Призрачный зов (гет)

Часы, стоявшие за старинным, потемневшим от времени прилавком, гулко пробили семь раз. Их звук был слышен в каждом уголке двухэтажного дома, и Габриэль встрепенулся. Соскользнув со стула, он выбежал из комнаты и замер, притаившись между столбиками деревянной лестницы на самом её верху. Оттуда открывался отличный вид на весь книжный магазин на первом этаже, который держала его мать. Габриэль смотрел на стройные ряды стеллажей, витрины с новинками и мог даже прочитать корешки с ближайших полок. В этот уголок редко кто-то заглядывал, мемуары известных людей мало кого интересовали. Да и после семи вечера можно было не бояться, что его кто-то заметит — магазин закрывался. Габриэль видел, как мама, вытащив из-под стойки большой металлический ключ, такой же потёртый, как и прилавок, направилась к двери. Провернув его в замке дважды, она глубоко вздохнула и откинула с лица черные кудри.

— Габи, малыш, спускайся! — крикнула она чуть хрипловатым голосом, вернувшись и спрятав ключ. — Будем ужинать!

Она всегда звала его сразу после закрытия. Габриэль не торопился, он знал, что до ужина ещё примерно час, иногда даже больше. Вместо того, чтобы сидеть на кухне, он бродил между полок, и, найдя интересную книгу, с упоением читал. Это каждый раз превращалось в приключение: для шестилетнего мальчишки магазин казался огромным, а море книг влекло и манило. Поэтому каждый вечер он спускался, когда закрывались двери, и терялся в лабиринте стеллажей. Там же его находила мама, и приходилось ставить книгу обратно, но после ужина он тихонько забирал её и дочитывал у себя в комнате. Иногда почти до утра, засыпая вместе с книжкой.

Утром, правда, книга всегда возвращалась обратно на полку. Габриэль был уверен: это мама. Она не ругалась, лишь иногда долго-долго на него смотрела и качала головой. Как будто хотела что-то сказать, но поджимала губы и отворачивалась. Иногда Габриэль заглядывал матери в глаза, желая спросить, что он сделал не так, и замечал там слезы. Он знал, что она плачет из-за него, хоть и не понимал, почему. Он старался быть хорошим мальчиком и прилежно учиться. А ещё старался быть сильным. В их семье, состоявшей из него, мамы и старшей сестры Орели, он был единственным мужчиной и должен был защищать их. Правда, пока получалось не очень, и, скорее, маме приходилось беречь его. Но он старался! Он так хотел быть похожим на благородных сильных рыцарей из книжек!

Как только мама скрылась на кухне, Габриэль соскользнул с лестницы и прокрался к стеллажу. Над верхней полкой значилось «романы», и Габриэль прочёл всё от нижней полки уже до третьей, намереваясь добраться и выше. Он шагнул, поворачиваясь к стеллажу, и вдруг замер, а потом медленно обернулся. За его спиной стоял пожилой мужчина. Пальто было застегнуто на все пуговицы, на всклокоченных волосах покоилась шляпа, а на носу восседали очки, дужка которых с левой стороны была перетянута бечёвкой. Нахмурившись, мужчина сосредоточенно смотрел на полку с романами Жюля Верна и Виктора Гюго, а потом попытался схватить один из томиков, но у него ничего не вышло. Он выдохнул сквозь стиснутые зубы и попробовал ещё раз — снова тот же результат. Габриэль смотрел на его мучения с минуту, а после осторожно предложил:

— Давайте я достану её, месье.

Мужчина вздрогнул и даже отступил на шаг, словно только что заметил стоявшего рядом мальчика. Внимательные глаза вгляделись в маленькую фигурку с подозрением. Мужчина склонил голову к плечу, отчего его шляпа опасно накренилась, и пару раз провел рукой перед лицом Габриэля.

Тот проследил за движениями и снова посмотрел на мужчину. Маэлис учила быть осторожным, и он терпеливо ждал.

— Мне не послышалось... — потрясённо пробормотал между тем старик. Поправил шляпу и покачал головой. — Ты правда меня слышишь, мальчик?

— Да, месье, — кивнул Габриэль. Мужчина порывисто выдохнул и отошёл ещё на шаг. Сорвав с головы шляпу, он потеребил её в руках. В глазах за толстыми стеклами очков читалась явная растерянность. Так случалось каждый раз, как Габриэль встречал таких, как этот пожилой и добрый на вид месье. Маэлис предупреждала: не все из них будут добры, но он хотел верить ему. Люди, которые любят книги, не могут быть злыми.

— Пресвятая дева Мария.... Я уже и не помню, когда в последний раз разговаривал с живым человеком...

Габриэль кивнул так, словно живому говорить с призраком — совершенно обычное дело. Впрочем, для него оно таким и было с тех самых пор, как он начал понимать, что происходит вокруг. Он научился различать живых и мертвых, а ещё научился скрывать от матери, что продолжает видеть и общаться с ними. Он не мог не общаться, а их будто бы тянуло к нему. Куда бы Габриэль ни пошел, рано или поздно рядом появлялся призрак. Маэлис говорила, у него дар и его жизнь будет наполнена опасностью. Габриэль не понимал, о чём она говорила, и утыкался в книгу.

А призраки продолжали приходить. И чаще всего всё, чего они больше всего желали — поговорить с живым. Им было все равно, что это маленький ребенок, и Габриэль научился принимать их. Так устроен этот мир, говорила Маэлис.

«Тебе не повезло родиться видящим, малыш. Теперь такова твоя жизнь».

— Вы хотели почитать эту книгу, месье? — спросил он, кивнув на полку.

Мужчина вздрогнул, и его силуэт, сквозь который, точно через дымку, можно было разглядеть другие стеллажи, пошел рябью. Он поднял голову, снова посмотрев на корешок книги, что пытался ухватить.

— Да... и нет. Понимаешь, малыш... — Он грустно улыбнулся и покачал головой. — Я тоже был писателем. Ну, когда был... жив.

Он снова водрузил шляпу на голову и засунул руки в карманы пальто. Габриэлю показалось, будто на плечи его собеседника упала невидимая ноша, так он ссутулился, отвернувшись от книг. Его же любопытство и интерес разгорелись, и он сделал шаг вперёд. Настоящий писатель!

— В нашем магазине наверняка есть ваша книга, — уверенно проговорил он. — Давайте найдем её!

Он оглянулся в поисках маленькой лесенки, думая, что даже с ней вряд ли достанет до самых верхних полок. Когда он обернулся к мужчине, собираясь спросить, о чем была его история, замер, сбитый с толку. Губы старика были плотно сжаты, а из глаз текли слезы. Паника пойманной в силки птицей заколотилась в груди Габриэля. Что он сделал не так? Почему этот старик плакал?

— Месье? — тихо позвал он. — Я обидел вас?

Мужчина яростно покачал головой и, судорожным движением стянув очки, вытер слезы.

— Нет, малыш, что ты. Просто... В вашем чудесном магазине нет моей книги. Её нет ни в одном магазине мира. Она... Она сгорела. Вместе со всем, что я любил в этой жизни.

Он вздохнул и, прежде чем, Габриэль успел что-то сказать, вдруг наклонился к нему и с жаром спросил:

— А может, ты выслушаешь её? Я помню её прекрасно, почти до последней буквы. — Мужчина слабо улыбнулся. — Кто знает, может, она тебе понравится, и ты расскажешь её другим людям...

Его аура, до того темная и будто бы безжизненная, вдруг посветлела и на миг будто бы засветилась. Габриэль бы не заметил этого, если бы не уроки Маэлис.

«Когда призрак говорит о том, что держит его на земле, его силуэт светлеет. Будь внимателен, малыш Габи, не все из них осознают это, как и то, что мертвы».

Габриэль пару секунд смотрел на старого месье и уверялся все больше: ему нужно помочь. Выслушать историю легко, а если она ещё и будет интересной — разве не здорово?

— Будет лучше, если малыш Габи запишет её, — раздался голос слева. — Странно полагаться на память ребёнка, Жан.

Мужчина вздрогнул и попятился, а из-за стеллажа вышла высокая девушка. Штаны и кофта с длинными рукавами плотно обтягивали её стройное тело, а темные волосы были собраны в тугую косу. Она встала за спиной Габриэля, и он тут же почувствовал себя спокойнее. Маэлис, призрак их дома, была первой, кого он увидел и с кем познакомился. Она учила его не бояться призраков, но и не соваться к ним лишний раз. Габриэль помнил об осторожности, и все же старый месье был вторым, с кем он говорил осознанно, и ему хотелось помочь. Мама ведь всегда говорила: нужно помогать ближним, и тогда мир будет к тебе добрее.

— Я не... я не сделал ничего этому мальчику!

Голос мужчины дрогнул, и он умоляюще посмотрел сначала на Габриэля, а после на Маэлис. Та, однако, и бровью не повела.

— Этот малыш под моей защитой. Он хочет помочь тебе, но ещё не знает, что такое призраки на самом деле.

Она выглядела спокойной, но говорила угрожающе, и мужчина сжался ещё больше. Габриэль ступил вперёд и встал между ними, подняв взгляд на Маэлис.

— Ты пугаешь его. Перестань.

Та смотрела на него так долго, что ему начало казаться: ешё миг — и она начнет ругаться. Однако она лишь покачала головой и вздохнула. Казалось, ей было непросто пойти ему на уступку.

— Ты не понимаешь многого, малыш Габи. Я не стану тебе мешать, но, — её взгляд метнулся к Жану и обжёг того точно ударом, — не позволю навредить. Не в этом доме.

— Габриэль!

Резкий окрик заставил его вздрогнуть, и он резко обернулся, увидев мать. Жан исчез, а вот Маэлис нет. Он ощущал её присутствие за спиной, и только это помогло удержаться от того, чтобы не сжаться виноватым комком, пряча взгляд. Он не сделал ничего плохого. Не сделал!

По взгляду матери Габриэль видел: она считает иначе. Всякий раз, как она находила подтверждение тому, что её сын видел «что-то», она будто каменела, превращаясь в совершенно чужого человека. Однажды Габриэль подслушал, как она жаловалась сестре, что «мой ребенок проклят, я тебе точно говорю! Разве можно видеть мир чёрно-белым? А эти его разговоры с пустотой? Мне страшно! Страшно за наши души». Тогда он не понял всего, что она говорила, решив лишь, что стоит быть аккуратнее. Призраки пугали маму, и ему нужно уберечь её от них.

— Я звала тебя, но ты не отвечал, — проговорила она, раздраженным жестом откинув темные кудрявые волосы с лица. — Чем ты занят?

— Искал книгу, мама, — отозвался он, глядя матери прямо в глаза. Только так, максимально честно. — Извини, что не услышал.

— Книгу...

Она резко одернула светлый передник, расписанный крупными цветами, и выдохнула. Габриэль видел, как на миг мама крепко зажмурилась и стиснула кулаки, точно борясь с чем-то. Когда он увидел ее такой впервые, спросил у Маэлис: может, внутри мамы тоже призрак, только злой? Маэлис тогда лишь покачала головой и сказала, что со временем он поймет, а пока пусть помнит — мама любит его. Даже если кажется, что это не так.

— Пойдем ужинать.

Больше она ничего не говорила и не спрашивала. Габриэль старательно прятал от неё несколько синяков на руках, но мама, казалось, ничего не замечала, погруженная в свои мысли. Быстро разделавшись со своей порцией тушеного мяса, Габриэль поблагодарил за еду и собрался уйти, но замер на пороге, услышав голос матери.

— Не поддавайся им, — произнесла она, и голос ее дрожал так, будто она готова была вот-вот расплакаться. — Ты не должен поддаваться им, слышишь?

Габриэль не знал, о ком она говорит, кто эти «они», поэтому ничего не ответил. Маэлис, стоявшая рядом, легонько качнула головой, и он тенью скользнул обратно в свою комнату, надеясь, что старик будет его ждать, но там оказалось пусто. Габриэль разочарованно вздохнул. Так хотелось узнать, что за историю хотел рассказать ему Жан!

— Он придет.

Маэлис стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на Габриэля сверху вниз. На миг ему показалось, что на её лице отразилась печаль, точно она сожалела о том, что сказала. Или о том, что Жан должен был прийти. Не мог не прийти.

— Откуда ты знаешь?

Габриэль взобрался на подоконник и смотрел на пустую улочку, мощеную старым камнем. От Маэлис едва заметно веяло прохладой, будто дыхание зимы касалось его кожи. Он привык к этому ощущению, и оно успокаивало вместо того, чтобы пугать. Зная, что Маэлис за его спиной, Габриэль не чувствовал себя таким одиноким, как в школе. Там он был изгоем, которому никто не верил и не хотел с ним дружить. А дома, под защитой стен и Маэлис, он знал: его понимают. Он не сумасшедший.

— Знаю. А ещё знаю, что тебя бьют в школе, малыш Габи. Тебе нельзя рассказывать о том, что ты нас видишь, я же говорила.

В голосе Маэлис укор звучал пополам с тревогой, и все же он порывисто вскинул голову. Обида, такая же, как в миг, когда над ним посмеялись, обожгла грудь.

— Но ведь это правда!

Маэлис потянулась ближе, словно желая погладить его по голове, и несколько прядей тут же покрылись инеем. Она улыбнулась уголком губ, глядя, как он неловко, почти испуганно коснулся их и отдернул руку. Та с лёгкостью прошла через её ладонь, и Маэлис выдохнув, выпрямилась.

— Видишь, ты боишься, даже когда видишь меня. А остальные не могут этого. Представь, как им страшно. Они прячут страх за неверием и смехом. Да и потом... — Она посмотрела на него долгим пристальным взглядом и покачала головой. — Не все готовы к такой правде. Она гораздо ужаснее, чем ты думаешь.

— И ничего я не боюсь, — буркнул в ответ Габриэль и нахохлился.

Маэлис рассмеялась.

— Ну конечно, маленький храбрый бурундук. Ложись спать, а завтра не забудь проверить машинку. Она тебе пригодится.

Габриэль хотел спросить, зачем она ему, но Маэлис уже исчезла. Он много раз спрашивал, как у неё это получалось. Секунду назад он видел её рядом, а потом раз — и пусто. Маэлис с ответом не спешила, говоря лишь, что если ему не повезет, он узнает, но она хотела бы, чтобы повезло. Она часто это повторяла, глядя на него почти так же пристально, как мама. Только во взгляде её, в отличие от материнского, была лишь глубокая задумчивость и лёгкая тень тревоги. Та исчезала всякий раз, стоило Габриэлю встретиться с подругой глазами. Точно так же, как исчезала сама Маэлис.

Больше всего в такие мгновения Габриэль боялся, что она больше никогда не придёт.

Маэлис оказалась права: Жан вернулся на следующий день. Он нашел мальчика в его комнате и осторожно откашлялся, стоя у порога. Габриэль, однако, даже не вздрогнул. Ощущение холода прокралось в комнату за несколько мгновений до того, как появился призрак. Оно было не похоже на след Маэлис — будто пасмурный зимний день с тяжёлыми тучами, что готовы вот-вот обрушить на землю снегопад. Он чуть заметно поёжился и обернулся.

Жан, заметив, что на него смотрят, стащил с головы шляпу и неловко переступил с ноги на ногу.

— Я должен извиниться... у меня нет дурных намерений...

Габриэль вскочил со стула и быстро подошёл к призраку. Казалось, ещё немного, и старик заплачет, а значит, его надо было успокоить. На миг он пожалел, что не мог обнять его и решил про себя, что надо поговорить с Маэлис. Нельзя же просто так брать и запугивать всех вокруг!

— Я вам верю, — с жаром, присущим открытому мальчишескому сердцу, проговорил он. — Хорошо, что вы вернулись! Я хочу услышать и записать ту историю. Расскажете?

Жан недоверчиво и медленно кивнул и вдруг прищурился.

— Записать? Но как?.. то есть...

Габриэль торжествующе поднял руку и ткнул пальцем в потолок.

— У меня есть печатная машинка. Она на чердаке.

Глаза Жана удивлённо расширились, он выпрямился и, казалось, стал даже чуть выше.

— Правда? Для меня будет огромной радостью взглянуть на нее, юноша.

Габриэль кивнул и направился к двери, но на пороге обернулся.

— Только тихо. Мама не любит, когда я на чердаке. Там много что делал папа.

Он произнес это с детской непосредственностью, почти не обратив внимания на то, как сжалось тоской сердце. Отца он помнил плохо, скорее, смутный образ большого шумного человека, от которого пахло табаком и шоколадом — в свободное время тот увлекался изготовлением сладостей. А ещё он оборудовал для маленького Габриэля комнату с его маленькой личной библиотекой и починил старую машинку, найденную там же, едва понял, что сын тянется к историям на печатных страницах.

— Может, однажды и ты станешь писателем, сын.

Эту фразу Габриэль запомнил и даже начал сочинять простые истории про животных или свои маленькие детские приключения. Отца часто не было дома, и он собирал их, мечтая, что однажды они сядут в гостиной внизу и будут вместе их читать.

Из последней поездки отец так и не вернулся. Это случилось чуть больше года назад, и тогда их дом заполонили чужие люди в черных костюмах и военные. Мать плакала, Орели старалась держаться и все время прятала брата за спиной, когда ей казалось, что на него слишком пристально смотрят. Настороже была и Маэлис — тогда их дом впервые окружили черные тени. Она скользила от окна к окну, что-то шепча сквозь зубы, а по ночам исчезала куда-то, и Габриэль сжимался в комок под одеялом, мечтая, чтобы она была рядом. А ещё он хотел увидеть призрак отца. Хотя бы ещё раз поговорить с ним!

Призрак так и не пришёл. У Габриэля осталась только маленькая комнатка, несколько вещей и листы, которые он робко показал матери через несколько дней, надеясь, что это её порадует. Однако вместо радости та начала злиться и кричать на него. Схватив листы, она бросила их в чашку и сверху кинула зажженную спичку.

— Это он всё виноват! — Глаза матери будто горели тем же огнем, что пожирал бумагу. — Чертов ублюдок виноват, что ты проклят!

На шум прибежала Орели и, схватив брата в охапку, оттащила его обратно в комнату. Она же позже отстояла право брата на вещи, подаренные отцом — мать хотела их выкинуть. Габриэль был благодарен ей за это, как и за то, что несколько ночей подряд после этого она приходила к нему в комнату и обнимала, пока тот не засыпал.

— Смелая девочка, — сказала однажды Маэлис. — Она мне нравится.

Габриэль, набравшись смелости, передал эти слова сестре. Та долго смотрела на него, а потом фыркнула.

— Спи.

Он знал, что сестра ему не поверила, но достаточно было и того, что она его защищала. Впрочем, злоупотреблять этим и проверять выдержку матери Габриэль не хотел, а потому на чердак ходил редко. Только когда слишком сильно начинал скучать по отцу.

Или в компании с призраком.

Осторожно поднявшись по лесенке в конце коридора, он тихо открыл дверь, чтобы та не скрипнула, и зажёг свет. Несколько лампочек осветили маленькое убежище. В дальнем углу спрятались стеллажи с книгами, кресло, мягкий ковер и несколько подушек. А под маленьким окном стоял стол, на котором и располагалась машинка. Старая, с потертостями и сколами, она, вероятно, долго служила верой и правдой бывшему хозяину дома. Маэлис, правда, о машинке ничего не знала, и лишь пожала плечами на вопрос, кому она принадлежала.

— Какая разница? Теперь она твоя, малыш.

Габриэль смирился с этим, и иногда использовал машинку, чтобы сочинить историю. Но с момента смерти отца он к ней не приближался, и сейчас неловко замер на пороге. Гость же, казалось, заминки вовсе не заметил. Обойдя хозяина, он приблизился к столу, и Габриэль, точно очнувшись от сна, услышал его восхищённый возглас.

— Она прекрасна! — он обернулся, и глаза его сияли детским восторгом. — Могу я...

Он коснулся клавиши и осекся, увидев, что рука его бесплотной тенью прошла насквозь. Он тихо выдохнул и поник, не заметив, как рядом появилась Маэлис. Несколько секунд она смотрела на него, склонив голову, и вдруг нажала на ту же клавишу. Раздался отчётливый щелчок, и на бумаге появилась первая буква имени старика. Он вскинулся, ошарашенно глядя на Маэлис. Габриэль, заинтригованный, тоже приблизился, не понимая. Он несколько раз видел, как она взаимодействовала с миром живых, но на все вопросы не давала никаких ответов.

— Но... Как? Как ты это сделала?

Жан казался потрясённым до глубины души. Маэлис же, как всегда, странно улыбнулась и покачала головой.

— Тебе ничего не даст это знание. А вот он, — она кивнула на Габриэля, — может дать тебе свободу. Расскажи ему то, что хотел, старик.

Больше она ничего не добавила, отойдя к дальней стене. Габриэль и Жан несколько секунд смотрели друг на друга с неловким непониманием. Наконец, первым нашелся Габриэль. Взобравшись на стул, он заменил испорченный лист и поднял голову.

— Я готов.

На самом деле он, конечно, не был готов. Или дело оказалось в самом Жане? Как посмотреть. Вместо обещанной книги старик вдруг начал рассказывать о своей жизни, а Габриэль не нашел в себе решимости прервать его и просто печатал — слово за словом. В конце первого дня, когда в черноте ночи силуэт Маэлис казался ещё одной тенью, а Жан уже покинул их, он тихо спросил:

— Почему он рассказывает не то, что хотел?

Она молчала так долго, что, казалось, ответа не будет вовсе. Габриэль закрыл глаза, когда услышал её шепот.

— Потому что это то, чего он хотел на самом деле. Жан хотел, чтобы его кто-нибудь выслушал. Присмотрись к нему, малыш. Может быть, ты поймёшь сам.

Он всегда прислушивался к её советам, не пренебрег и теперь. Продолжая слушать и набирать на машинке историю Жана, Габриэль замечал, как с каждым днём всё сильнее тускнел силуэт старика. Это пугало, и временами казалось, что тот уже исчез — таким тихим становился голос. Жан, однако, находил в себе силы и продолжал рассказывать о своей жизни: о любимой жене, о дочке, о собаке. Дочь умерла, не дожив до 13 лет всего один день — лёгочная болезнь свела её в могилу. Вскоре после этого от Жана ушла жена, уплыв куда-то с заезжим моряком. До последнего с ним оставалась лишь собака и сказка о прекрасной принцессе, которая жила вечно и была счастлива, но и это унес пожар.

— Я хотел, чтобы дочку знали и помнили... — Он утер слёзы со щеки, но они все равно продолжали бежать. — Я отправлял копии в журналы, пытался напечатать книгу, но никому не нужна была одна маленькая сказка. А больше я писать не мог. Вместе с Гаелл умерло моё сердце, а без него писатель все равно что камень...

Габриэль поднял голову и посмотрел на слабую тень, в которую превратился Жан. Сердце сжималось от того, каким несчастным тот выглядел. И Габриэль вдруг сказал то, что, казалось, хотел сказать за него совсем другой человек:

— Я буду помнить вашу дочь. И вас, месье.

В самом темной углу чердака, за спиной Жана, вдруг появился свет. Он ширился и разрастался, превратившись в арку, открывшую проход. Габриэль и Жан одновременно уставились на неё, и только теперь Маэлис, все это время не мешавшая, приблизилась и встала за правым плечом Габриэля.

— Тебе пора, Жан.

— Пора? — Он растерянно обернулся. — Но куда?

— Ты знаешь. — Маэлис вздохнула. — Малыш выполнил твое последнее желание. Больше тебя ничего не держит на этом свете.

Она махнула рукой в сторону прохода.

— Иди. Тебя ждут.

Секунду Жан смотрел на Маэлис, и тут его глаза расширились.

— Гаэлл! Моя девочка!

Он порывисто бросился к проходу, но в последний миг посмотрел на Габриэля и улыбнулся.

— Спасибо, юноша. Будь счастлив.

Он шагнул вперёд — и стало темно. Габриэль моргнул и вздрогнул, ощутив, как коснулись его плеча ледяные пальцы.

— Поздравляю, малыш.

Маэлис улыбалась, но в голосе ее отчего-то вовсе не было радости.

— Ты проводник.

— Проводник?.. — тихо переспросил Габриэль. — Кто это?

Прежде чем ответить, Маэлис долго молчала, и во взгляде её было то, чего он совершенно не понимал, и оттого страх разросся и укрепился в самой глубине сердца.

— Было бы лучше, если бы я ошиблась. Всем было бы лучше, если бы ты никогда не узнал.

Габриэль знал, и от этого знания некуда было деться.