сигансине оставил? Видок, будто тебя самого через мясорубку провернули, а потом собрали наспех, не глядя.

Прозвучавший голос был хрипловатым и знакомым Флоку. Рядом, с глухим стуком, опустился на скамью Жан Кирштейн. В его тоне была усталая, механическая попытка вернуть хоть какую-то нормальность через привычный, грубоватый стёб. Он выглядел изможденным, но собранным — как булыжник, откатившийся после обвала, весь в царапинах, но не разбившийся.

Флок медленно поднял на него глаза. В них не было обиды, лишь всепоглощающая усталость, глубже любой злости.

— Сегодня выжили те, кто умнее, — тихо сказал он, пропуская шутку мимо ушей. — Кто не пошел за командиром в тот безумный ад. Я… я пошел. И увел за собой того, кого больше всего хотел защитить.

Он замолчал, собираясь с духом. Жан внимательно слушал.

— Со мной одна девушка была, — начал Флок, но слова выходили с трудом, будто он вытаскивал их из глубокой, кровоточащей раны. — Она мне с первого дня нравилась, как только увидел ее. Спокойная такая. Сильная своим молчанием. Всю дорогу в Сигансину грустила, в себя ушла. А я, дурак, думал… — он сглотнул вставший ком в горле. — Думал, если буду рядом, если буду шутить, если пойду в самое пекло и не струшу… Может, она заметит. Может, хоть раз взглянет на меня по-настоящему, а не сквозь, думая о другом.

Флок прямо посмотрел на Жана. В его взгляде читалась потребность выложить давящий груз.

— И знаешь, что она сделала? Она пошла за командиром, потому что я пошел. И если бы я не полез туда со своим дешевым желанием покрасоваться перед ней, может, и ее бы уговорил остаться. Может, потом, когда всё улеглось бы, начал за ней по-человечески ухаживать. Сразу бы сказал, что она красивая. Возможно, она перестала бы смотреть туда, где всегда натыкалась на ледяную стену. И меня разглядела бы. А теперь… ее больше нет. Потому что я был идиотом, который думал, что храбрости достаточно, чтобы заслужить ее внимание.

Жан слушал, не перебивая. История била в набат, отзываясь эхом его собственной ночной трусости.

— Она… смотрела на другого? — спросил Жан. Его собственный голос показался чужим, плоским, словно он боялся услышать ответ.

Флок горько усмехнулся и снова уставился в свою тарелку.

— Ага. Всё время. Всю дорогу смотрела на того, кто специально отводил от нее свой взгляд. Кто, наверное, и имени-то ее не запомнил, — он поднял глаза на Жана. — Глупо, да? Гоняться за тем, кто смотрит на третьего. Я — за ней, она — за ним. И все в итоге в дерьме.

Жан почувствовал, как по спине пробежал холодный, липкий рой мурашек. Образ Микасы, всегда такой острый и болезненный, вдруг задрожал и стал расплываться, как мираж в жару. На его месте начал проступать другой — четкий и неумолимый: светлые волосы, зеленые глаза в лунном свете, смотревшие только на него, словно он — весь ее мир. В голове прозвучал девичий голос: «Напугал».

— Понимаю, — начал Жан, больше думая вслух. — После всей этой мясорубки многое кажется детским лепетом. Гоняться за призраком, за тем, что никогда твоим не будет, — это как гоняться за солнечным зайчиком. А то, что было рядом… настоящее, тихое… — он запнулся. — Я, кажется, только сейчас глаза протер. Там была одна… девушка. Из новобранцев. Светлые волосы, зеленые глаза. Оригана, кажется. Ты видел ее? Она должна была с лошадьми остаться.

Повисла тишина. Она была такой звенящей, будто пространство между ними натянулось до предела и вот-вот должно было лопнуть. Жан посмотрел на Флока. И увидел, как по грязным, исцарапанным щекам парня с мучительной неспешностью покатились тяжелые, беззвучные слезы, оставляющие чистые, светлые дорожки на запыленной коже, как редкий дождь на закопченном стекле.

— Оригана, — прошептал Флок, и его голос сломался. — Да. Я ее видел. Она… отдала свое сердце в Сигансине. Погибла достойно. — он сделал паузу, втягивая носом воздух. — И всё это время, Жан, именно о ней я тебе и рассказывал. С самого начала.

Флок замолчал. Жан не шевелился. Звуки столовой ушли в вату, свет от ламп стал плоским и тусклым. В воздухе повисла фраза «Она отдала свое сердце». В ушах Жана, заглушая всё, зазвучали его собственные слова, сказанные в темном переулке Троста, под той же луной, что светила сейчас в окно: «…просто выпустить пар. Ничего серьезного».

Он представил девушку. Не абстрактную «новенькую», а ту самую Оригану. Ее тихий, немного хрипловатый голос, вписавшийся в тишину ночи. Дрожащие на перилах пальцы. Взгляд, полный такого обожания и надежды, что ему стало не по себе. Он вспомнил, как в тот момент она слушала его приговор. Как ее взгляд, полный света, постепенно гас. Жан представил, как потом она добровольно пошла на верную смерть, потому что он отобрал у нее всякую иную надежду, всякую причину цепляться за жизнь.

Внутри Кирштейна что-то ёкнуло — тупым, окончательным ударом. То самое чувство, как тогда, на мосту, когда он целовал Оригану и чувствовал, как сквозь толстый лед его старых обид пробивается новое, теплое и пугающе живое. Тогда Жан заглушил это, мысленно вызвав образ Микасы, как заклинание. Теперь глушить было нечем. Всё превратилось в черную, бездонную дыру, что разверзлась прямо в центре его груди. Она засасывала внутрь все будущие планы о доме за стеной, циничные расчеты, даже привычную, ноющую боль по Эрену и Микасе. Оставалась лишь пустота, в центре которой стоял жгучий, всепоглощающий, ядовитый стыд. Стыд за каждое грубое прикосновение в том переулке, за холодный тон и отведенный взгляд утром. Стыд за слова «выпустить пар», за то, что в тот последний миг на мосту он увидел в ее глазах не просто покорность, а доверие, чистое и беззащитное, которое он так легко, так подло растоптал, потому что был слишком занят, глядя на чужое отражение в воде.

Жан медленно поднялся со скамьи и пошел к выходу. Каждый шаг отдавался в его черепе тяжелым, глухим стуком.

— Какой же ты слепой идиот, Кирштейн, — сказал Флок ему вслед и отвернул лицо.

Жан ничего не ответил. Он вышел в тот же самый вечерний Трост. Та же луна, те же силуэты домов. Но теперь они были не декорациями к его личной драме, а немыми свидетелями его предательства. И ему предстояло жить с этим несмываемым клеймом стыда на душе. С пониманием, что самое важное — возможность быть любимым и любить в ответ — он осознал ровно на день позже, чем было нужно. И теперь эта возможность лежала там, в Сигансине, под пеплом и камнями, унесенная тихой девушкой с зелеными глазами, чье имя он наконец-то запомнил навсегда.