Бесконечность равнодушия (гет)

В маленькой комнате многоквартирного дома в Киото, залитой теплым светом ночника, пахло детским шампунем и нежностью. Сагири поправила одеяло, под которым уже уютно устроился ее сын.

Ослепительно-белые волосы Акиры, напоминавшие первый зимний снег, ярким пятном выделялись на темно-синей наволочке. Она невольно провела по ним пальцами, ощущая шелковистую мягкость. Ее собственные волосы, неестественно-белые от ежемесячной тщательной покраски, лежали тяжелой косой на плече. Просто идеальное прикрытие.

— Мама, — голос Акиры прозвучал задумчиво. Мальчику было четыре с половиной, и его мир полнился разными вопросами. — А где мой папа?

Вопрос, как всегда, пришелся неожиданно, пронзив тишину словно острием ножа. Рука Сагири замерла на голове мальчика.

— Его нет с нами, солнышко. Он… далеко.

— Но он жив? — настайчиво спросил мальчик.

Его огромные, не по-детски ясные глаза цвета холодного неба, смотрели с интересом. У Акиры были его глаза.

— …Да. Жив.

— Почему же он тогда не с нами? Он нас не любит?

Сагири, сидевшая на краю кровати, поймала маленькую теплую руку в свою. Ее темные, карие глаза, встретились с его ледяной лазурью.

— Иногда, Акира, взрослые не умеют любить по-настоящему. Не умеют быть семьей. Они боятся ответственности. И вместо того, чтобы остаться, стать сильнее, они убегают. Это их слабость. Их выбор. Он не имеет никакого отношения к тебе. Ты был самым желанным ребенком на свете. И я так благодарна, что в моей жизни появился именно ты. Мы с тобой — сильная, крепкая, дружная семья.

Сагири нежно поцеловала мальчика в лоб. Детский любопытный взгляд скользнул на выбеленные волосы матери, а затем вновь встретился с ее глазами.

— А почему ты красишь волосы? Чтобы быть похожей на меня, потому что очень сильно любишь? — в голосе Акиры прозвучала нотка смутной надежды.

— Очень очень люблю тебя, — ответила она, — Я и ты — беловолосая команда.

Мальчик улыбнулся, но тут же нахмурился, касаясь своих ресниц.

— А вот глаза… У нас разные. У тебя темные, как горький шоколад, который ты любишь. А у меня… как зимнее небо, говорит воспитатель в саду. Почему?

Сагири наклонилась близко к нему, их лбы почти соприкоснулись.

— Потому что ты уникальный и самый необыкновенный мальчик на свете. Ты унаследовал самые редкие и красивые черты от… от далеких-далеких предков. Твои глаза — это небо, в котором живут все звезды. А мои — как земля, которая его держит. Так и должно быть. Ты — мое небо, Акира.

Мальчик, казалось, успокоился, убаюканный ее голосом и этой сказкой. Он закутался в одеяло и закрыл глаза. И тут, уже почти во сне, пробормотал:

— Мама… я сегодня видел дядю…

Кровь Сагири похолодела, но лицо осталось спокойным.

— Какого дядю, милый? Где ты видел его?

— В детском саду, на прогулке, за забором. Он был о-о-очень высокий, и улыбался мне махая рукой. И у него… — Акира открыл глаза, в них вспыхнуло удивление. — Волосы как у меня. Точь-в-точь. И глаза такие же. Голубые.

И без того маленькая детская комната вдруг стала совсем тесной для Сагири. Она чувствовала, как по спине ползут мурашки. Неужели Шестиглазый видел их сына?

— Ты… подходил к нему? Говорил с ним? — материнский голос звучал ровно, пытаясь не выдавать внезапно охватившей Сагири паники. Все мышцы сковало стальным напряжением.

—Нет. Я мяч уронил, он покатился к забору. Дядя через решетку поднял и отдал его мне в руки. Он сказал… — Акира на секунду задумался, вспоминая слова незнакомца. — Сказал, что у меня интересный цвет волос. Спросил что-то про семью, и как меня зовут.

— И что ты ответил?

— Сказал, что меня зовут Ямада Акира. Дядя кивнул и сказал: "Хорошее, сильное имя. Береги маму, Акира". Потом он взъерошил мои волосы, попрощался и ушёл. Мама, это был добрый дядя? Ты знаешь его?

Сагири встала и подошла к окну. За шторами горел свет в окнах соседних домов. Он мог быть везде. Или нигде. Он был самой тенью, от которой не спрячешься.

— Не все добрые люди выглядят добрыми, сынок. И не все, кто улыбается, хорошие. Ты больше никогда, слышишь, никогда не должен разговаривать с незнакомцами. Даже если кажется, что они очень похожи на тебя и у них добрая улыбка. Обещаешь?

— Обещаю, — тихо сказал Акира, напуганный резкостью в ее голосе.

Она вернулась, поцеловала его в лоб, почувствовав под губами прохладу его белых волос.

— Спи. Все хорошо. Мама не даст тебя в обиду, и всегда будет рядом.

Сагири выключила свет, вышла, прикрыв дверь.

В гостиной, в полной темноте, она опустилась в кресло. Скрываемая дрожь, наконец, вырвалась наружу. Сагири достала из потайного кармана сумки старую, потрепанную фотографию. На ней, довольно улыбаясь, стояли два шестнадцатилетних идиота. Она, с черными, как смоль, волосами и карими глазами, полными обожания. И он. Годжо Сатору. Беловолосый, голубоглазый, с улыбкой будущего бога, для которого весь мир — игрушка. Его рука уверенно лежала у нее на талии.

Она сравнила фото с отражением себя в темном окне. Оттуда смотрела женщина с мертвенно-белыми волосами и глазами, полными леденящего ужаса и ярости. Сагири красила их, чтобы стереть прежнюю версию себя, чтобы слиться с сыном, чтобы его особенность не бросалась в глаза. А Годжо… Он просто пришел и показал Акире его истинное отражение.

Ее пальцы сжали фото так, что хрустнула бумага. Нет. Ни за что. Он не получит его. Не посмеет снова коснуться ее сына. Из детской донесся ровный сонный вздох. Нет! Только не Акира. Ее голубоглазый, беловолосый мальчик, который считал себя просто "уникальным". Она встала, подошла к двери и прислушалась.

Тишина.

Сагири смотрела в темноту. Ее выбеленные волосы светились призрачным светом в холодных лунных лучах, пробивавшихся сквозь щель в шторах. Внутри, под грудой страха, закипала решимость.

Он решил поиграть, думая, что это шахматная доска, а они — фигуры? Он ошибся.

Сагири больше не была пешкой. Теперь она ловушка. И если Сатору сделает еще один шаг к ее сыну, она захлопнет ловушку, даже если это будет стоить ей всего.